Майкл Корита

Пророк

Michael Koryta

THE PROPHET

Copyright © 2012 by Michael Koryta.

This edition published by arrangement with Little, Brown and Company,

New York, New York, USA. All rights reserved

© 2012 by Michael Koryta. This edition published by arrangement with Little, Brown and Company, New York, New York, USA. All rights reserved

© Гольдберг Ю. Я., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

Комиссару бейсбола — глубочайшая благодарность верному другу

Я все еще надеюсь на исцеление,

на какое-то лекарство,

всего на один разговор.

Я не могу к тебе вернуться,

ты должна вернуться ко мне,

таков уговор.

Прости.

Я прошу у тебя прощения?

Мэтью Райан «Вернись ко мне»

Часть I

Обеты

Пролог

Город сразу кажется родным, и виной тому листья. Наверное, сегодня день сбора опавшей листвы. На обочинах лежат груды полиэтиленовых мешков, лопающихся от увядших остатков того, что когда-то было живым; некоторые из мешков порвались, и на белых плитах тротуаров яркие пятна листьев, алые и рыжие, похожи на брызги крови на бледной коже. Воздух пропитан их густым запахом, но это запах смерти.

Прохожие опускают головы и горбятся — черепахи, прячущиеся в панцирь. Он идет, выпрямившись во весь рост, наслаждаясь холодным ветром, которому не мешают ни бетонные стены, ни ограждение из колючей проволоки. И он благодарен за это. В городе есть и другие люди, испытывающие похожие чувства, помнившие те дни, когда у них не было возможности подставить лицо ветру, даже если они скучали по нему, пусть резкому и холодному. Кое с кем из них он знаком и знает, что иногда именно эти воспоминания — реальность — гнали их сюда ради шанса спрятаться от прошлого.

На первый взгляд этот город — превосходное место, чтобы укрыться и от реальности: невероятно старомодный, с настоящей городской площадью и кирпичным зданием суда. Если б не пустующие здания, он мог бы служить декорацией для голливудского фильма об американской глубинке. На фасадах, обращенных к зданию суда, в половине пыльных окон выставлены объявления «Аренда» или «Продается». Он удаляется от площади, двигаясь на север, к озеру, аккуратно обходит туго набитые мешки с листьями, и ему то и дело попадаются нежилые дома с некогда ухоженными двориками, которые теперь заросли бурыми сорняками, и с пластиковым сайдингом, нуждающимся в тугой струе из шланга и моющем средстве.

Тяжелые времена пришли в Чамберс, штат Огайо.

В пяти кварталах к северу взгляду открывается озеро, и неослабевающий ветер гонит навстречу запах воды. Дорогу к средней школе можно найти по указателям: он поворачивает на запад, проходит еще несколько кварталов — и наконец видит ее. Двухэтажное главное здание с одноэтажными крыльями, отходящими под необычными углами, — эти пристройки появились за минувшие годы.

Средняя школа Чамберса, родной дом «Кардиналов».

Птица с названием «кардинал» была третьим существом, которое он убил. Поймал ее под кормушкой у дома бабушки. Он с восхищением наблюдал, как кошка подходит к решению этой задачи. Кошка не пряталась; она просто ждала, с потрясающим, невероятным терпением. Под кормушкой не было никакого укрытия, ничего, за чем мог бы спрятаться убийца, — но все же убийца добился своего. Когда кошка приближалась к кормушке, птицы разлетались. Но кошку это не обескураживало — она нисколько не сомневалась в своих действиях, проявляя необычную целеустремленность. Животное просто устраивалось под кормушкой среди россыпи упавших семечек подсолнуха и ждала. И птицы обязательно возвращались. Они прекрасно видели кошку, но ее неподвижность обманывала их, внушала уверенность, что здесь безопасно. Кошка никогда не реагировала на первых птиц. Она ждала и наблюдала, и в конечном счете птицы совсем теряли бдительность, и одна из них подходила достаточно близко, после чего следовал молниеносный удар, а остальные птицы, окружавшие жертву, разлетались в разные стороны.

Значит, нужно просто дать им время? И они возвращаются. Всегда. Потому что здесь кормушка, а кормушка — их дом, и даже если они помнят, какая судьба постигла их собрата на этом месте, никто не верит, что такое может произойти и с ними.

Непоколебимая уверенность. Непоколебимая глупость.

Его восхищает уверенность беспомощных. Он не любит тех, кто боится.

Первая птица потребовала больше времени, чем на это ушло у кошки, но не так много, как он думал. Секрет — в неподвижности. Секрет — в их глупости. Понадобилось всего пять дней, чтобы поймать кардинала. Потом он убил кошку. Она уже ничему не могла его научить.

Подобным стремлением учиться и терпением обладает лишь тот, кто по-настоящему предан своему ремеслу. Его ремесло — убийство. Он прекрасно знает свое дело, но понимает, что всегда есть чему еще учиться и что именно это знание делает его счастливым. Он изучал поведение убийц, разговаривал с ними, жил вместе с ними за стальными прутьями решетки, учился у них.

Теперь, когда ветер усиливается и запах мертвых листьев наполняет воздух, который быстро охлаждается, обещая дождь, он долго смотрит на фасад школы, замечает охранника на парковке, а затем идет вдоль квартала и поворачивает за угол, откуда открывается вид на футбольное поле. Здесь «Кардиналы» пытаются пробиться к славе. Дурацкое название для спортивной команды. Почему не «Воины», «Титаны» или «Тигры»? Разве можно обрести уверенность в себе, когда на тебе свитер с названием птицы, которую могут убить детские пальцы?

На алюминиевых креслах трибун по периметру поля сидят несколько человек. Сегодня он не единственный зритель. Они не знают поражений, эти «Кардиналы», — главная гордость города, у которого прежде для гордости было гораздо больше причин.

Он подходит к полю, останавливается у трибун и, сунув руки в карманы, ждет, когда появится тренер. Разумеется, это не просто тренер. Он выиграл 153 матча для своей школы, для своего города. А проиграл всего двадцать два. На этом поле, по которому под серым небом навстречу ветру бегут игроки, он одержал восемьдесят одну победу, потерпев четыре поражения. Он не просто тренер, а народный герой. Мифическая фигура. И не только из-за побед на поле. О нет. Кент Остин — это не только футбол.

Он доказывает это теперь, когда все умолкают, и Кент идет по полю, все еще молодой и крепкий, едва заметно хромая, — левое колено не успевает за правым, каждый раз сгибаясь слишком сильно. Но это лишь добавляет облику тренера убедительности. Все остальные видят его травмы, а тренер делает вид, что не замечает их.

Когда Кент Остин идет по полю, умолкают не только юные игроки, но и люди на трибунах, зрители. Они испытывают благоговение, потому что происходящее на этом поле имеет огромное значение даже для тех, чья нога ни разу не ступала на него. Вы гордитесь тем, что имеете, и в данный момент источник гордости находится именно здесь. Потому что в Чамберс пришли трудные времена. Он это чувствует — подобно тому, как синоптик предсказывает погоду по облакам, стремительно бегущим по небу от озера Эри. В каком-то смысле он тоже предсказатель.

Пророк трудных времен.

Тренер слишком сосредоточен и не поднимает голову, не видит его — тренер работает, поглощен игрой, которая, по его словам, не имеет значения, хотя на самом деле она для него очень важна, потому что в конечном счете ничего другого у него нет. Тщетные игры и тщетные надежды. Пустые слова и ложные обещания. Детские увлечения и забавы, тщательно выстроенные стены, отделяющие его от реальности мира, от которого он полностью зависит и который несет его на раскрытой ладони, способной быстро превратиться в сжатый кулак. Ему нужно почувствовать, когда начинают сжиматься пальцы этого кулака.

Пророк провел три года с убийцей по имени Зейн, который лишил жизни свою жену и ее родителей с помощью десятизарядного дробовика. Довольно неаккуратное оружие, этот десятизарядный дробовик. Перед тем как спустить курок, Зейн дал всем троим шанс отвергнуть Бога. Сказать, что Зейн — их Бог. Многообещающая идея, хотя и неверно понятая. Ум Зейна был недостаточно глубок для такой задачи, но попытка тем не менее достойна восхищения. По словам Зейна, две жертвы признали его Богом, а одна — нет. Естественно, их судьба от этого не изменилась, но Зейна интересовали их ответы — как и пророка. В какой-то момент он был даже впечатлен. Мысль о том, чтобы поставить этот вопрос перед человеком за несколько секунд до перехода в вечность выглядела привлекательно.

Хотя теперь он уже в это не верит. Размышления помогли ему увидеть слабость и абсолютную бесполезность этой идеи. И сам вопрос, и ответ на него не имели значения. Важно было то, чего не мог видеть Зейн, — он был импульсивным человеком, этот Зейн. Следовало решительно выбросить этот вопрос из головы и заменить его уверенностью.

Бога нет.

Ты проходишь свой путь один, во тьме.

Цель — отпечатать это в мозгу настолько прочно, чтобы погасить даже искру альтернативы. Тогда приходит сила, чистая и беспримесная.

Приведите ему исполненных надежды, и он доведет их до отчаяния. Приведите к нему сильных, и он их сломает. Приведите к нему наполненных, и он опустошит их.

Цель пророка проста. Когда в ночи прозвучит последний крик, издавший его будет твердо уверен в одном.

Никто не услышит.

Городу Чамберс, штат Огайо, он обещал силу и гибкость. Он взглянул в глаза уверенного человека и услышал его слова, что нет такого страха, который не склонился бы перед его верой.

Пророк трудных времен, повидавший на своем веку много уверенных взглядов, сомневался в этом.

1

Когда девушка открыла дверь, Адам, задрав рубашку, рассматривал здоровенный лиловый синяк на ребрах. Она испуганно отвернулась, как будто он голым сидел на корточках на своем письменном столе. Адам еще раз окинул взглядом синяк, нахмурился и опустил рубашку.

— Хотите мудрость дня?

Девушка — брюнетка с очень смуглой кожей, слишком смуглой для этого времени года в этой части мира — нерешительно повернула голову к нему, но промолчала.

— Если вы собираетесь сказать пьяному, что пора возвращаться в тюрьму, сначала заберите у него бильярдный кий, — сообщил Адам.

Девушка приоткрыла губы, словно собиралась ответить, затем снова сомкнула их.

— Это не имеет к вам отношения, — сказал он. — Прошу прощения. Входите.

Она перешагнула порог и отпустила дверь, которая захлопнулась за ее спиной. Когда щелкнул замок, оглянулась, словно боялась оказаться запертой в комнате вместе с Адамом.

«Муж на добрых десять лет старше, — подумал Адам. — Не бил ее — во всяком случае недавно, — но вполне способен. Вероятно, обвинения не связаны с домашним насилием. Скажем… пьянство и нарушение общественного порядка. Освобождение обойдется недорого. По крайней мере, в долларах».

Адам обошел письменный стол и протянул девушке руку.

— Адам Остин.

Еще одна нерешительная пауза, после которой девушка ответила на рукопожатие. Ее взгляд скользнул по костяшкам его пальцев, сбитым до крови и распухшим. Когда она отняла руку, Адам увидел на ногтях ярко-красный лак с серебристыми блестками.

— Меня зовут Эйприл.

— Понятно. — Он опустился в кожаное вращающееся кресло позади стола, стараясь не морщиться от боли в боку. — У кого-то, кто вам не безразличен, небольшие неприятности, да, Эйприл?

— Что? — Она слегка наклонила голову.

— Полагаю, вам нужно поручительство за явку в суд?

Девушка покачала головой.

— Нет. Другое.

В левой руке она держала папку, которую теперь подняла и прижала к груди, усаживаясь на один из двух стульев перед письменным столом. Это была ярко-синяя папка, пластиковая и блестящая.

— Нет?

Табличка на двери гласила: «АО Поручительство под залог». Люди приходили к нему именно по этой причине.

— Послушайте, вы ведь детектив, да?

Детектив. У него действительно имелась лицензия частного детектива. Только он не помнил, чтобы его когда-нибудь так называли.

— Ну… да. Нечто вроде.

Адам сомневался, что в телефонной книге он значился как частный детектив. Его агентство назвалось «АО Поручительство под залог»; название включало его инициалы и позволяло занимать выгодную позицию на «Желтых страницах», к которым люди с дрожащими руками обращались в поисках помощи.

Девушка молча посмотрела на блестящую папку, как будто в ней содержались тайны ее жизни. Адам осторожно коснулся пальцами левого бока, все еще пытаясь определить, сломаны ли у него ребра или это просто ушиб.

— Почему вы пришли именно сюда, Эйприл?

— Я слышала… Мне порекомендовали.

— Порекомендовали, — повторил он. — Могу я спросить, кто?

Девушка заправила прядь волос за левое ухо, подалась вперед и впервые посмотрела ему в глаза, словно наконец-то обрела уверенность.

— Мой бойфренд. Ваш брат тренирует его футбольную команду. Он говорил, что вы — детектив.

— Мой брат? — бесстрастным голосом переспросил Адам.

— Да. Тренер Остин.

— Кент, — сказал он. — Мы не в его команде, Эйприл. Можем называть его Кентом.

Она кивнула, но, похоже, ей не слишком понравилась эта идея.

— Мой брат дал вам рекомендацию, — произнес Адам, немного развеселившись, несмотря на боль в ребрах, распухшую руку и глаза, слезящиеся после целой недели работы допоздна и алкогольных излишеств. Если б не девушка, он через две минуты запер бы кабинет и отправился за чашкой черного кофе. Самой большой чашкой самого крепкого кофе, которую можно только найти. Начиналась жуткая головная боль, и чтобы справиться с ней, одного «Адвила» недостаточно.

— Точно. — Ее как будто не удовлетворил его ответ, словно она ждала, что упоминание о брате поможет установить контакт. — Я учусь в колледже Болдуина-Уоллеса. Старший курс.

— Жуть, — сказал Адам.

— Это хороший колледж.

— Никогда не сомневался. — Он пытался сосредоточиться на девушке, но в данный момент воспринимал ее только как препятствие между собой и кофе. — Что у вас в папке?

Девушка опустила взгляд, словно Адам вторгся в персональное пространство папки.

— Письма.

Адам ждал. Сколько это еще продлится? Он привык продираться через личные истории клиентов, выслушивать которые не имел никакого желания, привык отбиваться от рассказов о несчастьях, но у него не хватало терпения вытягивать эти истории, прежде чем отбиваться от них.

— Что именно вам нужно, Эйприл?

— Я хочу найти своего отца.

— Вы не знаете, кто он?

Спросив это, Адам подумал, что с такой задачей ему не справиться, даже если б он ею заинтересовался. Как, черт возьми, найти человека, бросившего своего ребенка, когда прошел уже не один десяток лет? Это тебе не гоняться за сбежавшим из-под залога парнем, за которым тянется свежий след из друзей, родственников и имущества.

— Я его знаю, — ответила девушка. — Только он был… в общем, к тому времени, как я достаточно подросла, чтобы познакомиться с ним поближе, он уже сидел в тюрьме.

Теперь Адам понял, почему она посчитала нужным сообщить, что учится в хорошем колледже. Ей не хотелось, чтобы его представление о ней формировал лишь один этот факт: знание, что ее отец в тюрьме.

— Понятно. В таком случае нам не составит труда выяснить, где он теперь.

— Он отсидел. Освободился.

Черт. Это осложнит дело.

— У меня есть, — сказала слишком смуглая для октября девушка, — несколько писем. Мы начали переписываться, когда он еще сидел в тюрьме. На самом деле это была идея вашего брата.

— Неужели? — Адам изо всех сил старался скрыть отвращение. Да, конечно, именно это и нужно девушке — отношения с каким-то ублюдком из тюремной камеры. И Кент придумал превосходный план. За эти годы газеты много раз писали о визитах брата в тюрьмы. «Движимый прошлым», — гласил один из заголовков. Адам считал это очевидным. Все люди всегда движимы своим прошлым. Играло ли прошлое Кента какую-то роль в его визитах в тюрьмы? Конечно. Играло ли их общее прошлое какую-то роль в визитах в тюрьмы самого Адама? Скорее всего. Только визиты были разные.

— Да. И это была чудесная идея. Я хочу сказать, что смогла простить его, понимаете? А потом понять, что он вовсе не чудовище, а человек, совершивший ошибку, и…

— Он перестал писать, когда освободился?

Девушка умолкла на полуслове.

— Нет. Да, на какое-то время. Но это просто адаптация.

— Совершенно верно, — сказал Адам. Именно поэтому большинство из них возвращается в тюрьму. Черт, она же совсем девчонка. Неужели так выглядят старшекурсницы колледжа? Кажется, он стареет. Похоже, эти девушки ускользают от тебя так же быстро, как ты стареешь, и что их юность становится невозможно осознать.

— Да. — Эйприл была довольна, что он с ней согласился. — В общем, прошло какое-то время. Пять месяцев. Я переживала, но потом пришло письмо, в котором он сообщил, что освободился, рассказал, как ему было трудно, и извинился.

Кто бы сомневался. Еще не попросил денег?

— Так что теперь он пишет, но не говорит свой адрес. Пишет, что боится встречи со мной, и я его понимаю. Я не хочу форсировать события. Но мне нужно хотя бы написать ему, понимаете? И я не хочу, чтобы он… боялся меня.

Адам подумал, что кофе, наверное, ему уже не нужен. Пожалуй, лучше пиво. Четыре часа дня. «Счастливый час» уже совсем скоро.

— Наверное, ему нужно немного времени, — сказал он. — Вы могли бы…

— Я не буду торопиться. Но не смогу больше ничего для него сделать, если не отвечу на его письма.

В том-то и смысл, милая. Время и расстояние — вот и все, что нужно ему дать.

— Он описал, где живет, — продолжила Эйприл. — Честно говоря, сначала я подумала, что справлюсь сама. Попробовала поискать в Интернете, но, похоже, переоценила себя. В общем, я бы хотела, чтобы вы нашли адрес. Мне нужно только ответить на письмо, понимаете? Сказать, что он не должен меня бояться. Я не собираюсь просить, чтобы он становился папой.

Адам потер глаза.

— Я занимаюсь в основном… местными делами. У меня редко…

— Он в городе.

— В Чамберсе?

Девушка кивнула.

— Он местный?

Ответ на этот трудный вопрос потребовал размышлений.

— Мы все отсюда. Моя семья. Я хочу сказать, потом все уехали — я в колледж, а…

А твой отец в тюрьму. Да, все уехали.

Эйприл открыла папку и достала копию письма.

— Здесь он называет имя домовладельца. Его ведь будет несложно найти в реестре, правда? Отец снимает жилье, и тут есть имя хозяйки. Это будет просто.

Действительно, просто. Заглянуть в кабинет аудитора и получить список собственности, записанной на имя этой женщины.

— Может, пусть все идет своим чередом? — предложил Адам.

Глаза девушки сверкнули.

— У меня есть много знакомых, которые знают об этой ситуации и могут дать мне совет. От вас мне нужен адрес.

Наверное, он должен был разозлиться, но почему-то с трудом сдержал улыбку. Адам не ожидал такого отпора — после того, как она неуверенно проскользнула в кабинет и испугалась звука захлопнувшейся за ее спиной двери. Лучше б она пришла, когда здесь Челси. Нельзя сказать, что Челси проявляет чрезмерную мягкость, но так было бы лучше. Кто-то должен выставить ее отсюда, а Адам всегда плохо справлялся с такими делами.

— Достаточно откровенно, — сказал он. — Можно взглянуть на письмо?

Девушка протянула листок. Набрано на компьютере, не больше четверти страницы.

Дорогая Эйприл!

Я понимаю, что ты на меня сердишься. Мне потребовалось время на адаптацию, вот и всё. Я такой, какой есть, и не хочу, чтобы ты ждала от меня большего. В данный момент я скажу лишь, что радуюсь возвращению домой. И немного боюсь. Вероятно, это тебя удивит. Но вспомни, что я довольно давно здесь не был. Я был в другом месте. Конечно, свобода — это потрясающе, но только поначалу все необычно и ново. Я снимаю дом с протекающей крышей и камином, который дымит, когда его разжигаешь, но для меня это настоящий замок. Миссис Рузич — моя хозяйка — постоянно извиняется и говорит, что все починит, а я отвечаю, что можно не спешить, потому что это не доставляет мне неудобств. И я не лгу.

Это мое любимое время года здесь. Осень — это так красиво… Тебе ведь нравится, как пахнут листья, правда? Надеюсь, у тебя все хорошо. Надеюсь, ты не слишком расстроена моим поведением. Береги себя.

Джейсон (папа).

Адам прочел письмо и вернул листок девушке. Он не сказал того, что хотел: «Пусть все идет своим чередом, не торопи встречу, потому что она не принесет тебе ничего, кроме страданий», — поскольку этот аргумент уже был решительно отвергнут. В любом случае имя хозяйки облегчает задачу. Рузич? Не слишком распространенная фамилия.

— Я просто хочу черкнуть ему пару строк, — повторила Эйприл. — Сказать, что не желаю ему зла и что ему не стоит волноваться насчет моих ожиданий.

«Определенно, пиво, — подумал Адам. — Совершенно точно, нужно пропустить кофе и перейти прямо к пиву».

— Можете узнать для меня адрес? — спросила девушка.

— Вероятно. Я беру почасовую оплату — не больше и не меньше. И не отвечаю за результат. Единственное, что я гарантирую, — свое время.

Она кивнула и достала кошелек.

— Я готова заплатить двести долларов.

— Давайте сотню. Расценка — пятьдесят долларов в час. Если это займет больше двух часов, я вам сообщу.

Вообще-то, он брал сто долларов в час, но работа вряд ли потребует больше двадцати минут, а показная щедрость ему не повредит.

— Хорошо. — Эйприл отсчитала пять двадцатидолларовых купюр, положила на стол и подвинула к нему. — И еще кое-что… Вы ведь обязаны сохранять конфиденциальность, да? Как адвокат?

— Я не адвокат.

Похоже, она испугалась.

— Но и не болтун, — прибавил Адам. — У меня своя жизнь, у вас своя. Я буду молчать, если только полиция не войдет в эту дверь и не прикажет мне говорить.

— Этого не случится.

Она понятия не имела, как часто это случалось с клиентами Адама.

— Просто хочу быть уверена… это личное, понимаете, — сказала Эйприл. — Это личное дело.

— Я не публикую пресс-релизы.

— Конечно. Но вы ничего не скажете… э-э… своему брату? Не поймите меня неправильно, я очень уважаю тренера Остина, но… это личное.

— Мы с Кентом не слишком много общаемся, — сказал Адам. — Я просто найду вероятный адрес и сообщу вам. Остальное — ваше с отцом дело.

Она благодарно кивнула.

— Как с вами связаться?

Девушка продиктовала ему номер сотового телефона, который он записал в блокнот. Рядом написал имя Эйприл, затем вопросительно посмотрел на нее.

— Фамилия?

Она нахмурилась, и Адам понял, что ей не хочется этого делать. Если она по-прежнему носит фамилию отца, в чем он не сомневался, то боится, что Адам узнает, за что тот угодил в тюрьму.

— Харпер, — сказала она. — Но помните, что это…

— Личное. Да, мисс Харпер. Я понимаю. Мне каждый день приходится иметь с этим дело.

Девушка поблагодарила его и пожала руку. От нее пахло кокосом, и он подумал об этом и о ее загорелой коже и решил, что она только что из солярия. Октябрь на севере Огайо. Все хорошенькие девушки сражаются с холодом и темнотой. Пытаются перенести лето в зиму.

— Я буду на связи, — сказал он на прощание, дождался, пока заработает двигатель ее машины на парковке, запер кабинет и отправился за пивом.

2

Кент знал: все они это слышали и читали. Это их сезон, судьбоносный, и они слишком хороши, чтобы проиграть.

Его задача — заставить их забыть об этом.

На этой неделе это будет чуть труднее. В пятницу они играли с сильной, классной командой — и легко справились с соперником, 34:14, завершив первый безупречный сезон в истории школы. Они выиграли все статистические битвы, и хотя Кент не верил, что стоит уделять большое внимание статистике, но знал, что мальчики пристально следят за цифрами, и с готовностью использовал эту тенденцию против них. В течение четырех коротких дней до следующего матча, первой игры из серии плей-офф, обязательно будут собрания болельщиков, телевизионные камеры и футболки в честь беспроигрышного сезона.

Все это пугало его больше, чем любой противник. Самоуверенность смертельно опасна.

Поэтому, зная, что их уверенность будет трудно поколебать, понимая, что ребята мечтают о первой за двадцать два года победе в чемпионате штата — без единого поражения, он придумывал тренировки, которые выявят их слабость.

Колин Мирс станет лучшим ресивером штата второй год подряд. Колин, самый быстрый из всех парней, которых Кент натаскивал на этой позиции, на тренировках будет пробегать маршруты с улыбкой на лице. Но вот долго сохранять улыбку во время блока у него не получится. С его долговязой худощавой фигурой трудно согнуться достаточно быстро и достаточно низко, чтобы поставить эффективный блок, и защитники «Кардиналов» с удовольствием это ему демонстрировали. Особенно Деймон Риттер, один из самых любимых игроков Кента за все времена, тихий чернокожий паренек с непревзойденной способностью переносить игровые схемы из головы на поле, самый талантливый из центральных защитников, которые только были у Кента. Лорелл Маккой тоже будет лучшим квотербеком штата второй год подряд. У него имелась черта, которая не часто встречается у квотербеков школьных команд — при необходимости он мог нестись стрелой или зависать в углу зачетной зоны, так что у ресивера всегда оставалось время, чтобы занять позицию. А вот в скорости Лорелл не мог тягаться с Колином. Он обладал способностью оставаться в кармане и видеть бреши, что обеспечивало продвижение в центре, но не годилось для рывка. Поэтому при обманном маневре, когда Лорелл ловит поданный мяч и, сымитировав пас, устремляется к зачетной зоне, ему всегда не хватает скорости, чтобы завершить атаку; именно при таком маневре Колин Мирс вынужден ставить блок, что он больше всего не любит.

Последние двадцать минут тренировки они отрабатывали обманный маневр.

Кент не рассчитывал, что в пятницу вечером в игре против «Спенсер Хейтс» успех принесет именно этот маневр, но он собирался победить «Спенсер Хейтс» и считал важным напомнить парням о том, что они не могут. Его непобедимая команда должна уходить с тренировки с ощущением своего несовершенства. Победу в футбольном матче приносит труднодостижимый баланс. Уверенность в себе жизненно необходима, самоуверенность смертельна. Успех живет на тонкой грани между ними.

С трибун за тренировкой наблюдали тридцать человек. Было холодно и ветрено, но они не уходили. В программе значились такие таланты, как Мирс, Риттер и Маккой, — равные им в Чамберсе появятся не скоро. Это Кент понимал лучше кого бы то ни было. Он занимал должность главного тренера уже тринадцать сезонов и дважды добирался до финальной игры чемпионата штата. Такой команды у него никогда не было.

Глядя на парней, он мечтал скорее увидеть в воздухе освещенный прожекторами мяч. Мечтал об игровом дне. И сам себя не узнавал. Как и большинству тренеров, ему всегда не хватало одного тренировочного дня. Невозможно быть полностью готовым к игре. Но на этой неделе, в этом сезоне, с этой командой?.. Кент поймал себя на желании быстрее оказаться в свете прожекторов. Чтобы все быстрее закончилось, а потом началось снова. Неужели он не сможет заполучить этот ускользающий титул чемпионов штата с такими талантами?

Это игра, в которую играют мальчишки, напомнил он себе, когда Мэтт Байерс, отвечавший за подготовку защитников, вышел на середину поля, чтобы напомнить о давлении на противника. Твоя задача — использовать игру, чтобы помочь этим мальчишкам. Ты здесь не для того, чтобы добыть чемпионский кубок. Никогда не был и никогда не будешь. Отсутствие кубка ничего не говорит о твоей ценности как человека — как и его наличие.

Но в этом сезоне?.. В этом сезоне помнить об этом было трудно.

Он позволил Байерсу исполнить свою роль, подозвал к себе команду, и, когда все — сорок семь игроков и шесть тренеров — собрались вокруг него, объявил об окончании тренировки.

— Не задавайтесь. Опустите голову. — Кент повторил слова, которые говорил после каждой тренировки и каждого собрания в раздевалке до окончания сезона. Потом он сказал, чтобы все подняли голову и держали ее высоко. Но только потом.

Формально тренировка закончилась, но Кент вышел на середину поля, и бо́льшая часть команды последовала за ним. Он не просил их этого делать, что было очень важно — четыре года назад после жалобы кого-то из родителей школьный совет поставил перед ним такое условие. Ему было сказано, что молитва со школьной командой нарушает принцип отделения церкви от государства. Он не может требовать этого от своих игроков. И он не требовал. Кент молился в конце каждой тренировки, но участие было добровольным.

Игроки преклонили колено, и Кент прочел короткую молитву. Футбол в ней не упоминался. Ни раньше, ни теперь, ни в будущем — и не должен. Ближе всего к этой теме он подошел в тот момент, когда молился об их здоровье, хотя в этом сезоне, слушая слова, слетавшие с его губ, иногда ловил себя на том, что подходит слишком близко. Теперь ему захотелось сделать свою просьбу конкретной: «Боже, только не колено Деймона. Господи, присмотри за бросковым плечом Лорелла…» Глупые желания, за которые он будет упрекать себя, когда останется один, но от них никуда не деться.

Потому что этот сезон…

— Аминь, — произнес Кент, и это слово эхом пробежало по рядам мальчиков.

Все поднялись на ноги и бегом направились в раздевалку — ни один игрок никогда не выходил на поле и не покидал его шагом, только бегом. Кент смотрел, как Колин Мирс сворачивает к своей подружке Рейчел Бонд, которая ждала у барьера. Быстрый поцелуй, на удивление целомудренный для переполненных гормонами подростков, и парень присоединился к остальным. Такого отступления от заведенного порядка Кент обычно не позволял, но теперь напомнил себе, что его игроки — не просто шестеренки в футбольной машине. Этой девушке пришлось несладко, и Колин для нее — свет в окошке. Кент очень хотел, чтобы все были такими, как Колин, — не только в футболе, но и в жизни.

Помощники последовали за командой в раздевалку, а Кент направился прямо к парковке. Тоже нарушение обычного порядка, но сегодня у него еще есть дела. Тюрьма ждет.

Позади зачетной зоны стоял, сунув руки в карманы, местный священник Дэн Гриссом. Вместе они поедут в Мэнсфилд, одну из самых больших тюрем штата, где Кент побеседует с группой заключенных. Они немного поговорят о футболе, немного о семье. Кент слегка поморщился, увидев фигуру Гриссома — как напоминание об обязанности. Честно говоря, лучше бы отложить визит до окончания сезона, когда закончится серия плей-офф. Но долг есть долг. У него не бывает выходных.

— Они отлично смотрятся! — сказал Дэн, как всегда исполненный энтузиазма, и Кент слегка улыбнулся, потому что Дэн ничего не понимал в футболе. Но умел поддерживать людей.

— Так и должно быть, — ответил тренер. — В это время года.

— Просто не верится, что столько народу приходит на обычные тренировки…

Кент оглянулся на трибуны, увидел множество лиц, знакомых и нет. По мере того как приближалось окончание сезона, количество побед росло, а поражений все не было, и зрителей становилось больше. Определенно, больше незнакомцев, желающих знать, что есть у «Кардиналов». На что они способны.

— Это важно для города, — согласился он.

— Мы с Элис хотели бы пригласить тебя, Бет и детей на ужин, — сказал Дэн. — Отпраздновать удачный сезон.

— Давай подождем до его окончания.

— Я имел в виду, что пока все идет хорошо, — сказал Дэн, и Кенту показалось, что тот почувствовал некоторую неловкость, словно не верит, что сезон закончится так же хорошо, как начался.

— Спасибо. Но ужин сейчас — тяжеловато. После тренировки…

— Поесть можно позже. Пусть дети поиграют вместе. Ведь Сара с Лайзой одногодки. Думаю, они поладят.

— После тренировок я смотрю видеозапись, — сказал Кент. Уловив во взгляде священника нечто среднее между разочарованием и упреком, он прибавил: — Извини, Дэн. Но в это время года я становлюсь немного… раздражительным. Не слишком подходящая компания для застольной беседы. Давай, когда все закончится, ладно?

— Договорились. — Дэн кивнул. — Мы устроим ужин после окончания сезона. Независимо от результата — победа, поражение или ничья.

«Ничьей быть не может, Дэн, — подумал Кент. — По крайней мере, в серии плей-офф. Победа или поражение».

На парковке они поравнялись с Рейчел Бонд, которая посмотрела на Кента, улыбнулась и подняла руку. Он кивнул и приложил два пальца к козырьку бейсболки. Эта девушка — настоящее сокровище. Отец в тюрьме, мать алкоголичка, — но Рейчел сумела это преодолеть. Невозможно поверить, что пришлось перенести некоторым из этих детей…

Но жизнь? Она выдаст вам билет только в обмен на страдания. Кент знал это, как никто другой. Именно поэтому он отдавал всего себя игре. Иногда тебе нужна игра — разуму, телу, душе. Это он понял еще много лет назад.

3

В былые времена в округе Чамберс выплавлялось больше стали, чем в остальных сорока шести штатах. Здесь находились заводы пяти ведущих компаний, которые экспортировали свою продукцию во все уголки мира, а на сталелитейную промышленность приходилась половина рабочих мест округа.

Теперь от этих времен остались одни воспоминания.

Сталелитейная промышленность ушла, а через двадцать лет после появления первых признаков упадка и через десять после закрытия последнего завода замены ей так и не нашли. На протяжении многих лет безработица в Чамберсе была одной из самых высоких в штате, и все, кто мог уехать отсюда, уехали. С 50-х годов число жителей города уменьшилось на двадцать пять процентов — уникальный случай для страны с постоянно растущим населением. Промышленный город, обнаруживший, что ему нечего производить.

Данные переписи свидетельствовали о сокращении населения округа, но население окружной тюрьмы, наоборот, росло. Ее два раза перестраивали и расширяли. Основа несчастий города — экономические трудности и безработица — также составляли основу бизнеса Адама. В последнее время в Чамберсе процветали лишь две вещи: школьный футбол и поручительство под залог.

Дел было много, и Адаму приходилось расставлять приоритеты. Тут все очень просто. Сбежавший из-под залога на сумму 10 000 долларов, а не девушка с сотней баксов, которая разыскивает отца. Эйприл Харпер удостоилась всего одного звонка, на следующее утро после ее визита. Девушка не ответила, и Адам оставил сообщение, проинформировав ее, что в городе есть всего одна женщина по фамилии Рузич, которая может сдавать жилье. Ее звали Элеонор, и она владела двумя домами: один оценивался в триста тысяч, что дорого для Чамберса, а второй находился довольно далеко от города, на берегу маленького частного озера, и, скорее всего, используется только летом. Если она сдавала дом с протекающей крышей и дымящим камином, сказал Адам, то, скорее всего, это коттедж у озера по адресу: 7330 Шедоу-Вуд-лейн.

Он сказал, чтобы Эйприл перезвонила, если у нее есть вопросы, затем сделал секундную паузу, борясь с искушением еще раз напомнить ей, что вышедший из тюрьмы отец хотел одностороннего общения и лучше бы ей согласиться на это. Но потом вспомнил, что сотня долларов, лежащая у него в кармане, была уплачена за адрес, а не за совет, и отключился. Адам не позволил себе взглянуть на уголовное досье Джейсона Харпера, поскольку знал, что за этим последует. Ему захочется сказать клиентке: «Твой отец опасен, и тебе следует держаться от него как можно дальше». В отличие от брата, он не занимался психотерапией на общественных началах.

Обычный человек — обычный клиент, если быть точным, — воспринимал Адама как часть системы защиты в уголовном деле. Вам нужен адвокат, чтобы отбиться от обвинений, и вам нужен поручитель, чтобы не сидеть в камере, пока адвокаты играют в свои игры. В этой роли Адам соответствовал общепринятым представлениям: он помогал временно оставаться на свободе.

Главное слово — временно. Адам не считал себя какой-либо частью системы защиты. Он был тюремщиком без тюрьмы. Конечно, приговоры еще не вынесены, но обвинения уже предъявлены. После того как преступники округа Чамберс наскребали достаточно денег для залога, они выходили на свободу, и начинался процесс откладывания судебных заседаний и выработки соглашений между обвинением и защитой, целью которого было сохранение этой свободы. Могло сработать, а могло и нет. А пока шел этот процесс, обвиняемые принадлежали Адаму. Они не были свободны — они находились в его власти. За девятнадцать лет более трех сотен его клиентов сбежали из-под залога. Он не нашел лишь четверых. Неплохой результат. А эти четверо… Бывало, он ловил себя на том, что скрипит зубами, вспоминая их.

Весь процесс поручительства под залог был типично американским. Частному бизнесу разрешено платить залог за освобождение из-под стражи до суда всего в двух странах — в Америке и на Филиппинах. Критика этой идеи основана на том факте, что часть залога для выхода из тюрьмы не подлежала возврату, а это несправедливо по отношению к невиновным. Адама никогда не интересовали нравственные аспекты его профессии. Его интересовало только обещание, содержавшееся в каждой сделке освобождения под залог, которую он заключал: в назначенный день его подопечные должны предстать перед судом. Возможно, это скромная роль, и вряд ли ее можно назвать привлекательной, но она важна. И Адам знал, до какой степени.

К концу недели его интерес к Эйприл Харпер начал ослабевать. В четверг, когда проходили заседания уголовного суда округа Чамберс, двое из его подопечных не явились на слушания. Один из них третий раз обвинялся в управлении автомобилем в нетрезвом состоянии. У второго обвинения были более серьезными, и ему грозила тюрьма за торговлю оксикотином и викодином[1]. Многие люди просто не представляют, как можно не явиться на заседание суда по уголовному делу. Они думают, что после этого за вас примется полиция: дом окружат машины с детективами, на пороге появится спецназ. Полиция будет энергична и неутомима, пока не поймает сбежавшего обвиняемого. В большинстве случаев этого не происходит. Слишком много ордеров, слишком много заключенных, слишком много дел в судопроизводстве. Полиция перегружена работой, тюрьмы переполнены, и, если вы не явитесь на заседание суда по вашему делу, правоохранительные органы не обязательно будут вас искать — разве что вы обвиняетесь в серьезном преступлении. Этим займется Адам Остин, владелец и руководитель фирмы «АО Поручительство под залог».

Он придет за вами.

Люди, которые пользовались услугами Адама, чтобы внести залог, не работали с девяти до пяти, и у них не было будильника. Они не ложились спать, а просто отключались. Они не боялись пропустить судебное заседание, потому что не торопились выслушать государственного защитника, который будет объяснять им, что соглашение между обвинением и защитой — наилучший выход. Большинство просто вносили залог и уходили; кто-то затем появлялся в суде, а кто-то — нет. О неявке извещали Адама, и тот отправлялся на охоту. В любом виде охоты удача сопутствует тому, кто знает повадки добычи, а также среду ее обитания. Адам был превосходным охотником. Он перемещался между барами и стоянками для трейлеров, угрожал, когда мог, или доставал кошелек, когда угрозы не действовали, и исследовал каждую зацепку, пока не выходил на след. Здесь требовалось упорство, а его Адаму было не занимать. Это качество было заложено в нем давно, и со временем оно не ослабевало.

И не ослабнет.

В пятницу, после визита Эйприл Харпер, Адам узнал, что в суд не явился один из его подопечных, торговец обезболивающими препаратами по имени Джерри Норрис. Адам уже третий раз вносил за него залог, и третий раз Норрис сбегал. Адам знал, что без труда разыщет его, но поиски придется отложить до позднего вечера — до окончания футбольного матча. Ему совсем не хотелось появляться в средней школе Чамберса, но сегодня у команды брата первая игра из серии плей-офф, и он не может ее пропустить. Никогда не пропускал и не собирается. Мэри ему не позволила бы. Возможно, она не одобрила бы профессию Адама, но тот всегда приходил туда, где она хотела бы его видеть, и среди этих мест были матчи чемпионата штата с участием команды ее младшего брата. Мэри не позволила бы Адаму пропустить решающие игры — ни при каких обстоятельствах. Один раз он попробовал, но потом все время чувствовал ее присутствие, а самый страшный из призраков — недовольный призрак.

Когда зажгутся прожекторы, он будет на трибуне.

* * *

Кент предпочитал стандартный ввод мяча в игру. Эффектные розыгрыши нравились болельщикам, но не ему, даже когда они приносили успех. Он просто хотел каждый раз в первой попытке проходить десять ярдов. Старшеклассники — это эмоциональные атомные бомбы, и их полезно успокоить с самого начала.

Но команда не дала ему такого шанса. Колин Мирс решил, что сегодня подходящий момент первый раз за всю его карьеру выронить мяч. Тот выскользнул из обтянутых перчатками ладоней, пролетел между ног и покатился назад, к отметке в пять ярдов, где его подобрали «Спенсер Хейтс». Сегодня Кент не получил свои десять ярдов в первой попытке; теперь противник начинал с пяти ярдов, имея возможность забить гол с игры, и на глазах у неожиданно притихших болельщиков в дело вступила защита.

Превосходно.

Защита выстояла, пресекла три попытки прорыва, бросаясь на владеющего мячом игрока, и трибуны снова ожили, потому что не позволить «Спенсер Хейтс» забить гол с игры при такой стартовой позиции — большое дело.

Только они не собирались забивать гол с игры. Снова выстроились в линию, готовясь к четвертой попытке, и Кент был вынужден признать, что ему нравится возбуждение, которое он испытывает в этот момент. Но ему не понравилось, что его защитники купились на обманный маневр, — они бросились вперед, ожидая еще одного выноса мяча, однако ресивер «Спенсер Хейтс» вертикальным маршрутом проскользнул в зачетную зону и без помех поймал пас. Тачдаун.

Трибуны вновь притихли. «Кардиналы» проигрывали шесть очков, и через несколько минут у Колина Мирса будет еще одна возможность поймать введенный в игру мяч. Кент подумал, что стоит подойти к нему, но затем отбросил эту мысль. Иногда молчание — лучший выразитель веры.

На этот раз Колин поймал мяч, хотя и не смог вернуть его, а затем они завершили первую попытку, и Лорелл Маккой занял позицию в центре — похоже, скоро игра наладится.

Не наладилась. Его команда, выигравшая десять матчей и не потерпевшая ни одного поражения, была выбита из колеи, что продемонстрировала вся первая половина игры. Лорелл и Колин ошиблись в нескольких розыгрышах, пас у «Спенсер Хейтс» оказался лучше, чем ожидал кто-либо — включая Кента, — а в конце второй четверти юный нападающий «Кардиналов», Джастин Пейн, выронил мяч в ситуации, которая могла бы принести очки, поскольку держал его слишком низко и далеко от корпуса, пытаясь увернуться от защитника. Мяч выскользнул у него из рук — выше и ближе, выше и ближе, кричал Кент, не в силах смотреть на грубые ошибки в конце сезона, когда таких ошибок быть не должно, — и «Спенсер Хейтс» снова наказали их за потерю мяча. 14:0 после первой половины матча. Трибуны молчали.

«Только не в этом году», — подумал Кент, направляясь в раздевалку. Да, они совершили ошибки, слишком много ошибок, но их можно исправить. Они будут исправлены, и его команда не проиграет этот матч. Уходя с поля, Кент тщательно следил за собой. Уверенная походка, уверенный взгляд. Разумеется, никакого удовлетворения на лице, но и никакой злости, никакого отвращения и, самое главное, никакого страха. Некоторые тренеры подстегивали игроков агрессивной яростью, но Кент хотел научить их справляться со своими инстинктами. Вместо необузданной агрессии — спокойная дисциплина. Если вы хорошо подготовились, если изучили противника и знаете, что от него ждать, в страхе нет нужды. Противник увидит спокойствие, увидит понимание и подготовку, но не увидит страха. И сам почувствует страх. Его источником будет ваша воля, ваша собранность и сосредоточенность.

У двери раздевалки тренеры задержались на несколько минут, разбившись на две группы — тех, кто отвечает за подготовку защитников и нападающих. Здесь у них была возможность внести коррективы, взглянуть на схемы розыгрышей первой половины матча и понять, что не получается и почему. В раздевалке первым слово взял Мэтт Байерс; начал он с того, что швырнул через всю комнату пустую банку из-под энергетического напитка. Обычное дело. Байерс был наследием тех времен, когда тридцатитрехлетний Кент сам выходил на поле в роли помощника, и сказать, что его стиль отличался от стиля Кента, — значит, ничего не сказать. Кент олицетворял холодный расчет, Байерс — необузданные эмоции. Мэтт мог нагнать страху — и нагонял — на игроков своей яростной и откровенной реакцией на ошибки, театральными сценами и внушительными размерами. Они с Кентом часто спорили, иногда так, что остальной персонал заключал пари, оценивая вероятность стрельбы, но, в сущности, Мэтт был нужен Кенту. Кто-то же должен швырять блокноты и орать до хрипоты — это производило впечатление на парней, а также подчеркивало те редкие случаи, когда повышал голос сам Кент. Его внимательно слушали, потому что обычно он не кричал. Игроки учатся игнорировать постоянно орущих тренеров. Когда Кент повышал голос, все мгновенно умолкали. Именно этого он и добивался.

Когда Кент поднялся со стула, Мэтт еще не закончил свою пространную речь о том, что показала игра команды: они не только жалкие сукины дети, но у них нет ни капли уважения к болельщикам, родителям, штату и всей стране. Это было сигналом — и предметом самых жестоких споров. Когда Кент вставал, Байерс должен был заткнуться и сесть. Немедленно. Он умолк, не закончив предложение, что всегда его раздражало, а затем сказал: «Послушайте главного тренера. Послушайте, черт возьми».

Кент несколько секунд молча смотрел на игроков, надеясь передать им две вещи: спокойствие и разочарование.

— Кто думает, что я недоволен цифрами на табло? — наконец спросил он. Голос его был тихим, так что сидящие в задних рядах подались вперед, чтобы лучше слышать.

Никто не поднял руку. Они прекрасно знали, что для него важен не счет, а качество игры. Счет — всего лишь результат игры, а игра — результат надлежащей фокусировки. Кент повернулся к Деймону Риттеру.

— Чем я расстроен, Деймон?

— Мы подарили им очки.

— Правильно. Я хочу, чтобы вы, парни, были щедрыми, но не в футболе. — Он повернулся и посмотрел на Колина Мирса. — Колин, ты боишься сегодня проиграть?

— Нет, сэр.

— А должен, — сказал Кент. — Объясни мне, Колин, почему это так. Назови причину.

— Потому что это не нас побеждают, а мы сами проигрываем, — сказал его лучший ресивер.

Разница была существенной, и именно на ней они сосредоточились в этом сезоне.

— Сделай одолжение, Колин. Прочти, что написано на стене за твоей спиной.

Плакат гласил: ЕСТЬ РАЗНИЦА МЕЖДУ ТЕМ, ЧТОБЫ ПРИНЯТЬ ПОРАЖЕНИЕ, И ТЕМ, ЧТОБЫ ЗАРАБОТАТЬ ЕГО. Мальчишкам уже надоело слушать этот краткий девиз. Кент смотрел, как они слушают его еще раз.

— В этом году вы заработали десять побед, — сказал он. — И ни одного поражения. Если придется его принять, мы примем. Но, парни, давайте не будем его зарабатывать. Не стоит этого делать.

Он смотрел на Колина, которые согласно кивнул. Тем не менее с ним было что-то не так. Он почему-то не мог сосредоточиться. Нервничать мог любой игрок его команды, но от Колина он ожидал этого меньше всего. Кент решил, что ему нужно перепасовать мяч в самом начале второй половины матча, попытаться успокоить его с помощью повторений и ритуала.

— Мы зададим им жару, — сказал он, а затем они сосредоточились на технических деталях. По крайней мере, тренер надеялся на это.

* * *

Когда каждый сосредоточен на своих обязанностях, от этого выигрывает вся команда. В начале третьей четверти защитники Чамберса не повелись на обманный маневр «Спенсер Хейтс» и перехватили мяч. Затем наконец наладилась игра в нападении — Лорелл и Колин совершили стремительный проход, завершившийся тачдауном. В начале четвертой попытки они повторили свой успех, а когда мяч снова перешел к ним, счет уже был равным и до конца матча оставалось шесть минут. Лорелл терпеливо вел команду вперед, не упускал не единого шанса, позволяя защите противника лихорадочно гоняться за Колином по вертикальным маршрутам, а затем прорываясь в образовавшиеся бреши. Они завершили первую попытку и забили гол с игры, с трех ярдов. Кент посмотрел на поле и подумал: «Какого черта, ведь мы его отрабатывали», — и подал знак выполнить обманный маневр. И Лорелл без помех добрался до зачетной зоны.

Матч закончился со счетом 21:14. Дети и родители устремились с трибун на поле, оркестр гремел, а Кент обратился к соперникам, рассказав, как можно превратить победу в поражение. Но все это время он чувствовал стеснение в груди. Он знал, что команды, с которыми предстояло встретиться, будут сильнее, с каждой неделей все сильнее, и от вожделенного трофея Чамберс отделяли четыре недели и четыре команды.

В этом году Кент был намерен завоевать его. Обязательно.

4

Слова, которые Кент сказал своим парням в раздевалке: «Радуйтесь этой победе, хорошо? И пока не смотрите вперед. Сегодня вечером наслаждайтесь тем, что в этом сезоне у вас была возможность играть в футбол вместе с лучшими друзьями. Мы сделали свое дело», — были искренними. Мальчишки заслужили праздник. Максимальная сосредоточенность, которую он требовал от них на поле, не нужна за его пределами. Это всего лишь игра, а они — дети, и им нужно наслаждаться игрой.

Но ему было не до веселья. Сделано слишком много ошибок, грубых ошибок, и это не давало покоя Кенту. Он готов проявить снисходительность, но не в том, что можно исправить подготовкой и практикой.

Цифровая эпоха значительно облегчила жизнь футбольного тренера. Меньше чем через час после окончания матча он и его помощники уже могут посмотреть запись игры в высоком разрешении. Они сварили кофе и открыли банки с содовой. На территории школы алкоголь запрещен, но после совещания почти все его помощники соберутся в баре, чтобы выпить. Кент редко присоединялся к ним, и на это были две причины: во-первых, он не пил, а во-вторых, что еще важнее, понимал, что его подчиненным нужно время от времени посплетничать без него. А если точнее, посплетничать о нем. В раздевалке Кент не позволял никаких вольностей, никакой фамильярности, даже после победы, и он понимал, что это их угнетает. Кент не собирался смягчать тон, но знал, что помощникам нужно расслабиться. Поэтому, когда они пригласят его присоединиться к вечеринке, он откажется — так будет лучше для всех.

Прежде чем отпустить помощников, Кент вместе с ними проанализировал сегодняшнюю игру и распределил обязанности на завтрашний разбор видеозаписи. Он знал, что сегодня им хочется уйти пораньше. Вечеринку организовывал Байерс, и поэтому Кент задержит их чуть дольше. Впереди еще четыре игры, и им не помешает сначала отвлечься размышлениями о них и только потом приступить к пиву.

Пока все поглядывали на часы и на дверь, он подключил проектор к ноутбуку и предложил взглянуть на несколько ключевых розыгрышей.

Первым был ввод мяча в игру, когда Колин Мирс не сумел поймать передачу, и хотя все знали, что им предстоит увидеть, они удивленно покачали головами. Колин не совершал таких ошибок. Никогда.

— Этого больше не повторится, — пообещал Стив Хаскинс, отвечавший за подготовку ресиверов и спецкоманд. — Первый матч плей-офф, полные трибуны, и он хотел немного покрасоваться, всего лишь. Перед родителями, перед девушкой…

Кент кивнул, но объяснение его не удовлетворило.

— Что-то с ним сегодня не так, — сказал он.

— Да, но он вернулся на поле в полном порядке, — заметил Хаскинс. — Отличная вторая половина матча. Отличная.

— Да, — кивнул Кент, но беспокойство не проходило.

Возможно, именно поэтому он не очень удивился звонку из полиции.

* * *

Время приближалось к полуночи, а они все еще смотрели запись игры. Никто не бросился к телефону, потому что одно из главных правил, установленных Кентом для раздевалок, гласило, что мобильных телефонов не существует. Он долго не задерживал своих помощников, но требовал полной сосредоточенности. Тем не менее каждый год находился новичок, считавший допустимым во время совещания отправить сообщение или проверить почту. Но это происходило лишь один раз. Не больше.

На этот раз звонил стационарный телефон в раздевалке, что случалось крайне редко. Этот номер сообщался всем тренерам в начале сезона — вместе с указанием, что его должны знать члены семьи. Иногда возникают более важные дела, чем футбол. Кент снял трубку, услышал, как мужчина представляется лейтенантом полиции, и закрыл глаза. Это был не первый звонок из полиции в раздевалку школьного футбольного клуба — и не последний. Мальчики время от времени попадают в неприятности, даже хорошие мальчики.

Встревожил Кента не сам звонок, а имя игрока. Колин Мирс. «Что-то с ним было не так, — подумал он. — Что-то было не так, и я это видел, но не спросил; почему я не спросил?»

— Что с ним стряслось? — спросил Кент, и его слова привлекли внимание остальных. Следующие его слова — «о господи» — были произнесены шепотом, после чего Байерс схватил пульт дистанционного управления и выключил видеозапись.

— Конечно, — сказал Кент в трубку; помощники пытались понять по его ответам, что произошло. — Конечно, я могу предоставить свидетелей. Пятьдесят человек.

Эти слова произвели впечатление на присутствующих. Все переглянулись.

— Я приеду, — произнес Кент. — Передайте родителям, что я приеду. Пожалуйста.

Он повесил трубку. В комнате было тихо — все ждали.

— Рейчел Бонд мертва, — сказал Кент. Все знали, кто она такая. Это была маленькая школа и маленький футбольный клуб. Когда у вас в составе лучший ресивер штата, все тренеры знают имя его подружки. — Они задержали Колина.

— Никогда, — сказал Хаскинс. — Никогда в жизни этот парень не…

— Конечно, нет.

— Но они его подозревают?

— Не знаю, — сказал Кент. — Вероятно, нет. Просто он — первый в списке, и всего делов. Думаю, я им нужен, чтобы подтвердить, где он был сегодня во второй половине дня и вечером. Они хотят меня видеть.

— Погоди, — остановил его Байерс. — Ты не говорил об автомобильной аварии. Девушку убили?

Кент кивнул.

Все молчали. Кент взял ключи от машины со стола и встал.

— Идите домой, джентльмены. Идите к семьям.

* * *

Стекла были опущены, радио выключено, и он молился вслух, как делал всегда, когда ехал в темноте. Он молился за Рейчел Бонд и ее семью, за Колина Мирса и за полицию, которой предстояло провести расследование. Молился за всех, кого мог вспомнить, за исключением себя, потому что был далеко не первым из тех, кто в этом нуждался.

«Ты к этому готов, — сказал он себе, взглянув в зеркало. — Как ни странно, ты к этому хорошо готов. Каждый ужас имеет свою цель, и это…»

Потом он молился за свою сестру, и ее имя поднялось к его губам откуда-то изнутри, словно распрямившееся кольцо колючей проволоки. Мэри-Линн. Как больно произносить ее имя, как будто он выпускал ее в мир, который ее все равно не вернет — он это знал, но все равно не мог удержаться. Воспоминания об умерших. Вы хотите, чтобы они стерлись; вы нуждаетесь в них.

Дорожка из светлого песчаника перед полицейским участком была усыпана опавшими листьями. Кент с шуршанием прошел по ним и поднялся на крыльцо здания, где ждали Мирсы.

Уверенность, напомнил себе он. Не забывай, что на тебя смотрят. Тогда ты держишься совсем по-другому — гораздо лучше. Здесь, при ярком свете и под взглядами людей, ты можешь стать другим человеком, таким, каким должен быть. Насколько лучше был бы этот мир, если б все совершалось при ярком свете на глазах у толпы и никто не оставался бы в одиночестве и темноте?

Полицейский провел его по коридору в комнату, где за маленьким круглым столом сидел Колин Мирс с родителями. Лицо Колина было бледным, в глазах — растерянность и страдание.

— Давай сделаем то, что должны, чтобы помочь ей, — сказал Кент. — Сначала долг.

Он имел в виду именно это: полицейский участок, вопросы. Он имел в виду, что нужно еще чуть-чуть приподнять голову над океаном горя. Мальчик понял.

— Да, сэр, — сказал Колин Мирс. — Я пытаюсь.

Кент протянул руку, положил ладонь на его плечо и крепко сжал.

— Спасибо, что пришли, — тихо сказала Робин, мать Колина.

Кент кивнул, сделал шаг назад и посмотрел на полицейского, который его привел, лейтенанта Солтера.

— Я готов немедленно предоставить все, что вам нужно от меня и моих помощников. Кроме подтверждения, что он был вместе с командой, мы можем…

— Подождите, тренер, — перебил его Солтер. — Ничего такого нам от вас не нужно. Мы знаем, где был Колин, и это могут подтвердить сотни людей. У нас к вам вопрос личного характера.

— Личного? — переспросил Кент. «Ну вот, начинается, — подумал он. — Поделиться опытом. Они хотят, чтобы ты рассказал парню, как вынести такую ношу, потому что когда-то сам это пережил».

— Да, — подтвердил Солтер. — Вы знаете, как связаться с вашим братом?

Кент слегка наклонил голову, словно не расслышал вопрос.

— Моим братом?

Ответил ему не лейтенант Солтер, а Колин.

— Он ей помог. Но она не была… Не думаю, что она сказала ему всю правду.

— Помог ей, — произнес Кент. — Мой брат помог Рейчел.

Теперь он пристально смотрел на мальчика.

— У вас есть номер его телефона? — спросил Солтер. — Мы не смогли с ним связаться. Послали сотрудника к нему домой, но там его не было.

— Вероятно, еще рано.

— Уже полночь.

— Да, — сказал Кент и посмотрел на Колина. Теперь он понял, о чем речь. — Вы попросили его помочь ей с отцом?

— Отец написал ей, что освободился из тюрьмы. Она хотела его найти. Она ему верила. Мы оба ему верили. И я предложил…

Слова слетали с его губ, словно листья, уносимые порывом ветра.

— Что значит «вы ему верили»? — спросил Кент.

За мальчика ответил Солтер.

— Отец Рейчел не выходил из тюрьмы, тренер. Мы многого еще не знаем, но это точно. Тот, кого ваш брат для нее нашел… в общем, это был не ее отец.

— Она не говорила мне, что собирается к нему одна. — Из глаз Колина потекли слезы. — Я бы ей не позволил. Она обещала мне, что я пойду с ней. Я получил сообщение от нее прямо перед матчем. Она сказала, что собирается увидеться с ним и что мы встретимся на стадионе, но не пришла. Ее не было в начале игры…

И после окончания тоже. Заканчивать фразу было не обязательно — Кент и так все понял. Он вспомнил о выпущенном из рук мяче. Парень стоял в одиночестве, ждал, когда мяч прилетит к нему, и пытался убедить себя, что это важно. Почему он никому не сказал? И что могло бы измениться, если б он не молчал?.. Разумеется, Колин не мог ничего рассказать. Требования Кента были неизменными: полная сосредоточенность на поле. Полная.

— То место… ее нашли не там, куда ее направили. — Солтер тщательно подбирал слова. — Вот почему нам нужен ваш брат. Чтобы найти то место.

Кент поднял руку, стиснул пальцами переносицу и приказал себе сосредоточиться. Он еще не осознавал всего масштаба случившегося, не мог позволить себе подумать о последствиях, о том, что эта ночь проникнет в такие дальние уголки, о которых он не подозревает.

— Я могу дать вам номер его мобильного телефона. Но не гарантирую, что он ответит.

Солтер записал номер и вышел на несколько минут, чтобы сделать звонок. В комнате остались Кент, его лучший ресивер и родители мальчика.

— А теперь, парень, расскажи мне все по порядку, — сказал Кент.

* * *

Все началось летом, объяснил Колин, но об этом Кент уже знал. Рейчел часто бывала у них в доме — ее приглашали посидеть с детьми, а Бет, жена Кента, очень хорошо к ней относилась. Обычно девушка общалась с Бет. Исключением была ситуация с отцом Рейчел, которого она не знала и который теперь сидел в тюрьме. Ее интересовали визиты Кента в тюрьму, она часто расспрашивала о них, о том, как выглядят тюремные камеры и что Кент думает о заключенных. Рейчел говорила, что хотела бы увидеться с отцом. С их последней встречи прошло почти десять лет. После ее седьмого дня рождения он перестал приносить поздравительные открытки с десятидолларовой купюрой внутри, и мать Рейчел, Пенни Гути, прогнала его. Кент посоветовал начать с письма. И предупредил, чтобы она не особенно ждала ответа.

Но ответ пришел.

Краткий, сухой, но по делу. Джейсон Бонд сожалеет, что они не поддерживают отношений. Он ценит, что она решила написать ему. Надеется, что у ее матери все хорошо. Она должна ходить в школу, заботиться о себе и не совершать таких ошибок, как он.

Кент помнил это письмо. Он также помнил, что еще четыре письма, отправленных Рейчел, остались без ответа. Он пытался успокоить ее, пытался напомнить, что для этого человека она олицетворяла вину, что не нужно торопиться и что отношения невозможно установить силой.

О других письмах он не знал. Один раз спросил, но не настаивал, не получив ответа. Затем начался сезон; Кент сосредоточился на футболе, а она — на своем отце. По словам Колина, письма приходили регулярно. В основном отец извинялся перед Рейчел, говорил, что не хочет снова подвести ее и что им, возможно, не стоит поддерживать связь. Речь шла о чувстве вины и почти обо всем, что Кент объяснял девушке в начале лета.

А также о скором освобождении.

В сентябре письма стали приходить чаще, и в них появились подробности. Джейсон Бонд писал, что он вернулся в Чамберс — достаточно близко, чтобы дразнить дочь, которая хотела с ним встретиться. Тем не менее он не хотел, чтобы его торопили. Джейсон убеждал ее, что лучше поддерживать одностороннюю связь, не советовал рассказывать обо всем матери, потому что он не знает, как наладить с ней отношения и нужно ли это делать.

Удачный ход, поскольку отношения Рейчел Бонд с матерью никак нельзя было назвать близкими. Пенни Гути была алкоголичкой и боролась с депрессией, а еще больше сил у нее уходило на то, чтобы не остаться без работы. Для отца Рейчел у нее не находилось ни одного доброго слова. Мать была последним человеком, к которому Рейчел обратилась бы за советом.

Поэтому она доверилась своему бойфренду, Колину. И он придумал. Если Рейчел хочет отвечать на письма отца, ей нужно узнать его адрес. «Знаешь тренера Остина? У него есть брат-детектив».

5

В баре «Хаслем» был единственный телевизор, в углу над стойкой — древняя массивная штуковина, странно смотревшаяся в эпоху плоских экранов. Но никто не жаловался, потому что люди приходили сюда смотреть не телевизор, а танцы на сцене и вокруг стального шеста.

Как бы то ни было, Адам Остин минут десять смотрел телевизор. В 11.20 он попросил бармена переключиться на кливлендский филиал канала Эй-би-си.

— Звук? — спросил Дейви.

— Нет.

Это был спортивный раздел местных новостей, и Адам хотел лишь увидеть результаты игр, появлявшиеся в нижней части экрана, — чтобы знать возможного соперника для команды его брата. Вероятно, единственным клубом, который представлял реальную опасность, был Сент-Энтони, который неизменно побеждал подопечных Кента. Разумеется, они выиграли. С преимуществом в сорок очков. Уверенная победа. А вот победа команды из Чамберса могла вызвать только вздох облегчения.

— По самому краю, Франшиза, — задумчиво пробормотал Адам, использовав прозвище, которым лишь один человек в мире называл своего младшего брата. — По самому краю.

Вероятно, всю последнюю неделю Кент читал им проповеди вместо того, чтобы ставить удар. Таков был его метод. Но они сделали свое дело, доведя счет побед и поражений до 11:0, и титул чемпионов штата из мечты превратился в реальность. Посмотрим, что будет делать брат. Возможно, придется отказаться от некоторых псалмов в пользу уроков от Ломбарди, а учение Павла будет ассоциироваться только с одним человеком — Полом Брауном.

За спиной у Адама на сцене танцевали три девушки, а два десятка мужланов совали им купюры. Время от времени кто-то из тех, кто только что продал подержанный водный мотоцикл или какое-нибудь другое барахло, на волне эйфории от своей удачи расставался с двадцаткой, но по большей части девушки танцевали за гроши, в буквальном смысле. Адам не поворачивался к ним. Он ждал появления Джерри Норриса, который в четверг не удостоил своим присутствием заседание суда. Джерри еще не было, и это означало одно из двух: либо он отключился и не в состоянии дойти до бара со стриптизом, либо кто-то из приятелей предупредил его о присутствии Адама.

В полночь он собирался уйти, но Дейви налил ему порцию «Джим Бим» за счет заведения, а отказываться от бесплатного виски — это кощунство. Выпив, Адам почувствовал, что усталость немного отступила; из компьютерного самозванца, выдававшего себя за музыкальный автомат, гремела песня группы «Драйв-бай тракерс», и Адам подумал, что может позволить себе последнюю кружку пива.

Он успел выпить три последние кружки, прежде чем зазвонил телефон. Адам ничуть не удивился: ему часто звонили среди ночи. Было уже поздно, и он устал, но когда речь идет о деньгах, ни поздний час, ни усталость не имеют значения. В его бизнесе деньги редко звонят в другое время. Когда выяснилось, что это Стэн Солтер, Адам удивился, но не слишком сильно. Ему довольно часто приходилось иметь дело с полицией.

— Кто из моих любимчиков на этот раз? — спросил он.

— Тут другой случай, — сказал Солтер. — Нам нужно с вами поговорить, Адам. Лично. Вы в состоянии сесть за руль или кого-то за вами прислать?

— Что, черт возьми, случилось?

— Убийство, — ответил Солтер. — Когда я говорю, что нам нужно поговорить, это значит «немедленно».

Подопечные Адама не в первый раз кого-то убивали — на самом деле в третий, — и ничего приятного в этом не было.

— Кто это сделал? — спросил он.

— Адам, это другое. Нам нужно расспросить вас о жертве. Мне сообщили, что вы недавно с ней разговаривали.

— Имя.

— Я же сказал, что нам нужно поговорить лично.

— Обязательно. Но я хочу услышать имя, черт возьми.

— Рейчел Бонд, — сказал Солтер после небольшой паузы.

— Я ее не знаю.

Он не мог забыть человека с фамилией Бонд, которого освобождал под залог. Это дерьмо намертво отпечатывается в памяти.

— У нас другие сведения.

«Рейчел, — подумал он. — Рейчел. Может, та женщина, вся в синяках, которая просила вытащить из-за решетки мужа?»

— Блондинка, около тридцати? — спросил он. — Мужа зовут Роджер?

— Нет, — сказал Солтер. — Брюнетка, и ей было не около тридцати. Ей было ровно семнадцать. Обратилась к вам за помощью в поисках отца.

— Ничего подобного. Нет. Та девушка… ее звали Эйприл. Студентка колледжа.

Но он вспоминал, как при взгляде на нее подумал, что быстро стареет, потому что студентки колледжа стали казаться ему невероятно молоденькими.

— Возможно, так она говорила. Но это неправда. А теперь она мертва, Адам, и нам нужно поговорить. Немедленно. Я повторяю вопрос: вы в состоянии сесть за руль или нужно кого-то прислать?

— Сам доеду, — сказал Адам, думая о том, что девушка принесла письма в пластиковой папке, какими обычно пользуются учащиеся. Но не учащиеся колледжа. И еще лак для ногтей. Красный с серебристыми блестками. Она разрисовала ногти в честь «Кардиналов».

— Тогда приезжайте в участок. Я буду вас ждать.

Солтер отключился. Адам положил телефон на стойку бара и посмотрел в зеркало перед собой. За рядами бутылок можно было разглядеть лишь глаза и отступающую со лба линию волос.

— Проклятье, — прошептал он.

* * *

Адреса Адам не помнил — к глубокому разочарованию мужчин в комнате со слишком ярким светом, запахом нового пластика и с включенным диктофоном на столе.

— Это за городом. На озере. Кажется… Шедоу-лейн. Нет, Шедоу-Вуд-лейн. Номер не помню.

— Вы уверены?

— Шедоу-Вуд. Да.

Один из детективов вышел, и в комнате остались только Стэн Солтер и Адам.

— Думаете, ее убили там? — спросил детектив.

— Собираемся это выяснить. Вы видели это место?

— Нет.

— Просто дали ей адрес?

Адам не был уверен, прозвучало ли в тоне Солтера презрение или ему это только кажется. В любом случае обижаться не на что. Он вспоминал, что зубы у девушки были ровными и белыми, но улыбалась она странно, одними губами, словно до недавнего времени носила брекеты и из-за привычки и подростковой неуверенности по-прежнему прятала зубы, теперь идеально ровные…

Нет, не так. Это не ее улыбка. Это была другая девушка. Ты не должен объединять их, Адам. Не должен.

— Да, я отправил ей на телефон сообщение с адресом. Сказал, что она может сообщить мне, если адрес не тот, и тогда мы попытаемся снова. Она не перезвонила. Она сказала, что ее зовут Эйприл Харпер. Сказала, что учится в колледже.

— У вас нет привычки проверять личность? — спросил Солтер, и Адам сделал над собой усилие, чтобы сосредоточиться на вопросе. Мысли все время возвращались к лаку для ногтей, к пластиковой папке, запаху кокоса, по которому он догадался, что она только что из солярия.

— Клиентов? Нет. Какой смысл? Я не пропускал ее на борт самолета, даже не наливал пиво — просто соглашался сделать работу. Проверять ее возраст — не мое дело.

«Семнадцать, семнадцать, семнадцать, черт побери», — думал он, и спиртное жгло его желудок, словно кислота.

Она и выглядела на семнадцать. Глупо это отрицать, прикрываясь жалкой отговоркой, что она из тех девушек, что выглядят старше своего возраста. Если честно, она выглядела даже моложе. Любой кассир на заправке не продал бы ей сигареты. Постаралась убедить его, что учится на старшем курсе в колледже Болдуина-Уоллеса, и хотя его глаза говорили: Нет, мозг сказал: Кому какое дело, а деньги убеждали: Просто сделай свою работу, Адам.

— А вы не подумали, — спросил Солтер, — что она вам лжет?

— Мне все лгут, Солтер. Всегда. Допускал ли я, что она меня обманывает? Конечно. Но доискиваться, почему она лжет, это… послушайте, она сказала, что от меня нужно, у нее была причина, и у нее были письма.

— И наличные, — прибавил Солтер.

Адаму захотелось сломать нос этому смазливому болвану. Солтер сидел перед ним — короткая армейская стрижка, полуприкрытые глаза, значок — и смотрел на него так, словно Адам был одной из танцовщиц из «Хаслема», лишенных чувства собственного достоинства и жадных до денег.

— А вы не оплачиваете счета? — спросил Адам. — И ипотеки у вас нет?

Солтер не отвел взгляда.

— Меня не интересует, нужна ли вам работа. Меня интересует, что она заплатила наличными.

Верно. Потому что наличные указывали на ее возраст — по крайней мере Солтеру, который предполагал, что совершеннолетний выписал бы чек или спросил, принимает ли Адам кредитные карты.

— В моем бизнесе, — сказал Адам, — оплата наличными — обычное дело.

И это правда. К нему приходило много людей с IQ больше, чем сумма на банковском счету, причем нельзя сказать, что они были уж очень умными.

— Понятно. — Солтер сделал пометку в блокноте. — Давайте поговорим о письмах, которые она принесла. Вы их читали?

— Да. — Семнадцать. Ребенок. Труп.

— Копии снимали?

— Нет. Она сделала это сама. Пришла уже с копиями. Оригиналов я не видел. Прочел только одно письмо. Но были и другие.

— Что говорилось в письме?

— Оно было от отца. Он сидел… то есть раньше… в тюрьме. Потом освободился и, насколько я понял, какое-то время не писал. Потом возобновил переписку, но не сообщал, где он, — ни обратного адреса, ничего. То есть это была односторонняя связь. Девушка хотела ответить ему. Попросила его найти. Я имею в виду адрес.

— Вы уполномочены заниматься такого рода деятельностью?

— У меня лицензия частного детектива, и вам это известно.

Солтер не ответил.

— Именно это я и сделал, — продолжил Адам. — То же самое, что делаю каждый день. Люди сбегают из-под залога, я их ищу и привожу назад. Вам это известно.

— В данном случае никто не сбежал из-под залога.

— Навыки, — сказал Адам. — Навыки требуются те же.

— Понятно. Значит, вы использовали свои навыки, чтобы узнать адрес.

— Совершенно верно.

— Помните его?

— Нет.

— Но у вас остались записи?

— Да. Конечно.

— Она не сообщала вам свой адрес? Только номер телефона?

— Только номер телефона. Сказала, что учится…

— В колледже Болдуина-Уоллеса. Да. Объяснила, почему выбрала вас?

— Сказала, по рекомендации. — Адам жалел, что по дороге не остановился купить жвачки. От него разило пивом, и от этого он казался слабым и жалким.

— Мы знаем, — сказал Солтер. — От ее бойфренда. Рекомендацию, если можно так выразиться, дал он. Парень играет в команде вашего брата.

— Играет? Прямо сейчас? В этой команде?

— Прямо сейчас. — Солтер кивнул. — Колин Мирс. Насколько я знаю, его семья дружит с вашим братом. О вас говорили, и Колин, наверное, понял, что вы, должно быть, детектив.

Адам решил не обращать внимания. Должно быть. Какая разница? Плевать, что думает Солтер. Главное — девушка с накрашенными ногтями. Главное — найти чокнутого сукина сына, который ее убил, и прикончить его. Потому что, если ты этого не сделаешь… если он останется жить…

— Жаль, что она вам солгала, — сказал Солтер. — И жаль, что вы не установили ее личность. Если б вы знали ее настоящее имя, то без труда нашли бы ее отца. В тюрьме Мэнсфилд.

Адам удивленно посмотрел на него.

— Он не освободился?

— Нет. Сидит уже семь лет. В данный момент его допрашивают. Он говорит, что последнее письмо написал в августе. Кто продолжал писать вместо него? Кого вы для нее нашли? Мы должны его отыскать. Как можно быстрее.

— Бессмыслица какая-то, — сказал Адам.

— Что?

— В этом нет никакого смысла, Солтер. Я видел письмо, понимаете? Парень, который его написал, изо всех сил старался не встречаться с ней.

— Правда?

— Точно. Я читал это проклятое…

— Вы уже это говорили. Но для того, кто не хочет, чтобы его нашли, он оставлял слишком много следов, ведь так? Сказал, что вернулся в город, назвал имя хозяйки… Девочке, которая очень хотела с ним общаться… Вы не видите здесь противоречия?

Справедливые замечания. Но Адам покачал головой.

— Он знал, где ее найти. Какой смысл затевать такую игру?

— Не знаю, — сказал Солтер, — но преследование довольно часто сопровождается играми. Довольно часто.

— Для этого требуется терпение, — возразил Адам. — Сидеть и ждать, отреагирует ли она? Начнет ли его искать? Чертовское терпение.

— Возможно, он не такой уж терпеливый. Возможно, когда она появилась на его пороге, он заторопился.

Теперь Адам вспомнил номер. Цифры всплыли у него перед глазами: 7330. Да, на Шедоу-Вуд-лейн. Это адрес дома, в дверь которого она постучала.

Туда, куда он ее отправил.

6

Когда Бет спустилась из спальни, чтобы встретить Кента, был уже третий час ночи, но она не выказала удивления. Во время сезона у жены тренера футбольной команды такое позднее возвращение не являлось причиной для тревоги, а когда у них еще не было детей, сама Бет не ложилась раньше. Она работала медсестрой в отделении «Скорой помощи» и собиралась вернуться на работу после того, как подрастут Лайза и Эндрю. Ночная смена никогда не была для нее проблемой, и Кент иногда заставал ее за тем, что она варит себе кофе в четыре утра, — просто потому, что это лучше, чем пытаться заснуть.

Но сегодня она спала. Кент видел это по ее рассеянной улыбке и примятым подушкой волосам.

— Превосходно, — сказала Бет. — Отличная работа, приятель.

Он открыл холодильник, чтобы достать бутылку воды, и в луче белого света жена увидела его лицо.

— Милый? — Голос у нее был встревоженный.

Он достал воду, захлопнул дверцу холодильника и, не включая света, рассказал ей о том, что Рейчел Бонд мертва.

— Кто-то убил бедняжку? Это убийство? — Она всегда так реагировала на плохие новости — повторяла факты и обдумывала их. Привычка человека, обязанного сохранять самообладание в трудных ситуациях. Сегодня это раздражало. Закричи, хотелось сказать Кенту. Заплачь, закричи, сломайся. В других людях нас больше всего раздражают те качества, которые мы не любим в себе. Он всю ночь старался быть спокойным и сильным, старался подавить свои эмоции. И устал от этого.

Бет подошла к нему, обняла, и раздражение, вызванное печалью и усталостью, растворилось в ее тепле. Не выпуская жену из объятий, Кент рассказал ей о полицейском участке, о том, что говорили Стэн Солтер и Колин Мирс, а также об Адаме.

— Это Адам послал ее к нему? — Бет откинулась назад, пристально глядя ему в глаза. — Адам?

Он кивнул.

— Помнишь тот вечер, когда Колин спрашивал меня о нем? Увидел его на фотографии команды в том году, когда мы стали чемпионами, и спросил, куда он пропал. Я ответил, что он по-прежнему здесь и… что он частный детектив. Вероятно, Колин запомнил. А когда Рейчел решила разыскать отца…

— Она пошла к Адаму.

— Да.

Они умолкли. Кент допил воду. Свет никто не включал.

— Она была чудесной девочкой, — прошептала Бет. — Во всех отношениях. Слишком взрослой. Ты должен помнить, я тебе это много раз говорила. Как будто никогда не была маленькой, как будто уже родилась взрослой.

— Знаю.

Бет кончиками пальцев смахнула слезы с глаз.

— У нее было столько планов, Кент… Она была из тех… сразу было видно, что она может многого добиться.

Голос ее прервался, и Кент погладил ее по голове. Она судорожно вдохнула. Обхватила себя руками и сказала:

— Завтра утром люди узнают, что произошло. Может, еще до начала тренировки…

— Тренировки не будет. Я скажу пару слов и распущу всех по домам. — Кент прислонился к кухонному столу, снял бейсболку и провел ладонью по волосам. — Они попытаются связать это с футболом. Сделают Рейчел символом, начнут посвящать ей игры… Мне бы этого не хотелось.

— Они всего лишь мальчики.

— Не только мальчики. Родители, болельщики, парни с радио. Чирлидеры, учителя, дворники и даже полицейские. И команда парней, играющих в футбол, вдруг начнет олицетворять то, чего олицетворять не должна.

— Может, этого не случится.

— Уверяю тебя, — сказал Кент. — Все так и будет.

* * *

Полиция отпустила его около трех, но Адам поехал домой лишь после восхода солнца. Он отправился в свой офис — привычный маршрут от полицейского участка, — а оттуда на север, к озеру. Там, на груде камней, которые образовывали волнолом, в тени бывшего завода, где когда-то выплавляли сталь, обветшалого символа эпохи, после окончания которой сменилось уже несколько поколений, но о которой люди до сих пор скорбели, он сидел на пронизывающем холоде и пил виски из горлышка бутылки, захваченной в офисе. «Окентошен Три Вуд», превосходный скотч. Дома и на работе Адам держал только первоклассный виски. Его не выпьешь быстро — просто не можешь себе этого позволить.

Теперь он пил быстро.

Но не успел выпить много.

Когда луна сначала побледнела, а затем исчезла в бледном свете зари, Адама Остина стошнило прямо в озеро Эри, и он позволил себе заплакать и соскользнул вниз, так что одна рука и одна нога оказались в ледяной воде, на бездумном и безжалостном ветру. Так можно и заболеть — он не был готов к холоду, но и не хотел бежать от него. Расплата придет потом.

Почему опять? Почему одного раза недостаточно? Хотя разве могло быть иначе? Он снова вскарабкался на камни и стал смотреть на озеро, воды которого омывали три других штата и другую страну там, куда не доставал его взгляд, всегда холодное — когда вам это было нужно и когда нет. Смотрел, как проступает линия горизонта, а когда она стала яркой, вернулся к машине и поехал домой. Другого дома Адам никогда не знал — именно сюда родители принесли его из роддома, своего сына, первенца, старшего из трех детей. Он не стал перестраивать дом, когда смог себе это позволить, а просто заменил то, что считал нужным. От его прежнего дома остались только стены. Адам переделал почти все.

За исключением одной комнаты.

Теперь он подошел к ней, остановился в темном коридоре наверху и потянулся к ручке двери. Обхватил ладонью холодный металл и прочел рукописное объявление: ЗДЕСЬ ЖИВЕТ МЭРИ-ЛИНН ОСТИН — СТУЧАТЬ ОБЯЗАТЕЛЬНО, БЕЗ РАЗРЕШЕНИЯ НЕ ВХОДИТЬ! СПАСИБО, МАЛЬЧИКИ! Адам покачал головой. Не сейчас. Он не может войти в таком виде — пьяный, в мокрых туфлях, с рвотой на рукаве и кровью на руках. Опять кровь…

Он спустился на первый этаж, содрал с себя одежду, включил душ и смотрел в зеркало, пока старый котел гудел, нагревая воду. Его глаза были сухими. И останутся. Он это знал.

— Я иду за тобой, — прошептал Адам, а потом подумал, что глупо разговаривать со своим отражением, и отвернулся.

7

Новость быстро распространилась по Чамберсу, штат Огайо. В утренней газете ничего не появилось, но дети уже были в курсе, и Кент этому нисколько не удивился. Маленький город, все тесно связаны. Или суют свой нос в чужие дела. Все зависит от вашей роли, от того, как это на вас влияет. Близкое знакомство, когда все друг друга знают, либо ласково согревало вас, либо обдавало холодом. Отец одного из мальчиков его команды служил в полиции. Дядя другого — в офисе коронера, а у третьего мать работала в диспетчерской экстренных служб. Источником информации был один из этих троих. Или еще кто-то, о связях которого Кент не знал, но это не имело значения; кто-то где-то все равно услышал бы новость, потом сделал ночной звонок, отправил эсэмэску или сообщение на электронную почту, и к утру о ней знал, вероятно, весь город.

Тяжесть этого груза уже была видна, когда они шли к полю — родители вместе с детьми, даже те, которые обычно отправляли сыновей на тренировку одних. Именно этим Чамберс и привлекал Кента. Город был маленьким, и люди воспринимали чужую беду, как свою. В этом были и положительные, и отрицательные стороны. Те, кто не был знаком с Рейчел и не узнал бы ее в очереди в кассу в продовольственном магазине, сегодня будут говорить, что помнят ее смех, добрую улыбку и щедрую душу.

За исключением настоящих ублюдков. Такие в Чамберсе тоже были, можете не сомневаться. Кент прекрасно их помнил. Сегодня к полудню кто-нибудь пустит первый слух: «Знаете, она была маленькой шлюшкой». Или того хуже, припишут ей то, что считают катастрофой в своей личной жизни: «Я слышала, что она якшалась с каким-то мексиканцем».

Лишь немногие из них вспомнят Рейчел, но у всех будет своя теория.

Кент стоял в центре поля, пока они собирались вокруг него. Несколько кивков, несколько слов, произнесенных шепотом, но заговорить никто не решался. Все ждали его.

«Вспомни тренера Уорда, — подумал он. Детское желание, чтобы его старый тренер вдруг оказался рядом, было таким отчаянным, что у него подогнулись колени. — Сделай это за меня, тренер Уорд, сделай это так, как ты уже делал раньше, пожалуйста».

Но Уолтер Уорд уже шесть лет как лежал на кладбище Роуз-Хилл. Он был не просто бывшим тренером Кента, а членом его семьи, тестем, и тогда, шесть лет назад, Кент стоял у свежей могилы и произносил надгробную речь. Сегодня земля не вернет ему тренера Уорда. Кент унаследовал его дело — и все, что оно с собой несет. В том числе это. Он не представлял, что подобное может случиться, но почему-то чувствовал, что не будет удивлен. Все закольцовано. По крайней мере, все, что имеет зубы, рвет тебя на части, кусает и проливает кровь.

Когда вокруг него собралась вся команда, он заговорил. Здесь было больше ста человек. Много взрослых. В основном родители, но попадались и незнакомые лица.

— Думаю, вы уже слышали, — сказал Кент, — но если нет, позвольте сообщить вам, что тренировки не будет, и объяснить почему.

Он рассказал о том, что они уже знали. Одного из нас забрали. Ключевым словом в его речи было «забрали». Он никогда не забудет, как ранило его слово потеряна в отношении Мэри, словно она была ключами от машины, пультом дистанционного управления или парой туфель. Нет, она не была потеряна.

Ее забрали.

— Мы знаем, — сказал он, — что игра не имеет значения. Сегодня утром нам всем об этом напомнили — хотя я надеялся, такого никогда не случится. Давайте теперь напомним себе о другом: мы черпаем силу друг в друге. Иногда нам нужно взять больше, чем мы можем предложить сами. Вам, парни, нужно об этом помнить. Среди нас есть те — семья Рейчел, ее друзья, ваш товарищ по команде Колин, — которым нужно больше, чем у них есть. От вас и от меня. Мы должны помнить об этом и предложить это им. Мы много месяцев — даже лет — обсуждали, что воплощает в себе эта игра, а что нет. Сегодня она ничего не значит. Поймите это. Не обманывайте себя. И помните… Никакой страх или потеря не могут быть сильнее веры.

Среди одобрительных возгласов громче всех прозвучал голос человека в задних рядах, а когда взгляд Кента скользнул к нему, тот быстро опустил голову. Козырек бейсболки и склоненная голова не позволяли рассмотреть его лицо, но Кенту этот мужчина показался знакомым. Тренер запнулся, затем отвел взгляд и снова сосредоточился.

— Сегодня не будет тренировки, не будет футбола. Проведите день со своими родными и друзьями, со своими мыслями. И постарайтесь, чтобы эти мысли были направлены на людей, которые в них нуждаются. — Он немного помолчал. — Теперь я прочту молитву для тех, кто захочет остаться.

Остались все.

* * *

Кент надеялся, что сможет добраться домой, не давая комментариев прессе, но у машины его перехватил Боб Хакетт, уважаемый в городе редактор спортивных новостей, посвятивший своей профессии больше тридцати лет. Он писал о том, как они выиграли чемпионат штата, когда Кент только пришел в команду, и о том, как лишились титула, когда Кент был квотербеком и учился в выпускном классе школы, а также обо всем, что произошло за прошедшие годы.

Сегодня он ждал Кента у его «Форда Эксплорер». Прислонившись к машине, они смотрели на футбольное поле, которое несколько часов назад значило так много.

— Мне очень жаль, — сказал Хакетт.

— В данный момент многие люди заслуживают сочувствия, но среди них нет меня.

— Кент, довольно скоро с вами захотят поговорить о том, что произошло, — сказал Хакетт. — И знаете что: вам проще поговорить со мной. Если я напишу об этом первым, интервью перепечатает Ассошиейтед Пресс. А когда к вам обратится кто-то другой, вы скажете, что уже дали одно интервью, и этого будет достаточно. Если станете молчать, все начнут истолковывать это на свой лад.

Ну и пусть истолковывают. Это никак не связано, всё уже в далеком прошлом.

Но Кент понимал, что это неправда. Совсем близко — и всегда будет.

— Мы достаточно давно знакомы, и вы знаете, что я не гонюсь за сенсацией, — сказал Хакетт. — Если не хотите о ней упоминать, то я…

— Нет, — Кент покачал головой. — Давайте. Поговорим о моей сестре.

Хакетт отвел взгляд, и Кент понял, что журналист действительно смущен. Он не всегда соглашался с тем, что тот писал в своих колонках, но ценил отношение к своей работе. Хакетт писал не о тренерах, спортсменах и соревнованиях. Он писал о людях.

— Пойдем внутрь? — спросил журналист.

Кент покачал головой.

— Нет, устроимся на трибунах.

Температура на улице была чуть больше нуля — утреннее солнце, скрытое тучами, еще не успело нагреть воздух, — а у Хакетта не было кепки, чтобы прикрыть лысую голову, но он кивнул и первым направился к рядам сидений.

8

Челси позвонила около полудня.

— Я только что узнала.

Ни вступления, ни вопросов, почему Адам не вернулся к ней ночью и почему его нет в офисе, хотя субботнее утро обычно заполнено делами.

— От кого?

— От полиции. Приехали, чтобы забрать ее дело. Там почти ничего не было. Им было трудно в это поверить.

— Они надеются. Не вини их. Мне тоже хотелось бы иметь больше. Мне… — Адам не мог продолжать и рассчитывал, что она подумает, что он пьян. Почему-то ему казалось, что так будет лучше. Безопаснее. Адам? Он не сломан, а просто пьян. Достоин твоего презрения, но, пожалуйста, не изливай на него жалость или сочувствие.

— Где ты? — спросила она. Ее голос был очень тихим.

— Дома.

— У себя?

— В единственном доме, который у меня есть.

— Да.

Адам молчал. Тридцать ночей подряд он провел у нее. А может, сорок.

— На это утро у нас три дела, — сказала Челси. — Вероятно, на сегодня всё. Те, кто напился в пятницу вечером, вышли. Я закрываюсь. Если мы кому-то понадобимся, пусть звонят.

— Конечно.

— Давай увидимся, Адам. Пожалуйста…

— Хорошо.

* * *

После окончания школы они не слишком много общались. Десть лет вообще ничего не знали друг о друге. Она какое-то время жила в Кливленде, а когда вернулась, то была уже замужем. За Тревисом Леонардом. Бывший военный, уволен с лишением прав и привилегий. В Чамберсе его в первый раз арестовали за сбыт краденого. Она пришла к Адаму по поводу освобождения под залог, держа в руке чековую книжку, и он рассердился на нее, буквально пришел в ярость — она была слишком хороша для этого парня, для этой жизни.

— Вот, значит, до чего ты докатилась? — сказал он. — Кто бы мог подумать…

Она закрыла чековую книжку, склонила голову набок и окинула взглядом обшарпанный офис.

— Вот, значит, до чего ты докатился, Адам? Кто бы мог подумать…

Они молча подписали документы. Тревис Леонард вышел на свободу, затем не явился на судебное заседание. Адам пришел за ним. Тревис исчез, Челси была дома.

— Тебе лучше подождать внутри, — сказала она.

Это был их первый раз. Если точнее, то второй. Первый за десять лет. Она крепко поцеловала Адама в губы, соскользнув с него на рассвете, а два часа спустя поцеловала в щеку мужа, которого Адам усадил на заднее сиденье «Джипа», когда Тревис наконец вернулся домой.

Несколько дней они не звонили друг другу. Он не хотел ее видеть, не хотел видеть, какой она стала, — или чтобы она видела, каким стал он. Никому это не нужно.

А однажды вечером появился на ее крыльце. Она снова открыла дверь. И он больше не уходил.

* * *

Адам любил и одновременно ненавидел ее дом. Ненавидел потому, что дом записан на ее мужа, но налоги и ипотеку платила она, пока эта тупая задница сидела в тюрьме округа; ненавидел потому, что дом был заполнен змеями этого придурка — ее муж разводил питонов, и в доме жили шестьдесят или семьдесят штук, а Адам всегда испытывал отвращение к змеям; ненавидел потому, что очень хотел остаться здесь навсегда. Ненавидел потому, что Челси заслуживала гораздо лучшего, и одной из главных причин ее падения был Адам.

Любил потому, что здесь была она. Тут все было просто и ясно. Только тут.

Она не виновата в том, что несла с собой воспоминания. Что не стерла их начисто, что он каждый раз ненавидит себя, когда подъезжает к ее дому, что крепко зажмуривается каждый раз, когда она прикасается к нему.

Когда они познакомились, ей было семнадцать — она перевелась к ним из Кливленда, из Западного технического колледжа. Ее отец разорился, и семье пришлось покинуть дом на Кларк-авеню, который они арендовали, и переехать к тетке в Чамберс. Челси с матерью и тремя сестрами. Через час после ее появления в школе мальчишки уже шептались о ней в коридорах и туалетах; подростки с бурлящими в крови гормонами выворачивали шеи, чтобы взглянуть на нее. Победитель генетической лотереи, Челси взяла все лучшее от матери-итальянки и отца-пуэрториканца и была не такой, как большинство девушек Чамберса. Не такой, как большинство девушек. И она обладала властью; утомленная детским вниманием, могла одним долгим, испытующим взглядом пригвоздить тебя к месту и лишить воли.

В тот год только Челси отвлекала мальчишек от футбола. Девчонки всегда отвлекали, но в такой маленькой школе к выпускному классу большинство самых талантливых парней уже имели подружку — все беспокоились о фотографиях в выпускном альбоме, и быть одному считалось неприличным. Тут все оказалось по-другому: она была новой девушкой, не несла с собой груза прошлого и не знала о прошлом других, и поэтому каждый мог представить, что у него есть шанс.

Победил Адам.

На это потребовалось две недели. Дольше, чем ему хотелось. Дольше, чем он привык. Единственный из всей команды кандидат на переход в первый дивизион, 6 футов и 4 дюйма роста, 215 фунтов тугих мышц[2], темные волосы, синие глаза и обаятельная улыбка — с такими данными Адам не привык бегать за девушками. А за ней пришлось побегать, и поначалу это было похоже на веселое соревнование, а Адам любил соревноваться. Потом он узнал ее поближе и увидел то, что скрывается за кожей медового цвета, блестящими волосами и телом, которое обещало все, о чем он мечтал еще с переходного возраста. И он, черт возьми, влюбился в эту девушку, влюбился очень быстро. Так быстро, как можно влюбиться только в восемнадцать лет.

Это было осенью 1989 года.

Адам ухаживал за ней с середины августа, но только в сентябре Челси согласилась на первое свидание. Через неделю случился первый поцелуй — он уже встречался с девушками, но когда поцеловал ее, ноги у него задрожали, как после пробежки по трибунам, когда мышцы словно превращаются в желе, и ему пришлось правой ладонью обхватить ее затылок, чтобы не упасть. Она запомнила это и потом рассказала, что приняла его жест за признак мужской опытности, но Адам так и не раскрыл настоящую причину — просто не хотел, чтобы она почувствовала, как он дрожит, когда они целуются.

Дальше все было не так романтично. Страстные объятия и ласки, заднее сиденье автомобиля и столы для пикника. Они говорили о сексе. Он не был девственником, у нее был неудачный опыт два года назад.

«Никакого давления», — шутил Адам, но, когда девушка лишает вас сна, не дает сосредоточиться, лучше считать, что давление было. С Челси Салинас он был не Адам Остин, надежда штата Огайо, а мальчишка, у которого дрожали колени, когда они целовались.

Затем наступило 2 октября 1989 г. «Кардиналы» тренировались допоздна. Когда стало темнеть, на поле включили освещение, и все было пропитано запахом листьев, дыма и осени; все пахло футболом, дурацкие летние тренировки стали туманными воспоминаниями, начался настоящий сезон, последний для Адама, и все шло прекрасно, пока не появилась Челси. Они были быстры и точны — к удовольствию тренера Уорда.

А потом пришла она. Уорд объявил перерыв, посмотрел на Адама и сказал:

— Уведи свою девчонку с моего поля, Остин, пока из тебя не начали выплескиваться гормоны.

Адам подбежал к ней и спросил, в чем дело. Он был взволнован, потому что раньше Челси не приходила на тренировки, а сегодня чувствовал себя быстрым, чертовски быстрым, как волк на снегу или акула в темных глубинах.

Она накрыла его ладонь своей.

— Мне нужно с тобой поговорить.

Сквозь возбуждение, вызванное адреналином, он впервые заметил в ее глазах слезы.

— Что?

— Я возвращаюсь в Кливленд.

— Что?

— У тебя тренировка. Заканчивай. Я все объясню. Подожду тебя в твоей машине, ладно?

У него хватило сил только на кивок.

Она ушла, а он нахлобучил шлем и бегом вернулся на поле; легкий осенний ветер, десять минут назад казавшийся таким приятным, теперь был холодным и враждебным.

Они продолжили тренировку, хотя Адам ее не запомнил, за исключением того, что она никак не заканчивалась, и он мысленно проклинал тренера Уорда за каждый лишний повтор. Наконец они закончили и отправились в душ; он торопился, одной рукой вытирая грудь, а другой натягивая трусы, когда появился Кент. Новичок, он уже был запасным квотербеком, и все считали его подающим надежды, а половина города была готова поставить его в стартовый состав, даже несмотря на то, что их стартовый квотербек проиграл всего один розыгрыш. Будь на то воля Адама, он наплевал бы на эту традицию, и его брат занял бы позицию в центре поля. Если б Кента поставили во главе нападения и позволили Адаму уничтожать защиту противника, чемпионат штата был бы у них в кармане. Но тренер Уорд никогда не отправлял на скамейку старших ради новичка. Никогда.

— Мэри ждет, — сказал ему Кент.

Адам искренне удивился — ведь это Челси ждет, но как, черт возьми, об этом узнал его младший брат? Но затем до него дошло. Мэри тоже ждала. Сегодня у нее тренировка по кроссу, а Адам, у которого была машина, должен отвезти ее домой.

— Я не могу, — сказал он.

— Что? Они закончили час назад. Она ждет.

— Сказал же, что не могу, — сердито бросил Адам, но это был не гнев, а страх. Нет, нет, Челси ошиблась, она не уезжает, она не может уехать.

— Послушай, я должен остаться с тренерами. Они хотят, чтобы я посмотрел запись. Ты это знаешь. Я не могу проводить ее домой.

И тогда Адам произнес слова, которые нынче, десятилетия спустя, будят его по ночам и которые три раза заставляли его чувствовать во рту холодную сталь и смазку пистолетного ствола.

— Всего пять чертовых кварталов, Франшиза. Она дойдет.

И он ушел. Выбежал из раздевалки в ночь, навстречу самому важному, что было в его восемнадцатилетней жизни.

Мэри шла по дороге от школы, когда Адам выехал с парковки вместе с Челси. Он проехал мимо сестры — голова опущена, на спине рюкзак, — бредущей через холодную тьму к машине, которая ее не ждала, и подумал, что разберется с этим утром. Она будет злиться, но ему всегда удавалось быстро обратить гнев младшей сестренки в шутку; он всегда мог вызвать на ее лице улыбку, даже когда она этого не хотела. С отцом будет труднее, но придется пережить и это, а теперь нет ничего важнее того факта, что у него забирают Челси.

Нужно расставлять приоритеты.

Он отвез Челси на пирс. Накинул ей на плечи свою куртку и крепко обнял, слушая ее рассказ о том, что отца отпускают в ноябре, и это значит, что она уедет. Они возвращаются в Кливленд и остаются там. Город был всего в часе езды от Чамберса, но в ту ночь им казалось, что их разделит полмира. Они молча стояли на краю пирса, и вода плескалась у пилонов, а потом Челси подняла голову, посмотрела ему в глаза и сказала:

— Мы можем куда-нибудь поехать?

В багажнике его «Форда Таурус» нашлись два одеяла. Неподалеку от пирса был парк — наверху, над обрывом, откуда открывался вид на озеро. Популярное место для барбекю, но в тот холодный осенний вечер с пронизывающим ветром из Канады там было пусто. Холод им не мешал. Два восемнадцатилетних подростка, впервые вместе… Нет, холод не проблема. Они не заметили бы даже снега. В какой-то момент, когда они лежали на боку, Челси спиной к нему, а он ласкал ее грудь, бок, бедро, ему казалось, что эта ночь навсегда останется с ними и они будут вспоминать о ней, когда состарятся, потому что первый раз с любимым человеком не может забыться. Ничего подобного не существовало на этой земле. Он всегда будет помнить эту ночь. Он был в этом уверен.

Домой Адам вернулся к одиннадцати.

На подъездной дорожке стояла первая из нескольких полицейских машин.

Двадцать два года спустя, когда он под моросящим дождем ехал к дому ее мужа, Адам вспоминал вопросы, которые задавали полицейские, глаза отца и то, как мать вышла из комнаты.

Где вы были в течение четырех последних часов?

На пирсе и в парке.

Чем занимались?

Разговаривал, гулял.

Вы просто забыли отвезти сестру, да?

Нет, брат мне напомнил. Но это было срочно.

Мэри не появилась ни в три, ни в шесть, а потом исчезла слабая надежда, что она пошла к подруге и осталась там ночевать, или сломала ногу, или, черт возьми, сбежала с парнем, чтобы заняться тем, чем занимался Адам. Вопросы становились все жестче, а правда — все более неприятной.

Да, я должен был отвезти ее домой.

Нет, я этого не сделал.

Я сел в машину с Челси Салинас и уехал. Мы были на пирсе, потом в парке. Занимались сексом на одеяле.

Нет, я не позвонил родителям. Позволил Мэри возвращаться домой одной.

Да, я проехал мимо нее, когда выезжал с парковки.

Нет, я не остановился, чтобы поговорить с ней.

Нет, я не видел ее на улице, когда возвращался домой.

Но он в это не верил. Ему казалось, что она по-прежнему здесь; что в одну из холодных ветреных ночей, когда серп луны всходит над иссиня-черными облаками над озером, он увидит, как Мэри идет к парковке в поисках машины, на которой он уезжает от нее. Ему казалось, что если он правильно соединит все эти элементы, то увидит, как она идет сквозь тьму к прожекторам футбольного поля, с рюкзаком на спине; а потом повернется, чтобы посмотреть на притормозившую машину, неуверенно улыбнется, прежде чем вспомнит, что брекеты уже сняли, и тогда ее улыбка станет широкой и лучистой. Проскользнет на пассажирское сиденье и назовет его придурком, и он отвезет ее домой. В ее спальню, записка на двери которой запрещала входить без разрешения. Ведь это все еще может произойти, должно произойти… А если нет? Тогда пусть этот мир идет к черту.

Адам сидел, уткнувшись лбом в рулевое колесо и крепко зажмурив сухие глаза, когда Челси открыла дверь со стороны водителя и прижала прохладную ладонь к его шее. Он медленно выдохнул, стараясь унять дрожь, но не поднял голову и не открыл глаза.

— Всего пять кварталов.

Она молча погладила его шею.

— Полмили.

Ее пальцы нащупали напряженные мышцы и принялись разминать их.

— Рейчел Бонд было семнадцать, — сказал он. — Знал ли я? Нет. Должен был увидеть? Да. Ты бы увидела. Если б ты была там, если б там был кто-то, кроме меня…

Ее пальцы остановились, но давление на напряженную мышцу не ослабло — так врач пытается выдавить зараженную кровь. Что-то вышло из него, но не то, что нужно, или не до конца.

— Семнадцать, — повторил он.

— Пойдем в дом, — сказала она и убрала руку с его шеи.

Адам выключил двигатель, выбрался из машины, поднялся по ступенькам вслед за Челси, вошел в дом и увидел змей.

9

Желание позвонить в полицию застало Кента врасплох, и с ним было невозможно бороться. Каждые десять минут мысли возвращались к одному и тому же: «Может, теперь они узнали что-то еще. Может, Солтер тебе расскажет. Может, ты ответишь на какой-то вопрос, который они упустили. Может, ты попросишь их подтвердить, что Гидеон Пирс не имеет к этому отношения».

Именно последний вопрос, самый нелепый, звучал настойчивее всех, столь же абсурдный, как и безжалостный. Человек, убивший его сестру осенью 1989 года, умер в тюрьме много лет спустя, отбывая срок за это преступление, — и поделом. Разум каждый раз напоминал об этом Кенту, но сердце часто проявляет презрение к рациональности, и его сердце снова и снова задавало этот вопрос.

Две убитые девушки, с разницей в двадцать два года. Сколько людей в округе стали жертвами убийц с 1989 года? А в штате, в стране или в городе? Они не были связаны друг с другом. Но сердце Кента связало этих двух.

Он не стал звонить в полицию. Если понадобится им, они сами позвонят. До тех пор он будет лишь отвлекать их, мешать. Поэтому Кент обратился к футболу, лучшему, что он умел. Они пропустили тренировку перед матчем в серии плей-офф, и хотя это было правильно, за все придется платить. Обычно воскресенье было днем отдыха, когда приходили одни тренеры, и это означало, что подготовка к матчу начнется лишь в понедельник. Команда Кента уже на сорок восемь часов отставала от соперника. Сорок восемь из 144 часов, остававшихся до начала игры. Именно из-за таких вещей проигрываются футбольные матчи.

Обязанность восполнить эту потерю лежала на нем.

В начале тренерской карьеры Кент часами составлял схемы, вычислял проценты, чтобы продемонстрировать Уолтеру Уорду, что он понимает тактику соперников лучше, чем они сами.

— Они тридцать шесть раз выполняли блиц, когда мяч был на двадцати ярдах, — сообщал он Уорду. — Но если он был в красной зоне, они ни разу не применяли прессинг в первой попытке. Ни разу.

Уорд верил в точность, верил в подготовку, но часто с бесстрастной улыбкой отмахивался от подробных выкладок Кента, лишь слегка изменяя план игры. Если играть в футбол так, как играют в Чамберсе, всегда говорил он, то все получится.

Теперь, под руководством Кента, футбол в версии Чамберса означал, что нужно быть самой подготовленной командой в штате. И благодаря компьютерам появились беспрецедентные возможности для понимания тактики соперника. Команда была подписана на базу данных «Хадл», в которой хранились видеозаписи игры. Стоило это недешево, но один из спонсоров, дантист по имени Дункан Вернер, оплачивал счета. Кент любил «Хадл». С ее помощью можно было посмотреть не только видеозапись любой ситуации, но и получить статистику.

Один щелчок мыши — и перед глазами блицы в зависимости от позиции на поле. Еще один щелчок — блицы, распределенные по попыткам и расстоянию. Хотите знать, каков у соперника процент выноса мяча в первой попытке? Или как часто они обращаются к той или иной схеме? Достаточно щелкнуть мышкой. К утру пятницы Кент сможет воспроизвести всю эту статистику, ни разу не запнувшись. Он поймет, как мыслит тренер соперников, чего он хочет и чего боится. Это поможет ему подготовиться, чтобы не дать противнику проявить свои сильные стороны, и ударить в слабые места. Вы ничем не удивите его на футбольном поле — ни его самого, ни его команду. Они встречались с ребятами, которые были талантливее, сильнее или быстрее, но ни одна из тех команд не была так подготовлена.

Никогда.

Вечером в субботу Кент сидел на полу в гостиной, прислонившись спиной к дивану; слева от него лежал ноутбук, справа — блокнот, и каждые несколько секунд на его коленях оказывался игрушечный баскетбольный мяч. Он перебрасывался им с Эндрю, реакция которого больше напоминала реакцию взбесившейся немецкой овчарки, а не подающего надежды спортсмена. Лайза делала домашнее задание, которого у нее не было. В последнее время у дочери появилась такая привычка — громко объявлять, что она будет делать домашнее задание. Чтобы все знали. Потом она раскладывала на столе книги и начинала рисовать. Но больше всего Кента забавляла логарифмическая линейка, над которой они с Бет смеялись, когда дочери не было рядом. Лайза нашла это древнее вычислительное устройство на гаражной распродаже, купила за свои деньги и всегда держала под рукой, утверждая, что логарифмическая линейка гораздо круче калькулятора.

Внезапно ее привлекла идея учебы в университете. Высокая оценка в недавней контрольной на умножение стала причиной серьезного заявления, что она рассчитывает на стипендию, поскольку знает, что университеты Лиги плюща очень дорогие. Кент спросил, откуда дочь узнала о Лиге плюща.

— Они классные, папа, — со вздохом сказала Лайза. — Они действительно классные.

Ладно. Если они действительно так хороши, то стипендия — отличная идея, потому что его банковский счет оставляет желать лучшего.

— Папа? Ты не смотришь.

Это Эндрю. Кент оторвал глаза от экрана и сказал:

— Серия плей-офф, приятель. Плей-офф. Теперь нам нужна многозадачность, ладно?

Слово многозадачность Эндрю не понял, но когда Кент бросил мяч, сын, громко топая, побежал за ним по коридору. «Хикори Хиллз» были мощной командой, и достаточно быстрой, чтобы обрушить свою мощь на противника. Скорость Кента не беспокоила. Нужно лишь растянуть оборону, увеличить бреши и сместиться к последнему рубежу, потому что именно туда по большей части стремится квотербек.

— На сайте появилась статья Хакетта. — Ласковые синие глаза Бет, вынырнувшей из кухни, были серьезными.

— Плохо дело?

— Нет. Но они упомянули Адама.

— Что ты имеешь в виду?

— Полиция рассказала, что девочка пыталась найти отца. И что Адам… что он оплошал.

Кент вздохнул и еще раз, последний, бросил баскетбольный мяч; Эндрю сломя голову бросился за мячом, едва не сбив приставной столик. Кент встал и прошел на кухню, где на острове с гранитной столешницей стоял раскрытый ноутбук жены.

Главная страница сайта газеты была полностью посвящена Рейчел. Теперь ее фотографии соседствовали с фотографиями заброшенного коттеджа, окруженного следователями. Снимки сопровождались пятью статьями. Заголовок одной из них гласил: ТРАГЕДИЯ, ЗНАКОМАЯ КЕНТУ ОСТИНУ.

На мгновение Кент закрыл глаза, собираясь с духом. Он никогда не любил читать о себе. Не испытывал при этом ничего, кроме неловкости. Ты не можешь повлиять на то, каким тебя представляют, на контекст твоих высказываний и даже на точность их передачи. Ты видишь чужую версию себя, скормленную публике, чтобы она сконструировала собственную версию, и это очень неприятно. Спасибо, мы создадим другого тебя. Такого, как нам нужно.

Всю жизнь Кент провел под пристальным взглядом общественного мнения, и до сих пор город ни разу не ополчался на него. Но он всегда знал, что такое может произойти. Когда ты столько времени болтаешься на глазах у стольких людей, в конечном счете кто-то нанесет удар, и все остальные последуют его примеру. С радостью.

В том, что касалось средств массовой информации, Кент больше боялся за семью, чем за себя. Он видел хороших тренеров, хороших людей, которые очень быстро становились объектами травли, и всегда думал, что им с Бет было бы труднее, если б их дети были достаточно взрослыми, чтобы все понимать. Лайзе исполнилось девять, а Эндрю — шесть. Им нравилось видеть отца на страницах газеты, особенно в этом сезоне, когда его команда не потерпела ни одного поражения. Но Кент не понимал, как быть с этой историей. Они кое-что знали, но теперь захотят узнать больше. Захотят узнать то, что, по его мнению, не должно было достигнуть их ушей.

Папа, твою сестру убили?

Да.

Он сделал с ней что-то еще?

Да.

Кент слышал, как Бет болтает с детьми — непринужденным тоном, естественным у них и искусственным у нее. Потом он заставил себя не слушать, щелкнул по ссылке и стал читать статью.

ЧАМБЕРС. Он выиграл шесть региональных титулов, и теперь его команда претендует еще на один, но в субботу утром Кент Остин отправил «Кардиналов» по домам, заменив тренировку молитвой.

В этот день футбол был неуместен.

Ужасное убийство одноклассницы, произошедшее в пятницу вечером, выбило из колеи учеников средней школы Чамберса, и школа, гревшаяся в лучах славы, теперь погрузилась в ледяные пучины трагедии.

Состояние, слишком хорошо знакомое Остину.

Когда тренеру «Кардиналов» было 15, его сестру Мэри похитили и убили.

Мэри Остин, которой на момент гибели было 16 лет, последний раз видели по дороге из школы домой вечером 2 октября 1989 года. Путаница с тем, кто отвезет ее домой, привела к тому, что она пошла пешком. Но не дошла.

Три дня спустя ее тело нашли на отмели на озере Эри. Ее убийца, Гидеон Пирс, был арестован только в январе 1990 года. Уроженец Чамберса, переехавший в Кливленд, Пирс уже обвинялся в нападении и избиении несовершеннолетнего. Судебное заседание было назначено на 22 сентября, но в начале лета Пирс сбежал из-под залога, и его не могли найти, пока полиция Роки-Ривер не задержала его за управление автомобилем с просроченными номерными знаками. Когда выяснилось, что автомобиль числится в угоне, а сам Пирс находится в розыске, его поместили в окружную тюрьму Кайахоги. Среди его вещей обнаружилась футбольная карточка из комплекта, изготовленного для команды средней школы, которая в прошлом году выиграла чемпионат штата. На карточке был изображен Адам Остин, старший брат Кента и Мэри, 18-летняя звезда, игрок второй линии защиты. Карточка была у Мэри Остин в день ее исчезновения.

Это была первая улика, которая в конечном итоге привела к суду над Пирсом и обвинительному приговору. У Пирса нашли другие вещи Мэри Остин, и не прошло еще 48 часов после ареста, как он признался в преступлении. Правда, избежал смертной казни, но был приговорен к пожизненному заключению; в 2005 г. он умер в тюрьме от рака.

Теперь, 22 года спустя, семью Остин снова посетила трагедия. Кент Остин знал Рейчел Бонд, а по словам полиции, Бонд обратилась к Адаму Остину за помощью в поисках отца, письма от которого убедили ее, что он вернулся в Чамберс.

Кент мысленно выругался. Хакетт не виноват — он излагал факты, включая в свой рассказ все имеющие отношение к делу связи, — но Кент все равно предпочел бы, чтобы журналист не упоминал имени брата. Хакетт проявил деликатность, но это всего лишь начало. Будут новые звонки, новые статьи, причем гораздо более жесткие.

Адам Остин недоступен для комментариев, а тренер Кент Остин, естественно, не склонен обсуждать смерть сестры. Но в тех редких случаях, когда соглашается говорить об этом, он признает, что трагедия определила его жизнь. «Все, что я сделал, — говорит он, — я сделал из-за того, что случилось с Мэри».

Главная страсть Остина — проповедничество. В частности, проповедничество в тюрьме. Каждый месяц он приезжает в ту тюрьму, где содержался убийца его сестры, чтобы проводить занятия в группе по изучению Библии.

— После потери Мэри мне было трудно обрести душевный покой, — говорит он. — Я обнаружил, что мне помогают две вещи: футбол и вера.

Через девять лет после гибели сестры Остин встретился с ее убийцей.

— Это было нелегко, — признает он. Когда я спрашиваю Остина о содержании разговора, он долго молчит, потом вытирает губы тыльной стороной ладони. — Я молился за него.

А Пирс?

— Он смеялся мне в лицо.

На вопрос, жалеет ли он об этом визите, Остин сочувственно качает головой. Таких визитов было много. Вместе со священником из Кливленда, Дэном Гриссомом, Кент десятки раз посещал тюрьмы штата, встречаясь с преступниками, осужденными за такое же преступление — убийство, — что принесло столько горя Остину и его семье.

— Это проверка, — говорит он. — Самая главная. Я могу либо излучать ненависть, либо распространять любовь. Не думаю, что в таких случаях возможно нечто среднее. Во всяком случае, не для меня.

В пятницу вечером Остина спросили, считает ли он регулярный сезон, который его команда прошла без поражений, определяющим моментом своей карьеры. С характерной для него смесью терпения и жесткости, с которой знакомы все, кто брал интервью у тренера, он ответил, что не видит смысла в словах «определяющий момент», и если таковой существует, то Остин надеется, что он наступит на футбольном поле.

Тем не менее человек, не верящий в определяющие моменты, говорит о решении встретиться с Гидеоном Пирсом, как о самом важном в своей жизни.

— Во мне изменилось то, что должно было измениться, — говорит он. — Самое трудное из всего, что мне приходилось делать. От самого решения до его исполнения… самое трудное из всего. Я знал, кто он и что сделал. Я знал, что требует от меня сердце, и знал, что требует от меня вера, и мне не нравилось, что эти вещи противоречили друг другу.

Возвращаясь к своей команде после посещения тюрьмы, он привозит с собой истории. Рассказы о хороших людях, выбравших неверную дорогу.

— Я считаю своим долгом распространять веру среди людей, которые бросили ей вызов, — рассказывает Остин о своей миссии. — Мы делаем благое дело уже много лет. Мы видели, как люди меняются. Я горжусь этим больше, чем любыми победами на футбольном поле.

Остин всегда подчеркивает, что победы — не главное в его тренерской карьере. Игра позволяет ему научить молодых парней принимать правильные решения, обдумывать последствия каждого действия, каждого выбора.

— В этой игре победу обеспечивают не одиночки и уж точно не эгоистичный выбор, — говорит он. — Мы думаем об ответственности. Мы думаем о том, что твоя ошибка, твое неверное решение или недостаток усердия повлияют не только на тебя, но и на многих других. Мы понимаем, что это всего лишь игра. Но также осознаем важность уроков, извлеченных из этой игры.

Скорбь помогла Кенту Остину понять кое-что еще. Расследование убийства его сестры потребовало времени. За это время «Кардиналы» — Кент тогда еще не играл в основном составе, но Адам Остин учился в выпускном классе и считался звездой команды, а сам Кент был запасным квотербеком — выиграли шесть матчей подряд и стали чемпионами штата, последний раз в истории школы. Перед каждой игрой они отдавали дань памяти Мэри Остин. На свитерах игроков были ее инициалы. Болельщики на трибунах поднимали плакаты с ее именем. Объявлялись минуты молчания.

— Конечно, это очень много значило, — говорит Остин. — Команда, город… Все это было очень важно для нашей семьи.

Теперь, когда его непобедимая команда претендует на первый за все прошедшие годы чемпионский титул, главный тренер выражает надежду, что город готов уважать желания матери Рейчел Бонд.

— Это выбор семьи, — объясняет он. — Мы все думаем о Рейчел и ее семье, молимся за них. Тем не менее мы не будем смешивать футбол с реальной жизнью. Счет на табло ничего не изменит. Сомневаюсь, что кто-то сейчас думает о футболе. Мы, тренерский состав, не думаем о том, что произойдет в пятницу вечером. Мы хотим помочь этим молодым людям пережить трагедию.

Кто, как не Кент Остин, может предложить эту помощь.

10

После первого десятка звонков от репортеров Адам отключил сотовый телефон. Вероятно, у его дома уже караулят представители прессы, но дом Челси они еще не нашли — по крайней мере, пока. Адам лежал на спине, а Челси прижалась к его груди, и ее длинные темные волосы щекотали ему шею и щеку. Через открытую дверь спальни были видны змеи, шевелящиеся в своих отсеках. Дешевые пластмассовые трубы на самодельных деревянных полках, довольно тесные, вмещают достаточно воздуха — и в то же время не позволяют сбежать.

По большей части. Один или два раза им это удавалось.

В помещении, предназначенном для кладовки, стояла большая клетка с крысами. Любимая пища питонов. Челси заботилась о них, пока муж сидел в тюрьме. Крысы ей нравились больше, чем змеи, но она должна была заботиться о питонах.

Адам считал, что такая преданность — это уже слишком.

Его дом — в котором он вырос и прожил всю жизнь — был идеально чистым и прибранным. Адам отличался исключительной аккуратностью, под стать своему младшему брату, жившему в другом конце города. Он стригся раз в десять дней, гладил все рубашки и не уходил из офиса, не убрав со стола бумаги. Дома у него ни одна тарелка не задерживалась в кухонной раковине, ни один сорняк не пробивался сквозь цветы на клумбах, а скошенная трава сдувалась на лужайку, а не на дорожки. Возможно, так было бы везде, где бы он ни жил, но он жил только в одном месте, и это был дом Мэри. Адам пришел к пониманию, что никто не покидает свой настоящий дом, и потому это по-прежнему был дом Мэри. И Кента тоже — и иногда он жалел, что брат больше не приходит сюда, но у Кента теперь был свой дом. У Мэри, как и у Адама, другого дома не было и не будет. Поэтому, не желая оскорбить сестру, он тщательно ухаживал за домом.

Дом Челси был совсем другим. Это был дом Тревиса Леонарда. Грязная посуда скапливалась в раковине и ждала, пока ее вымоет Адам, независимо от того, кто ею пользовался, ковер был покрыт пятнами, а углы потолка украшала паутина. В ванной известковый налет и плесень достигли такой толщины, что их можно было счищать стамеской, а летом с потолка свисала длинная клейкая лента, покрытая мертвыми насекомыми.

Челси заботилась о змеях и крысах, чистила их клетки, но на остальное не обращала внимания. Сама она всегда выглядела безупречно — кто-то мог подумать, что ее внешность портят многочисленные татуировки и пирсинг, но это дело вкуса, а каждый дюйм ее тела, от волос до зубов, был ухожен и доведен до совершенства.

То же самое, что и с домом. Вы не можете это оставить, а просто берете с собой в другие места. В тридцать девять Челси была больше похожа на себя семнадцатилетнюю, чем ей хотелось бы. Воплощение упорядоченной красоты в доме хаоса, который принадлежит заключенному.

Она не спрашивала Адама о полиции. Не спрашивала о Рейчел. Вообще ни о чем не спрашивала. Она выслушает его, когда он захочет, или принудит рассказать, когда ей будет нужно, но не будет настаивать раньше времени.

Адам подождал, пока вечерние тени не удлинились настолько, что он перестал различать свернутые кольцами тела и дрожащие языки внутри матовых пластмассовых труб, потом выскользнул из-под Челси и оделся. Она открыла глаза и стала наблюдать за ним.

— Ты вернешься?

Адам кивнул.

— Я должна знать, куда ты собрался?

Он покачал головой.

Тогда Челси отвернулась. И не оторвала взгляда от изголовья кровати, когда он вышел из ванной и с ключами от машин в руке направился к двери. Адам не поехал к дому на Шедоу-Вуд до захода солнца по единственной причине: он понимал, что там будет полиция. Теперь можно было надеяться, что они закончили обследовать это место. В их распоряжении был весь день, и репортеры уже успели надиктовать новостные материалы, а фотографы — сделать снимки. После наступления темноты — именно в это время она туда пришла — все должны были уже уехать. По крайней мере, Адам на это надеялся. В противном случае возникнет неловкая ситуация, но ему нужно самому увидеть это место. Увидеть, куда он ее отправил.

Это было недалеко. Дорога шла на северо-восток от города, петляла вдоль озера Эри, затем поворачивала на юг, в лес. Еще через шесть миль Адам заметил дорожный указатель — в последний момент, так что едва успел нажать на тормоз и свернуть на гравийную дорогу. Шедоу-Вуд-лейн. Старая табличка с надписью ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ и отверстиями от пуль калибра.22.

Возможно, раньше это было популярное место отдыха, но те времена давно миновали. Адам с трудом мог представить, что даже летом сюда приезжал кто-то, кроме пьяниц из числа «белой швали», желавших повеселиться подальше от глаз полиции. На поверхности озера плавали листья, южный берег зарос рогозом, уже сухим, а вдоль северного берега выстроились коттеджи. Им было лет пятьдесят, и красили их один раз, после постройки. Веранды покосились, а каждый, кто рискнул бы пройтись по ним босиком, рисковал собрать столько заноз, что ему позавидовал бы дикобраз. Адам остановил машину и пешком пошел по заросшей тропинке к противоположному берегу; в руке он держал фонарик, но не включил его — в сумерках он видел все, что нужно. По спине пробежал холодок, не имевший отношения к ветру, — Адам представил, как этой же тропинкой в это же место шла Рейчел Бонд. Боялась ли она? Конечно. Но она была исполнена решимости. И храбрости. И вооружена адресом.

Будь ты проклят, Адам. Будь ты проклят. Будь ты проклят.

Найти нужный коттедж не составило труда — на него указывали оставленная полицией лента и висячие замки. Адам обошел крыльцо, но не стал подниматься, а положил ладони на старое дерево перил, перегнулся через них и посмотрел на дверь, прислушиваясь к шуму ветра, который шевелил нижние ветки разросшегося болиголова на крыше; этот звук напоминал шарканье метлы по дощатому полу.

Здесь она умерла.

Сюда он ее послал.

Адам долго смотрел на дверь, гадая, встретили ли ее на пороге, или ей пришлось постучать. Колебалась ли она? Может, даже попыталась уйти? Сколько времени ей понадобилось, чтобы осознать, какую ужасную ошибку она совершила?

Какую ужасную ошибку ты совершил. Эта твоя ошибка, Адам. Признай это. Прими.

Он отвернулся от двери, с усилием выдохнул и посмотрел на озеро. Потом достал сигарету и закурил, позволив ветру сдувать дым ему в лицо, так что слезились глаза. Выкурив половину сигареты, бросил ее на землю, вдавил каблуком и обошел коттедж. Домик был заперт, но полиция не заколотила окна. Глупо, конечно, они обязаны были это сделать — или, по крайней мере, повесить светонепроницаемые шторы, — но ему это помогло. При свете фонарика он сумел рассмотреть обе спальни, бо́льшую часть маленькой гостиной и смежной с ней ванны, а также всю кухню.

Дом оказался пустым. Абсолютно пустым — не было даже одеял на кроватях. Если полицейские не забрали всё с собой, то он был пустым и тогда, когда сюда пришла она. Значит, ей не оставили времени, чтобы убежать. Для нее все закончилось быстро. По крайней мере, отчасти. Шанс спастись. Его быстро не стало.

Адам вернулся к крыльцу и принялся разглядывать остальные коттеджи. Они располагались близко: два из них не дальше пятнадцати метров, а все пять вытянулись вдоль берега метров на шестьдесят. Крик без труда проник бы через их тонкие, как бумага, стены. Но это не имело значения, потому что коттеджи пустовали. Похоже, здесь никого не было, когда она пришла. Ловушка.

Он не сообщил ей адрес. Она должна была узнать его сама. Я должен был его узнать.

Письма были всего лишь игрой.

«Возможно, он не такой уж терпеливый, — сказал Солтер. — Возможно, когда она появилась на его пороге, он заторопился».

В холодной тишине Адам выкурил еще одну сигарету, а затем ушел, чтобы приступить к делу.

11

За первые два года после гибели дочери Хэнк Остин поправился на двадцать килограммов. Банка пива после обеда превратилась в упаковку из двенадцати банок. По утрам кофе сменила «Кровавая Мэри». Полпачки сигарет в день превратились в две пачки, ломтик пиццы — в шесть ломтиков и так далее. Его жизнь можно было определить одним словом: излишества. Сердечный приступ настиг его в августе во второй половине дня, когда на сорокоградусной жаре Хэнк решил вручную ошкурить веранду.

Когда Адам нашел его, то испытал некоторое облегчение — помимо горя и стыда. Отец не смог пережить потерю, но был не настолько слаб, чтобы бежать от нее. Он оказался чуть-чуть сильнее. Самую малость.

Тогда Адаму было двадцать два и он работал в Кливленде в агентстве по надзору. Один семестр в Университете штата Огайо превратился в туманные воспоминания. Кент учился на втором курсе колледжа и был стартовым квотербеком в небольшом, но сильном клубе. Адам по-прежнему жил дома, если это можно назвать словом «жил». Спал время от времени. Обычно днем, когда родители отсутствовали. На охоту он выходил, как правило, ночью. Это нравилось начальнику и устраивало Адама. Он был ночным существом.

После смерти отца мать переехала в квартиру. По предложению Адама. «Ты здесь несчастна, — сказал он ей. — Тебя окружает слишком много страданий. Ты это знаешь».

Она согласилась. Переехала в квартиру неподалеку от банка, в котором работала, а Адам остался в доме. Мать прожила там девять лет, после чего у нее случился первый инсульт, а через месяц — второй, и последние четыре года она провела в доме престарелых. Дом остался Адаму и Кенту; Адам заказал три независимые оценки, а затем предложил брату половину среднего — справедливую, по его мнению, цену.

Кент не взял денег. Сказал, что им нужно продать дом, но не ради денег, а ради того, чтобы жить дальше. Адам отказался. Каждый месяц он оправлял брату чек на сумму, которую считал половиной арендной платы. Каждый месяц чек возвращался непогашенным.

После смерти отца и переезда матери Адам вернул комнате сестры прежний вид. Хэнк Остин был непреклонен — в тот день, когда нашли тело Мэри и неизбежность стала фактом, он начал убирать ее вещи, в полной тишине, если не считать треска скотча и редких всхлипов.

Адам понимал и саму идею, и ее тщетность. Идея соблазнительная, но безнадежная. Невозможно спрятать ее в коробки и опечатать их.

Коробки отправились на чердак над гаражом. Время от времени Адам пробирался туда и осторожно перебирал вещи сестры, вдыхая ее запах и удивляясь, как тот мог так долго сохраниться. В такие моменты он был с ней наедине, чувствовал близость к ней, как нигде больше, и был уверен, что она здесь, с ним, что она каким-то образом знает и ценит это. Они немного говорили друг с другом. Поначалу Адам долго не выдерживал — слезы приходили слишком быстро. Со временем стало легче. Он часто просил прощения — слишком часто для нее, и Адам знал это, но не мог остановиться — и делился новостями. Рассказывал о каждом беглеце, которого выследил, о всех, кто сбежал из-под залога и пытался спрятаться. Он нашел всех, он был необыкновенно упорным, и его босс в Кливленде уже поговаривал о том, чтобы передать ему бизнес, но Адам хотел вернуться домой. Хотел жить в округе Чамберс.

Об этом они тоже говорили. Возможно, ему нужно было совсем другое, возможно, ему нужно было уехать. Хотя в конечном счете это тоже не выход. Его дом остался здесь, на Бич-стрит в городе Чамберс в штате Огайо. В том, чтобы уехать из города, были свои преимущества — в других местах его не преследовали бы любопытные взгляды, он не слышал бы перешептывания у себя за спиной, и никто ничего не вспоминал бы, потому что не знал. Иногда это казалось таким прекрасным, таким желанным, что Адам едва не поддался. Нет, он не сбежит, и в этом все дело. А взгляды, шепот, воспоминания? Он их заслужил. Это необходимые напоминания, словно иголки в сердце, которые не давали забыть, заставляли сосредоточиться. Он оставался здесь ради искупления. Да, это больно, но от этого невозможно убежать.

Он дал обещание — там, на чердаке, в окружении коробок со свидетельствами исчезнувшей жизни. Он намеревался сохранить их.

Когда дом перешел к нему и никто не мог возразить против небольшой перестановки, Адам вернул Мэри. Это был мучительный процесс. С большими предметами проблем не возникло — он помнил, где они стояли; но когда дело доходило до мелочей — расстановка книг на полках, плакаты на стенах, — ему приходилось останавливаться, думать, а иногда просто спрашивать ее согласия, извиняться и ставить вещи на те места, которые он считал подходящими. Адам не обращал особого внимания на детали, когда у него была такая возможность, но не сомневался, что Мэри поняла его и простила.

Когда все было готово, когда он повесил ее объявление на дверь — последний штрих, — то почувствовал себя лучше, чем когда-либо за все эти годы. Ее не спрячут в коробки, не забудут.

Кент не мог этого понять. Это была серьезная ссора, предпоследняя перед окончательным разрывом. Он пришел, увидел комнату и сказал, что это безумие, что Адаму нужна помощь, что он должен научиться жить дальше, а то, что он сделал, вовсе не дань памяти Мэри. Тут они были абсолютно не согласны друг с другом. Затем последовал визит Кента к Гидеону Пирсу. Адам узнал о нем из газет. Он явился к Кенту домой, о чем всегда будет жалеть. Этого не должно было произойти в присутствии Бет. Та ссора закончилась кровью. С тех пор они держались на тщательно выверенном расстоянии.

Адам знал, что Мэри это не нравилось, но не понимал, как все исправить. Может, со временем. А может, это нельзя исправить.

Адам вернулся с Шедоу-Вуд-лейн трезвый и сосредоточенный. Он выпил стакан воды из-под крана, прополоскал рот, пытаясь избавиться от привкуса сигарет, затем набрал полную грудь воздуха и поднялся по лестнице к комнате сестры. Два раза постучал. Выдержал паузу. Повернул ручку, открыл дверь и вошел, а затем захлопнул за собой дверь.

Двуспальная кровать в углу, накрытая белым пледом, недавно сменившим розовый, который был с сестрой почти все детство, — еще один шаг к зрелости, отказ от всего, что напоминало о маленькой девочке. Из комнаты исчезли плюшевые игрушки, а их место заняло цветное стекло и свечи. В коллекция фигурок из цветного стекла профессиональные работы соседствовали с ее собственными произведениями. Мэри влюбилась в цветное стекло в летнем лагере и начала ходить на занятия. Ее любимицей была гигантская черепаха с разноцветным панцирем; Мэри выплавляла и вырезала черепаху сама, но красивая фигурка была слишком велика, чтобы висеть в окне, и ее пришлось поставить на книжную полку под окном, где она точно так же сверкала в лучах света. Мэри назвала черепаху Тито. Никто не знал почему, и она была этим довольна.

Другим увлечением сестры в тот последний год были свечи — постоянная причина споров с отцом, что раньше случалось редко. Она была «папиной дочкой», старалась не сердить его, но он был убежден, что с этими свечами Мэри рано или поздно сожжет дом. На ее последнее Рождество Кент с Адамом подарили ей набор настенных свечей с зеркалами. Свечи освещали всю комнату и отражались в цветном стекле, отбрасывая причудливые блики. Мэри их очень любила.

Адам по очереди зажег все свечи. Всего в комнате их было тридцать три, от маленьких для чайной церемонии до массивной свечи в виде пня, которая трещала, как полено в камине. Поначалу он сомневался, стоит ли их зажигать, понимая, что рано или поздно они сгорят и их потребуется заменить, а ему не хотелось менять то, что было ей дорого. Но она любила, когда они горели, любила этот мерцающий свет и густую смесь запахов, и Адам решил, что так лучше.

Потом он сел на пол, прислонившись спиной к стене, лицом к кровати, как в те вечера, когда она звала его, чтобы поговорить, или когда он врывался без разрешения, чтобы позлить ее. Мэри этого не любила — отсюда записка на двери, — и это его еще больше развлекало. Услышав, что она говорит по телефону, он стремглав мчался к ее двери, распахивал ее и громко говорил первое, что приходило в голову, пытаясь смутить ее.

Мэри, звонил врач и просил передать, что грибок пальцев ног заразен.

Мэри, ты оставила в ванной свой спортивный бюстгальтер.

Мэри, папа сердится, что ты опять утащила его порножурнал.

Крик возмущения и ярости, потом в него летела туфля, книга или еще что-то, что попадалось под руку, потом на помощь призывался отец. Хэнк Остин поднимался по лестнице и выдворял сына — иногда с улыбкой, иногда с явным раздражением, в зависимости от настроения. Потом Мэри захлопывала дверь, но не запирала ее — в доме Остинов запираться было не принято, — а когда наконец выходила из своей спальни, Адам смотрел на нее и улыбался. Она старалась не поддаться его обаянию, старалась изо всех сил, но всегда таяла. Сестра не умела долго злиться.

Он сидел на полу и смотрел на кровать, вспоминая, как перебрасывался с ней футбольным мячом и дразнил, расспрашивая об отношениях с мальчиками, — в ответ она краснела и яростно отвергала любые предположения. Он шутил насчет того, чтобы сопровождать ее на танцы и сидеть позади нее в кино. Заботливый старший брат, такова была его роль, и он прекрасно справлялся с ней.

До того, самого главного вечера.

— Привет, — сказал Адам пустой комнате. Ответом ему была тишина. Среди цветного стекла горели свечи, отбрасывая разноцветные блики. — Мне нужно кое-что тебе рассказать. Неприятное. Дело плохо, Мэри, но я собираюсь все исправить. Обещаю. Я все исправлю.

Голос его стал хриплым, и ему это не понравилось. Пришлось сделать паузу. Ему хотелось выпить, но он никогда не пил в этой комнате. Ни разу. Немного успокоившись, Адам продолжил:

— Сначала хорошие новости, ладно? Кент выиграл. Они непобедимы. Они должны попытать счастья, Мэри, обязательно.

Он всегда рассказывал, как дела у Кента, сообщал счет каждого матча, и это возвращение к обычной жизни немного помогало. Ему становилось легче дышать, голос не срывался.

— Ну вот, — продолжил Адам. — Теперь я расскажу остальное. Что я сделал — и что собираюсь сделать, чтобы это исправить.

Он опустил голову и заговорил, обращаясь к освещенному свечами полу. Рассказал все, что знал, затем еще раз попросил прощения — так было и так будет всегда, — потом встал и по очереди задул свечи. Когда погасла последняя свеча и комната погрузилась в темноту, он вышел, закрыл за собой дверь и поехал к матери Рейчел Бонд.

12

Адам думал, что девушка с ярким лаком на ногтях росла в каком-нибудь красивом и безопасном месте. Когда он увидел обшарпанный многоквартирный дом, в котором обитали двое из его теперешних клиентов и бесчисленное количество прошлых, то поначалу удивился. Потом вспомнил, почему девушка пришла к нему — ее отец уже много лет сидел в тюрьме, и ничто не указывало, что она из обеспеченной семьи, — и понял, что снова делает то, что не должен. Превращает Рейчел Бонд в Мэри-Линн Остин.

Перед дверью дома стоял фургон одного из новостных каналов из Кливленда, но сотрудники, похоже, загружали в него свое оборудование. Адам приоткрыл окно и курил, пока они не уехали. Затем вышел из «Джипа» и направился к двери, твердо намеренный выполнить обещание.

Наверное, она уже слышала много обещаний. Но не таких, как его.

Первой реакцией на стук был крик:

— Сказала же, что нам больше не о чем говорить!

— Я не репортер, миссис Бонд.

После небольшой паузы из-за двери послышались шаги, потом лязг отодвигаемого засова. Дверь открылась, и маленькая собачка — дворняжка с черной блестящей шерстью — выскочила за порог и ткнулась носом в джинсы Адама. Над собачкой возвышалась Пенни Гути, худая изможденная блондинка с темными кругами вокруг глаз. На ней были джинсы и белый свитер, на который налипла собачья шерсть. Позади нее Адам заметил открытую бутылку пива на кофейном столике, дымящуюся сигарету в пепельнице рядом с бутылкой, а на диване — потертый плед и гигантского плюшевого пингвина.

Должно быть, плед и пингвин принадлежали Рейчел. Пенни сидела на диване, закутавшись в плед дочери и обняв ее плюшевую игрушку, пила пиво и курила. Адам почувствовал, как у него темнеет в глазах, и был вынужден опереться рукой о дверной косяк.

— Миссис Бонд, — сказал он, — меня зовут Адам Остин. Я пришел, чтобы…

— А, великий тренер…

— Я не тренер.

Она склонила голову набок, и Адам услышал, как хрустнула ее шея.

— Кто же вы тогда?

Он заставил себя посмотреть ей в глаза.

— Я тот, кто дал ей адрес. Я тот, кто сказал ей, где она может найти человека, который представлялся ее отцом.

— Чтоб ты сдох, — сказала мать Рейчел Бонд.

Адам кивнул.

Глаза Пенни наполнились слезами, но плакать у нее уже не было сил. Собака подпрыгивала, упиралась лапами в ноги Адама, лизала его руку, виляла хвостом.

— Она солгала мне насчет имени и возраста, — сказал он. — Лучше б она этого не делала. Но я все равно должен был проверить.

Пенни схватила ошейник собаки и оттащила ее от Адама.

— Я хочу, чтобы меня оставили в покое.

— Понимаю. — Он с трудом справлялся с дрожью в голосе, и ему хотелось отвернуться от ее горя, как отворачиваются от зимнего ветра. — Мне просто нужно кое-что вам сказать.

— Что вам очень жаль, да? Отлично. Я рада это слышать. Чертовски рада, и это так важно для меня — вы просто не представляете, как это помогает.

— Да, мне жаль. И нет, это не помогает. Я пришел, чтобы дать обещание.

Пенни опустилась на колени, обняла собаку и уткнулась лицом в ее шерсть. Голос ее звучал глухо.

— Она теперь в раю? Это вы обещаете? Или намерены помочь им поймать сукина сына, который убил мою дочь? Таких обещаний я уже сегодня наслушалась. Толку от них не больше, чем от ваших извинений. Ни на грош, мистер Остин. Ни на грош.

— Я его убью, — сказал Адам.

Какое-то время Пенни просто обнимала собаку. Потом подняла голову и в первый раз пристально посмотрела ему в лицо. Казалось, она хотела что-то сказать, но, увидев выражение его глаз, передумала. Просто стояла на коленях на грязном ковре и сжимала в объятиях собаку.

— Я его найду, — сказал Адам, — и убью. Теперь это моя единственная цель. И я не отступлю. Он поплатится жизнью за то, что сделал. Это единственное, что я могу вам дать, и вы это получите. Обещаю.

Собака заскулила, потянулась к Адаму, и Пенни Гути крепче прижала ее к себе, удерживая на месте. Молча. Адам достал из кармана визитную карточку.

— Я и сам его найду, — сказал он. — Но с вашей помощью, возможно, быстрее.

Он протянул карточку, но женщина лишь переводила взгляд с карточки на его лицо и обратно.

— Я позвоню в полицию. Они должны знать о ваших словах. Приходите сюда, беспокоите меня, говорите такое… они должны знать.

— Звоните. Когда они придут, я скажу им то же самое. И всякому, кто спросит. Это не пустая болтовня. Я его найду и убью, и перед смертью он узнает, почему я за ним пришел.

Пенни протянула руку и взяла визитную карточку. Она держала ее в одной руке, а пальцы другой стискивали ошейник собаки; комната за ее спиной заполнялась сигаретным дымом, который поднимался над пледом ее дочери, лежавшим на краю дивана.

— Он еще здесь, — сказал Адам. — И он от меня не уйдет.

Он повернулся и ушел, а Пенни не окликнула его и не закрыла дверь. Когда Адам завел «Джип», она все еще стояла на коленях на пороге своей квартиры.

13

В том году, когда команда Адама выиграла чемпионат штата, защитников тренировал Эрик Скотт, который хотел, чтобы в мозгу его лайнбекеров отпечаталось только одно слово: движение.

Да, тренер Скотт ценил силу, но скорость он просто боготворил. Игроки, без устали гонявшиеся за мячом, удостаивались похвалы. Ты должен был не дожидаться контакта, а инициировать его. Победа принадлежала тем, кто ее добивался. Жизнь есть движение, говорил он им; ты должен двигаться, чтобы не умереть. Некоторые игроки закатывали глаза, когда слышали эти слова, но потом понимали, что из-за своей тупости сидят на скамейке запасных. Завершив спортивную карьеру, они смотрели на это другими глазами.

Воскресным утром Адам проснулся, готовый к движению.

Кое-что следовало признать с самого начала. Он не детектив. Он не служил в полиции, не работал частным детективом, хотя имел лицензию, не вел расследование каких-либо преступлений, не говоря уже о таком сложном, как убийство. Но он был охотником и посвятил этому занятию всю взрослую жизнь. А это настоящая охота. Задача не только в том, чтобы сделать работу, для которой полиция подготовлена и оснащена гораздо лучше, но также сделать ее быстрее.

Скорость и натиск. Нужно найти способ применить их.

Адам не хуже других искал людей, которые пытались спрятаться. Проблема в том, что он всегда знал свои цели. Не только их имена, но также подробности их жизни и характер. Это помогало охотиться. Теперь же всего этого у Адама не было, что угрожало обездвижить его — как будто ищейке приказывали начать поиск, не дав понюхать запах добычи. С чего, черт возьми, ему начинать?

Он привык знать, кого преследует, и отсутствие этого знания тревожило его; поэтому он решил дать своей цели имя. Пусть будет Гидеон — это имя показалось ему самым подходящим. Гидеон Пирс мертв, но Адам не имел возможности приложить к этому руку. Поэтому новую цель следует назвать Гидеоном. Адам не мог позволить себе путать Рейчел Бонд с Мэри Остин, но соединить их убийц?.. Это казалось правильным.

Он прочел подробности, которые появились в прессе, и после размышлений решил начать с удаленного поселка на Шедоу-Вуд-лейн, того самого, который так ловко подвесили перед лицом девушки, словно приманку со спрятанным крючком. Место было выбрано совсем не случайно.

Элеонор Рузич жила на северо-западе города в двухэтажном кирпичном доме с отдельным гаражом; яблони вдоль одной из сторон участка наполняли воздух сладким ароматом. Ее муж был врачом, но он уже умер, и в этом просторном доме она жила одна. Женщина лет шестидесяти пяти с модной короткой стрижкой седых волос, изящной фигурой, внимательными глазами и интеллигентным лицом. Вопреки его опасениям, она с готовностью поверила его лицензии частного детектива, и вскоре он понял почему: она была напугана и ждала помощи.

— Я даже представить не могу, что когда-нибудь приеду туда, — сказала Элеонор Рузич, когда они устроились за кухонным столом — Адам с блокнотом и ручкой, а она с чашкой кофе. — Дом уже давно пустовал, но с ним связаны приятные воспоминания. Время от времени, когда летом приезжают дети, мы заскакиваем туда на день или на выходные. Там все так изменилось… это совсем не то место, каким было в их детстве, когда мы купили коттедж. Другие люди. Много алкоголя, много… секса. Дети хотят, чтобы я его продала, но что я могу за него выручить? При теперешнем состоянии экономики и рынка, да еще с учетом того, во что превратилось озеро? Не вижу смысла. Поэтому я говорю, что дом мне дорог, что налоги не так велики, а когда-нибудь кто-нибудь очистит озеро, и оно станет таким, как прежде. Я поддерживала там порядок: этим летом починила крышу, а прошлым покрасила стены. Дом по-прежнему в отличном состоянии, но он такой там один. Очень печально.

— Вы никогда не слышали о Рейчел Бонд?

— Нет, пока ко мне не пришла полиция.

— Вы когда-нибудь сдавали дом? Или им пользовалась только семья?

— Семья и друзья. Но, как я сказала, он уже давно пустует.

— Друзья, которые о нем знали…

— Чудесные люди, все. Теперь уже пожилые. В основном коллеги мужа, а он был на восемь лет старше меня. Так что, если вы думаете, что старики совершили это гнусное…

— А как насчет детей?

Элеонор нахмурилась.

— Прошу прощения?

— Друзья, которые туда приезжали. Они были с детьми?

— Иногда. Но это были замечательные семьи.

— Не сомневаюсь. Тем не менее их имена могут мне помочь. Возможно, кто-то из детей рассказал о коттедже не тому человеку. Маловероятно, миссис Рузич, но проверить надо. Нельзя упускать ни одной зацепки.

Она сделала глубокий вдох, затем кивнула.

— Хотите список?

— Да, если это возможно. Всех, кто к вам приезжал, за все годы.

Она указала на блокнот, и Адам подвинул его к ней.

— Идея мне понятна, — сказала она. — Но я не верю, что это поможет. Они выбрали это место потому, что оно пустое. Пустое и удаленное. Поэтому гораздо вероятнее, что кто-то недавно забрел туда и подумал, что в дом можно влезть, а может, на самом деле влез. Конечно, они ничего не взяли. Все осталось на своих местах, они просто использовали дом для… для этого. Чтобы убить ту бедную девушку.

Адам молчал, позволяя ей говорить и писать. Это было хорошо. Она сообщала неизвестные ему факты, о которых могла узнать от полиции.

— В конце дороги, — сказал он, — установлены почтовые ящики, все вместе. Правильно? В сами коттеджи почту не носят?

— Правильно. Все ящики в одном месте. Мы ими пользовались редко, время от времени отправляли почтовые открытки или письма. Туда мы ездили с детьми, чтобы загорать, купаться и ловить рыбу. Отдыхать. Мы там не жили. А теперь…

Да. Теперь.

— Никто не проверяет почту?

— Нет. Даже когда я туда приезжаю. Это просто почтовый ящик с адресом, и всё.

По таким проселочным дорогам должен ездить местный почтальон, и скорее всего, один и тот же. Из той редкой породы людей, которые могут запомнить несколько писем, особенно когда кладут их в старый почтовый ящик, которым никогда не пользовались.

Элеонор Рузич подвинула к Адаму блокнот, в котором аккуратным почерком в столбик были написаны пятнадцать имен.

— Думаю, тут все, — сказала она. — И еще я думаю, что вы впустую тратите на это время. Да, я понимаю необходимость… как вы сказали… не упускать ни одной зацепки. Просто считаю, что должно быть что-то более продуктивное.

— Согласен. Но неплохо иметь и это — вдруг понадобится… Я благодарен вам за помощь.

Она кивнула.

— Я скорее брошу этот дом, чем когда-нибудь переступлю его порог.

— Понимаю ваши чувства. Мне жаль, что это случилось там.

— Мелочь на фоне ужасной трагедии, но мне тоже жаль, мистер Остин. Мне тоже. — Она наклонила голову, снова внимательно посмотрела на него и наконец задала вопрос, который должна была задать прежде, чем впустить в дом. — Кто вас нанял? Мать девушки?

Адам покачал головой.

— Кто вас сюда послал?

Он заранее приготовил ответ и был готов предоставить его с самого начала — клиент просил не разглашать его имени. Но не стал этого делать.

— Я здесь по поручению своей сестры, — сказал Адам, встал, поблагодарил хозяйку за помощь и покинул дом.

Ни одно из имен в списке никуда не привело. Он проверил их в отделе по регистрации преступлений, но не нашел ничего более серьезного, чем превышение скорости. Это не означало их невиновности — убийца Рейчел не обязательно был преступником со стажем, — но никаких намеков, позволявших начать преследование, тоже не обнаружилось. Большинству из этих людей было уже за шестьдесят. Они жили в достатке в своих красивых домах и никогда не пересекались с такими, как Джейсон Бонд и Пенни Гути. Связь с семьей Рузич казалась Адаму обязательной. Ему было знакомо только одно имя: Дункан Вернер, местный дантист и один из главных спонсоров футбольной команды.

Таким образом, Адам вернулся к тому, с чего начал, но не поддался отчаянию. Нельзя сбавлять обороты, нужно упорно идти за мячом, даже если у тебя нет шансов им завладеть. Шанс не приходит к тому, кто просто ждет.

Вечером в понедельник он два часа ждал появления почтальона на Шедоу-Вуд-лейн.

— Как только я в воскресенье увидел здесь все эти машины, меня разобрало любопытство, — сказал почтальон. Это был пожилой человек с седыми усами и обвислыми, как у гончей собаки, щеками. — Попытался вычислить, в каком коттедже это произошло, потому что летом бывают проблемы, но бо́льшую часть года тут пусто. Сюда приходит мало почты.

— Представляю. А что вы доставляли в последнее время?

— Письма для семьдесят три тридцать.

Адам кивнул. На нем были солнечные очки, джинсы, простая коричневая бейсболка и такого же цвета куртка. Никаких надписей, но он знал, что выглядит как коп, знал, как вести себя и как разговаривать, чтобы его приняли за копа. Судя по тому, как охотно почтальон отвечал на его вопросы, он верил, что имеет дело с полицией, но опасности не было — Адам его не обманывал. В кармане куртки у него был включенный диктофон, и, если возникнут вопросы, никто не сможет его обвинить, что он выдавал себя за представителя правоохранительных органов.

— Вы помните, когда доставили последнее письмо?

— В среду, — уверенно ответил почтальон. — Единственное в эти почтовые ящики. Поэтому и обратил внимание. После Дня труда[3] это место пустует.

Именно на это и рассчитывал Адам. Он кивнул, подумав, что для ответа почтой времени было достаточно, но Рейчел Бонд, вероятно, сообщила номер своего сотового. Подростки предпочитают такие средства связи, как мобильный телефон и электронная почта, — особенно когда торопятся. От письма в среду до вечера пятницы можно было обговорить детали.

— Когда начали приходить письма? — спросил Адам. — Или оно было единственным?

— Единственным.

У сельской местности есть одна замечательная особенность: тут ничего невозможно скрыть. Адам невольно почувствовал гордость оттого, что нашел этого человека раньше полиции.

— Но исходящая почта была.

— Да, сэр. Думаю, где-то в День труда. Я довольно давно ничего не забирал из этого ящика, а тут вдруг стали появляться письма, и я это запомнил, понимаете?

— Конечно. А сколько? И как часто?

— Раз в неделю, может, два. Думаю, всего штук пять или шесть.

— Есть вероятность, что вы узнаете почерк?

— Адрес был напечатан на принтере.

— Вы видели, кто опускал их в ящик?

— Не видел ни души. Я подхожу, вижу поднятый флажок — и все. Это всегда меня удивляло. Понимаете, обычно я подъезжаю прямо сюда. — Он вздохнул и развел руками. — Жаль, но я больше ничего не могу вам сообщить, офицер.

Адам отпустил его, поскольку больше не хотел строить из себя полицейского, а почтальон уже рассказал ему все, что знал. Когда почтовый фургон уехал, детектив вернулся к коттеджам и стал смотреть на пруд с рябью и бликами солнца на воде, вспоминая погоду в пятницу вечером и пытаясь представить, каким он был, когда сюда пришла Рейчел. Холоднее, и небо затянуто облаками. Вероятно, пруд накрыли тени, а обшарпанные домики выглядели заброшенными и опасными, но Рейчел это не остановило.

Храбрая девочка. И решительная.

— Я работаю над этим, Мэри, — прошептал Адам. — Я работаю над этим.

И только когда эти слова сорвались с его губ, он понял, что хотел сказать «Рейчел».

Что дальше? Где еще искать? Возможно, в тюрьме, но Адам сомневался, что Джейсон Бонд захочет его видеть, и точно знал, что их встреча привлечет внимание полиции, что лишь создаст ему помехи. То же самое относится к попыткам поговорить с друзьями Рейчел. Хотя, возможно, уже пора. Других вариантов не так много.

Адам повернулся и с разочарованием окинул взглядом коттеджи. Он был уверен, что начинать следовало именно отсюда. Место преступление не могло быть случайным. Уж очень оно удачное, от удаленности до возможности отправлять письма из пустующего дома, но действующего адреса. Его тщательно выбирали, и это указывало, что преступник знал об этом месте, хотя ни одно из имен, сообщенных Элеонор Рузич, не выглядело многообещающим. Кто еще мог знать о коттедже? Конечно, соседи. Он еще ими не занимался, хотя будет непросто выяснить, какими из коттеджей пользовались в последнее время — слишком потрепанный у них вид. За исключением того, который принадлежал Элеонор Рузич. Она не преувеличивала, когда говорила, что единственная пытается поддерживать это место в приличном состоянии.

Адам сделал полный круг, повернулся спиной к озеру и принялся разглядывать коттедж.

«Я поддерживала там порядок», — сказала Элеонор. Совершенно верно. Адам позвонил ей с веранды — она оказалась дома. Детектив сказал, что по-прежнему работает с зацепками из Шедоу-Вуд, ищет возможных свидетелей.

— Недавно вы делали ремонт, — сказал он. — Кажется, меняли крышу?

— Да. Этим летом меняли крышу, а прошлым покрасили дом снаружи.

— Вы не помните, какая фирма выполняла эти работы? Похоже, ваш адрес стали использовать летом, и я подумал…

— Это не фирма, — сказала Элеонор. — Один человек, который уже много лет приводит в порядок тот дом. Он работает в больнице, что-то обслуживает… Там с ним познакомился мой муж.

— Как его зовут?

— Родни Бова, — ответила она. — Произносится Б-О…

— Я знаю Родни, — сказал Адам.

— Знаете? Откуда?

— Когда-то я играл с ним в одной футбольной команде, — поколебавшись, ответил он. — Давно. Спасибо, миссис Рузич. Может, Родни что-нибудь знает.

14

Родни Бова — имя призрака, приложение к туманным воспоминаниям, постепенно стирающимся с годами. Он был одним из тех мальчишек, которые появлялись на периферии жизни Адама, но так и не попали в фокус.

В памяти Родни сохранился только благодаря слухам и сплетням. Адам не мог вспомнить его лицо, голос, семью или даже позицию, на которой он играл. О парне по имени Родни Бова помнилось лишь две вещи — тот недолго пробыл в команде, потому что его отправили в колонию для малолетних правонарушителей. Летом перед выпускным классом его арест какое-то время оставался главной темой разговоров в команде. Это было в первую неделю августа, когда они выезжали в тренировочный лагерь; тренировались дважды в день, а ночевали в спальных мешках на полу спортзала — метод сплочения команды, придуманный Уолтером Уордом. Адам вспоминал, что Бова не приехал в лагерь, и все гадали почему, но до кого-то дошли слухи. Адама это почти не интересовало — Бова был на два года младше его, новичок в команде. Другое дело, если б арестовали ценного игрока, если б они потеряли разыгрывающего. Но Бова был никем, и его слава быстро угасла.

Родни Бова, поддерживавший порядок в доме 7330 по Шедоу-Вуд-лейн…

Возможно, на это не стоило возлагать таких надежд. Возможно, разум заставлял его придавать значение этой зацепке просто потому, что она была единственной — неожиданная ниточка к его прошлому и к преступлению. Возможно, следовало просто позвонить старине Родни и задать несколько вопросов — когда он приезжал на Шедоу-Вуд этим летом, кого видел, кто из соседей не прочь поговорить, кто отличается подозрительностью.

Но почему-то Адам поступил иначе.

Голос, звучавший в его голове, когда он охотился за сбежавшими из-под залога, голос, который обычно не ошибался, нашептывал, что нужно проследить за Родни Бовой, причем не привлекая внимания.

По крайней мере, поначалу.

* * *

В начале тренировки команда не могла сосредоточиться, и хотя Кент все понимал, это требовалось исправить.

Их мысли были заняты убийством Рейчел Бонд, он это знал. Все разговоры в школе теперь бесконечно вращались вокруг четырех главных тем. Для нескольких человек в команде — в первую очередь для Колина Мирса — это была настоящая трагедия, глубоко личная. Для многих она становилась личной. Трагедия почему-то притягивает людей. Кенту это было слишком хорошо известно — и давно. Ученики школы, и словом не перемолвившиеся с его сестрой, начали вспоминать проведенное с ней время. Незнакомые жители города со слезами на глазах подходили к нему в продуктовом магазине, в Макдоналдсе или на улице. Зачастую они хотели дотронуться до него, выражая соболезнования. Кент был удивлен, как часто это происходило, — поглаживание руки, похлопывание по спине, неловкие объятия. Желание прикоснуться к трагедии — естественно, лишь краешком. В минимальной степени. Как будто получить прививку. Разумная степень контакта, правильная доза страха и ужаса в их сердцах — и они защищены.

Необходимо найти убежище. Нечто неизменное и надежное в этом сошедшем с ума мире. Для Кента таким убежищем стало футбольное поле. Уолтер Уорд понимал то, что не понимали другие: Кент и Адам нуждались в определенной дозе нормальности. Она был им необходима. По крайней мере, Кенту. Адам начал пропускать тренировки. Игры он не пропускал, и никогда его игра не была такой блестящей, как после смерти Мэри, но до ввода мяча в игру парень не проявлял к футболу никакого интереса. В отличие от Кента. Тот тренировался еще упорнее, смотрел еще больше видеозаписей. Погрузился в игру. Уорд помог ему в этом.

Теперь, по прошествии двадцати двух лет, Кент смотрел на Колина Мирса на позиции ресивера, видел, как юноша оглядывается, и проследил за его взглядом. Трое игроков о чем-то увлеченно шептались. Кент мог догадаться если не о деталях, то о теме их разговора.

Он отвернулся, надвинул козырек бейсболки на глаза и впился зубами в свисток. Это был свисток для спасателей, из мягкой водостойкой резины, и Кент любил его, потому что мог впиваться в него зубами, как будто у него во рту снова капа, на голове шлем, он стоит на поле, за спиной ревет толпа, а в лицо светят прожекторы.

«Мы проиграем, — подумал он. — Проиграем».

Байерс рычал, расхаживал вдоль поля, сыпал проклятиями, но он всегда рычал, расхаживал вдоль поля и ругался, так что парни почти не обращали на него внимания. Кент смотрел, как тренируются его лайнбекеры, рассеянно толкая тренажер, отражая даже без намека на синяки, что привело его в ярость — на этом этапе, самом главном в сезоне, они избегали столкновений? Затем он повернул голову и стал наблюдать, как его нападающие якобы отрабатывают маневр, который назывался блокировкой зоны, — они были похожи на детей с завязанными глазами, убегающих от пчел. Он понимал, что это поражение.

Опять.

Как и в предыдущие годы.

Возможно, «Хикори Хиллз» у них не выиграют, даже если Чамберс перенесет свое безразличие из тренировки в игру. Но потом их ждала команда школы Сент-Энтони, у которой Кент еще ни разу не выигрывал. Ею руководил тренер по имени Скотт Блесс, у которого Кент также ни разу не выигрывал. Из всех команд штата именно эту он хотел победить больше всего. Сент-Энтони два раза участвовала в чемпионате штата — и два раза завоевывала трофей.

Кент с такой яростью жевал свисток, что у него заболела челюсть. Он повернулся к дальнему концу поля и посмотрел на ресиверов, отрабатывающих розыгрыш мяча; Стив Хокинс пытался сбить их с толку сменой темпа, так чтобы они прыгали только тогда, когда требовалось. Колин Мирс излучал энергию, участвуя в каждом розыгрыше, затем возвращаясь на линию, хлопал товарищей по шлему, требовал сосредоточенности, напоминал об обязанностях.

Кент дунул в свисток, и наступила тишина, но не полная. Далеко не полная. Защитники смеялись, и это был самый плохой смех, который только можно услышать на футбольном поле. Заносчивый смех. Он означал только одно: парни думали, что уже победили, поскольку добрались до конца сезона, не потерпев ни одного поражения.

— Вам смешно? — крикнул он, решительно направляясь к игрокам. — Тренировка перед игрой плей-офф вас забавляет? Я правильно понимаю?

В ответ раздался хор «нет, сэр», но Кент уже презрительно отворачивался от них.

— Колин, Лорелл, Деймонд! Идите сюда.

К нему подошли три лучших игрока штата, каждый на своей позиции. Когда он пристально посмотрел на них, никто не отвел взгляда; в глазах Колина Кент увидел вызов. Он понимал. Это очень мучительно, когда каждая пара устремленных на тебя глаз словно читает надпись на твоем лбу: ХРУПКОЕ: ОБРАЩАТЬСЯ С ОСТОРОЖНОСТЬЮ.

— Как вы оцените сегодняшнюю тренировку? — спросил Кент.

«Не особенно», — пробормотал Деймонд. «Плохо», — буркнул Лорелл. «Ужасно, сэр!» — почти выкрикнул Колин.

— Значит, никто из вас не впечатлен?

Все трое покачали головой.

— Думаете, мы готовы к победе с такой игрой?

— Нет, сэр.

— Ладно. Мы займемся этим здесь, на поле, а вы, как капитаны, пробегитесь по трибунам, чтобы личным примером показать, как нужно работать. Вперед.

Они пересекли поле, перемахнули через ограждение и начали бегом подниматься на трибуны — шесть ног в унисон грохотали по алюминию.

— Когда они увидят, что вы стараетесь, — сказал Кент, поворачиваясь к остальной команде, но не понижая голоса, чтобы его слышали те, кто бежит по трибунам, — они вернутся и присоединятся к нам.

Увидев, как отворачиваются головы, а взгляды скользят в сторону, Кент пришел в ярость — неужели они по-прежнему не желают сосредоточиться? — но через секунду остыл, увидев у ограждения человека в полицейской форме. Это был Стэн Солтер.

— Тренер Байерс, подбодрите парней, — сказал Кент, а затем направился к Солтеру.

— Как команда, тренер?

— Могло быть и лучше. А как продвигается расследование?

— Могло бы и лучше.

Кент кивнул и выжидающе умолк. Солтер, на котором были темные очки, переводил взгляд с Байерса на гремящие трибуны. Деймон Риттер споткнулся, поскользнувшись на багровых листьях, беззвучно падавших на землю. Только этого еще не хватало, да? Лучший защитник Кента травмирует колено, когда бежит спринт, чтобы показать пример команде…

— Тот парень, Мирс, тоже бежит? — спросил Солтер.

— Да.

— Как он, справляется?

— Это ему поможет.

— Точно?

— Точно.

Солтер кивнул, набрал полную грудь воздуха и спросил:

— Вы говорили с братом?

— Нет. — Кент по-прежнему смотрел на трибуны.

— Я прошу помочь нам.

— Он не станет охотнее сотрудничать с вами, если я выступлю в роли посредника. Более того, это лишь затруднит дело.

— Как я понимаю, вы не знаете, что он расследует убийство Рейчел Бонд.

Кент повернулся к Солтеру и увидел свое отражение в солнцезащитных очках.

— Расследует?

Солтер кивнул.

— Сегодня мне позвонила женщина… которая может помочь расследованию. Судя по всему, брат разговаривал с ней вчера утром, а сегодня позвонил снова. Представился частным детективом. Ей это не показалось подозрительным, поскольку его имя ей ничего не говорило. Сегодня вечером она рассказала о нем подруге — и поняла, каким странным был ответ на вопрос, на кого он работает.

— И на кого же?

— На свою сестру. Именно так он ей сказал. Заявил, что действует по поручению своей сестры.

Кент прислонился к ограждению, крепко стиснув пальцами металлическую сетку.

— Так и сказал?

— Да.

Они долго молчали. Позади них тренеры выкрикивали указания, а парни пыхтели от усердия, и тренажеры хлопали и гремели на своих рамах. Рядом грохотали трибуны, а Колин Мирс громко подбадривал игроков: «Давайте, покажите им, покажите им, на что мы способны!» Сильные порывы ветра поднимали с земли оранжевые и бордовые листья.

— Я бы предпочел, — сказал Стэн Солтер, — чтобы ваш брат не мешал моему расследованию. Понимаю, что вы с ним не ладите. Но вы должны понять, что я не могу позволить ему делать то, что он делает.

— По поручению своей сестры, — повторил Кент. — Так он ей сказал?

— Да.

— А что хочет его сестра, лейтенант? — Его голос звучал глухо; в углу рта у него был зажат свисток, и зубы скользили по нему. — Вы знаете?

— Есть подозрения.

— Есть подозрения… — Кент кивнул. Выплюнул свисток. Отвел взгляд. — Знаете что, лейтенант? Я поговорю с братом.

— Похоже, вы не часто разговариваете.

— Не часто. Но теперь пора.

15

За прошедшие годы, превратившие его образ в туманные воспоминания, Родни Бова успел уехать из округа Чамберс, а затем вернуться, с остановками в трех тюрьмах и одной колонии.

Первый раз — по крайней мере, из сведений, имевшихся в открытом доступе, поскольку все, что происходило с ним до совершеннолетия, было закрыто, — его арестовали в 1994 году за торговлю марихуаной. Отсидев тридцать дней в тюрьме Сандаски, Родни отправился дальше на восток, с остановкой в Кливленде, где его арестовали за передачу наркотиков заключенному в тюрьме округа Кайахога и приговорили к трем месяцам. Он вышел, вдохнул воздух свободы, решил, что он ему не нравится, и переехал в тюрьму округа Лорейн — его арестовали во время драки в баре и обвинили в нападении, хранении наркотиков и незарегистрированного огнестрельного оружия. В этом случае судья не проявил снисходительности к юному Родни и отправил в тюрьму на восемнадцать месяцев. Исправительное заведение Мэнсфилд было его домом с осени 1998 по весну 2000 года.

В то время там же отбывал срок Гидеон Пирс.

А впоследствии — Джейсон Бонд.

Когда Адам читал сведения об арестах и отсидках Родни, восстанавливая хронику его жизни, в его голове словно прозвенел звоночек. Нет, это было не дурное предчувствие. Вовсе нет. Просто как будто поднесли спичку к тому, что было готово загореться, жаждало огня.

Адам совсем запутался в паутине пересекающихся имен, дат и тюрем, когда зазвонил телефон. Он отклонил вызов, даже не взглянув на экран, но звонок раздался снова, нетерпеливый и настойчивый. Адам замер.

Звонил Кент.

Но Кент не звонит.

После пяти звонков включалась голосовая почта, и Адам выждал четыре, прежде чем ответить.

— Да.

— Это я.

— Вижу.

Молчание.

— Нам нужно поговорить, Адам, — наконец сказал Кент.

— Правда?

— Да. Желательно лично. — В голосе младшего брата слышались жесткие нотки. Интонации тренера, вот что это, наставника молодежи, капитана корабля, и Адам внутренне ощетинился. Как всегда. «Командуй своими мальчишками, Кент, но не мной», — не раз повторял он в те времена, когда они еще разговаривали.

— Я не дома.

— Отлично. Скажи, где ты.

— Занят.

— Это не место, Адам.

— Это состояние, Кент. Ты прав. Но это так.

— Я тоже занят. Завтра у меня игра, дома ждут жена и двое детей, и ко мне приезжала полиция, искала тебя. Я найду время, и ты тоже.

Адам подождал несколько секунд, обдумывая ответ.

— Скажи, где ты, и я тебя найду, ладно? Просто скажи.

— Пойдем в «Хаслем». — Это должно было привести Кента в ярость — Адам не мог удержаться, чтобы не воткнуть эту иголку в брата, даже когда очень старался.

— Я не буду встречаться с тобой в стрип-клубе.

— Тогда у меня дома.

Единственное место, которое понравится Кенту меньше, чем бар с голыми женщинами, это дом, в котором прошло их детство. Нельзя было не заметить, что его буквально корчит, когда он переступает порог. Сколько лет он не входил в дом? Адам не мог вспомнить.

— Ладно, — помолчав, согласился Кент, и Адам тут же отозвал свое предложение, как игрок в покер, пожалевший о блефе.

— Увы, я не дома. Знаешь что, тренер, я приеду в школу. Встретимся у тебя в кабинете. Займешься делом, пока ждешь.

— Я не хочу ждать.

— Тогда я выезжаю, — сказал Адам и отключился.

Он подкидывал телефон на ладони, глядя в стену, пока не почувствовал, что у него сводит челюсти — так сильно были стиснуты зубы. Потом положил телефон и открыл холодильник. В упаковке из двенадцати банок пива, купленной вчера вечером, осталось пять.

— Увидимся в пять, Франшиза, — вслух произнес он, открыл банку «Короны», взял в другую руку вторую и вышел на улицу, чтобы выпить на холодке.

* * *

Кент был рад, что Адам выбрал школу. Ему не хотелось гоняться за братом по злачным местам города, а также встречаться с ним в двух местах, которые он называл домом, причем один из них принадлежал замужней женщине, муж которой сидел в тюрьме, а второй — мучительным воспоминаниям. Тщательно сохраняемым мучительным воспоминаниям.

Закончив разговор, Кент понял, что Адам не станет торопиться. Другого он и не ждал; брат должен был любым способом показать, что он главный. Кент сказал, что он не хочет ждать, и это означало, что его нужно заставить.

Кабинет тренера и раздевалки находились в одноэтажном бетонном здании позади зачетной зоны. Когда Кент подъехал и припарковался на пустой стоянке для машин, ему были видны плакаты, а также серебристые и красные вымпелы, работа болельщиков, родителей и чирлидеров. ПЛЕЙ-ОФФ: ВЫИГРЫВАЙ ИЛИ УХОДИ! — гласила надпись на одном из плакатов.

Ему так не хотелось уходить домой проигравшим, так не хотелось повторять те же слова о том, как он гордится своими мальчишками, гордится их характером и прошедшим сезоном — сезоном, который закончился тем, что его парни смотрят на ликующего соперника…

В этом году такое не должно повториться. Не с этой командой. Они были слишком сильны, слишком хорошо подготовлены, слишком опытны. Все на месте, все элементы, необходимые для команды чемпиона. Лучшая команда за всю историю города. Команда 89-го года им и в подметки не годится. Но команда 89-го года завоевала трофей, который стоит в этой витрине, заслужила кольца. Сделала свое дало. А он — еще нет.

У Кента хранилось одно из этих колец, но это не считается. В том сезоне он был новичком и не выходил на поле в серии плей-офф — просто стоял у края поля с блокнотом и рисовал схемы розыгрышей, пока Пит Андервуд, стартовый квотербек, руководил осторожной, тщательно рассчитанной атакой, самой скучной атакой в мире, с двумя раннинбеками, когда от квотербека не требуется ничего, кроме завершения передачи. Смотреть на это было неинтересно, но Уолтера Уорда не интересовала зрелищность, его интересовала победа. У них была сильная защита с мощными защитниками, и они просто изматывали соперника. В финале чемпионата они выполнили пятнадцать выносов мяча. Пятнадцать. Защитники соперника стянулись в карман, игнорируя угрозу вертикальных маршрутов, уверенные, что если им это удастся, они выиграют, потому что Андервуд не сможет обыграть их. А тренер Уорд смотрел на то, как его команда отваживалась на пас, и продолжал выносить мяч. До самой зачетной зоны.

Пророк справа.

Пророк слева.

Пророк справа.

Пророк справа.

Пророк справа.

Ни следа эмоций на лице, ни намека на страх, и даже когда они проигрывали в четвертой четверти, Уорд продолжал своим бесстрастным, уверенным голосом руководить розыгрышами мяча, и все на стадионе точно знали, что произойдет, в том числе защита, и все держалось на Адаме, который был пророком, выдвинутым вперед блокирующим, контакт с которым неизбежен. Тренер Уорд просто стоял, скрестив руки на груди, и повторял снова и снова, безжалостный и уверенный: «Вы должны это остановить, и вы не сможете это сделать».

Как это нравилось болельщикам! Хотите поговорить о силовой игре? Посмотрите пятнадцать розыгрышей мяча против лучшей защиты штата, когда не было сделано ни одной передачи. Адам всегда оказывался перед игроком с мячом. Он сыграл все попытки в финальной игре, в защите и в нападении, и в Огайо жили бывшие лайнбекеры с шатающимися зубами, которые его хорошо помнят. В тех пятнадцати розыгрышах они использовали четырех разных раннинбеков, но только одного главного блокирующего. Это был ключевой момент игры — демонстрация, как они это называли. В нападении команда всегда разыгрывала комбинации с выносом мяча, и Адам всегда был впереди. Каждый раз. Обычно его сменяли, обычно тренер Уорд берег его силу для защиты и коротких дистанций, но только не в тот раз. Пятнадцать розыгрышей подряд.

Как бушевала толпа на трибунах… Ничего подобного Кент не слышал в школьном футболе. И вряд ли еще когда-нибудь услышит. Это был некрасивый футбол, грубый и грязный, но именно поэтому он каким-то образом трогал сердца людей на трибунах. Кент не сразу осознал причину, а когда осознал, то стал лучше понимать игру, понимать, почему она порождала неистовую гордость в таких городах, как Кливленд, Грин-Бэй и Питтсбург. В таких, как Массиллон. Как Чамберс.

В тот вечер трибуны неистовствовали — люди плакали, он это помнил, он никогда этого не забудет, люди действительно плакали — не просто потому, что Чамберс выиграл. В тот момент победа еще не была гарантирована, до конца матча оставалось три минуты, и мячом владела самая сильная команда штата, получившая шанс вырваться вперед. Нет, дело в другом: они начинали с того, что были прижаты к своей зачетной зоне, проигрывали по очкам и испытывали недостаток времени, а их действия говорили: «Мы проиграем с таким подходом, другого быть не может», — и проигрывали, проигрывали, проигрывали, пока вдруг не стали выигрывать.

И люди на трибунах плакали.

Кенту потребовалось много времени, чтобы это понять.

Сегодня Кент был в раздевалке один; когда он включил флуоресцентные лампы на потолке, помещение залил белый свет, и на дальней стене тренер увидел фотографию команды 1989 года, единственную фотографию команды, которую он разрешил здесь повесить. Дело не в победах или поражениях, каждый день напоминал он своим подопечным, но в раздевалке висела всего одна фотография команды.

Потому что они победили. Правильно, тренер? Почему же еще? А вы тоже есть на той фотографии, но это не ваша победа, а все фотографии, на которых она ваша, их нет на стене.

Он прошел через раздевалку в свой кабинет, включил компьютер и проектор и начал смотреть видеозаписи. До появления Адама прошло чуть больше часа.

Брат вошел в раздевалку без стука, и Кент видел, как он стоит там, оглядываясь по сторонам. Дверь в кабинет тренера была открыта, и белый свет от проектора освещал помещение и единственного человека в нем, но Адам даже не глянул в ту сторону, просто стоял спиной к кабинету и смотрел. Кент знал, что брат вспоминает старых призраков и пытается понять, как изменилась раздевалка с тех пор, когда призраки еще были живыми людьми.

Кент встал и вышел к нему. Адам с минуту разглядывал брата.

— Даже не пожмем друг другу руки, Франшиза?

Они обменялись рукопожатием. У Адама оно было крепче. Одна из причин, почему он любил здороваться за руку. Любил демонстрировать свое превосходство, любым способом, от грубого до утонченного. Кент был крупным мужчиной — рост 6 футов 2 дюйма, вес 190 фунтов, — и несколько часов в неделю он проводил в тренажерном зале, — но рядом с Адамом оставался младшим братом, причем не только по возрасту. Во времена учебы в Университете штата Огайо рост Адам составлял 6 футов 4 дюйма, окружность груди — 44 дюйма, окружность талии — 31 дюйм. Необычные пропорции. Он пробегал 40 ярдов за 4,7 секунды — не рекордная скорость, не сравнить с Колином Мирсом, но все равно чертовски быстро. Двадцать два года не прибавили ему скорости, но силы у него не убавилось, и это почему-то раздражало Кента. Может, брат все это время ходил в тренажерный зал, а он просто не знал этого? Хотя вряд ли. Тогда как ему это удается? Неужели человек может столько пить, вести такую жизнь и так выглядеть?

— Как поживаешь? — спросил Кент. Он уже чувствовал неловкость; рукопожатие лишило его уверенности, которая переполняла его, когда он пришел сюда на встречу с братом.

— Нормально. А ты?

— Устал.

— И еще больше устанешь, если все будет хорошо. Осталось несколько недель. Эта школа еще не знала ни одного сезона без поражений. Хочешь доставить им такое удовольствие?

— Мы попытаемся. Послушай, я позвал тебя сюда не затем, чтобы говорить о футболе.

— А зря. Я могу помочь твоим неисправимым оптимистам. Научить их спортивной злости.

— Послушай, Адам, нам нужно…

— Ты помнишь, когда звонил мне в последний раз? — спросил Адам. Его темно-синие глаза слегка блестели, и Кент чувствовал исходящий от него запах пива.

— Ты сегодня пил, да?

— Я пью каждый вечер. Так ты помнишь, когда в последний раз звонил мне?

Кент задумался.

— На твой день рождения.

— Это не считается. Исключи обязательные звонки по праздникам и постарайся вспомнить.

Обязательными они были только для Кента; Адам не поздравлял его. Но глаза брата стали серьезными, и по какой-то причине он решил не спорить и попытался вспомнить. Но не смог. Адам понял это по его лицу и печально улыбнулся.

— Не переживай, — сказал он. — Я сам не помню.

— Убита девушка, Адам, и мне звонит полиция.

— Мне тоже.

— Вероятно, ты им не отвечаешь. — Кент шагнул вперед, заставил себя посмотреть в глаза Адама и спросил: — Ты на самом деле сказал какой-то женщине, что работаешь на нашу сестру?

Стало очень тихо. В кабинете проигрывалась видеозапись, и лицо Адама, смотревшего в глаза Кенту, то освещалось бликами от экрана, то скрывалось в тени.

— Я сказал, что пришел туда от ее имени, — медленно и спокойно ответил Адам. — Именно так я и сказал, и именно это я имел в виду. Хочешь возразить?

— Да. — Кент не собирался отступать, по крайней мере не теперь, когда было произнесено имя Мэри. — Я возражаю. Не знаю, что ты задумал, но это похоже на ложь. Попробуй убедить меня в обратном. Ты не детектив, и никто тебя не нанимал что-то делать. А ты прикидываешься следователем и говоришь людям, что тебя послала Мэри? Первое вызывает жалость, а второе я воспринимаю как личное оскорбление.

— Как личное оскорбление. — Голос Адама оставался бесстрастным.

— Ты слышал.

Старший кивнул.

— Имеешь право. Потому что она была твоей сестрой.

— Она была нашей сестрой. Я не понимаю, как ты мог использовать ее имя в таких целях, даже подумать о том, чтобы впутать ее в любую ложь…

— Это не ложь.

— Что?

— Можешь и дальше называть это ложью, Кент. Ради бога, но это не меняет дела. Говоришь, я не детектив? У меня есть лицензия штата, в которой написано прямо противоположное. Говоришь, что я действую не от имени Мэри? Ты прекрасно понимаешь, что ошибаешься на этот счет. Все ты понимаешь.

Кент попятился, оперся ладонью о шкафчик и прислонился к нему. Выждал несколько секунд, пытаясь подавить поднимающийся изнутри гнев.

— Что ты делаешь, парень? Что, черт возьми, ты делаешь?

Адам сел на длинную скамью перед шкафчиками, уперся локтями в колени, опустил голову и тяжело вздохнул. Кент видел, как у него под футболкой напряглись мышцы спины. Грузовые мышцы, как называл их тренер Уорд. «Эти мышцы помогают вам двигать тяжести, парни. Именно это нам и нужно. Мне плевать, как вы выглядите в зеркале; я хочу, чтобы вы двигали тяжести».

— Как они описали тебе ситуацию? — спросил Адам.

— Какую ситуацию? С женщиной, которую ты расспрашивал? Или с Рейчел Бонд?

— С Рейчел.

— Мне известно, что она обратилась к тебе с просьбой найти адрес отца. Мне известно, что она солгала насчет своего возраста, и полиция, вероятно, не слишком строга к тебе в этом отношении — в отличие от тебя самого. — Он удивился, что произнес эти слова, поскольку до сих пор ни с кем не делился этой мыслью. — Я знаю, что ты дал ей адрес.

— И знаешь, что произошло, когда она туда пришла.

— Да.

Адам снова кивнул.

— Это все, что мне известно, — прибавил Кент, убедившись, что брат не намерен больше ничего говорить. — Сегодня мне сообщили о твоем контакте с некоей женщиной. Полиции это не нравится. Меня попросили сказать тебе об этом. Мне не понравилось то, что я услышал.

— Могу себе представить.

— Тогда скажи. Скажи, Адам, что ты делаешь?

Адам поднял голову.

— Я собираюсь его найти.

Кент пристально смотрел на него. Взгляд брата был ясным и холодным.

— Убийцу Рейчел, — сказал он. — Гидеона.

«Ну вот, приехали, — мелькнуло в голове у Кента. — Когда-нибудь это должно было случиться, он должен был свихнуться, и теперь это случилось». Но Адам прибавил:

— Так я предпочитаю его называть. Мне нужно было имя. Это подходит.

Теперь он внушал Кенту страх. Гнев сменился страхом.

— Не нужно так говорить.

— Имя мне помогает.

— Нет, не помогает. Это разные люди, Адам.

— Черта с два. Один похитил и убил девочку. И другой тоже. Они достаточно похожи, чтобы носить одно имя. Что общего у нас с тобой, кроме фамилии? Я могу называть их одним именем.

— Он мертв, Адам. Тот человек мертв.

— Гидеон, убивший Мэри, мертв. В отличие от того, кто убил Рейчел.

Кенту хотелось крикнуть, чтобы Адам заткнулся, чтобы перестал использовать имена, но он понимал, что этим ничего не добьется. Он больше не мог видеть этот пустой, пугающий взгляд и отвернулся к белому свету, который проникал в раздевалку из кабинета.

— Не мешай им, Адам. Пожалуйста.

— Полиции. Ты не хочешь, чтобы я путался под ногами у полиции.

— Совершенно верно.

— Потому что не веришь, что я могу его найти.

— Не знаю, можешь или нет, но ты не должен пытаться. Я знаю, что в противном случае будут проблемы, знаю…

— Полиция, — сказал Адам, — четыре месяца искала убийцу Мэри.

— И они его нашли.

— Полицейские из другого города случайно остановили машину и задержали угонщика. А те, которые должны были найти убийцу Мэри? Они даже не приблизились к нему, Кент. Даже не приблизились. Все это время он должен был сидеть в тюрьме. Он скрывался несколько месяцев. Говоришь, полиция справилась? Как быстро они его нашли?

Кент помассировал глаза. Ему было больно думать об этом, больно вспоминать, но Адам жил в храме из воспоминаний и не мог его покинуть, прошлое было для него настоящим.

— Не делай этого. Даже если ты способен помочь, тебе этого не позволят. Все станет только хуже.

— Потому что это не мое дело?

— Потому что они копы, Адам, и да, они будут недовольны, потому что это не твое дело.

— А вот здесь ты ошибаешься. Это мое дело, мое единственное дело. Тут я на своем месте. Этот Гидеон, он принадлежит мне.

— Перестань его так называть.

— Это подходящее для него имя.

Кент опустил руку и посмотрел на брата.

— Пожалуйста, Адам.

— Что они от тебя хотели? Чего ты должен был добиться? Чтобы я отступился? Чтобы позвонил Солтеру? Что?

— Все, что ты перечислил. Но я позвонил тебе потому… потому что мне не понравилось то, что я услышал.

— Ты должен увидеть то место.

— Что?

— Где она умерла, Кент. Куда я ее отправил. Ты должен его увидеть. Глухое, безлюдное, опасное. Если б я дал себе труд сначала взглянуть на него, она там не оказалась бы. Если б я знал, куда посылаю ее, все изменилось бы. Я отправил ее в незнакомое место. Вот почему это произошло.

— Нет, Адам. Тот, кто это сделал… так просто не отступился бы.

— Возможно. Но знаешь что, Кент? Прочти свой чертов девиз. — Адам показал на плакат над дверью раздевалки, под которым игроки проходили перед каждым матчем, каждым таймом и каждой тренировкой. ЕСТЬ РАЗНИЦА МЕЖДУ ТЕМ, ЧТОБЫ ПРИНЯТЬ ПОРАЖЕНИЕ, И ТЕМ, ЧТОБЫ ЗАРАБОТАТЬ ЕГО.

Кент покачал головой. Он был в отчаянии, но не находил слов, потому что слова никогда не действовали на брата. По крайней мере, слова Кента.

— Забавно, что ты по-прежнему в этой раздевалке, — сказал Адам. — Готов поспорить, это не дает тебе забыть. Мне тоже не давало, какое-то время. Я не помню многое, что тут происходило. Но когда ты здесь, все возвращается, понимаешь?

Кент обрадовался, что они больше не говорят о Гидеоне Пирсе, и подхватил тему:

— Да, не сомневаюсь.

— Один парень, его шкафчик был вон там… — Адам ткнул пальцем в угол. — Родни Бова. Его исключили из команды после неприятностей с полицией. Помнишь его?

— Конечно!

— Что он натворил? — Адам задумчиво прищурился. — Может, угнал машину?

— Поджег.

— Правда?

Кент кивнул.

— Его отправили в центр для малолетних преступников.

— Вы одногодки?

— Да.

— Он был хорош?

— Нет. Хотел играть на позиции ресивера, но не мог поймать мяч. Уорд перевел его в защиту, но он ни разу не выходил на поле. — Почему, черт возьми, они обсуждают Родни Бову? Ему столько нужно сказать брату, о стольких людях поговорить, а они почему-то зациклились на случайном парне, который был с ними в одной команде больше двадцати лет назад… Кент попытался перевести разговор на то, что считал важным. — Адам, ты должен понять, что Стэн Солтер вернется, чтобы поговорить со мной, и тогда…

— И тогда, — продолжил Адам, — ты можешь сказать ему правду. Заяви, что умываешь руки. Пожелай ему удачи и скажи, что это тебя не касается. И больше не вмешивайся.

— Я бы хотел, чтобы…

— И больше не вмешивайся, — повторил Адам, встал со скамьи и вышел из раздевалки.

Когда он открыл дверь, на секунду показалось темное, продуваемое ветром поле, но потом дверь захлопнулось, и Кент остался один, освещенный бледным светом, в окружении плакатов и вдохновляющих цитат. Он гадал, куда мог направиться брат. Невозможно даже предположить.

Может, нужно было спросить…

16

Когда Адам вернулся, Челси была во дворе, сыпала в кормушку для птиц семена подсолнуха — половина падала на землю, на сухие листья, потому что она пыталась одной рукой удержать пакет с семенами, а другой — кормушку. Адам придержал кормушку и спросил:

— Какого черта? Это не могло подождать до утра?

— Одна птица умерла.

— Что?

— Я нашла ее на крыльце. Она ударилась об оконное стекло. Знаешь, так иногда бывает.

— То есть врезалась в окно. А не умерла с голоду.

Челси пожала плечами, не впечатленная его логикой.

— Все равно. Я подумала, что нужно наполнить кормушки.

На ней были только свободные спортивные брюки и майка на бретельках; выходя в холодную ночь, она даже не подумала надеть куртку. Обычное дело. Челси любила холод, стремилась к нему. Однажды зимним утром Адам нашел ее на крыльце, в джинсах и бюстгальтере, — она выдыхала воздух и наблюдала за облачками пара, которые вылетали изо рта. Когда он спросил, какого черта она тут делает, Челси просто улыбнулась и ответила, что это упражнение для прочистки легких курильщика.

Наполнив кормушку, она повернулась к нему.

— Где ты был?

— Разговаривал с братом.

— Правда?

Адам кивнул, глядя, как она стоит босиком на опавших листьях, а под майкой проступают соски, как это часто бывало, и почувствовал, как его переполняет желание. Но ведь такие вещи должны со временем заканчиваться? Этот подростковый прилив гормонов… Но почему-то не заканчивались — с ней. И если б он мог контролировать себя, когда был подростком, если б не забыл о своих обязанностях…

— Что тебе хотел сказать Кент?

— Ерунда. — Встретив ее скептический взгляд, Адам обнял ее.

— Просто хотел поболтать?

— Да. — Он поцеловал ее, и она ответила на поцелуй. Потом отстранилась.

— Что ему на самом деле было нужно, Адам?

— Сказать, чтобы я не нарывался на неприятности, — ответил он, запустил пальцы в ее шелковистые волосы, откинул ее голову назад, как она любила, и прижался губами к ее шее.

— Перестань, — сказала Челси.

— Перестать что? — прошептал он, проводя языком по ее ключице. Его ладони скользнули вниз, к ее бедрам, крепко прижали ее тело к нему.

— Пытаться меня отвлечь. Это не поможет. — Но голос Челси стал тихим и хриплым, и теперь она тоже обнимала его, впиваясь ногтями ему в спину, еще крепче прижимая к себе.

— Ты же хочешь, чтобы я переключил свои мысли на что-то другое. Так ты сказала прошлой ночью.

— В данный момент мне нужны вовсе не твои мысли. К ним мы вернемся позже.

Адам поднял ее, Челси обвила его ногами, скрестив лодыжки за его спиной, и он отнес ее в дом. Она была легкой, и он мог бы донести ее до спальни, но они торопились. Пол гостиной был ближе.

* * *

До спальни они в конце концов добрались. Лежали рядом, все еще тяжело дыша, мокрые от пота, когда она прижала ладонь к его груди и приблизила лицо к его лицу, так что Адам чувствовал дыхание, слетавшее с ее губ, и спросила:

— Что изменилось?

— Что ты имеешь в виду?

— Твое настроение. Я не жалуюсь, поверь. Но что изменилось?

«Цель, — подумал он. — Теперь я знаю, куда бежать». Но сказал другое.

— Ты просто мне нужна. Понимаешь? И не допрашивай меня.

Она молчала, пристально глядя ему в глаза.

— Обычно после разговора с братом ты бываешь напряженным. Сегодня не так.

— Может, потому, что я догадался сначала выпить. — Выпивка показалась ему чертовски привлекательной идеей; он встал, налил себе виски и вернулся в кровать.

— Давай попробуем еще раз, — сказала Челси. — Спрошу по-другому. Почему ты не говоришь мне правду?

Адам молчал. Она взяла стакан с виски из его руки, сделала глоток. Он смотрел на татуировку чуть выше ее бедер, в самом низу живота, который у женщины под сорок не должен быть таким плоским. Это был кошачий глаз, золотистый, с черным контуром. Челси ненавидела кошек. Любила собак, ненавидела кошек — и сделала татуировку в виде кошачьего глаза. По крайней мере, для нее в этом был смысл. Сказала, что ей просто нравится рисунок. Глаз имел над Адамом власть, и ему это не нравилось. Он знал, кто сделал ей татуировку — ее муж, — и глаз как будто следил за ним по ночам, постоянно напоминая, что он в постели замужней женщины и что Тревис Леонард когда-нибудь вернется. И что потом? Будет ли Адам затаив дыхание ждать, пока того поймают на угоне машины и он снова угодит в тюрьму на долгую отсидку? Замечательная у него жизнь. Просто замечательная, черт бы ее побрал…

— Ты не убивал девушку, Адам, — сказала Челси.

— Рейчел.

— Что?

— Называй ее по имени. Она не девушка, не тело в морге, она…

— Ты не убивал Рейчел, — повторила Челси, не давая его гневу вырваться наружу. Он закрыл глаза. Вытатуированный глаз никогда не закроется, но Адам мог закрыть свои.

— Знаю. Но я не помог.

— Огромная разница. И как ты собираешься с этим быть? Исчезнешь?

— Я не собираюсь исчезать. И позабочусь о том, чтобы он не исчез.

— Он?

— Тот, кто это сделал.

— Пусть этим занимается полиция.

— Я не хочу ее заменять. Мне нужно кое-что другое.

— Адам…

— Гидеон Пирс должен был оказаться в тюрьме в тот день, когда убил Мэри.

— Значит, теперь ты борец за справедливость, так?

— Если мне придется спустить курок, я предпочитаю, чтобы ствол был у него во рту, а не у меня.

Челси долго смотрела на него.

— Он будет и там, и там.

— Лучше, чем просто один из нас.

Указательным пальцем она подняла его подбородок и заставила посмотреть себе в глаза. В комнате было темно, и они могли обменяться не взглядами, а лишь мерцающими тенями.

— Обратись за помощью, Адам. Поговори с кем-нибудь.

— Я его найду.

— Это не та помощь, которую я имею в виду. Тебе нужно найти…

— Мозгоправа, священника, врача с рецептурными бланками… Да, я знаю, о чем ты.

Челси убрала руку от его лица, и на несколько секунд в комнате повисла тишина.

— Полиции не понадобится много времени, чтобы узнать, что ты задумал. И тогда у тебя начнутся проблемы.

— Знаю.

— Но все равно не можешь остановиться? Даже на несколько дней, даже просто для того, чтобы отступить на шаг и понять, что все это…

— Нет, Челси. Я не могу остановиться.

Адам забрал у нее виски и допил, а потом они молча лежали рядом, в темноте и тишине.

* * *

Теплое дыхание около уха, прохладная ладонь на груди. Шепот. Адам хотел ответить, но мозг цеплялся за хмельной сон и напоминал, что завтра будет болеть голова, что зря он так налегал на спиртное. Виски — отличное средство, которое сегодня помогло ему погрузиться в объятия сна, но утром придется платить по счету, причем с процентами.

Значит, спать. Зарыться глубже, в самую темноту.

Ладонь теперь переместилась на плечо, и у нее отросли пальцы, а на пальцах были ногти, которые впивались в него. Снова шепот, на этот раз громче, почти во весь голос.

— Малыш. Адам.

Он хотел отвернуться, но Челси трясла его за плечо, и на этот раз она победила — сон отступал.

— Не приставай, — сказал он — вернее, попытался сказать. Голос был хриплым и приглушенным.

— Это мать Рейчел.

Адам открыл глаза, повернулся и увидел, что Челси прижимает телефон к груди, на которую падали отблески с экрана.

— Что?

— Она звонила пять раз. В конце концов я ответила. Она хочет с тобой поговорить.

Адам сел. Похмелье уже наносило пробные удары, но в крови было еще слишком много алкоголя, чтобы выходить на ринг.

— Давай. — Он протянул руку. Голос у него снова сорвался, и Адам откашлялся, чувствуя во рту вкус последней сигареты. Челси передала ему телефон и слезла с кровати. Будильник показывал двадцать минут четвертого. Адам вышел из спальни в гостиную, где тьму немного рассеивали лампы, обогревавшие контейнеры со змеями.

— Алло. — Он был доволен своим голосом, который звучал чисто и достаточно трезво.

— Не хотела вас будить, — сказала Пенни Гути, — но если вы так же хороши, как ваши обещания, то вам плевать. Так что, может, это самое подходящее время для звонка. Самое то.

Ее голос нельзя было назвать внятным или трезвым.

— Нормальное время. Вы в порядке?

— Нет, не в порядке. Вы это серьезно?

— Простите.

Он молча ждал.

— На этой неделе я похоронила свою дочь. — Голос женщины напомнил Адаму ее глаза, налитые кровью.

— Знаю.

Пенни помолчала несколько секунд. Потом снова заговорила. Теперь она старалась — проход пьяного по канату над пропастью слов, с распухшим неповоротливым языком в роли шеста для балансировки.

— Вы же не шутили, правда?

— Правда.

— И сможете это сделать?

— Собираюсь.

— Вы правда собираетесь его найти? И убить?

— Да, я его убью.

Адам увидел движущуюся тень и понял, что Челси стоит в двери спальни и смотрит на него, но не повернулся к ней. Он смотрел на змей, на их шевелящиеся кольца, и ждал, что еще скажет ему мать Рейчел Бонд.

— Пообещайте мне кое-что еще, — продолжила она. — Пообещайте, что позвоните мне, если его найдете. Вы можете это сделать? Сказать мне?

— Я его достану, — сказал он. — И вы узнаете, когда это произойдет.

Пенни закончила разговор, не дав ему больше ничего сказать. Когда Адам повернулся к спальне, Челси уже исчезла, а дверь была закрыта.

17

Родни Бова арендовал дом в трех кварталах от больницы, где работал инспектором по техническому обслуживанию. Утром во вторник его не было дома, и Адам дважды обошел квартал, разглядывая каждую машину. Не стоило игнорировать, что полиция установила за ним слежку. Похоже, хвоста не было. И уж точно никто не мог видеть двор дома. Адам подошел к нему сзади, перемахнул через ограду и с помощью металлической рулетки открыл замок на раздвижной стеклянной двери.

Натянув латексные перчатки и методично осматривая дом, вскоре он довольно много узнал о том, кем стал Родни Бова за годы, прошедшие после того, как поджег «Кадиллак» своего отчима и исчез из коридоров средней школы Чамберса. Он увлекался скачками, любил порнографию и был склонен к импульсивным покупкам; в доме имелось большое количество тренажеров — весь этот хлам, который ночная реклама предлагает за 19,99 доллара — если вы купите прямо сейчас, то будете выглядеть, как «морской котик». Судя по разбросанным по дому фотографиям, у Родни Бовы был живот, как у беременной женщины в третьем триместре, так что ему, похоже, больше нравилось покупать тренажеры, чем пользоваться ими. Типичная проблема для тех, кто переключается с порнофильмов на ночную рекламу. Двадцать минут в день на этой бандуре, купленной по скидке, и у меня тоже будет такая женщина, на которую я только что смотрел…

Компьютер Бовы был защищен паролем, а Адам понятия не имел, как преодолеть даже простейшую защиту. Очень жаль, потому что компьютер мог оказаться полезным. Сначала он подумал, что нужно унести его и найти человека, способного взломать пароль, но в конечном итоге отказался от этой идеи — по крайней мере пока. В данный момент лучше никак не вмешиваться в жизнь Бовы. Адаму было нужно, чтобы тот чувствовал себя комфортно и безопасно.

Поэтому он на время забыл о техническом прогрессе и принялся перебирать стопки старых писем и бумаг, внимательно просматривая все, что попадалось под руку, в надежде найти нечто, указывающее на связь с Рейчел Бонд. Надежда уже начала покидать его, когда Адам наткнулся на выписку по карте «Виза» за июль месяц и увидел перевод 100 долларов исправительному заведению Мэнсфилд.

Он стоял на кухне Бовы и озадаченно смотрел на выписку, пытаясь понять цель перевода. Слишком мало для залога даже в тюрьме округа, а это федеральная тюрьма. Из нее вас не выпустят и за миллион, не говоря уже о сотне долларов. Потом до него дошло: тюремный магазин. На счет заключенного деньги можно перевести не только почтой, но и с банковской карты. Через много лет после выхода из тюрьмы Родни Бова пополнял счет в тюремном магазине, помогая кому-то из заключенных.

Кому?

В остальных выписках было то же самое — сто долларов каждый месяц, во всех счетах, которые сохранил Бова, то есть в течение последних двух лет. Удивительное постоянство. Удивительная преданность.

Выплаты прекратились в августе. Причин может быть только две: либо Родни Бова решил больше не присылать деньги, либо получатель покинул Мэнсфилд.

Конец лета, когда Рейчел начали приходить письма… Возможно, освободившийся заключенный какое-то время жил у Бовы. Возможно, работал вместе с ним и ездил на Шедоу-Вуд-лейн, чтобы уложить кровельную дранку на крыше.

— Кто это, Родни? — прошептал Адам.

Он аккуратно положил выписки на место, еще раз обошел дом, проверяя, что все осталось на своих местах, затем вышел, вернулся к машине и позвонил Пенни Гути, спросив, могут ли они увидеться.

— Отлично, — ответила та. Сегодня ее голос был трезвым, но безжизненным. — Посмотрите полицию по телевизору, как и все остальные.

— О чем это вы?

— Пресс-конференция, — ответила женщина. — Они хотят рассказать всем, как умерла моя малышка. Как ее убили.

* * *

На ней была толстовка с капюшоном, слишком большая, скрывавшая ее почти полностью. Должно быть, Пенни немного вздремнула, но по ней этого не было видно. Когда Адам вошел, включенный телевизор транслировал пустую сцену.

— Можете смотреть. Я не хочу, — сказала Пенни, ушла в ванную и закрыла за собой дверь.

Адам не стал идти за ней. Он сел на диван рядом с пледом с кровати Рейчел и стал смотреть, как на сцену поднимается Стэн Солтер, с мрачным видом поправляет микрофоны, бросает взгляд на свои записи, поворачивается к камерам и рассказывает подробности, до которых так жадна публика, — те подробности, которых, по его мнению, они заслуживают. Были времена, когда Адам мог понять смысл таких пресс-конференций: люди думают, что жертва трагедии — одна из них, и поэтому проявляют интерес и участие. Те времена давно прошли.

Но сегодня, когда речь шла о Рейчел Бонд, его интерес не отличался от интереса тех, кто воспринимал убийство как зрелищный вид спорта. Только он не был зрителем.

Отчет о вскрытии готов, сказал Солтер. Рейчел Бонд задушили — отметки на шее указывают, что использовался полиэтиленовый пакет, закрепленный скотчем. На месте убийства пакет не нашли, но полиция уверена, что он был прозрачным.

Адам задумался, пытаясь понять, что это значит. Чокнутый ублюдок хотел видеть, как она умирает. Это было для него важно — видеть. Не пистолет, не нож, не дубинка, никакой крови.

Просто медленный ужасный конец, последний вдох, в котором нет кислорода, внезапное исчезновение того, что считалось само собой разумеющимся: у тебя будет воздух, чтобы дышать.

У нее не было воздуха. Его отняли.

Солтер объяснил, что владелец дома не входит в число подозреваемых и что дом пустовал. Он сообщил, что Рейчел отправилась туда в надежде встретиться с отцом, которого не знала, и что кто-то притворился ее отцом, отправив ей несколько писем. Он сказал, что следователи изучают все зацепки, анализируют улики; дополнительную информацию они предоставят тогда, когда сочтут нужным. Адам нашел пульт дистанционного управления и выключил телевизор. Когда звук пропал, дверь ванной снова открылась и на пороге показалась Пенни Гути.

— Наслушались?

— Да.

Женщина вернулась в комнату, села на диван рядом с Адамом и завернулась в плед Рейчел.

— Я хочу, чтобы вы это сделали, — сказала она.

— Знаю. Но мне понадобится ваша помощь.

— Тогда скажите, что вам нужно.

— Вы знаете что-то еще, что они не говорили? Вас спрашивали, кого вы подозреваете?

— Спрашивали, есть ли у меня идеи. Нет. Никаких имен они не называли.

— Никаких вопросов о людях, которые сидели в Мэнсфилде с вашим мужем?

— Джейсон не был моим мужем. Не называйте его так. Я не ношу его фамилию.

— Они задавали вопросы о людях, которые сидели в Мэнсфилде вместе с Джейсоном?

Она покачала головой.

— Вам что-нибудь говорит это имя: Родни Бова?

Пенни нахмурилась, потом снова покачала головой.

— Нет. А что? Кто он?

— Просто парень, который мог пересекаться с Джейсоном, — ответил Адам. — Возможно, ничего больше. — Он не хотел, чтобы Пенни сосредоточилась на этом имени — еще рано, — и поэтому не сказал, что Бова был также связан с домом, где убили ее дочь. И просто спросил, видела ли она другие письма.

— Да. Только это они мне и показали. У меня есть копии.

Полиция хотела, чтобы она внимательно прочла письма, изучила, обдумала и сказала, не возникло ли у нее подозрений.

— Могу я на них взглянуть?

— Да. — Пенни вышла и вернулась с маленькой стопкой листов. — Это Джейсон, — сказала она, отделяя два письма и отодвигая пепельницу, чтобы разложить их на столе. — Я их узнала, сразу же. От каждой страницы разит этим говнюком.

Первое письмо было достаточно невинным.

Спасибо за письмо. Твоя мама, наверное, не знает об этом, правда? Готов поспорить, ты не слышала обо мне ни одного доброго слова, по крайней мере от нее, поэтому я уверен, что она не знает. Я рад, что ты превращаешься в такую чудесную девочку. Надеюсь, жизнь у тебя сложится. Не трать свое время, беспокоясь обо мне. Я бы не хотел, чтобы ты приезжала сюда, и не знаю, что такого я могу тебе сказать, чего ты уже не слышала от других. Я не горжусь собой, и мне жаль, что ты с детства вынуждена стыдиться отца. Но сделанного не воротишь, Рейчел, я не могу вернуться назад и все исправить, так что я просто скажу, что мне жаль и что ты должна думать о себе. Похоже, ты делаешь правильный выбор. Продолжай в том же духе.

Джейсон.

— Говнюк, — повторила Пенни.

Второе письмо было еще короче. Краткая благодарность, напоминание, что матери Рейчел не понравится их общение, повторная просьба не приезжать, а затем совет хорошо учиться в школе и быть осторожной с парнями.

Третье письмо, по мнению Пенни, было написано кем-то другим.

— Видите, здесь он начинает выглядеть искренним, — сказала она. — Джейсон не способен даже притвориться искренним. Ему на всех наплевать, и он не дает себе труда даже скрывать это.

Да, тон отличался, но совсем чуть-чуть. Никакой спешки, просто осторожное выстраивание отношений. Терпение — первое, что приходит на ум. Тот, кто писал от имени Джейсона Бонда, был очень терпелив.

В следующем письме содержался осторожный намек на возможность скорого освобождения.

Готов поспорить, что твоя мать тебе не сказала, и, возможно, тебе тоже не следует ей говорить. Мы с ней больше не увидимся. Я хочу, чтобы ты это поняла. Не ради меня, а ради нее.

Это была первая проверка. Если б Рейчел сама была повнимательнее или обратилась к кому-нибудь за помощью, то узнала бы, что он еще не имеет права на условно-досрочное освобождение. Но ее ответ, по всей видимости, не оставлял сомнений, что она ни к кому не обращалась, а приняла эту новость, не проверив ее.

Жаль, что нельзя прочесть писем Рейчел. Джейсон Бонд выбросил те два, которые получил, и это говорило о нем все, что нужно было знать Адаму. Остальные, возможно, сохранились — на самом деле вероятность этого довольно велика; похоже, ее убийца был из числа любителей сувениров, — но узнать, что писала Рейчел, не было никакой возможности. Только догадаться по некоторым ответам, но это будут всего лишь догадки. Вероятно, единственным, с кем она говорила на эту тему, был ее парень. И еще Кент.

Его брат упоминался в следующих письмах.

Я очень рад, что ты решилась написать, Рейчел. Это была очень хорошая идея. Передай футбольному тренеру, что я ценю его понимание, его поддержку. Немногие люди на это способны. Он — особенный человек.

— Мог бы мне сказать, — заметила Пенни. — Ваш чертов брат мог бы поговорить с ее матерью, прежде чем поощрять такие вещи.

Адам не стал спорить.

— Она кому-нибудь об этом рассказывала? Кроме Колина Мирса и моего брата? Кому еще она доверяла?

— Она должна была доверять мне. Но не доверяла, и это моя вина. Она знала, как я отношусь к Джейсону. Может, мне не следовало быть такой непримиримой? Может, я должна была… поймите, он ужасный человек. Я настрадалась от него больше, чем от кого-либо, — пока на случилось это. И я просто хотела… защитить ее. Я не хотела, чтобы у него была возможность причинить ей вред, а он обязательно это сделал бы. Но может, мне нужно было сказать: «Рейчел, давай навестим отца; давай поговорим, почему тебе нужно держаться подальше от этого человека»? Может…

Голос ее срывался, словно наполняясь слезами, и она опустила голову, теребя пальцами молнию на толстовке.

— Я могла бы ей это сказать, понимаете? Но она прятала письма. Знала, что мне это не понравится. Она всегда была такой, моя Рейчел, не хотела меня огорчать…

Адам увидел, как слеза упала на тыльную сторону ее ладони, но не сделал попытки успокоить женщину.

— Хотите правду? — Она вновь подняла голову; ее глаза блестели от слез. — В моей жизни много дерьма. Я слишком много пью, слишком много курю, не могу удержаться на приличной работе, не слежу за домом. Но кое-что я всегда делала хорошо, понимаете? Любила свою девочку. Может, многие так не думают, не считают меня хорошей матерью, но…

— Она вас любила, — сказал Адам. — Вы это знаете. Вы только что сами это сказали. Она пыталась вас защитить, а вы пытались защитить ее. Никто из вас не виноват, а то, что произошло между вами… вы просто старались заботиться друг о друге. Помните это, Пенни. Вам нужно это помнить.

Она вытерла слезы пледом.

— Я думаю, что все кончено. Внутри у меня пустота. Ничего не осталось.

Адам молчал. Ничего не кончено. Она будет так думать, пока холодный рассвет не застынет в ледяной воде озера Эри. Пенни плакала, а он зажег сигарету и молча курил.

18

Мэтт Байерс первым выразил озабоченность отношением Колина к тренировкам. Не прошло и половины занятия, как тренер, отвечавший за подготовку защиты, отозвал Кента в сторону.

— Еще десять минут такой работы, и он выгорит. Посмотрите на него, тренер.

Кент и так на него смотрел. Игроки отрабатывали бесконтактные маневры; по мере продолжения серии плей-офф — а Кент надеялся, что она продолжится, — на тренировках будет все меньше контакта, поскольку он старался защитить измотанные тела игроков. Но парень не щадил себя, вихрем проносясь по полю, а затем возвращаясь к своему месту на линии или переключаясь на прыжки и отжимания. Было прохладно, но из-под его шлема капал пот.

— Может, ему нужно выгореть, Мэтт. — Кент в этом не сомневался. Сегодня Колин выжигал бессонную ночь после того, как услышал подробности убийства своей подружки. Сегодня все его одноклассники и товарищи по команде шептались об этом. Теперь все знали, как она умерла, и, если б Колин не пришел на тренировку, Кент испытал бы облегчение.

Колин хотел, чтобы все это вышло из него вместе с потом. Хотел сбросить с себя тяжкий груз — это было невозможно, но чуть-чуть облегчило бы ношу. Если б он измотал себя до такой степени, чтобы заснуть ночью…

— Он бесит парней, — сказал Мэтт.

Кент пристально посмотрел на него — козырьки бейсболок соприкасаются, голоса тихие.

— Он их не бесит. Они понимают, Мэтт. Они знают. Пусть сегодня сделает все, что может. Когда у него закончатся силы, я его остановлю. Ладно?

Байерс кивнул.

На линии защиты Колин, никогда не командовавший игроками, начал кричать. Требовал быстроты движений, точности передач, больше усердия. Хлопал по шлемам товарищей, проходивших мимо, — и, да, все они были немного растеряны. Но больше всего — Лорен Маккой, который отдал несколько неточных пасов, потеряв уверенность под напором лихорадочной энергии Колина.

Кент оставил их и направился к другой половине поля, где линии нападения и защиты тренировались раздельно. «Хикори Хиллз» предпочитали схему с выносными розыгрышами, когда нужно было передать мяч самому быстрому игроку команды и постараться организовать для него брешь, что редко приводило к успеху. То есть их нападение растягивало линию Чамберса, надеясь добраться до зачетной зоны быстрее, чем защитники «Кардиналов».

У них ничего не выйдет. Кент был в этом уверен, но он также не сомневался, что вскоре его защите придется иметь дело с такими же выносными розыгрышами, но только гораздо более скоростными. Во многих отношениях «Хикори Хиллз» были удобным соперником, поскольку давали Чамберсу возможность отточить базовые навыки перед встречей с более сильной командой.

Кент расхаживал вдоль кромки поля, подбадривая своих нападающих, когда услышал, что его зовет Стив Хаскинс, тренировавший ресиверов.

Повернувшись, он увидел, что Колин Мирс стоит на четвереньках у отметки пятьдесят футов и его рвет.

Кент не побежал к нему. Все игроки с тревогой смотрели на Колина, и Кент своими медленными движениями постарался их успокоить. Когда он добрался до центра поля, рядом с Колином уже стоял другой тренер — вытирал ему лицо полотенцем и протягивал бутылку со спортивным напитком. Колин отхлебнул, прополоскал рот и выплюнул. Его грудь ходила ходуном.

Кент опустился на колени и положил ладонь ему на спину.

— Ты в порядке?

Колин кивнул. Его опять стало тошнить, но желудок уже был пуст.

— Могу продолжить, тренер. Могу продолжить, — с трудом выговорил он.

— Иди, присядь. Я скажу, когда ты будешь готов.

— Нет, сэр. Я в порядке. Я…

— Сынок, ты можешь повторить, что только что сказал?

Колин снова сплюнул, затем повернулся к нему:

— Я сказал, что со мной все нормально и я готов…

— Давай еще раз взглянем на ситуацию не торопясь. Я сказал, что мне от тебя нужно. А ты что сделал?

Дыхание Колина выровнялось, но взгляд оставался растерянным.

— Что ты сделал? — повторил Кент, достаточно отчетливо, чтобы его слышали остальные, и стараясь изо всех сил смотреть на парня точно так же, как смотрел бы на любой другой тренировке, в любой другой день.

— Начал спорить, — ответил Колин.

— Совершенно верно. Ты уже в выпускном классе, правильно?

— Да, сэр.

— Сколько раз ты видел, что кто-то переспорил меня на футбольном поле? — Кент повысил голос. Пусть все почувствуют, что сегодня обычный день, — и сам Колин, и его товарищи по команде. Пусть почувствуют, что это обычная тренировка, которая поможет им сохранить самообладание.

— Ни разу, сэр.

— Совершенно верно. Сегодня этого тоже не будет. Садись. Я скажу, когда ты будешь готов.

Колин поднялся и нетвердой походкой пошел к кромке поля. Кент тоже встал, окинул взглядом команду, увидел встревоженные лица и крикнул:

— Вот что мы называем стараться, джентльмены. Вам нужно это запомнить. Подозреваю, оно вам понадобится, чтобы выиграть еще несколько матчей.

Они вернулись к тренировке, а Колин сидел на траве на краю поля, даже не ослабив ремни шлема. Кент подошел к нему, опустился на колени и заговорил, не отрывая взгляда от поля:

— Скажи мне правду, сынок. Где тебе лучше — здесь или дома?

— Здесь, сэр.

— Все это не имеет значения. — Взмахом руки тренер обвел поле. — Ты это понимаешь, правда?

— Имеет. Мне это нужно.

Кент кивнул.

— Я буду рядом, Колин. Не могу обещать ничего, что тебе поможет, но обещаю быть рядом. Если ты захочешь или тебе будет необходимо что-то сказать мне, — скажи, не стесняйся.

— Спасибо, тренер. — Колин плакал, но Кент сделал вид, что не замечает это.

— Возвращайся на поле, когда будешь готов.

Он встал и пошел к игрокам. На середине поля его догнал Колин Мирс.

* * *

Кент считал, что немногим в этой жизни приходится труднее, чем жене тренера с двумя маленькими детьми в течение сезона. Он изо всех сил старался помочь, старался облегчить ее ношу, когда мог, но реальность была такова, что на протяжении нескольких месяцев его вечер и ночь были отданы игре, а в этом году прибавились игры плей-офф. Свободного времени оставалось еще меньше.

Во вторник он вернулся домой в начале одиннадцатого, не так поздно, как многие другие тренеры. И раньше, чем ему хотелось бы, — но он требовал от своих игроков соблюдения режима, и это требование распространялось на кабинет тренера. Программа Кента не позволяла тратить впустую ни одной минуты. Ни одной секунды. Фокус и внимание, фокус и внимание, фокус и внимание. Игроки постоянно слышали эти слова, но не знали, что тренеры тоже все время слышат их. А может, и чаще. Другие главные тренеры позволяли помощникам смотреть видеозаписи игр вполглаза, потягивая пиво и перебрасываясь шутками, но в Чамберсе это было исключено. Несмотря на уравновешенность, которой славился Кент, за эти годы он расстался со многими помощниками — с ним было нелегко. Но это его устраивало.

Вернувшись, он тихо проскользнул в темный дом, поцеловал в лоб спящих сына и дочь и вошел в спальню, где жена сообщила ему, что в школе Лайза слышала рассказы о своей тете.

— Сегодня она спрашивала меня о Мэри, — сказала Бет. Она лежала в постели с романом Пэта Конроя в руках и с включенным телевизором. Это было у них предметом для споров, постоянных, но благодушных. «Нельзя смотреть телевизор и одновременно читать, — говорил Кент. — Это просто невозможно. Выбери что-то одно». — «Забавно, — отвечала она. — Время от времени я делаю кое-что другое с включенным телевизором, но ты никогда не жаловался». Разумеется, победа оставалась за ней.

Он сел на кровать рядом с Бет.

— Что она говорила?

— Какие-то дети рассказали ей, что Мэри убили. Она хотела знать, правда ли это. Потом сказала, что слышала, что об этом писали газеты. Хочет их прочесть.

Голос у Бет был усталым, и Кент погладил ее ногу — этот жест означал сочувствие и просьбу о прощении. Разговор с дочерью на данную тему был неизбежен, как для Бет, так и для него самого, но отдуваться пришлось ей, потому что его не было дома. Пока он требовал сосредоточенного внимания к видеозаписям игр подростков, Бет должна была приготовить ужин двум детям, а потом беседовать с одним из них об убийстве. Бывало, его профессия казалась ему почти глупой, а все заявления вроде: «Мы формируем характер, это больше чем игра, на поле мальчишки получают жизненные уроки» — выглядели нелепостью.

— Как она это восприняла? — спросил Кент, зная, что нет нужды спрашивать, что Бет рассказала дочери. Он знал, что не было ни уклончивости, ни лишних деталей — только правда.

— Она хотела знать, почему ты не говоришь о Мэри. Почему не рассказал ей раньше. Похоже, она немного обижена.

— Вполне справедливо.

— Я сказала, что тебе больно говорить об этом, что сестра — все равно что дочь и поэтому говорить с ней об этом еще больнее.

Кент почувствовал, как его горло сжимают спазмы, отвел взгляд и стал смотреть в темное окно, в котором виднелись голые ветви деревьев, освещенные отраженным светом из комнаты. Вздохнув, лег рядом с женой, откинул голову на подушку и посмотрел в глаза Бет. В них он мог найти утешение — всегда искал его, много лет, и всегда находил.

— Мне жаль, — сказал он.

— Может, и лучше, что это пришлось сделать мне.

— Эндрю слышал?

— Нет.

— Она захочет поговорить со мной? Или мне самому вызваться?

— Тебе придется с ней поговорить. Не знаю, когда именно, но она заинтересовалась. Удивилась, что ничего не знает. Считает, что она уже достаточно взрослая и зрелая и от нее не нужно ничего скрывать. Я просто сказала, что тебя это расстраивает, а ты очень хорошо умеешь скрывать все, что тебе неприятно.

С этими словами Бет протянула руку и сжала его левое колено, поврежденное. Кент посмотрел на ее тонкие пальцы, разминающие шрам под коленной чашечкой.

— Я поговорю с ней, — сказал он. — Она думает, что это нечестно, — и, наверное, права. Лайза заслуживает того, чтобы знать о своей семье больше, чем одноклассники. Я этого никогда не хотел.

— Она задала еще один вопрос, который я должна передать тебе.

— Какой?

— Она хочет знать, связано ли это с тем, почему мы не любим дядю Адама.

Кент оторвал взгляд от ее руки и посмотрел ей в глаза.

— Что?

Бет кивнула.

— Именно так она его и сформулировала. Мы его не любим. Просто как данность. Семейное правило. Мы не любим «Питтсбург стилерз»[4]. Мы не любим дядю Адама. Обычное дело.

Он провел ладонью по лицу, потер лоб.

— Ладно. Я с ней поговорю.

— Хорошо, — сказала Бет. — А как насчет Адама?

— Что?

— Ты поговоришь с ним еще раз?

— Нет.

— Я серьезно.

— Я сказал ему все, что мог. Ты удивлена? Мы с ним не слишком много разговариваем, Бет.

— Знаю, Кент. Знаю. И все же… — Она покачала головой. — Просто не могу поверить, что ни один из вас не позвонил другому.

— И что нужно было сказать?

— Понятия не имею. Девушка убита, к вам обоим приезжала полиция, вы оба ее знали, и весь город связывает ее с вашей сестрой. Ты прав, Кент. Говорить не о чем.

Она отпустила его колено, отвернулась и снова взяла книгу. Кент расстроенно посмотрел на нее.

— Я пытаюсь найти новую цель и двигаться дальше, Бет. Пытаюсь помочь своей команде сделать то же самое. Но Адам не способен на это. Он все время ходит кругами. Я не должен попасть в эту ловушку. Не должен.

19

Адам надеялся, что Родни Бова живет не один. Что к вечеру к нему домой придет кто-то еще, тот, кто летом досрочно освободился из Мэнсфилда.

Но все оказалось не так просто.

Вечер вторника Бова провел в одиночестве — а также всю среду и четверг. Он ехал на работу, оставлял машину в гараже больницы, отрабатывал свои восемь часов, затем возвращался домой и включал телевизор. Спокойный и ничего не подозревающий.

Впустую тратил время Адама.

Тот нарушал собственные правила. Перестал двигаться, топтался на месте, ждал действий Бовы вместо того, чтобы действовать самому. Это было непозволительной роскошью, но ему не хотелось инициировать прямой контакт. Пока. Главное — выяснить, кому он посылал деньги все эти месяцы. Но Адам не мог рисковать, раскрывая себя. Нужно было найти другие пути для добычи информации — посетить тюрьму, поговорить с Джейсоном Бондом, попытаться подкупить сотрудника комиссариата или еще что-нибудь. Но если он займется всем этим, то упустит из виду Бову.

Хотя есть возможность это обойти.

В штате Огайо, как и в большинстве других штатов, поручитель обладает уникальной властью. Адам мог следить за своими подопечными с помощью технических устройств, в особых обстоятельствах проводить обыск без ордера, а также вторгаться в их жизнь и нарушать приватность так, как запрещено не только обычным людям, но и полиции. Оформив залог, ты получал человека в собственность, о чем он не подозревал, когда торопился подписать бумаги, способные открыть замки тюремной камеры.

Адам часто оценивал денежное выражение залога, но редко задумывался о власти, которую давала ему подпись клиента. Ты можешь за мной следить, соглашался обвиняемый. Я твой.

Утром в четверг, ровно через неделю после начала поисков, Адам снова занялся своим выдающимся беглецом, Джерри Норрисом.

Первые два раза Норрис скрывался в доме своего двоюродного брата, но теперь изменил своей привычке; тем не менее Адам знал, что Рик Тикен, этот двоюродный брат, знает, где можно найти Джерри. В прошлом детектив уже предлагал Тикену деньги — и не без успеха. Тот любил родственников, но не так сильно, как деньги. Все дело в приоритетах.

Тикен работал в магазине автомобильных запчастей и сидел за кассой, когда в магазин вошел Адам. Услышав звон колокольчика над дверью, он поднял голову, узнал вошедшего и усмехнулся. Вероятно, уже несколько дней ждал его появления.

— Как дела, Рик?

— Отлично, приятель, просто отлично. Что, «Джип» опять тебя подвел?

— Поликлиновый ремень, — сказал Адам. — Кажется, скоро порвется. Есть подходящий?

— Думаю, да. Год выпуска?

— Четвертый.

Тикен щелкнул компьютерной мышкой, записал номер и исчез в подсобке. Потом вернулся с ремнем в полиэтиленовом пакете.

— Этот подойдет, шеф.

— Отлично. Может, выйдешь со мной, глянешь? — сказал Адам, многозначительно посмотрев на второго продавца. — Хочу убедиться, что не потрачу деньги зря. Полезно узнать мнение специалиста.

Улыбка Тикена стала шире. Он знал, что будет дальше.

— Ты давно видел родственника? — спросил Адам, когда они завернули за угол и подошли к «Джипу». Он был припаркован позади микроавтобуса, принадлежавшего магазину, и не виден с дороги.

— Хиллари? Да, позавчера мы играли в карты.

— Забавно. Но ты же понимаешь, что я имею в виду Джерри. Где он?

— Джерри? — Тикен провел рукой по рыжим волосам и поджал губы, изобразив задумчивость. — Послушай, я думал, что парень в тюрьме. Разве нет?

— Должен быть, — сказал Адам. Он открыл дверь со стороны водителя, затем открыл капот. — И я вложил десять кусков, чтобы он туда вернулся. Можешь помочь?

— Десять кусков? Ничего себе…

— Точно. — Адам поднял капот и поставил подпорку. — И знаешь что, Рик? Мне нужно быстро с этим закончить. Скажем, сегодня.

Дело не касалось непосредственно Джерри Норриса, но тот был важным средством для достижения цели, и Адам не мог позволить себе тратить время на его поиски. Он взял пакет из рук Тика, разорвал его и вытащил ремень. Длинная петля из очень прочной резины с V-образными ребрами. Потянув за концы, он с удовлетворением почувствовал ее упругость.

— Будешь морочить мне голову или предпочтешь немного заработать? — спросил Адам. — Выбирай быстрее, Рик. Через тридцать секунд ты лишишься двухсот баксов. Так что поторопись.

— Две сотни? Если я правильно понял, он обошелся тебе в десять кусков. Я имею в виду, если ты потратишь пять, чтобы вернуть его, это будет справедливо и это поможет, правда?

Адам накинул поликлиновый ремень на шею Рика Тикена, дернул на себя и перекрутил. Удивленный хрип был последним звуком, который тот успел издать, прежде чем в его легких закончился воздух. Он попытался схватить ремень, но Адам снова перекрутил резину, усиливая давление, а затем рывком повалил Тикена лицом на блок цилиндров, не такой горячий, чтобы вызвать ожог, но вполне достаточно для неприятных ощущений. Затем наклонился и зашептал, почти касаясь губами уха Тикена:

— У меня нет времени, и я не собираюсь тратить его на тебя. Совсем нет.

Адам снова ударил его, и Тикен хотел закричать, но не смог набрать достаточно воздуха и стал еще больше задыхаться. Адам отступил и ослабил ремень. Тикен пытался освободиться, и Адам снял ремень с его шеи, затем взял в руку. Тикен осел на землю, хватая ртом воздух, и он ударил его ремнем по ребрам, так что тот согнулся пополам и упал лицом прямо на гравий.

— Сукин сын, — просипел Тикен. — Я позвоню в полицию, ты, кусок…

— Попробуй, и я вернусь, а когда снова уйду, зубов у тебя уже не будет. А теперь говори, где найти твоего безмозглого родственника. О нашей следующей встрече ты пожалеешь, можешь мне поверить.

Тикен поднял на него взгляд, и Адам с улыбкой намотал конец ремня на кулак, оставив второй конец прямо перед глазами Тикена.

— Если хочешь, чтобы меня арестовали, я должен это заслужить.

Судорожно дыша, Тикен назвал адрес.

— Лучше б не врать, — сказал Адам.

— Я не вру.

— Съезжу, проверю. — Детектив бросил свернутый ремень ему на грудь. — Думаю, он мне не понадобится. Верни на склад.

* * *

Адрес оказался верным. Джери Норрис сидел в трейлере на южной окраине Чамберса, смотрел по телевизору спортивный канал и бросал чипсы жирному мопсу, расположившемуся на диване рядом с ним. Когда Адам постучал, он выглянул в окно, посмотрел в глаза детективу, соскочил с дивана и бросился в коридор. Собака тут же переместилась к чипсам, и через три секунды ее морда исчезла в пакете. В другой день Адам не удержался бы от смеха. Среди сбежавших из-под залога были и те, которых действительно следовало убрать с улиц и отправить в тюрьму, а были и такие, как Джерри. Которые в девять утра ели чипсы вместе с мопсом.

— Джерри? — окликнул Адам. — Мы только что посмотрели друг на друга. Можно сказать, что я тебя нашел. Или я жду снаружи и звоню в полицию, или ты откроешь эту чертову дверь.

Тишина. Мопс с пакетом на голове свалился с дивана. Адам сжал пальцами переносицу и закрыл глаза.

— Джерри. Открывай.

Теперь он услышал щелчок замка, и Джерри Норрис вернулся из коридора в гостиную. Посмотрел на Адама через оконное стекло, развел руками и смущенно улыбнулся.

— Инстинкт, — сказал он.

Адам кивнул. Инстинкт.

— Впусти меня.

Джерри отпер дверь и распахнул ее. Адам вошел, окинул взглядом трейлер, посмотрел, как мопс тащит пакет с чипсами на кухню, и спросил:

— Чей это дом?

— Девчонки по имени Кристин. Работает на пропускном пункте платной дороги. Я познакомился с ней, когда она сидела в своей будке.

Тут Адам был вынужден отдать должное Джерри. Подцепить девушку с пункта взимания платы за проезд — это впечатляет. Вероятно, в тот день машин было немного.

— Она знает, что ты в бегах?

Джерри покачал головой.

— Вы с ней поладили? Думаешь, у вас сложится, если ты не попадешь в тюрьму?

— Возможно.

— А если попадешь?

— Сомневаюсь.

— В таком случае, — сказал Адам, — нам стоит поговорить.

Джерри озадаченно посмотрел на него. Раньше они никогда не обсуждали возможные варианты. Адам просто надевал на него наручники и водворял за решетку.

— Если я тебя приведу, ты получишь не меньше девяноста дней. Это минимум. А может, и год. С Кристин можно попрощаться. Не слишком радужная перспектива, да?

Джерри ждал; в его взгляде читались любопытство и растерянность.

— Я уеду и оставлю тебя в покое, — сказал Адам, — если ты сделаешь мне одолжение. Мне нужны наркотики.

— Ты меня разыгрываешь.

— Нет.

Джерри рассмеялся.

— Черт, ты точно меня разыгрываешь. Что тебе нужно?

— Лучше всего что-то вроде героина, мета или кокаина. Но если тебе трудно их достать, мне подойдет и оксиконтин, только побольше.

Улыбка сошла с лица Джерри, глаза прищурились.

— Пошел ты знаешь куда, парень. Все это дерьмовая ловушка.

— Ловушки — дело полиции, Джерри. Я совершенно серьезен. Я возьму все, что ты можешь мне дать. Прямо сейчас. Или мы отправляемся в тюрьму. Прямо сейчас.

Повисла долгая пауза, пока Джерри вглядывался в его лицо; телевизор транслировал спортивный канал, а на кухне невидимый из гостиной мопс сражался с пакетом чипсов.

— Я могу дать тебе оксиконтин.

— Мне нужно больше сотни.

— Что? Зачем?

— Повторяю, Джерри, мы можем отправиться в тюрьму. Мне надоело это повторять. Мысль простая: я официально откажусь от твоего залога, если ты дашь мне как минимум сто одну таблетку. Понятно?

Джерри все прекрасно понимал. Одна лишняя таблетка означала разницу между нелегальным хранением и распространением наркотиков. Небольшой срок за решеткой или исправительное заведение.

— Нет. — Он покачал головой. — Тебе меня не поймать, приятель.

— Поймать тебя? Джерри, я уже тебя поймал. А теперь предлагаю открыть ловушку. Выбор за тобой.

Норрис вздохнул и с тоской посмотрел на Адама — ему не нравилась ситуация, но еще меньше нравилась перспектива провести несколько месяцев в тюрьме, если он откажется.

— Подожди, — сказал Джерри, вышел в коридор, потом скрылся спальне и закрыл за собой дверь. Вернулся он с оранжевыми флаконами, которые отпускаются в аптеке только по рецепту. — Двадцатка за таблетку. Куча денег. Может, обсудим?

Адам едва удержался от смеха. Нельзя не признать: у этого тупого сукина сына железные яйца.

— Джерри, — ответил он, — похоже, мое появление прервало интеллектуальный поединок с собакой, которая теперь застряла в пакете чипсов. Можешь возвращаться к этому занятию.

Он сунул в карман флаконы с таблетками, вышел из трейлера и поехал к гаражу больницы, где Родни Бова каждый день оставлял свой пикап.

* * *

Затея с гаражом больницы была рискованной, но могла принести плоды. С одной стороны, она открывала больше возможностей, чем дом Родни Бовы; с другой стороны, там были установлены камеры видеонаблюдения. Адам решил эту проблему самым простым способом: позаимствовал куртку, кепку и ключи от машины в доме Бовы. Более того, у Бовы имелся старый бейджик с его фотографией. Срок действия его закончился, но Адам сомневался, что форма бейджика с тех пор сильно изменилась. Он был гораздо выше Бовы, но если опустить голову, надвинуть кепку на глаза и держаться уверенно, подмену не заметят — по крайней мере, на видеозаписи.

Адам оставил машину в девяти кварталах от больницы, подальше от видеокамер, и вошел на территорию больницы, опустив голову и стараясь не подставлять лицо под объективы. Внутри он нашел комнату отдыха, где наблюдение точно не велось, и выдержал паузу в целый час, чтобы на записях прошло достаточно времени после его прихода. Все это не обманет усердного следователя, но маловероятно, что полицейский детектив купится на историю «мне это подбросили», рассказанную парнем с таким криминальным прошлым, и начнет всерьез рассматривать этот вариант.

Адам быстрым шагом прошел в гараж по крытой галерее и оказался в плохо освещенном помещении; затем он поднялся на второй этаж, где Бова вчера оставлял свою машину. «Форд Ф150» был на месте. Адам разблокировал его с помощью запасных ключей Бовы, рукой в резиновой перчатке открыл дверцу и положил флаконы с оксиконтином в бардачок, затем достал из кармана револьвер «кольт» калибра.38. Трофей от одного из подопечных — Адам отобрал его, когда парень начал угрожать ему пистолетом, но потом передумал. Серийный номер был сбит, и револьвер, по всей видимости, много раз менял хозяев. Сегодня он был заряжен и тщательно протерт от отпечатков пальцев. Адам сунул оружие в бардачок и закрыл машину.

Через две минуты он вышел из гаража, а в десять часов уже был в доме у Бовы, где вернул куртку, кепку и ключи от машины на свои места.

Через два часа Родни Бова решил пообедать. Адам, припарковавший машину так, чтобы видеть больницу, последовал за ним до «Бургер кинг». Затем позвонил в полицию, воспользовавшись одноразовым сотовым телефоном — «бёрнером», как называли эту штуку его подопечные, парни, не желавшие, чтобы их нашли по номеру мобильника, — и сообщил местоположение и номерной знак машины, прибавив, что водитель, вероятно, неадекватен и вооружен.

— Я звоню потому, что он выглядел как псих, а в руке держал пистолет. — Адам говорил фальцетом, прикрыв телефон полотенцем, что достаточно надежно искажало голос. — Направил эту штуку прямо на меня, и я подумал, что он выстрелит.

Разумеется, его попросили назвать свое имя.

— Нет, — сказал он. — Ни за что. Ни за что. Этот парень наставил на меня пушку, как вы не понимаете? Я не хочу быть в этом замешан. Не хочу, чтобы он явился ко мне домой, угрожал моей жене, моим детям — откуда мне знать, на что он способен? Просто остановите его, и вы убедитесь, что я не лгу. Через пять секунд он выйдет из «Бургер кинг» на Линкольн-авеню, так что поторопитесь. Парень пьяный или обдолбанный, и он размахивает пистолетом. Сделайте же что-нибудь.

Он отключил телефон. Адвокат защиты зацепится за этот анонимный звонок, но Адаму было плевать, что произойдет в суде, — ему требовалась лишь убедительная причина для обыска автомобиля.

Когда «Форд Ф150» выехал с парковки у «Бургер кинг», Адам поехал навстречу по Линкольн-авеню, затем свернул налево и последовал за машиной Бовы по параллельной улице. Примерно через милю в просветах между домами увидел проблесковые маяки полиции.

Потом он сделал еще один звонок, на этот раз со своего телефона. Набрал номер тюрьмы округа Чамберс и попросил позвать одного из регистраторов, которого знал лучше, чем остальных, — за небольшие комиссионные парень регулярно подкидывал дела фирме «АО Поручительство под залог».

— Я только что слушал радиопереговоры дорожной полиции, — сказал Адам. — Скоро к вам привезут парня. Хранение наркотиков и, возможно, оружия. Лакомый кусочек. Мне он нужен. Понимаешь?

— Да.

— Штука баксов наличными сегодня вечером, если ты сможешь отправить его ко мне. Он мне нужен. А если сегодня кто-то поднимет ставки, я увеличу сумму. Только не называй моего имени, когда будешь давать рекомендацию. Просто предложи «АО Поручительство под залог».

— Штука баксов?.. Черт, Адам, считай, что он у тебя в кармане.

— Спасибо, — сказал детектив, отключился и поехал в офис. Челси сидела за столом.

— Джерри Норрис уже вернулся в тюрьму?

— Нет, — ответил Адам. — Но на сегодня с меня хватит. Звонки были?

Челси нахмурилась.

— Нет. Сегодня тихо.

— Может, все еще впереди, — сказал он.

20

Родни Бова позвонил из тюрьмы округа Чамберс только в половине четвертого — ему требовались залог и свобода. Адам слушал, как Челси объясняет ему основные пункты договора и обещает приехать в тюрьму через пятнадцать минут, чтобы оформить освобождение под залог.

— Хорошие новости, — объявила она, повесив трубку. — Залог в пятьдесят кусков за парня по фамилии Бова, которого обвиняют в хранении наркотиков и оружия. Хороший день на пятьдесят кусков.

— Очень хороший, — согласился Адам. — Пожалуй, съезжу.

— Я сама могу.

Он покачал головой и встал.

— Вероятно, мне следует явиться туда лично.

— Уверен?

— Абсолютно, — ответил Адам, собрал необходимые бумаги, вышел из офиса и направился в тюрьму.

* * *

В тюрьме имелась комната, предназначенная для подобных встреч, и, когда Адам приехал, туда привели Родни Бову. Сказать, что этот человек потрясен, было бы явным преуменьшением. Лицо его было бледным, руки дрожали, когда он брал документы у Адама, — как будто его вот-вот вырвет или он упадет в обморок. Если Бова и узнал Адама, то не подал виду.

— Это безумие, — сказал он. — Кто-то подбросил все это мне в машину. Я не знаю, что делать. Позвонил адвокату, но, кажется, и он мне не верит. Я не…

— Помните меня? — спросил Адам.

— Что? — Удивление Бовы, похоже, было искренним.

— Адам Остин. Мы учились…

— А, черт… Да, да. Средняя школа. Вы были футбольной звездой.

— А вы ушли из школы?

Лицо Бовы дрогнуло.

— Точно, ушел. Но послушайте, я должен понять, что делать. Кто-то меня подставил.

— Правда? — Тон Адама был скучающим и пренебрежительным, что было нетрудно имитировать, поскольку половина парней, которых приводили в эту комнату, утверждали, что их подставили. — Зачем?

— Не знаю. Я не знаю. Но это… ведь это не случайность, правда? Кто-то хочет упрятать меня за решетку.

Адам не ответил, и Бова провел ладонью по лицу. Рука стала мокрой.

— Давайте закончим с бумагами. Освободим меня, и я с этим разберусь.

— Справедливо. — Адам сделал над собой усилие, чтобы его голос звучал непринужденно. Ему хотелось вытрясти все секреты из этого человека, бить его головой о стену, пока он все не скажет, как будто правда выйдет из него только с кровью; но он понимал, что не может этого сделать. — Вам назначен залог в пятьдесят тысяч долларов. Я выступаю поручителем и тем самым гарантирую, что вы появитесь в суде — в противном случае долг повиснет на мне. Понятно?

— Да.

— Я беру на себя риск обеспечения вашего залога и на этом зарабатываю. Мне полагается премия. Эта сумма не возвращается. Так я оплачиваю счета за свет. Независимо от того, осудят вас или нет, предъявят обвинение или нет, премия не возвращается.

— Десять процентов? — Голос человека, не раз побывавшего в роли обвиняемого и знакомого с процедурой.

— Да. То есть пять тысяч долларов.

Бова поморщился.

— Ерунда какая-то. Понимаете, меня подставили, и…

— Это не моя забота, мистер Бова. Моя забота — ваше присутствие в суде. Чтобы выйти из тюрьмы, вы должны уплатить премию по залогу, и обычно это десять процентов. Но… я могу существенно снизить ее, если вы согласитесь мне помочь.

— Что вы имеете в виду?

— Я не могу позволить, чтобы вы сбежали из-под залога, понимаете?

— Я никогда…

— Я тоже в это не верю, — сказал Адам. — У вас хорошая кредитная история, постоянная работа, и это плюс. Поэтому я предлагаю снизить размер премии с десяти до одного процента, если вы согласитесь носить браслет на ноге. Мы заполним бумаги как обычно, на десять процентов, но я возьму с вас меньше.

Бова явно колебался.

— Не знаю, нужно ли мне это…

«Интересно, — подумал Адам. — Ты предпочитаешь выбросить несколько тысяч долларов, но не носить электронный браслет? Почему, старина Родни?»

— Насколько я понимаю, вы намерены опровергнуть все обвинения, так? — спросил он.

— Полностью. Да, полностью.

— Отлично. Эти слова меня радуют, потому что я не хочу тратить время и нервы, гоняясь за вами. И мне будет спокойнее, если вы наденете браслет. Вот почему я согласен сделать такую скидку.

Необычной была только скидка. Иногда Адам требовал электронные браслеты для обвиняемых, уже сбегавших из-под залога, или при очень больших суммах. Но никогда не предлагал скидку взамен. Это было даже незаконно.

Бова все еще колебался.

— Подумайте еще вот о чем, — сказал Адам. — Ваша готовность надеть электронный браслет может произвести благоприятное впечатление на судью. Это доказывает, что вы не намерены сбегать.

Суду абсолютно безразлично, что кто-то согласился сотрудничать с поручителем, но звучало это красиво, и Адам был доволен, что разыграл такую карту, — похоже, аргумент убедил Бову.

— Ладно, — сказал он. — Хорошо. Да, я надену браслет, если вы обещаете, что его никто не увидит. Он же не ревет, как пожарная сигнализация, да? И он не заметен?

— Если вы не наденете шорты, никто не догадается, мистер Бова. Думаю, это правильный выбор. Сэкономит вам кучу денег.

Они заполнили документы, и Адам получил перевод с кредитной карты в размере 500 долларов. Когда надзиратели выпустили Родни Бову на свободу, детектив повел его к своему «Джипу» и достал электронный браслет, который привез с собой.

— Тонкий и красивый, — сказал он. — Не причинит вам никакого беспокойства, а когда вы выпутаетесь из этой передряги, то будете довольны, что сэкономили столько денег, правда?

Бова закатал джинсы и позволил Адаму защелкнуть браслет на лодыжке, выше носка.

— Значит он… будет следить за мной? — спросил Бова.

— Нет, просто даст мне знать, если вы покинете пределы округа.

Это была ложь — браслет посылал сигналы GPS на компьютер и телефон Адама, позволявшие следить по цифровой карте за каждым шагом подопечного. Адам проверил устройство у себя в офисе еще до звонка Бовы: поставил новые батарейки и убедился что его местоположение отображается на карте.

— В него встроен детектор взлома, — предупредил он. — Так что не пытайтесь меня обмануть и срезать его. Я сразу же узнаю об этом, а вы вернетесь за решетку как нарушивший условия освобождения.

Это тоже была полная чушь — мониторинг был частным делом Адама, не санкционированным судом, — но он хотел, чтобы у испуганного Бовы попытка снять браслет вызывала еще больший страх. Срезать устройство было очень трудно, но возможно. Поэтому нужно, чтобы Бова поверил, что Адама не интересуют его передвижения. Это главное.

— Я не собираюсь его ломать.

— Хорошо. — Адам выпрямился. — Моя роль проста: обеспечить вашу явку в суд. Не создавайте мне проблем. Договорились?

— Да. Договорились. Спасибо.

Адам кивнул.

— Не за что, Родни. Теперь вы свободны. Вас куда-нибудь подвезти? Полагаю, вашу машину конфисковали.

— Точно, — сказал Бова; он явно об этом забыл. — Нужно выяснить. Нет… я возьму такси. Или пройдусь пешком. Но все равно спасибо.

— Ладно. Удачи.

Адам сел в «Джип», достал из кармана «Айфон» и запустил приложение для мониторинга. А через несколько секунд уже смотрел на карту Чамберса, по которой медленно ползла красная точка.

— Отлично, Родни, — сказал он. — Найди его для меня.

21

В пятницу после обеда, во время встречи с болельщиками, Лорелл Маккой взял микрофон и сказал ученикам школы то, что Кент ожидал уже несколько дней: сезон официально посвящается памяти Рейчел Бонд, и, когда «Кардиналы» из Чамберса вечером выйдут на поле, на бутсах и шлемах у них будут ее инициалы.

Толпа одобрительно загудела, причем к ученикам присоединились преподаватели, и Кенту хотелось отвернуться, но он стоял впереди, на виду у всей школы, и все взгляды были устремлены на него, поэтому он лишь кивнул, скрестил руки на груди и опустил голову.

Колин Мирс не стал обращаться к болельщикам, и Кент был доволен, но за него это сделал Лорелл, и теперь он объявил минуту молчания в память о Рейчел, напомнив всем, что хотя «Кардиналы» намерены выиграть чемпионат штата, все это не важно. Важна только Рейчел.

Он говорил правильные вещи. Выглядел серьезным, взрослым и разумным. Вероятно, Кент должен был гордиться им. Но почему-то чувствовал неловкость.

После минуты молчания в дело вступил оркестр. Вот так. Почтить память одного убитого ребенка, сыграть один матч. Жизнь продолжается. В этом нет ничего плохого. А что еще они должны делать? Ты ставишь одну ногу впереди другой и идешь вперед, уважая прошлое и двигаясь навстречу будущему. По-другому не бывает. В противном случае ты превращаешься… в Адама.

День близился к концу, и до начала матча оставалось пятнадцать минут. Кент вывел команду из спортзала, пропахшего застарелым потом и мастикой для пола, и отпустил заниматься своими делами. Он оставил их в покое до половины шестого, когда они должны были появиться в раздевалке. И до половины шестого не беспокоил помощников. Каждый год Кент повторял им одно и то же: если мы не готовы утром в пятницу, значит, мы уже проиграли.

Его собственные ритуалы в день матча были простыми. Пробежка, душ, затем уединение в кабинете до самого начала игры. Переодевшись в раздевалке — шорты, кроссовки, толстовка с капюшоном и эластичная повязка на левое колено, — он вышел на прохладный осенний воздух.

Идеальная погода для футбола. Идеальная. Бледно-синее небо с серой полосой, которая надвигалась с северо-запада, но была еще далеко, и высокими облаками, прозрачными и белыми. Легкий ветерок приносил запахи осени из небольшого леска за полем, а воздух не прогрелся выше пятнадцати градусов и был свежим и бодрящим. Кент сделал небольшую разминку в зачетной зоне, подошел к боковой линии поля, но не пересек ее и побежал.

Между трибунами и полем проходила дорожка, но Кент никогда не пользовался ею. Ему нравилось, как пружинит трава под ногами, нравились воспоминания, которые приносил каждый шаг. Повороты дорожки были плавными, а обегая прямоугольное поле, он был вынужден резко поворачивать, каждый раз чувствуя укол боли в левом колене. Ему это было нужно.

Именно колено стало причиной завершения его карьеры игрока. Сустав начал беспокоить его в самый первый год, когда он еще сидел на скамейке запасных. Летом Кент посетил специалиста в Кливленде, и его заверили, что ничего серьезного нет, что он просто надорвал внутреннюю боковую связку и немного повредил хрящ, который нужно почистить, но раз уж это случилось, ему требуется пара месяцев на восстановление, после чего он вернется на поле как новенький.

Пара месяцев означала, что он не попадет в стартовый состав. Пара месяцев могла стоить ему целого сезона.

Кент не разрешил врачам заняться его коленом. Поблагодарил, сказал, что запишется на прием, и больше не появлялся. Вышел на поле осенью, добился места в стартовом составе, и команда успела одержать четыре победы в первых пяти матчах, прежде чем он начал хромать. Тренеры рекомендовали сделать МРТ. Выяснилось, что хрящ поврежден еще больше и его нужно удалять полностью, а передняя крестообразная связка начала изнашиваться из-за чрезмерной нагрузки, вызванной ослаблением связки на внутренней стороне колена. Его подбадривали, кололи ему кортизон, и в третьей четверти финальной игры сезона Кент порвал обе связки. Пропустил год, восстанавливаясь после операции, но его место уже занял парень с цепкими руками — и больше не уступил. Кент закончил свою карьеру у боковой линии с блокнотом в руке, подтверждая то, что он всегда знал и почему не стал тратить время на своевременное лечение, — тебе в затылок всегда дышит кто-то, кто лучше тебя.

После колледжа он вернулся домой. Уолтер Уорд держал для него место, но предполагалось, что это будет временная работа, потому что Кент покончил с футболом и твердо решил, что отдаст игре только несколько месяцев, пока будет размышлять, чему посвятить себя в будущем.

Потом он познакомился с Бет. А если точнее, возобновил знакомство. Они учились в одной школе, но дочь Уолтера Уорда была на три года младше, и у всех хватало ума не заглядываться на юную дочь тренера. Когда Кент стал помощником тренера, Бет училась в колледже, и Уолтер Уорд одобрил их союз, но при одном условии — Кенту нужно притащить свою задницу в церковь. Вот и весь разговор.

Церковь и Бет заполняли бреши, которые не мог заполнить футбол. По мере того как распадалась его семья — сначала смерть отца, потом медленное и печальное, пропитанное алкоголем угасание матери и неспособность… нет, отказ Адама перешагнуть через смерть Мэри, — эти новые опоры поддерживали Кента. Острая боль сменилась приглушенным, вполне терпимым страданием, вспышки гнева превратились в приливы печали, и он впервые за все время смог мыслями вернуться к потере сестры, а не бежать от нее. А потом наконец двигаться дальше, помня об утрате, но уже не под ее влиянием.

Идея прийти в тюрьму принадлежала Уолтеру Уорду. Именно он был рядом с Кентом в той первой поездке, когда тот не смог войти внутрь. Но они вернулись. И возвращались снова и снова, а через несколько лет Кент сидел напротив Гидеона Пирса и молился за него, а тот смеялся ему в лицо.

И у него оставался футбол. Цель, которую он поставил перед собой в двадцать лет, — найти жизненный путь, не требующий футбола в качестве кислорода, — так и не была достигнута. Кент верил, настаивал, что бо́льшую часть времени это удается, что, преуменьшая значение игры, он превратил ее из патологической жажды победы в нечто по-настоящему здоровое, и единственный результат, который для него важен, его единственная награда — мальчишки, возвращавшиеся каждый год с учеными степенями, хорошей работой, замечательными семьями или просто добрыми словами.

Разогревшись, он прибавил шагу и попытался убедить себя, что жаждет победы не так сильно, как ему кажется, попытался сказать себе, что победа ничего не докажет. Победа или поражение ничего не изменят. У футбольной команды Чамберса был хороший год, а он отправляет мальчиков в большой мир лучше подготовленными для того, чтобы стать хорошими людьми.

Новые победы не имеют значения.

Но как же он их хотел…

«Трофей не изменит меня», — часто повторял Кент. Легко говорить, что тебя не изменит то, чего у тебя нет.

* * *

Трибуны были переполнены, и Адам с Челси, приехавшие поздно, не имели шансов найти удобное место с хорошим обзором. Но Адам не любил толпу, и поэтому они просто стояли у ограждения позади зачетной зоны. Если Челси и не нравилось стоять, она ничего не сказала. Случайные посетители матчей любили сидеть ближе к центру поля и как можно выше — цены билетов на матчи профессионалов увеличивались каждые десять ярдов между зачетной зоной и пятидесятиярдовой отметкой, где места считались самыми лучшими. По мнению Адама, разница между зрителем, который просто получал удовольствие от футбола, и тем, кто досконально знал игру, заключалась в том, что специалисту хотелось наблюдать за матчем с того места, которое позволяет следить за действием. Если игра развивается вертикально, зачем занимать позицию, которая всегда располагается под прямым углом к действию? Это неудобно. Адам играл на месте среднего лайнбекера и хотел видеть игру так, как привык видеть сам, когда выходил на поле, — лицом к линии нападения и квотербеку, пытаясь уловить его сигналы и определить схему игры.

Трибуны школьного стадиона, носившего имя Уолтера Уорда, вмещали двенадцать тысяч человек. Неплохо для маленького города, но и не сравнить с Массилоном, где население было таким же, но стадион рассчитан почти на двадцать тысяч, оркестр достоин участия в Параде роз, а у боковой линии сидит живой тигр. В былые времена Массилон пятнадцать раз выигрывал чемпионат штата в течение двадцати лет. По мнению Адама, да и всей Америки, их соперничество с школой Мак-Кинли из Кантона было самым захватывающим в истории школьного футбола. Обе школы находились в округе Старк, и на протяжении тридцати двух лет они двадцать восемь раз выигрывали чемпионат штата. Это был золотой стандарт школьного футбола, и его брат всегда увлекался историей команды из Массилона, но их стадион не приносил ему удачу. В его дивизионе финальный матч проходил в Массилоне. И две попытки Кента завоевать чемпионский титул в этом прославленном месте, которым он восхищался, потерпели неудачу.

Теперь, под затихающие звуки оркестра, выкрики чирлидеров и аплодисменты и вопли двенадцати тысяч человек на трибунах, Адам стоял за северной зачетной зоной, скрестив руки на груди, и смотрел на команду брата. Они удачно провели розыгрыш, но почему-то больше не пасовали, похоже, намереваясь в последней попытке выбить мяч ногой в сторону соперника. Конечно, это сценарий Кента. Еще один приемчик Уолтера Уорда, который не нравился Адаму. Красивый футбол предполагает быстроту и непринужденность, а сценарий — враг и того, и другого.

Защита команды Чамберса была прочной, хотя Адам считал, что им следует применять схему 4–3, а не 3–4, которую всегда использовал Байерс. Схема 4–3 обеспечивала бо́льшую гибкость и, по мнению Адама, бо́льшую агрессивность. У Чамберса достаточно атлетичных и жестких игроков, чтобы оказывать бо́льшее давление на квотербека, чем теперь. При всем том игроки не ошибались. Они знали свои обязанности и выполняли их. Никто не готовил команду лучше Кента. Если б он дал понять парням, что играть с отчаянной жаждой победы — это нормально, трофеи не заставили бы себя ждать. Но сначала он должен признать это сам.

«Хикори Хиллз» в четвертой попытке выбили мяч; «Кардиналы» получили его в превосходной позиции и передали Колину Мирсу для вертикального маршрута — он рванул вперед на десять ярдов и обернулся, зная, что мяч должен быть тут. Мяч был на месте, только Колин его не поймал. Адам смотрел, как он хлопнул себя по шлему, и Адаму это не понравилось. Слишком напряжен.

В первой половине игры мяч бросали Мирсу еще пять раз. Он поймал лишь одну передачу — с трудом. Выпустил мяч из рук и вновь уронил бы его, если б не толчок углового защитника, от которого Колин отлетел к отскочившему мячу, схватил его правой рукой и, падая, прижал к себе. Зрители вскочили со своих мест и захлопали, но Адам видел, что парню это не нравится. Аплодисменты сочувствия. Колин понимал, в чем дело, и расстраивался.

Однако вынос мяча был хорош, а защита — еще лучше: прервала два паса и вынудила соперников потерять мяч. Первая половина закончилась со счетом 20:10. С «Кардиналами» все было в порядке.

По крайней мере, с большинством.

— Парень Рейчел был не слишком хорош, — сказала Челси.

— Не слишком, — подтвердил Адам.

Во время матчей он обычно молчал, и Челси старалась не беспокоить его. Теперь, во время перерыва, она повернулась к нему и спросила:

— Скучаешь? По игре?

— Еще как.

— Ты никогда не хотел стать тренером?

— Я хотел бы работать вместе с Кентом. Тренером по работе с защитниками.

— Позволил бы Кенту быть твоим боссом? — Похоже, она в это не верила.

— Без вопросов. Главному тренеру не позавидуешь. Вся эта ерунда — школьные советы, родители и спонсоры, газеты и телевидение — не для меня. Кент хорошо умеет с этим управляться, у него подходящий характер. И все равно ему нужен хороший тренер, отвечающий за защиту. Байерс неплох, но я был бы гораздо лучше. Его ви́дение ограниченно. Увидишь — во второй половине матча особых изменений в действиях защиты не будет. Вот почему им нужно набирать столько очков. Кенту, конечно, это нравится, в этом он хорош. Игра в пас, он просто без ума от нее. Большинство мужчин мечтают о женщинах и богатстве. Мой брат мечтает о комбинации с пасом мяча в середину поля.

Челси с любопытством разглядывала его, и он спросил:

— Что?

— Удивлена, что ты хотел бы работать на него.

Адам пожал плечами.

— Думаю, было бы весело. Он — хороший главный тренер. А я мог бы ему помочь. Абсолютно уверен, что мог бы помочь.

* * *

В раздевалке Кент похвалил свою вторую линию и отчитал лайнменов за недостаточное давление на квотербека, напомнив, что «Хикори Хиллз» попытаются перехватить инициативу, и чем меньше у них будет на это времени, тем лучше. Он сделал несколько замен в нападении, дав указание Лореллу следить за второй линией защиты соперника, чтобы помочь Колину, — это компенсировало возможности в слоте, которые он упускал. Лорелл кивнул, но он не смотрел на Колина, а тот вообще ни на кого не смотрел. Все думали одинаково: маловероятно, что во второй половине матча сэйфти помогут Колину, когда парень не может поймать ни одного мяча.

— Вы должны их сдержать, — сказал Кент. — Эта команда может очень быстро набрать очки, если вы дадите им шанс. Не будем давать им шансов.

Хлопки, одобрительные возгласы, а затем все встали и направились к двери. Кент положил руку на плечо Колина, когда тот проходил мимо.

— Посмотри на меня, сынок. Посмотри на меня.

Колин поднял голову.

— Мне очень жаль, тренер. Я все исправлю.

— Знаю, что исправишь. Только притормози, ладно? Ты бежишь по маршруту, как будто на тебя смотрят скауты с секундомером. Беги так, как во время игры в футбол. В любом случае, твоя четвертая передача им не по зубам. Притормози, начни с мяча, а потом уж думай о зачетной зоне. Ладно?

— Да, сэр. Я все исправлю.

Когда они вышли из раздевалки, Кент замедлил шаг, обернулся к Стиву Хаскинсу и спросил, не знает ли он счет после первой половины матча с участием команды Сент-Энтони. Хаскинс всегда следил за счетом чужих матчей, и раньше Кент ругал его за это — так что его не удивили веселые искорки в глазах помощника.

— Выигрывают десять очков.

Кент кивнул.

— Теперь их не остановишь, да? — сказал Хаскинс.

— Нет. — Кент покачал головой. — Нас не остановишь.

* * *

«Кардиналы» два раза заработали очки в третьей четверти и тянули время в четвертой.

Четыре раза Маккой находил Колина Мирса. Четыре раза Колин Мирс не смог принять пас. Адам нисколько не удивился. Он ждал этого после первой потери мяча, когда увидел реакцию парня — всегда ловил, а теперь почему-то промахнулся. Потеряв мяч в последний раз, Мирс и корнербек «Хикори Хиллз» принялись толкать друг друга, и Колин получил предупреждение за неспортивное поведение. Тогда Кент заменил его. Мирс стоял у конца боковой линии, один, и отказывался снимать шлем.

Когда при счете 34:13 Лорелл Маккой принял передачу и опустился на колено, закончив матч, и зрители на трибунах встали и начали бурно аплодировать, Адам направился к выходу. По дороге он проходил мимо скамейки с игроками, но Кент сидел к нему спиной.

22

Итак, они прошли в следующий круг. Уверенная победа над сильным соперником и идеальный сезон без единой осечки.

Если вы не смотрели игру.

Осечка была, и ее звали Колин Мирс. И Кент не знал, что с этим делать. Парень бежал те же маршруты, что и всегда, а Лорелл Маккой точно так же, как всегда, выдавал ему мяч. Единственное, что изменилось, — способность Колина поймать мяч. Кент не удивлялся. Для некоторых мальчишек игра была лекарством, способом забыть обо всем, а другие приносили с собой на поле эмоциональный груз. Колин, чье детство было безмятежным и безопасным, вероятно, относился ко второй категории. Задача в том, чтобы парень понял, что всё в порядке, и это непростая задача, потому что Колин уже решил, что его действия на поле не случайны, что это своего рода расплата.

— Он очень долго ловил все мячи, — сказал Кент тем же вечером на совещании с тренерами. — Не будет же он вечно их ронять. Все наладится.

— Может, попробуешь какой-нибудь трюк? — предложил Мэтт Байерс.

— Например?

— Может, пусть снимет перчатки?

— Ему будет легче поймать мяч без перчаток?

— Технически — нет. Психологически — возможно.

Кент задумался, потом кивнул.

— Попробуем. Ему будут полезны перемены. Это его отвлечет. Попробуем. — Он посмотрел на Хаскинса. — Как сыграли Сент-Энтони?

— Выиграли с разницей в двадцать четыре очка.

— Неудивительно, — сказал Байерс. — Но в этом году мы их сделаем. В этом году мы им покажем. Если только Мирс, черт бы его побрал, начнет ловить мяч.

— Он будет готов, — сказал Кент. — И мы должны быть готовы. Но придется поработать.

Да, придется поработать. В этом году команда у Чамберса лучше. Но у Кента все равно пересыхало во рту, когда он думал о Сент-Энтони. Он знал, что Скотт Блесс уже смотрит запись его игры, размышляя о новых приемах, которые Кент не использовал в течение всего сезона и которые сделают «Кардиналов» неуклюжими и неподготовленными. Помощники смотрели на Кента, прекрасно понимая, о чем он думает. Блесс был его проклятием. У Кента один из лучших послужных списков среди действующих тренеров штата, но по сравнению со Скоттом Блессом он — никто.

— Встретимся в девять, — сказал Кент. — Посмотрите запись, подготовьте отчеты. Придется поработать.

Когда он уже собирался выключить свет, в кабинет вернулся Мэтт Байерс. В руке у него был запечатанный конверт с надписью: «Для тренера Остина».

— Лежал на полу, — объяснил Мэтт. — Кто-то подсунул его под дверь.

Кент бросил конверт в сумку, между сценариев игры и заметок. Наверное, письмо от болельщика, а может, жалоба недовольных родителей, требовавших больше внимания к своему сыну. В любом случае это не срочно.

* * *

Следовало бы вскрыть письмо раньше, но следующим утром его отвлек звонок матери Колина, Робин Мирс, спрашивавшей, что он думает о состоянии ее сына.

— Робин, не стоит ждать от него нормальной игры. Колин теперь далек от нормы. Он не может просто сбросить этот груз, оставить у кромки поля и включиться в игру. Я бы этого хотел, и я знаю, что он пытается, но реальность такова, что игра всегда была для него естественной, а в настоящий момент все в мире кажется ему неестественным. Все вышло из равновесия.

— Он так переживает, тренер Остин… Сомневаюсь, что он спал этой ночью. В три часа утра я нашла его во дворе: Колин сидел на столе для пикника и плакал. Я пыталась с ним поговорить, но он не ответил. Не мог.

— Какое-то время так будет продолжаться, — тихо сказал Кент. — Ему нужно побыть одному. А потом он будет нуждаться в вас. Будьте готовы, когда наступит этот момент, и отступите, когда ему требуется одиночество. Утрату и горе так просто не вылечишь. Вы все делаете правильно.

И так далее, все сорок пять минут разговора. Повесив трубку, Кент почувствовал себя выжатым как лимон, потому что мог все объяснить матери Колина, но не мог заставить ее понять, почувствовать, не мог предложить ей ничего, кроме слов, однако слова казались ему пустыми. И он прочел молитву, потому что молитвы всегда исполнены смысла, а потом попытался сосредоточиться на работе.

«Пусть попробует играть без перчаток, — думал он по дороге к школе. — Может, Мэтт прав. Может, это подействует».

Затем, паркуя машину, снова выругал себя, потому что его мысли переключились, быстро и полностью, с озабоченности психологическим и эмоциональным состоянием парня на возможные действия защитников Сент-Энтони, когда они поймут, что Колин уже не представляет угрозы. Вероятно, их тренеры смотрели записи игры и видели эти странные потери мяча. И запомнили их. Что, если в следующую пятницу он снова будет ронять мяч? Если в самом начале игры они увидят, что Колин Мирс не заслуживает двойной опеки, и начнут сокращать карман? Тогда у «Кардиналов» начнутся серьезные неприятности.

«Не думай об этом, — приказал себе Кент. — Это жалко, Остин. И стыдно».

Но он ничего не мог с собой поделать. Потому что хотел выиграть этот матч, победить соперника. Хотел больше, чем осмеливался показать, хотел так сильно, что не мог спать, не мог дышать и забывал то, что должен был помнить. Ибо, хотя в отношении Колина Мирса важным было только состояние его разума и души, а не рук, в глубине души Кент думал в первую очередь о том, как привести в норму его руки. Лови мяч, сынок, а потом мы поправим все остальное. Но сначала начни ловить этот чертов мяч.

Нужно это прекратить. Он найдет способ выбросить из головы эти мысли.

* * *

Субботние занятия были больше похожи на теоретическую подготовку, чем на настоящие тренировки. Они смотрели видеозапись, потом парни делали легкую разминку, состоявшую из бега и растяжки и предназначенную для того, чтобы ускорить восстановление, разогреть напряженные и травмированные после вчерашней схватки мышцы, а затем возвращались в раздевалку и снова смотрели видеозапись игры. Кент опаздывал, задержанный звонком Робин, но все равно приехал на полчаса раньше команды, и у него осталось достаточно времени, чтобы собраться с мыслями. Он вошел в кабинет, включил свет и закрыл дверь. Девяносто пять процентов времени дверь в кабинет Кента оставалась открытой. Но когда он ее закрывал, все — игроки и тренеры — понимали, что ему требуется побыть одному, а если и входили в кабинет, то лишь постучав, причем на это должна была иметься серьезная причина.

Раскладывая записи, он наткнулся на письмо, затерявшееся между предварительных отчетов тренеров. Открывая его, все еще размышлял о Сент-Энтони.

Потом Кент сам удивлялся, почему сразу же подумал об отпечатках пальцев. Он осторожно положил конверт, держа его за края, хотя, наверное, было уже слишком поздно. Понимание пришло мгновенно.

В конверте было три вещи. Половинка стандартного листа бумаги с короткой запиской, распечатанной на принтере.

Прекрасная победа, тренер. Прекрасная. И чудесный осенний вечер. Но, откровенно говоря, я предпочитаю такую осень, как на прошлой неделе. Это было нечто особенное. Скоро я расскажу вам больше, обещаю.

Однажды вы сказали мне, что я могу обратиться к вам в любое время. Ловлю вас на слове. Вы ведь держите слово, тренер? Вы рады? Я не забыл ваши визиты и ваше послание. Никакой страх не может быть сильнее веры, правильно? Я всегда восхищался вашей убежденностью. Вашей глупостью. Вы и меня простите, тренер? Вы будете за меня молиться? Не сломаетесь?

Хотелось бы мне знать, жалеете ли вы о том, что рассказали мне о девочке, которая простила отца. И так ли вы тверды, как летом. Хотелось бы мне знать, верили ли вы в это, когда смотрели мне в глаза и говорили, что уже прошли главное испытание в жизни, и этим испытанием было прощение человека, который изнасиловал и убил вашу сестру. Тогда я с вами не согласился. И по-прежнему не согласен, тренер. Впереди еще более суровые испытания.

Кент прочел записку три раза, и холод постепенно распространялся из его груди по всему телу, пока он не почувствовал, как ледяные иглы впиваются в виски и кончики пальцев. В конверте также лежали две карточки: визитная карточка «АО Поручительство под залог» и потертая, с истрепанными краями футбольная карточка с фотографией Адама — в полной экипировке, рядом лежит шлем, — который стоял на коленях и с легкой, непринужденной улыбкой смотрел в объектив.

Кошелек Гидеона Пирса. Случайная остановка дорожной полицией, первая зацепка. Именно с этой футбольной карточки начался его путь в тюрьму, футбольной карточки, которая через столько лет привела к нему Кента, который сказал, что хотел бы помолиться вместе с ним, а Пирс смеялся — безумным, издевательским смехом, — пока Кент читал молитву, опустив голову и закрыв глаза, дрожащим голосом, с руками, сцепленными так крепко, что на ногтях остались кровавые полукружья.

Он перевел взгляд на визитную карточку. Ничем не примечательная — серая, на дешевой бумаге, с адресом и двумя телефонными номерами. С помощью ножа для бумаги Кент перевернул визитную карточку. Пусто. Затем он перевернул футбольную карточку и долго сидел за столом, молча и неподвижно. Услышав хлопок двери, встал и бросился в раздевалку. Стив Хаскинс — блокнот с игровыми схемами в одной руке, чашка кофе в другой — кивком поприветствовал его.

— Если вы готовы, я бы хотел…

— Мне нужно, чтобы ты какое-то время побыл снаружи, — сказал Кент. — Парни тоже. Все. Проследи, чтобы никто сюда не входил. Проведешь тренировку.

— Что случилось?

— Проведешь тренировку, — повторил Кент. — И держи всех подальше от двери, пока тут будет полиция.

Он вернулся в кабинет и позвонил Стэну Солтеру, чтобы сказать, что он знает, кто убил Рейчел Бонд.

Часть II

Осень прошлой недели

23

Когда зазвонил телефон, Адам ехал в исправительное заведение Мэнсфилд, намереваясь расспросить Джейсона Бонда. Челси звонила из офиса, и он подумал, что это по работе. Бизнес его волновал меньше всего, и поэтому он три раза переключал ее звонок на голосовую почту. И только на четвертый раз, вздохнув, ответил.

— Да?

— Где ты был, черт побери?

— Работа. Что стряслось?

— Пришла с обыском полиция, Адам.

— Я не удивлен. Солтер расстроен. Пусть делают свое дело.

— Они не здесь. Они в твоем доме.

Десятая часть мили, две десятых, три.

— Адам, ты меня слышишь?

— Они обыскивают мой дом?

— Так мне сказали. У них новые улики.

— Что за новые улики?

— Этого они не говорили. Просто показали ордер. На обыск офиса тоже.

— Они взломали дверь?

— Нет. Твой брат дал им ключ.

— Дал им ключ…

— Да. Дом — ваша общая собственность. По закону он может их впустить.

Челси еще что-то говорила, но Адам не слушал. Мир опустел; в нем не было ничего, кроме серой ленты асфальта и далекого голоса Челси.

— Адам? Ты хочешь, чтобы я туда поехала? Или позвонила адвокату?

— Нет, — ответил он. — Сам разберусь.

Адам отключил телефон. Он подумал о закрытой двери с рукописным объявлением, представил, как полицейские заходят в комнату, — и шоссе перед ним вдруг сузилось, словно туннель, и увело его под воду, быструю и безмолвную.

* * *

За все годы работы тренером Кент Остин пропустил всего одну тренировку. В тот день у него родился сын. Но следующим утром он уже был на поле.

Сегодня Кент пропустил тренировку во второй раз, проведя все это время с сержантом из отдела полиции Чамберса и агентом ФБР по имени Роберт Дин. Кент удивлялся, почему ФБР уже здесь, вспоминая, сколько времени они тянули, прежде чем подключиться к делу, когда исчезла Мэри. Его отец требовал их, как будто они могли волшебным образом разрешить все проблемы, могли войти, выслушать объяснения, тут же найти его пропавшую дочь и, отсалютовав, заняться своими делами. Но к тому времени, когда появились люди из ФБР, надежды Хэнка Остина почти угасли, и громкие требования уступили место безмолвным размышлениям, словно он уже распрощался со своей жизнью и с грустью изучал ее издалека.

И продолжал размышлять всю оставшуюся жизнь, хотя к этим мыслям был допущен только Адам. Не Кент. Но это было решение брата, а не отца. Они сидели вдвоем на кухне с бутылкой виски и пепельницей, и отец рассказывал о мести. Он никогда не упоминал имя Мэри. Все это были эпизоды из истории, случаи из жизни или просто выдумки. Он рассказывал, как апачи закапывали врагов в песок по шею, смазывали им глаза сладким соком кактуса и ждали, пока придут муравьи. Рассказывал о шпионах, которым отрезали язык, о солдатах, которых во Вьетнаме сажали на кол…

Сначала Кент хотел присоединиться к ним. Адам не разрешил.

— Выметайся отсюда, — говорил он, когда отец начал пьянеть и чаще брал в руки бутылку, звеня стаканом. — Иди к тренеру Уорду.

И Кент уходил. Но с чувством вины, с ощущением, что он должен быть здесь, что трое мужчин должны делить между собой виски и горе, а он бежит в кусты, словно трус. Один раз, только один, отец попытался задержать его. Налил третий стакан, подвинул к нему и сказал, чтобы он садился с ними. Адам перехватил стакан и приказал Кенту идти к тренеру Уорду.

— Он может остаться, — возразил Хэнк. — Необязательно все время посвящать футболу.

— Для него обязательно, — сказал Адам. Он смотрел отцу прямо в глаза, и голос его был твердым. Хэнк помолчал, затем нахмурился, и Адам продолжил, не глядя на Кента: — В любом случае пока он ни черта не может. Болтается в кармане, подпрыгивает на первом пасе после жесткого блока — в общем, никаких особых успехов я у него еще не видел.

После этих слов Кенту ничего не оставалось, как уйти. Он распахнул дверь, вышел в темноту и направился к Уорду, где ужинал чаще, чем дома, где слышал, как вся семья произносит слова молитвы перед каждой трапезой, где смотрел записи видеоигр, беседовал с тренером и пытался делать вид, что ему безразлична Бет, но он изо всех сил старался поймать ее взгляд.

Отец до самого конца увлекался историями о мести. Они не всегда были такими мрачными, но у него имелась удивительная способность всегда возвращаться к этой идее. Заведешь речь о бейсболе — и он тут же вспомнит о питчере, который швырнул мяч в кого-то, кто попытался украсть базу. Упомянешь футбол — и услышишь историю о грубом блоке в отместку за то, как обращались с партнером по команде. Ежедневный просмотр газеты превратился в квест, в поиск напоминаний о равновесии в мире, которое теперь ему недоступно.

«Все всегда возвращается, — говорил он, шла ли речь о спорте, войне или обмане партнера по бизнесу. — Ты всегда платишь по счетам». В этой уверенности звучала трагическая безнадежность. Ему нужно было верить, что страдания возвращаются к тому, кто их причинил.

Сегодня в это верил и Кент. Единственная проблема в том, что он их не причинял. Отвечая на вопросы агента ФБР, поймал себя на том, что испытывает облегчение, что его отец мертв.

— Клейтон Сайпс? — переспросил Роберт Дин.

— Да. Я не сомневаюсь, что письмо от него.

— Откуда вы его знаете?

— Я познакомился с ним в тюрьме. Этим летом. Приезжал туда с лекцией.

— Расскажите о вашем разговоре, пожалуйста.

Что-то в этом вопросе насторожило Кента; агент казался подготовленным. Кент ценил тех, кто готовится, но для Дина его рассказ должен был стать неожиданностью.

— Вам уже знакомо это имя, да? — спросил он.

— Почему вы так решили?

— Похоже, оно не застало вас врасплох.

— У нас есть список всех, кто вышел из Мэнсфилда в тот период, когда начали приходить письма. Всех, кто мог иметь контакты с Джейсоном Бондом или знать о его переписке с дочерью. Сайпс есть в этом списке. Не только он, но он там есть.

— Вы допрашивали его?

Дин опустил взгляд, постучал карандашом по столу и отрицательно покачал головой.

— Почему?

— Потому что он исчез.

— Исчез?

— Не явился, куда должен был. Объявлен в розыск за нарушение условий досрочного освобождения.

Кент закрыл глаза.

— Когда его выпустили?

— В августе.

— Когда Рейчел снова стали приходить письма. Фальшивые.

— Да.

Кент провел ладонью по лицу.

— Он сидел за нападение, так?

— Откуда вам это известно?

— Я спросил руководителя нашей социальной программы. Его зовут Дэн Гриссом. Он сказал, что за нападение. Правильно?

— Да. Сексуальное нападение, преследование, нарушение запрета на приближение. Почему вы уверены, что письмо написал он?

— Потому что оно повторяет наш разговор.

— Прошу прощения?

— Я много раз приезжал в тюрьмы, — сказал Кент. — Некоторые заключенные меня слушают, некоторые нет. Одни насмехаются, другие опускаются на колени и молятся вместе со мной. Я видел всяких. Или думал, что видел. Но с таким, как он, мне никогда не приходилось иметь дело. Он был… воинственным — думаю, это самое подходящее слово. Но не злился. Он… как бы это поточнее сказать… заинтересовался.

Первыми на ум пришли слова «сфокусированное внимание», но это была его тренерская мантра, и он не мог применить ее к Клейтону Сайпсу, отказывался это делать.

— Заинтересовался вашим посланием? — спросил Дин.

— Нет, ему было интересно бросить вызов. То есть бросить вызов самой идее, что я верю в Бога, но он не хотел ограничивать наш спор богословскими вопросами.

— Объясните.

— Это стало личным, — сказал Кент. — Сразу же. Когда я прихожу в тюрьму, то обязательно рассказываю о себе. О своей сестре и о том, как я научился нести свое горе. Рассказывают о своем пути. Но его реакция… — Кент умолк и покачал головой. Он очень хорошо помнил этого человека — обритая голова, накачанные мышцы, разноцветные татуировки на шее и левой руке. — Его реакция обескураживала. Как будто… как будто я что-то в нем разбудил. Пустые глаза, скука на лице, а потом вдруг он… стал оживать. Не знаю, как это лучше описать. С каждым моим словом его интерес усиливался, и это вызывало тревогу. Как будто в нем горел тусклый огонь, когда я вошел, а каждая новая подробность, которую я сообщал, делала его все ярче и ярче, понимаете? В этом было что-то ненормальное.

— Вы просто это наблюдали? Или разговаривали с ним?

— Да, разговор был. После моей речи он попросил поговорить с ним наедине. И приводил необычную причину. Для него было очень важно услышать от меня, что мою веру невозможно сломить.

— Вы не думали, что это его поддерживает?

— Нет, я решил, что он воспринимает это как вызов. Я это точно знал.

— Вы упоминали о Рейчел Бонд?

— Нет. Никогда. Она была ребенком.

Дин нахмурился.

— Письмо свидетельствует об обратном.

— То есть я хочу сказать, что не называл ее имени.

— Но ситуацию обсуждали?

— В некоторой степени.

— В какой?

— В минимальной. — Кент осознал, что становится осторожным, что ведет себя так, словно его обвинили в преступлении, и впервые за все время понял почему. Он чувствовал себя виноватым. То, о чем спрашивал Дин, не относилось к области предположений — это была правда. Клейтон Сайпс проложил путь к Рейчел Бонд с помощью Кента.

— Мне бы хотелось знать подробности…

— Я говорил о прощении, — сказал Кент. — И о семье. Мои обычные темы. Как правило, я делюсь собственным опытом. Но этим летом в моей памяти еще была свежа ситуация с Рейчел и ее отцом. Она испытала такое облегчение, когда у них завязалась переписка… Она заполнила пробел в своей жизни, понимаете? Поэтому я использовал, — он запнулся, недовольный выбором слова использовал, — ее в качестве примера. Многие из тех людей оборвали связь с семьей. По собственной воле или нет. Многие перестали общаться с семьей из-за чувства вины и стыда. Я хотел поговорить об этом, а… ее пример был таким свежим… И подходящим.

Дэн что-то записал в блокнот.

— Две карточки, футбольная и визитная. Почему он их прислал?

— Чтобы заставить меня страдать. Его привели в восторг мои слова, что я не держу зла на убийцу сестры. Он в это не верил.

— Вы не думаете, что цель — заставить вас сомневаться?

— В чем? — после паузы спросил Кент.

— В вине Гидеона Пирса.

Снова молчание, еще более продолжительное. Потом Кент, сглотнув, подался вперед.

— Я не сомневаюсь в вине Гидеона Пирса.

— Я спрашивал не о том, что вы думаете. Возможно ли, что он преследовал эту цель?

— Не исключено.

Ему уже не давала покоя футбольная карточка двадцатидвухлетней давности, потому что взять ее можно было лишь в одном из двух мест: из улик по делу Гидеона Пирса или в доме, где прошло детство Кента. В 1989 году выпустили несколько тысяч таких карточек, но только на обратной стороне двух из них, с номером 18, была надпись, сделанная рукой его погибшей сестры. Это номер Кента. Карточку с его фото тогда не напечатали, потому что он не был лучшим игроком штата и даже не входил в стартовый состав, но Мэри не хотела, чтобы он чувствовал себя обойденным, и на двух карточках с фотографией Адама написала номер Кента. Одна из них лежала в ее комнате, когда Мэри пропала. Другую нашли у Гидеона Пирса после ее убийства.

— Вернемся к воспоминаниям из письма, — сказал Дин. — Они точны? Вам не кажется, что это имитация?

— Ни в коем случае. Они точны. Я говорил о спасении, о вере — обо всем, что упоминается в письме. О Гидеоне Пирсе. И предложил связаться со мной, если понадобится моя помощь.

— А как насчет вашего брата?

— Что вы имеете в виду?

— Вы не говорили о нем во время своих визитов? Карточки напрямую связаны с ним.

— Я не помню, чтобы упоминал его имя. Я говорил о том, через что прошла моя семья. Что касается карточки, то да, я о ней рассказывал. О том, что мы чувствовали, когда узнали о Пирсе.

— Вы не знаете, у вашего брата есть враги? Серьезные конфликты, угрозы или еще что-то подобное?

— Не понимаю, какое отношение это имеет к Клейтону Сайпсу.

— Вероятно, никакого. Но мы не можем исключать и другие версии. Клейтона Сайпса можно считать подозреваемым, но в данный момент все, что у нас есть, — ваши воспоминания о давнем разговоре. Так что давайте немного расширим круг наших поисков. Вы знаете людей, конфликтовавших или конфликтующих с вашим братом?

— Нет. Но уверен, что такие есть — с учетом его бизнеса.

— Что заставляет вас так думать?

— Он возвращает людей в тюрьму. Думаю, многим это не нравится.

— Верно. Но это ведь не личное, правда?

— Нет. Просто я хочу сказать… послушайте, я не тот человек, который может рассказать вам о жизни брата.

— Как я понимаю, вы с ним не слишком близки.

— Не слишком.

— Почему?

Кент почувствовал, что скрипнул зубами.

— Характерами не сходимся.

— Было что-то конкретное? Что-то связанное с Гидеоном Пирсом?

От звука этого имени Кент вздрогнул. Всегда вздрагивал — и всегда будет.

— Гидеон Пирс мертв.

— Знаю.

— Тогда почему вы спрашиваете?

— Кто-то прислал вам футбольную карточку, идентичную той, что нашли у него после убийства вашей сестры. Вот поэтому.

— Ладно. Хорошо. Да, это имеет отношение к Пирсу. Я поехал к нему в тюрьму, через много лет после того, как его посадили. Мой брат это не одобрял. Пришел ко мне домой, чтобы об этом сказать, и… мы сильно повздорили.

Шрам на губе Кента — тонкая белая линия с левой стороны, хорошо заметная, когда он улыбался — свидетельствовала о том, насколько сильно. Понадобилось девять стежков, чтобы зашить губу. Бет до сих пор со страхом вспоминала тот случай. Он мог тебя убить, Кент. Я думала, он тебя убьет.

— Значит, Сайпс мог знать обо всем — о футбольной карточке, об отношении вашего брата к вашему визиту к Пирсу? Вы говорили об этом, когда приезжали в тюрьму?

— Да. Описывал, как Пирс насмехался надо мной.

В памяти Кента навсегда отпечатался этот сукин сын, его щербатая улыбка. «Я прощаю вас, — сказал ему Кент. — Я хочу, чтобы вы поняли, что отняли у меня и у многих других. Но сначала я хочу, чтобы вы поняли, что я прощаю вас. И еще я хотел бы прочесть молитву».

В этот момент Пирс засмеялся, и Кент вспомнил это странное чувство, что он теряет контроль и отдается на волю необузданной ярости; вспомнил, как он опустил голову и начал молиться, и ждал, пока опять заработают тормоза, — а Пирс все смеялся, испытывая искреннее удовольствие.

— Тренер? — окликнул его Роберт Дин. — Мистер Остин?

Кент поднял голову — оказывается, он бессознательно опустил ее — и кивнул.

— Да. Я в порядке.

24

На улице перед домом стояли четыре полицейские машины, три патрульные и одна машина следователей без опознавательных знаков. На тротуаре, опустившись на одно колено, замер фотограф. На нем не было полицейской формы, и он держался на расстоянии от копов. Репортер. Когда Адам вышел из «Джипа» и направился к парадной двери, один из полицейских окликнул его, а фотограф ослепил вспышкой, но Адам проигнорировал обоих и вошел в дом. Там его ждал Стэн Солтер с ордером на обыск в руке.

— Мы пытались сначала связаться с вами. Нам нужно поговорить.

— Поговорить? Вы в моем доме.

— На законных основаниях и по веской причине. Давайте поговорим о причине.

— Считаете меня подозреваемым? — спросил Адам. — Вы в своем уме?

— Я не сказал, что подозреваю вас. Я сказал, что есть веская причина для обыска. Поговорил бы с вами раньше, если б вы ответили на звонок. Нам нужно…

Через кухню в гостиную шли двое полицейских, и Адам наблюдал за ними, но, когда звуки донеслись сверху, он перестал слышать, что ему говорит Солтер, и кровь снова застучала в висках.

— Что они там делают?

— Свою работу. Давайте выйдем и поговорим. Или, если хотите, можете проследить за ними, а потом поговорим. Я не запрещаю вам смотреть. Но в любом случае мы хотим больше сотрудничества, чем видели до сих пор.

Адам бросился наверх. Стэн шагнул ему наперерез, пытаясь остановить, но Адам с легкостью отшвырнул его. Он видел, что дверь открыта. Дверь в комнату Мэри. Он слышал голос Солтера, но не понимал слов; слова тонули в сгущавшемся тумане, где четко проступала только открытая дверь в комнату Мэри. СТУЧАТЬ ОБЯЗАТЕЛЬНО, БЕЗ РАЗРЕШЕНИЯ НЕ ВХОДИТЬ!

Поднявшись наверх, он повернулся и увидел их там, двоих — один фотографировал, другой стоял на коленях рядом с шкафом Мэри. У него были белокурые волосы, а его руки в перчатках вытаскивали вещи из шкафа и складывали на полу. Теперь он держал стопку магнитофонных кассет. Сверху была ее любимая, выпущенная в то лето, ее последнее лето, которую они слушали все вместе, Адам, Мэри и Кент, — «Лихорадка полнолуния» Тома Петти. Она любила этот диск. «Свободное падение», «Любовь — это длинный путь», «Я не отступлю». Последнюю песню они слушали в раздевалке с начала и до конца того чемпионского сезона. Ты можешь подвести меня к вратам ада, но я не отступлю.

Но больше всего Мэри любила «Свободное падение». У нее был неплохой голос, но она стеснялась петь на людях, и Адам с Кентом все время пытались застать ее за пением, и тогда она краснела и умолкала. А что такого? Это классная песня!

Теперь, двадцать два года спустя, Адам смотрел, как белобрысый детектив вытягивает магнитную ленту, проверяя кассеты, как будто они имели какое-то отношение к его расследованию.

— Положи на место, — сказал Адам. Солтер догнал его и стоял в дверях, и его пальцы крепко сжимали локоть Адама. Но тот не обратил на него внимания. Белобрысый детектив поднял голову и посмотрел на них.

— Мы просто выполняем постановление об обыске, сэр. Лейтенант Солтер может все объяснить. Ничего…

— Положи на место, твою мать, — повторил Адам и вошел в комнату, потащив Солтера за собой, и, хотя его голос был тихим, а шаги — медленными, детектив вскочил.

— Лейтенант? — напряженным голосом произнес он.

В руке он по-прежнему держал «Лихорадку полнолуния». Кассета не должна была быть там. Адам протянул руку, и в этот момент Солтер предпринял первую серьезную попытку остановить его, схватив за бицепс и потянув руку вниз. То есть попытался. Адам высвободился, и это движение испугало копа, державшего кассету.

— Эй, расслабьтесь, — сказал он, поспешно отступил назад и ударился о книжную полку.

На полке стоял Тито, любимая фигурка Мэри, черепаха из цветного стекла, над которой она трудилась несколько недель своего последнего лета, возвращаясь домой с порезанными пальцами, гордая тем, как разноцветные осколки собираются в большой панцирь. Черепаха наклонилась, соскользнула с полки и упала на деревянный пол.

И разбилась.

Звук удара был коротким и резким, но в голове Адама он не прерывался. Накатывал волнами, как лопающиеся в небоскребе окна, которых слишком много, чтобы сосчитать, слишком много, чтобы осознать.

Когда он сломал блондину нос, в его голове продолжал звучать звон бьющегося стекла.

Коп упал, и кровь из его носа брызнула на кровать Мэри. На новый плед, белый, а не розовый, потому что она становилась женщиной и хотела, чтобы комната выглядела элегантной, а не детской. Плед, который Адам вручную стирал каждый месяц, хотя ничто не загрязняло его на протяжении двадцати лет. На пледе расцветало алое пятно. Стэн Солтер позвал на помощь и прыгнул на спину Адаму, пытаясь боевым приемом зафиксировать его руку и шею. Адам стряхнул его с себя, схватил блондина за рубашку, рывком поставил на ноги, затем повернул и швырнул к двери. Он хотел, чтобы полицейский как можно быстрее оказался в коридоре, потому что сюда нельзя входить без разрешения — разве он не умеет читать? Другой коп как раз входил в дверь, и оба они отлетели к стене, а затем блондин уже стоял на коленях, и кровь из его носа капала на пол Мэри.

За мгновение то того, как Адам почувствовал парализующий разряд из «Тейзера», он услышал собственный голос, тихий и ласковый:

— Прости, прости, прости…

Он надеялся, что в этом хаосе она может услышать его. Затем высоковольтный разряд несколько раз ударил в его позвоночник, добрался до мозга, и Адам начал падать, а мир, кружась, падал вместе с ним. Несмотря на неописуемую боль от электрического разряда, он почувствовал, как в ладонь впивается стекло — осколок разноцветной черепахи, — быстро и глубоко проникая в плоть.

Прости.

25

Кент должен был это предвидеть. Должен был предупредить полицию о реакции брата. Или предупредить брата о приходе полиции. Либо, либо. А он просто отдал им ключ и отправил искать карточку. Когда его допрос прервали новости, что Адам арестован за нападение на полицейского, он сразу все понял.

— Они были в ее комнате, да? — спросил Кент.

— Чьей комнате?

— Моей сестры.

БЕЗ РАЗРЕШЕНИЯ НЕ ВХОДИТЬ! СПАСИБО, МАЛЬЧИКИ!

— Я не понял. Вы хотите, чтобы он вышел под залог?

Кент удивленно заморгал.

— Это же его бизнес.

— Да, но для других людей. Теперь он на их месте, и ему может понадобиться помощь.

Это было настолько очевидно, что Кент смутился — почему-то он полагал, что Адам все уладит сам.

— Да, наверное, я должен это сделать, — сказал он. Но кому звонить? Это ведь Адам освобождал людей под залог; звонили всегда Адаму.

* * *

Солтер снял наручники с Адама, бросил их на стол, затем, сел напротив него и провел ладонью по лицу и коротко стриженным волосам.

— О чем, черт возьми, вы думали, Остин? У нас был ордер на обыск и разрешение от вашего брата, который тоже владеет домом. О чем вы думали?

— Это плохой способ меня успокоить, — сказал Адам. — Вам не нравится то, что я делаю, но попытка испугать меня, выписывая дурацкие ордера…

— Этот ордер не дурацкий.

— Подозреваю, что по этому пункту я с вами не соглашусь.

— Тот, кто убил Рейчел Бонд, мог побывать у вас в доме, — тихим голосом сказал Солтер.

На футбольном поле Адам всегда действовал быстро; ему была необходима скорость, ощущение грубости. Но бывали моменты, немногочисленные и редкие, когда он тормозил. Все вокруг двигалось, как в замедленной съемке. Это происходило тогда, когда защите удавалось его обмануть, когда он летел на всех парах, ожидая одного, а сталкивался совсем с другим. Теперь у него возникло точно такое же чувство.

— Объясните, — попросил он.

— Кто-то написал вашему брату письмо. В конверте были еще две вещи: ваша визитка и футбольная карточка с вашей фотографией и надписью, предположительно сделанной рукой вашей сестры.

— Верхний левый ящик стола, — сказал Адам.

— Что?

— Верхний левый ящик стола. Там она должна лежать. Ее не было?

Солтер покачал головой.

Под столом Адам сложил ладони, как для молитвы, и с силой прижал левую руку к правой, пытаясь вызвать старую боль, погасить с ее помощью высокое напряжение своей ярости. Но кости срослись много лет назад, и теперь боль не возвращалась.

— Письмо прислали Кенту?

— Да, оставили для вашего брата. Мы не готовы утверждать, что оно от убийцы, но следует признать…

— Конечно, от него. И вы, черт возьми, это прекрасно понимаете.

Солтер посмотрел на него, постучал карандашом по краю стола и спросил:

— Кто мог проникнуть в ваш дом?

— Не знаю.

— Кто там регулярно бывает, кроме вас?

— Никто.

— Послушайте. Дайте мне зацепку, даже самую слабую. Друзья, посетители. Кто приходит, чтобы посмотреть футбол, выпить пива…

— Никто, — повторил Адам. — В этот дом ко мне не приходят гости.

— У вашего брата есть ключ?

— Да. Тот самый, что он дал вам.

— А у кого еще? Кому вы можете позвонить, если захлопнется дверь?

Адам начал отвечать, затем умолк. Солтер заморгал, поняв, что тот за наживкой видит ловушку.

— Письмо пришло Кенту. Не мне.

— Правильно. Но футбольную карточку взяли у вас в доме. Это ваши слова, а не мои. Вы убеждены, что она лежала в ящике стола.

— Да, лежала.

— Ладно. Будем держаться этой версии. У кого еще есть ключ?

— У Челси.

— Челси Салинас? Давайте немного поговорим о ней. У нее есть доступ к дому?

— Не стоит, Солтер. Это не имеет никакого отношения к Челси.

— Но у нее есть доступ к дому?

— У нее есть ключ.

— Давайте будем откровенны. Не будем ходить вокруг да около, а скажем прямо — Челси Салинас замужняя женщина, и вы с ней спите. А ее муж в тюрьме. Думаю, в прошлом вы вносили за него залог.

Адам боролся с приступом гнева.

— Тревис Леонард в тюрьме, — сказал он. — Тут вы правы. И он не подозреваемый — так что тут нечего обсуждать.

— Он знает, что вы спите с его женой?

Адам пристально посмотрел на него. Это был первый раз, когда кто-то открыто говорил о его отношениях с Челси. Конечно, Солтер должен был знать, должен был проверить, и выяснить это было несложно, но Адам все равно чувствовал себя неловко.

— Нет, насколько я знаю. Она ему не говорила. Я тоже.

— Мы должны это проверить.

— Он в тюрьме, — повторил Адам.

— У него есть друзья на свободе.

— Друзья, которые убьют семнадцатилетнюю девушку, чтобы… достать меня? Наказать? Нет, Солтер. Это не тот след, по которому вам нужно идти. Он ведет не туда.

Тот не ответил.

— Письмо, — сказал Адам, — пришло к Кенту.

— Знаю.

— Рейчел начала переписываться с отцом по предложению Кента. Я прав?

Солтер кивнул.

— Тогда почему вы не допрашиваете Кента?

— Допрашивают, другие.

— Кто?

— Делом занимаются несколько следователей…

— Вы главный, Солтер. И вы в моем доме, со мной. Это потеря времени, которую вы не можете себе позволить. Вы должны говорить с моим братом.

— С вашим братом разговаривает ФБР.

Адам открыл рот, потом снова закрыл. Наконец он понял, что ищет Солтер. Он неглупый человек, этот Солтер, и, наверное, очень хороший детектив; слишком умный, чтобы не понимать, что, если убийца Рейчел Бонд хотел разозлить Джейсона Бонда или Адама Остина, он пошел бы прямо к ним. А он пошел к Кенту. Дело было в Кенте. С самого начала.

Но почему?

— Они разговаривают с ним, — сказал Солтер, наблюдая за Адамом, — а мы с вами можем поговорить о нем. У вас есть какие-нибудь предположения, у кого мог быть зуб на вашего брата?

— Конечно, — Адам кивнул. — Выбирайте кого-нибудь из убийц. Он подружился со многими.

— Похоже, это вам не нравится.

— Да. Все началось с Гидеона Пирса. Это не нравилось мне тогда и продолжает не нравится теперь.

— Насколько я знаю, вы угрожали убить мистера Пирса.

— Нет, — сказал Адам. — Я обещал его убить. К сожалению, у меня не было возможности.

— Ваши чувства в той ситуации… с кем вы их обсуждали? Кто понимал глубину ваших чувств по отношению к Пирсу?

— Кто понимал глубину моих чувств по отношению к человеку, который убил мою сестру? — Адам удивленно посмотрел на него. — Думаете, нужно было обсуждать эти чувства, чтобы их поняли?

— Повторяю вопрос. Вы с кем-нибудь делились этой мыслью?

— С отцом. Он мертв. И с матерью. Она мертва.

«И с братом, — подумал он, — который жив. И которого в данный момент допрашивает ФБР. Не меня, а его. Когда к делу подключилось ФБР и стало играть первую скрипку, они пошли к Кенту. Почему? Потому что считают его более важным, чем меня».

— Вы знаете людей, за которых вы вносили залог и которые встречались с вашим братом в тюрьме? Во время… э-э… его лекций.

Адам смерил его испытующим взглядом.

— Это было в письме?

— Нет.

— Но визиты в тюрьму важны для вас?

— Я просто спросил, Остин, — сказал Солтер, отводя взгляд.

26

Если Челси Салинас была рада видеть Кента больше, чем он ее, то тщательно это скрывала. Когда она открыла ему дверь, между ними повисло напряженное молчание, а когда он протянул руку, долго колебалась. Смотрела ему в глаза — она всегда была такой спокойной, сдержанной и бесстрастной; он помнил ее на похоронах Мэри, помнил свои тогдашние мысли: Эта сука могла бы по крайней мере заплакать, — но, похоже, не верила протянутой руке. Наконец Челси ответила на рукопожатие, и пальцы у нее оказались сильнее, чем у половины его защитников.

— Он не хотел вас впутывать, но, похоже, придется.

— Это тяжкое преступление? В котором его обвиняют?

— В данный момент — да.

— Но может измениться?

— Обвинения могут смягчить. Он не хотел вас впутывать, но сумма залога очень высока, и ему придется заложить дом. Без вас он этого не может сделать. Потому что вы оба…

— Ситуацию с домом я знаю, — сказал Кент. Ему никак не удавалось подавить гнев. Он столько раз преодолевал себя, он смотрел в глаза Гидеону Пирсу и говорил, что простил его, но почему-то не мог смириться с мыслью о прощении Челси Салинас. Ужасно несправедливо, он это всегда понимал, но сердце несправедливо и именно поэтому нужно сопротивляться ему. Сердце несправедливо; оно требовало отмщения. Кричало о нем. Говорят, нужно следовать велению сердца, но это не так. Управляй своим сердцем. Таково правило.

«Адам не оставил бы ее, если б не ты, — подумал Кент, внимательно разглядывая эту женщину. — У него была ясная голова, пока не появилась ты, и он принимал правильные решения, поступал так, как до́лжно. Был лучшим старшим братом в мире. А потом появилась ты, и он проехал мимо нее в своей машине, проехал мимо нее в темноте и холоде, а ты сидела, смотрела и позволила этому случиться. Стала причиной того, что случилось.

Но Челси тоже было семнадцать. Почему он об этом не помнит?

— Что от меня нужно? — спросил Кент.

— Но может измениться?

Челси прошла мимо него и обогнула стол. По-прежнему хороша — высокая, худощавая и подтянутая, и если б она прикрыла татуировки и вытащила из бровей дурацкие колечки, то была бы красавицей, а не выглядела немного жалко, как женщина среднего возраста, пытающаяся сохранить уходящую и давно забытую юность. «Тебе почти сорок, — вертелось у него на языке. — Почему ты упорно стараешься выглядеть как фанатка рок-группы? На улице нет и десяти градусов, а на тебе майка на бретельках?»

Челси села за стол, заправила за уши пряди длинных черных волос.

— Я вам очень не нравлюсь, правда, Кент?

По какой-то причине первое, что пришло ему в голову, — попросить называть его «тренером». Или мистером Остином. Или сэром. Ему не нравилось, что она произносит его имя.

Но он просто покачал головой.

— Но мы даже не знакомы.

— Были когда-то.

— На самом деле нет. Вы скажете, что от меня нужно?

Она задержала на нем взгляд, который стал жестче.

— Будь моя воля, я бы вообще к вам не обращалась. Сама бы все уладила. Заложила бы свой дом, но…

— Это не ваш дом. Он принадлежит вашему мужу.

Впервые за все время непроницаемая маска ее лица дала трещину. Челси отвела взгляд и начала перебирать бумаги на столе.

— Нужно подписать согласие, касающееся вашей части дома. Но это ничего не изменит. Вы не лишитесь собственности, если только Адам не сбежит, чего, очевидно, не произойдет. Сумма залога очень большая, больше, чем я встречала в аналогичных случаях. Наверное, причина в том, что дело очень громкое.

— Насколько большая?

— Сто тысяч. Часть наличными. Десять тысяч. На это у нас есть свободные деньги. Но без недвижимости весь залог мы покрыть не можем. Жаль.

Она снова посмотрела на Кента.

— Ему тяжело. Вы понимаете, до какой степени?

— Я не видел его с тех пор, как это случилось. Полагаю, что он не гордится и не радуется.

— Я говорю не о том, что случилось сегодня. С той девочкой, Рейчел Бонд. Его это мучает. Вы понимаете? Вы видели это, когда говорили с ним?

— Я вижу, что происходит, — сказал Кент. — И сегодня яснее, чем раньше. Я уже сказал ему все, что мог. Наверное, могу повторить, но он проигнорировал мои слова тогда, проигнорирует и теперь.

В этот момент Челси посмотрела на него так, как могла бы посмотреть Бет. Мягкий укор, говоривший о понимании, о близости.

— Ладно, — сказала она. — Значит, вы хотите подписать бумаги и умыть руки, так?

— Если от меня больше ничего не требуется.

Челси подвинула ему документы.

— Нет. Думаю, не требуется.

— Я должен что-то знать о том, что подписываю, — того, что еще не знаю?

— Все просто. Финансовая гарантия, что он будет являться на судебные заседания. Теперь вы за него отвечаете. Вы — сторож своему брату.

Последние три страницы Кент подписал быстрее, неразборчивым почерком.

* * *

К тому времени, когда Челси забрала Адама из тюрьмы, на улице уже стемнело, зажглись фонари, а город оказался во власти холодного ветра. На Адаме была только футболка, которую он надел днем, когда солнце стояло высоко, а осенний воздух был теплым. Челси молча протянула ему куртку, которую захватила с собой. Он надел ее и стал застегивать молнию, но Челси просунула руки под куртку, обняла его и прижалась головой к его груди. Адам замер в неловкой позе, испытывая желание уклониться от ее объятий, чтобы показать, что ему это не нужно, что он прекрасно справится и сам, но почувствовал тепло ее тела, запах ее волос, тоже обнял ее и опустил голову, прижавшись щекой к ее щеке.

— Прости, — прошептала Челси. — Нужно было поехать с тобой. Я не должна была отпускать тебя одного, особенно зная, что они в доме.

Адам попытался сказать, чтобы она не переживала из-за этого, но слова застряли у него в горле, и он просто стоял, вдыхая ее запах. Они покачнулись, и на мгновение им показалось, что они танцуют, щека к щеке, влюбленные и счастливые, где-то далеко отсюда. Но потом за их спинами со стуком распахнулась дверь — это вышел кто-то из полицейских. Адам разомкнул объятия и пошел к машине.

— Очень большой залог, — сказал он. — Думал, будет пятьдесят, но никак не сто.

— Знаю.

— Как ты его обеспечила?

— Твой дом. Свой я не могу заложить. Я за него плачу́, но он все еще…

— Да. — Адам кивнул. — Я знаю.

— Приходил твой брат. Сам позвонил. У меня не было выхода.

Это удивило Адама. Они подошли к ее видавшей виде машине, старенькому «Корвету», с таким сильным вращающим моментом на задних колесах, что зимой на северо-востоке Огайо на машине было невозможно ездить. Как это похоже на Челси! Она покупала машину в июле, и в июле все было замечательно — какой смысл беспокоиться о зиме?

— Мне нужно с ним поговорить, — сказал Адам, когда Челси завела мощный двигатель.

— Он не вносил наличных. Только подписал все необходимые бумаги на дом.

— Дело не в этом. А в причине всего этого сегодняшнего дерьма. Того, кто убил Рейчел Бонд, не интересовал ее отец. Его интересовал Кент.

— Кент? — Челси повернулась к нему.

— Он связался с Кентом, и это неспроста. — В зеркале бокового вида Адам заметил полицейского, который стоял рядом с тюрьмой и смотрел на них. — Поедем отсюда.

— Ты хочешь домой?

— Потом. Сначала я хочу повидаться с братом.

* * *

Можно было назвать много причин, почему Кент любил жену и почему она с самого начала привлекла его внимание, но главной среди них была сила. Спокойная сила — очень редкое качество, которое трудно в себе воспитать. Конечно, в этом ей помогла профессия, но Бет всегда была сильной, сколько Кент ее знал. Спокойствие и хладнокровие.

В тот вечер он поднялся по лестнице на второй этаж и увидел, что Бет стоит на пороге спальни Лайзы, опустив голову и ухватившись за косяк. Он знал, о чем она молится, видел это по каждому напряженному мускулу ее тела. Она отгоняла страх.

— Они его найдут, Бет, — сказал он.

Жена подняла голову — не сразу, а через секунду — и шагнула в сторону, распахнув дверь, несмотря на настоятельное требование дочери спать с закрытой дверью.

— Обязательно, — сказала она и подошла к двери Эндрю.

Кент встал рядом и посмотрел на спящего сына. Вокруг неяркого ночника теснились тени. Как-то в начале осени Кент разговаривал по телефону, а Эндрю играл на подъездной дорожке с баскетбольным мячом, который был слишком велик для него. Вечерело, и когда Кент повернулся к окну, то увидел сына лежащим на дорожке, а у его головы растекалась лужа крови.

Кент бросил телефон, оборвав фразу на полуслове, и от удара о плитку пола пластиковый корпус дал трещину. Потом выскочил из двери с рвущимся из горла криком и увидел, что Эндрю сел и улыбается ему.

Всего лишь игра света. В сумерках тень от головы лежащего мальчика была похожа на кровь. Он отнес Эндрю в дом, поднял телефон и извинился, постаравшись превратить все в шутку. Потом ушел в гараж и не слезал с сиденья тренажера, пока не перестали дрожать руки.

«Только не мои дети, — отчаянно молил он в тот вечер. — Не мои, не мои, не мои. Я знаю, что трагедии случаются ежедневно, но пожалуйста, Господи, только не у моей двери. Хватит».

— О чем ты думаешь? — спросила Бет.

Что Сайпс мог бы начать с нас. Это могла быть не Рейчел, а Лайза.

— Может, нам следует уехать?

— Что?

— На какое-то время. Пока все не утрясется. Пусть полиция его найдет.

— Хочешь спрятаться? Забрать детей из школы? Отменить тренировки команды? — Она покачала головой. — Если б полиция считала это необходимым, тебя известили бы.

Вот что он хотел от нее услышать; это было возвращение к спокойной силе, которой Бет много раз делились с ним за эти годы. Но теперь Кент почему-то не нашел в ней опоры. Она не встречалась с Клейтоном Сайпсом. Не видела его глаз.

— Мы даже не уверены, что это он, — сказала Бет, и в это время раздался громкий стук в парадную дверь. Три быстрых удара — бум, бум, бум.

Они испуганно посмотрели друг на друга, а затем послышался голос Адама: «Это всего лишь я, Франшиза», — как будто он мог видеть сквозь стены и знал, как они отреагировали, знал, что они испугались.

— Адам, — прошептал Кент и повернулся к двери, но Бет схватила его за руку. Он оглянулся и попытался успокоить ее. — Все будет хорошо. — Хотя сам не был в этом уверен. В последний раз, когда Адам приходил к ним, ничего хорошего из этого не вышло.

Он спустился по лестнице и открыл дверь. На пороге стоял Адам, сунув руки в карманы куртки, а за его спиной был виден старый «Корвет». За рулем Кент разглядел Челси. Двигатель машины работал. Вероятно, они не собирались задерживаться тут надолго.

— Послушай, — сказал Кент. — Я хочу извиниться. Все произошло так быстро… Нужно было тебе позвонить.

Адам поднял руки, выставив ладони вперед — примирительный жест.

— Не проблема. Не проблема. Неудачно получилось, во всех отношениях.

В его словах было что-то фальшивое. Смирение. Впустить чужих в комнату Мэри — смертный грех, и Кент это знал.

— Ты в порядке? — спросил Адам.

— Да. — Поколебавшись, Кент продолжил: — А ты? Обвинения серьезные?

— Скоро увидим, правда? Я хочу сказать, что чист, и они согласятся на сделку.

— Если я чем-то могу помочь…

Это звучало жалко — формально и высокопарно. Адам слабо улыбнулся, посмотрел на сидящую в машине Челси, затем снова сосредоточился на Кенте, и улыбка исчезла.

— Кто оставил письмо?

Кент молчал. Единственные инструкции, которые он получил от ФБР, — скрывать свои подозрения относительно личности убийцы Рейчел Бонд.

— Кент? — Адам слегка склонил голову набок.

— Не знаю.

— Чушь, — бросил Адам, и резкость его тона заставила Бет спуститься к ним. Он посмотрел через плечо Кента, увидел ее. Какое-то время они пристально смотрели друг на друга, а Кент словно застыл в перекрестье их взглядов.

— Расслабься, — сказал Кент, сам не зная, к кому обращается, к жене или брату.

— Солтер сказал мне, что парень, оставивший письмо, был из числа твоих тюремных приятелей. И он был в моем доме. Скажи мне, Кент, кто он.

— Я даже не разговаривал с Солтером.

— Конечно. Ты разговаривал с ФБР.

Значит, он и это знает… Кент не мог сказать, какие детали раскрыли Адаму; очевидно только, что его напрямую не спрашивали о Клейтоне Сайпсе. Он сделал глубокий вдох и сказал:

— Адам, прости меня. За все. Но тебе нужно пойти домой, успокоиться и не ввязываться в неприятности. Ты тут не…

— Он убил ее, сукин ты сын. — Голос Адама становился громче, но не быстро, не срываясь на крик; это был неуклонный подъем к пику ярости. — По крайней мере, я признаю́, что отправил ее к ней, но ты привел его сюда. Как ты собираешься с этим жить? Снова будешь молиться с ним, Кент? Он надел пакет на голову девочки и смотрел, как она умирает, ты это понимаешь? Ты…

Он уже вытащил руки из карманов и сжал кулаки, как вдруг остановился. Ярость — готовые сорваться слова или удары — быстро угасла, как угли под дождем. Кент увидел эту перемену и проследил за его взглядом.

Лайза проснулась. Она стояла на верхней площадке лестницы, с затуманенными, но тревожными глазами, и смотрела на них. На своего дядю.

— Бет, — прошептал Кент, но та уже подбежала к дочке и подталкивала ее к двери спальни, шепча, что всё в порядке. Когда Кент вновь посмотрел на брата, тот уже уходил.

— Подумай о них. — Адам махнул в сторону жены и дочери Кента. — Я знаю, во что ты веришь, Кент, я знаю ход твоих мыслей, знаю, кому ты поверишь — Солтеру и ФБР. И знаю, что ты смотришь на меня и видишь… черт, я даже не представляю, что ты видишь. Но могу точно сказать, что это неправда. А вот я думаю о том, что должен думать ты. Я отвечу за то, что сделал. И ты тоже.

В словах Адама не было злости. Его взгляд по-прежнему был прикован к тому месту, где только что стояла Лайза, и он выглядел таким несчастным и растерянным, каким Кент его никогда на видел.

— Мы оба ответим за это, — сказал он, повернулся, сошел с крыльца и направился к «Корвету».

27

Кенту приходилось следить за собой — в частности, за манерой выражаться. Язык спортивной раздевалки был продуктом тестостерона, нервов и мужской конкуренции. Всегда был и всегда будет. Кент, который сам все детство провел в спортивных раздевалках и чей отец был одним из самых больших сквернословов, которых он встречал — «Весь секрет в глаголах, парни. Все используют прилагательные, но вы должны найти уникальный глагол», — хотел очистить свою раздевалку от этой скверны. Начал с того, что запретил себе распускать язык, но это оказалось гораздо труднее, чем он мог предположить. Кент вырос на брани; она стала у него рефлексом.

В то утро он дошел до «беспонтового хера» и уже был готов пустить в дело уникальный глагол, когда увидел в двери голову сына. Кент умолк на полуслове, не закончив предложение, и это было плохо, поскольку подобная тирада могла бы впечатлить тренеров, не ожидавших такого. Впрочем, сына тоже, но он хотел уберечь его от этого как можно дольше.

— Папа?

— Извини, приятель. Я в порядке. У нас все хорошо.

Но руки под кухонным столом, где их не мог видеть Эндрю, были сжаты в кулаки, а когда он вдохнул, воздух со с свистом прошел через стиснутые зубы.

Арест попал на первую страницу газеты. Кенту не стоило удивляться — теперь Чамберс не был богат на громкие события. Его непобедимая команда средней школы и Рейчел Бонд. Естественно, все связанное с ней попадало на первою страницу.

Но он не ожидал увидеть фотографию.

На снимке Адам был в наручниках, с опущенной головой; по бокам два копа, а прямо перед ним у патрульной машины стоял третий полицейский, прижимая к своему лицу окровавленное полотенце.

МЕСТНЫЙ ПОРУЧИТЕЛЬ ПОД ЗАЛОГ АРЕСТОВАН ПОСЛЕ ОБЫСКА, СВЯЗАННОГО С УБИЙСТВОМ БОНД

Житель Чамберса 40-летний Адам Остин был арестован по обвинению в нападении на полицейского, воспрепятствованию правосудию и побоях после того, как в рамках расследования убийства 17-летней Рейчел Бонд полиция попыталась обыскать дом местного поручителя под залог. В полиции сообщили, что Адам Остин, брат футбольного тренера из средней школы Чамберса, Кента Остина, не подозревается в убийстве, но, по словам Стэна Солтера из отдела полиции Чамберса, его профессиональные контакты с девушкой «представляют определенный интерес».

Солтер назвал инцидент «прискорбной случайностью» и отказался от дальнейших комментариев, отметив, что обвинения против Остина не имеют никакого отношения к делу об убийстве Бонд. Он также сказал, что не может сообщить, что именно заставило полицию получить ордер на обыск дома и офиса Остина, и не смог подтвердить, были ли в результате обыска конфискованы какие-либо улики.

«Расследование идет своим чередом, — сказал Солтер. — Это одно из многих действий, которые предпринимаются в рамках расследования. Мы предоставим больше информации, когда сочтем это возможным».

Остальная часть статьи включала краткую биографию Адама и, естественно, упоминание о Мэри. Никаких обвинений — журналист старался быть объективным, — но щели между тем, что подтвердила полиция, и тем, что не подтвердила, станут питательной средой для мрачных подозрений. Зачем понадобился ордер на обыск? Почему человек, которому нечего скрывать, оказал сопротивление? Ведь тот, у кого совесть чиста, будет только рад помочь? Эта фотография — Адам в наручниках, а рядом окровавленный полицейский — скажет людям больше, чем текст. По крайней мере, они так подумают.

«Рейчел Бонд тут ни при чем, — хотел сказать им всем Кент. — Вы должны понять, что дело в моей сестре, а когда речь идет о сестре, Адам не прав. Нельзя ожидать от него адекватной реакции, когда это касается сестры. Вы поняли бы чуть больше, если б осознали, что единственное, что он хотел, — чтобы они вышли из комнаты».

Пока дети ругались наверху — вероятно, Эндрю вошел в ванную, когда Лайза «занималась своими волосами!» — Бет проскользнула на кухню и направилась к кофеварке. Но остановилась, увидев его лицо.

— Что случилось?

Кент подвинул ей газету, и она поступила так же, как все остальные жители Чамберса: первым делом посмотрела на фотографию.

— Кент… у него действительно серьезные неприятности, да? Кажется, дело плохо.

— Да.

— Думаешь, он готов к этому? Он справится?

— Я не знаю, к чему готов Адам, — сказал Кент. — На самом деле не знаю.

* * *

Утром на кухонном столе всегда лежала газета. Челси всегда приносила ее перед тем, как кормить змей, — и всегда вставала раньше Адама. Обычно она была открыта на странице со сводкой полицейских новостей — их в первую очередь интересовали аресты. Сегодня газеты не было. Адам налил себе кофе и подошел к раковине, где Челси — на ней была его толстовка и просторные хлопковые штаны — мыла посуду. Из док-станции для «Айпода» лилась тихая музыка. Мрачный, медленный рок в исполнении Брайана Фэллона. Я прячу от тебя свои тайны. И при взрыве они обращаются в пыль…

Адам наклонился, поцеловал ее в шею и сказал:

— Можешь мне показать.

Она прополоскала стакан, вытерла, расправила плечи и вздохнула.

— Тебе не понравится.

— Можешь мне показать.

Челси пошла в гараж за газетой, которую уже сунула в мусорный бак, и он остался наедине с грустной песней. Ты сказала, что все твои возлюбленные лгали? Все мои возлюбленные тоже лгали.

Она принесла газету и молча положила ее на стол. Адам посмотрел на фотографию и по какой-то странной прихоти ума с оттенком удовлетворения подумал: «Я выгляжу внушительным и грозным». Должно быть, старая привычка. Воспоминания о тех днях, когда его фотография часто появлялась в газетах, и чем более внушительным и грозным он выглядел, тем было лучше. Тогда это было приемлемо, теперь — нет. Он отодвинул газету.

— Думала, ты захочешь прочесть, — сказала Челси.

— Я сказал, что хочу взглянуть. — Адам чувствовал себя ребенком. На самом деле он думал, что хочет прочесть статью. Но заголовка и фотографии было достаточно. Он испугался, но совсем по другой причине, чем могли ожидать люди. Это не общественное внимание или тюрьма. Он боялся, что об этом узнает Родни Бова, — и если тот поймет, то надежды Адама на успех развеются как дым.

— Я должен поговорить с матерью Рейчел. Нужно кое-что прояснить.

— Или оставить это. — Челси стояла в гостиной, спиной к нему, и когда он оглянулся, то увидел, что она вытащила одну змею из трубы. Питон обвил ее руку, а затем скользнул вверх по плечу, и его клиновидная голова раскачивалась возле серебряных колечек в ее правом ухе. Челси знала, что Адам ненавидит змей, не хочет к ним прикасаться, и он не мог отделаться от ощущения, что она специально взяла змею, чтобы держать его на расстоянии.

— Нет. Этого я не могу сделать.

Она не ответила. Змея, высунув язык, смотрела на него; толстое туловище скользило по шее, перемещаясь с одного плеча на другое. «Зачем ей возиться со змеями?» — удивился он, а затем посмотрел на свою фотографию и подумал, что она, наверное, задает себе похожий вопрос.

— Я не могу, Челси.

— Можешь, — возразила она. — Но не хочешь. — Вернула змею в пластиковую трубу, потом задвинула ее на полки. — Сегодня я поеду к Тревису.

— Почему?

— Он мой муж.

— Почему?

— Это новый вопрос или повторение первого?

— И то, и другое.

Челси, повернувшись к нему, стояла, скрестив руки под грудью.

— Теперь он знает, Адам. Мне нужно самой с этим разобраться.

Ему эта идея не нравилась, но что он мог сказать? Это же ее муж.

— Хочешь, чтобы я поехал с тобой?

— Нет, не хочу.

Он обрадовался отказу, потому что сам не знал, зачем это предложил.

— Почему ты от него не ушла? — спросил Адам.

— Он в тюрьме.

— Отличная причина, чтобы оставаться с парнем, да.

Челси не сдавалась.

— Я не думаю, что это подходящее время подавать на развод.

— А так подала бы? Если б он был на свободе, ты бы с ним развелась?

— Не знаю.

— Как, черт возьми, ты можешь не знать?

Она покачала головой, словно хотела сказать, что это глупый вопрос. Адам почувствовал, как внутри его вскипает злость, и, хотя эта злость по большей части была направлена на него самого, ему хотелось выплеснуть ее наружу. Он отвернулся, взял мокрое кухонное полотенце и скрутил его, выжимая воду.

— Вполне справедливо. Я никогда не понимал, почему ты вышла за него, и, думаю, это логично, что я не понимаю, почему ты от него не уходишь.

— Я была с ним, — ответила Челси, — потому что он говорил, что любит меня, и он не лгал. Понимаешь, Адам? Тогда это для меня кое-что значило. И мне этого было достаточно.

— А теперь?

— Теперь я… — Она умолкла, снова покачала головой потом взмахнула рукой, показав на дом и на него. — Теперь я — вот это. Не знаю, что еще тебе сказать.

— Что ты от меня хочешь? — спросил он.

— Чтобы тебе не нужно было задавать этот проклятый вопрос, Адам.

— Какой?

Челси покачала головой.

— Забудь.

— Нет. Что?

— Ты делаешь то, что хочешь. Мне просто любопытно, что это будет. Было любопытно какое-то время.

— То есть?

— Ты хочешь, чтобы я осталась с ним, Адам? С Тревисом?

— Конечно нет. Об этом и речь.

— Если ты не хочешь, чтобы я оставалась с ним, — сказала она, — почему ты не просишь меня уйти от него?

Моя беда и твоя беда идут рука об руку, пел Брайан Фэллоу, и Адам выключил музыку.

— Это не мне решать, Челси. Он — твой муж. Ты хочешь от него уйти? Тогда уйди. До сих пор ты этого не сделала.

— А ты не просил.

— А что, я должен предложить тебе развод? Ты хочешь, чтобы я опустился на колено? Мне нужно снять кольцо с твоего пальца — такова традиция?

— Забудь, Адам.

Он начал было спорить, говорить, что ничего не собирается забывать, что им нужно закончить этот разговор, нужно понять друг друга, нужно наконец выразить словами то, что они должны были давным-давно сказать друг другу, да так и не сказали…

Но потом умолк и просто дал ей уйти.

28

В понедельник призраки и слухи окутывали Кента, словно дымка. Он слышал имена — Рейчел, Адам, Мэри, — произнесенные глухим шепотом, а когда поворачивался, чтобы взглянуть в лицо тому, кто их произнес, все отводили взгляд или фальшиво подбадривали его: «Держитесь, тренер».

Он привык к повышенному вниманию учеников, когда шел по коридорам школы, — одни были впечатлены им, другие хотели произвести впечатление на сверстников, выказывая презрение к футбольному тренеру. Сегодня все изменилось. Учителя вели себя не лучше детей. Несколько человек, раньше не проявлявшие интереса к футболу, остановили его, чтобы обсудить предстоящую игру. Другие, обычно не упускавшие шанса поговорить, ограничивались коротким кивком и отводили взгляд.

Во второй половине дня он оставил сообщение для Дэна Гриссома, священника, который сопровождал его во время той беседы с заключенными, на которой присутствовал Сайпс, и попросил перезвонить. Тот не заставил себя долго ждать.

— Я пытаюсь проверить свою память, Дэн, — сказал Кент.

— Что это значит?

— Помните мою встречу с Клейтоном Сайпсом этим летом?

— Помню. — Голос Дэна был низким и ровным — как всегда.

Кент закрыл глаза и спросил:

— Я насмехался над этим человеком, Дэн?

— Насмехался?

— Да. Он… возражал мне. И я просто пытаюсь вспомнить, что говорил тогда. На мой взгляд, все было в порядке, но мне нужно услышать ваше мнение. Мне нужна объективность.

— Вы над ним не насмехались, — сказал Дэн. — Нет, я бы не использовал это слово.

— А какое? Тогда вы предупредили меня, что с ним нужно быть осторожным. Я хорошо это запомнил, потому что ни о ком другом вы такого не говорили.

— Да. Это правда.

— А почему вы это сказали про Сайпса?

— Мне не понравилось, как вы разговаривали.

— Кто именно?

— Оба. Он провоцировал. Не буду отрицать, я встречался с ним раньше, и он вел себя точно так же. Но с вами… ну, я сказал бы, что он немного оживился.

— То же самое слово я употребил сегодня в разговоре с полицией. Но когда вы сказали, чтобы я был осторожен, у меня возникло ощущение, что вы считаете, что я уже совершил ошибку. Я хочу, чтобы вы были со мной откровенны, Дэн. Возможно, этот парень убил девочку и, возможно, отправил мне письмо, признаваясь в этом. Не нужно щадить моих чувств. Скажите правду.

— Да, я подумал, что вы совершили ошибку.

Кент кивнул, как будто Дэн мог его видеть.

— Я подумал, что вы совершили ошибку, но это всего лишь мнение священника, свидетеля вашего разговора, и я не считал, что эта ошибка несет в себе опасность. Когда я говорил, что с ним нужно быть осторожным, то имел в виду, что ваша реакция была слишком воинственной. Это очень тонкая грань, по которой он предлагал вам пройти, и я просто подумал… я подумал, что это указывает на проблему, которая у вас может возникнуть в будущем. Думаю, вы хотите продемонстрировать твердую веру и спокойную силу. Это мое личное мнение. А с Клейтоном Сайпсом вы как будто…

— Что? — настаивал Кент.

— Я искал более подходящее выражение, но на самом деле собирался сказать, что вы как будто боролись за приз. Вы спросили, не насмехались ли над ним, и я отвечаю: нет. Но вы гордо несли свою веру, словно кичились ею. Я не виню вас за это. Трудно отвечать на агрессивные вопросы о вере. Я просто не видел преимуществ в вашей тактике. Вы твердо стояли на своем.

— А следовало отступить?

— Нет. Нужно было вовлечь его. Попробовать наладить диалог. В то время меня посетили кое-какие мысли, связанные с вашей способностью убеждать, Кент. Это всё. Боюсь, теперь вы хотите знать, можно ли вас в чем-то винить. Делает ли ваша тогдашняя реакция на Клейтона Сайпса вас ответственным за то, что он мог совершить потом. Нет, Кент. Нет. Не позволяйте своим мыслям идти в этом направлении. Это опасная территория.

— Хорошо.

— Вы хорошо поработали, — сказал Дэн. — Не забывайте об этом. Вы хорошо поработали.

То же самое Кент говорил своей команде после каждого проигрыша в конце сезона.

* * *

Родни Бова был дома, когда к нему приехал Адам. Он лишь чуть-чуть приоткрыл дверь, не собираясь пускать Адама внутрь; на лице его было написано беспокойство.

— Какая-то проблема? — спросил Бова.

— Надеюсь, нет.

— Тогда зачем вы здесь?

— Это моя работа. У вас на этой неделе предварительные слушания. Явитесь?

— Да. Конечно.

— Хорошо, — сказал Адам. — Я не могу позволить себе никаких проколов. В данный момент у меня самого проблемы с полицией.

— Видел, — сказал Бова, и Адам пристально посмотрел на него, пытаясь понять, догадался ли тот, что его связи с Мэнсфилдом имеют отношение к расследованию убийства Рейчел Бонд. Похоже, нет. Это хорошо. Это крайне важно.

— Другими словами, почувствовал себя в вашей шкуре, — сказал Адам. — Впервые оказался в такой ситуации. В остальном у вас всё в порядке? Что-нибудь нужно?

— Мне нужно, чтобы мой адвокат доказал, что меня подставили.

— Получается?

— Найти, кто это сделал? Нет. Пока нет.

Адам напустил на себя задумчивый вид, как будто действительно размышлял над этой проблемой, и прислонился к стене, разглядывая улицу.

— Вопрос в том, почему у кого-то возникло желание втравить вас в такие неприятности. Я хочу сказать, что это не просто шутка. Довольно серьезная попытка вас посадить. За что?

— Понятия не имею.

— В любом случае вам нужна какая-то идея, правда? Нельзя же сидеть сложа руки и молить о милосердии. На судью такое дерьмо не произведет впечатления. Вам нужно надавить на сторону обвинения. Заронить зерно сомнения. Тогда обвинения могут снять. Я сотни раз видел такое.

Теперь Бова явно заинтересовался.

— Как? — спросил он и приоткрыл дверь чуть шире.

— Подозреваемые, Родни. Подозреваемые. У кого из ваших знакомых были неприятности? Кого вы можете использовать, чтобы отвлечь внимание полиции от себя?

— Я не буду никого закладывать.

— Родни, — Адам задержал на нем взгляд, — тут нужно хорошенько подумать, прежде чем выбирать. Потому что иногда нас подводят люди, которым мы доверяем. Даже те, кого мы любим. На вашем месте я поговорил бы с людьми, попытался бы понять, кто пудрит вам мозги. В противном случае, приятель, вас ждет большой срок. Я знаю этого судью. Она не любит хранение оружия. Совсем.

Вид у Бовы был неважным. Адам схватил его за руку.

— Послушайте, — сказал он, — делайте что хотите с вашей защитой. Ко мне это не имеет отношения. Но если вы не явитесь в суд, я приду за вами.

— Я буду в суде.

— Рад это слышать, — сказал Адам. — Удачи, братишка.

Затем он повернулся и пошел прочь.

* * *

Электронный браслет зафиксировал четыре места, где Бова побывал за выходные, и Адам, покинув дом Бовы, проверил их все. Магазин стройматериалов, бакалейный магазин, универсам «Уолмарт» и ресторан быстрого питания «Вендис». Похоже, Бова весь день посвятил домашним делам.

Разумеется, если друг из Мэнсфилда не ждал его в одном из этих мест. Может, они встретились на парковке. Может, неизвестный друг из Мэнсфилда работает в «Вендис». Выяснить это было бы просто, знай Адам имя. Ему нужно лишь имя. А брат знает его, но не хочет говорить.

Проверив все адреса, Адам сидел в своем «Джипе», думал об отказе Кента, чувствовал, как в нем снова вскипает ярость, и пытался усилием воли подавить ее. Есть и другие способы узнать, кто этот человек. Нужно сделать вид, что Кенту ничего не известно. Сделать вид, что у него вообще нет брата.

Одиночество и беспомощность — это не одно и то же.

Он поехал в Мэнсфилд, чтобы получить ответы на свои вопросы.

* * *

Адаму приходилось бывать в этой тюрьме, но он не знал никого из сотрудников исправительного учреждения. Проверяя его документы и слушая объяснения, что он нанят семьей, они ни слова не сказали ему о том, что его имя упоминалось в прессе. Это молчание казалось ему странным — он думал, что сотрудники проявят больший интерес. Адам надеялся на сотрудничество Джейсона Бонда, но гарантии не было. Если тот откажется разговаривать, он ничего не сможет сделать. Хотя Бонд согласился встретиться с ним, и это уже кое-что.

Они сидели одни в комнате для свиданий, разделенные стеклом, и Бонд был совсем не похож на те фотографии, которые видел Адам. Теперь его волосы были короткими и седыми, он был чисто выбрит и весил килограммов на двадцать меньше, чем когда поступил сюда. Бонд сел на стул, внимательно посмотрел на Адама через стекло и спросил:

— Это Пенни вас наняла?

— Совершенно верно.

— Думаю, у нее нет столько денег, чтобы ими разбрасываться.

— Она не заплатила ни цента.

— Да? И кто же вам платит?

— Никто.

Джейсон Бонд подумал немного, затем кивнул.

— Рад это слышать, — сказал он. — Потому что от вас никакого толку. Я уже сказал все, что знал. У меня нет для вас ничего нового.

— Для меня все ново, Джейсон. Есть разница между полицией и частным детективом. Они не обязательно будут делиться со мной всем, что вы им рассказали.

— А я не обязательно расскажу вам то, что рассказал им.

Адам, кивнув, подался вперед.

— Она пришла ко мне. С вашими письмами. Настоящими и фальшивыми. Она хотела знать адрес, хотела поддерживать связь с вами. Я нашел адрес.

Бонд молчал.

— Она поехала в то место, которое я указал. — Адам смотрел в глаза Бонда. — Вы понимаете? Я не могу этого так оставить.

— Вам следовало держаться от всего этого подальше. И вашему брату тоже.

— К брату это не имеет никакого отношения.

— Разве? Это он сказал ей написать мне. А вы помогали поддерживать связь. Совпадение?

— Совпадение, — сказал Адам. — Это маленький город, Джейсон. Маленький город.

— Ваш брат приезжал сюда.

— Вы с ним виделись?

— Нет. Приезжал проповедовать. Библия и все такое. Это не для меня.

Адам кивнул.

— А вы знаете, кто стал его слушать?

— Не уверен.

— Нужно вспомнить. Мне нужно, чтобы вы вспомнили. Подумайте об этом. Вспомните.

— Думаете, тот, кто ее убил, знал вашего брата? Встречался с ним здесь?

— Да.

— Почему бы не спросить его?

— Я спрашиваю вас.

— Послушайте, я не знаю ответ. Я же сказал, меня там не было. Он приехал летом. Я запомнил его потому, что он из Чамберса. Тренер. Я следил за командой — по крайней мере, знал результаты игр. Но с ним не встречался.

— Имя Родни Бова вам что-нибудь говорит?

— Нет. — Голос Бонда звучал твердо. Адам пытался уловить признаки лжи, но ничего не заметил.

— Вы уверены?

— Я никогда не слышал этого имени. Да, уверен.

Адам размышлял, пытаясь понять, о чем еще можно спросить, чтобы этот визит не был бесплодным, пустой тратой времени.

— Когда мой брат сюда приезжал, — спросил он, — об этом объявляли заранее? Например, предлагали записаться? Вы сказали, что решили не ходить.

— Да, это по желанию. Как и любые подобные группы. Всякие дерьмовые программы помощи. Кого сюда только не привозят. Проповедников. Футбольных тренеров. Людей, которые хотят, чтобы мы ухаживали за растениями, заводили собак и все такое. У всех есть идея, понимаете? У всех есть волшебное средство. А единственное, что волнует большинство из нас, — комиссия по условно-досрочному освобождению.

— Но ведь должны быть официальные объявления или что-то в этом роде?

— По крайней мере, нам сообщают об их приезде.

— Тогда в тюрьме должны быть записи. Начальство знает, кто участвовал в той программе?

— Да, наверное.

Адам кивнул. Записи ему не покажут. Но их можно вызвать в суд повесткой. Наверное. Для этого нужны Пенни и адвокат, но это, возможно, удастся организовать.

— Сделайте мне одолжение, — сказал Адам. — Поспрашивайте. Узнайте, кто был на встрече с моим братом. Что они помнят. Может, что-то необычное? И самое важное, знают ли они тех, кого выпустили этим летом. Сможете?

— Не знаю. Я не слишком общителен.

— Кто-то убил вашу дочь, выдав себя за вас. — Адам помолчал, чтобы дать время Бонду обдумать его слова, потом повторил: — Поспрашивайте, Джейсон.

Тот кивнул.

— Понимаете, я пытался это понять. Почему какой-то ублюдок выбрал мою дочь? Кому какое дело, черт возьми, откуда я и что оставил по ту сторону решетки? Никому. Не могу этого понять.

— А хотели бы, — сказал Адам.

— Да, черт возьми, хотел бы.

— Можете об этом не беспокоиться. Тот, кто это сделал, не имел в виду вас.

— Вы так уверенно об этом говорите…

— Я уверен.

Бонд снова кивнул, и Адам увидел, что эти слова много для него значили. Своего рода утешение. Бонд в нем нуждался.

— Я лишь надеюсь, что, когда его поймают, кто бы он ни был, они вернут его сюда. И тогда он покойник. Знаете почему, приятель? Возможно, я ее не знал. Но она была моей дочерью. Она была моей дочерью.

— У вас не будет возможности его убить, — сказал Адам.

— Да, знаю, его отправят в другое место.

— Я не это имел в виду. Я не оставлю этого шанса. Ни вам, ни кому-либо еще.

Джейсон Бонд долго смотрел на него.

— Надеюсь, вы такой же крутой, каким кажетесь.

— Я еще никого не подводил. По крайней мере, в этом отношении.

29

Было очевидно, что Челси пила с того момента, как вернулась домой. Адам смотрел, как она пыталась — движения ее были медленнее, чем обычно, — поймать крыс и накормить змей.

— Как все прошло? — наконец спросил Адам.

— Он не обрадовался.

— Как ты?

Она с пятой попытки поймала крысу и, держа ее в ладони, направилась к змеям. Выдвинула одну трубу, опустила туда крысу, задвинула трубу на место. Крыса металась, ища несуществующий выход, а питон поднял голову и следил за ней, высунув раздвоенный язык, но не двинулся с места. Пока. Он знал, что здесь нет нужды охотиться. Крыса никуда не денется. Поест, когда проголодается.

— Как ты? — повторил Адам.

— Стыд. Злость. Облегчение.

— Чем все закончилось?

— Он сказал, чтобы я больше не приходила.

— Мне жаль.

— Это я давала клятвы, а не ты.

— Мне жаль, — повторил он.

— Где ты сегодня был?

— В Мэнсфилде.

Челси повернулась к нему:

— В тюрьме?

— Да.

— Виделся с ее отцом?

— Да.

— Наверное, это было нелегко.

Она пошла к нему из противоположного угла комнаты. Легла на диван, свернулась клубком, как ребенок, и положила голову ему на колени. Закрыла глаза. Адам удивился, какой беззащитной она казалась. Челси всегда излучала силу, словно тело — жар; он привык к этому, и ему было спокойнее, когда он знал, что она в нем не нуждается. Потому что тогда он не мог ее подвести. Любовь без обязательств. Но любовь ли это?

— Мне нужно кое-что тебе показать, — сказала Челси, не открывая глаз.

— Что?

Она приподняла голову и долго смотрела ему в глаза. Потом пошла в спальню и вернулась с несколькими листами бумаги в руках. Положила листы ему на колени и пошла в кухню за пивом, для себя и для него. Адам оторвал от нее взгляд и посмотрел на документы, лежавшие у него на коленях. Читать все не было нужды. Заявление о разводе.

— Подала?

— Еще нет. Собираюсь. — Она вернулась и протянула ему пиво. Ее темные волосы были стянуты в «конский хвост», и она выглядела такой молодой, лет на десять младше своего возраста…

Он не знал, что сказать, и снова посмотрел на документ. Прочел его, хотя значение имело только одно слово. Развод.

— Адам, это не головоломка, — наконец сказала она. — И там нет пункта, в котором написано, что ты должен сказать. Поэтому… скажи что-нибудь.

— Слишком быстро. Он узнал только вчера. Ты только что получила удар в зубы. Не стоит из-за этого торопиться.

— Не торопиться.

Он кивнул.

— Взгляни на дату, пожалуйста.

Вверху листа была дата составления документа: 1 мая.

— Ты написала это в мае?

— Да.

— Но не подала.

— Нет. Но теперь собираюсь. Не волнуйся, мне не нужна твоя поддержка. Я от тебя ничего не прошу. Это будет правильно, и я должна была сделать это раньше. Больше не могу сидеть в этом жалком чистилище. И жалею, что так долго тянула. Ты был прав, когда сказал, что я только что получила удар в зубы. Но это не значит, что решение вынужденное. Оно уже было принято, но… вероятно, мне потребовалось давление извне, чтобы начать действовать. Иногда это не так уж плохо. Небольшое давление бывает полезным.

— Тренер Уорд любил это повторять, когда против Кента разыгрывали блиц. Считал, что тот играет лучше, если у него остается меньше времени на размышления.

Какое-то время Челси пристально смотрела на него, а затем расхохоталась.

— Что?

— Я говорю тебе, что ухожу от мужа, а ты подбадриваешь меня, сравнивая меня с лайнбекером?

Он почувствовал, как улыбка расползается по его лицу, хотя для такого напряженного момента это казалось невозможным.

— Иногда блиц применяют против защитника, — сказал он. — Даже корнербека.

— Признаю свою ошибку. — Она обхватила ладонями его лицо, поцеловала. — На тебя никто не давит. Понимаешь? Я делаю то, что мне нужно. И ничего у тебя не прошу.

— Ты не просишь меня остаться.

Челси покачала головой.

— Но и не прошу уйти. Это точно. Там будет видно, хорошо?

— Да, — ответил Адам. — Там будет видно. — Теперь было трудно избавиться от улыбки. Он посмотрел на документы в своей руке и впервые осознал, как долго надеялся их увидеть. Хотел быть с ней по-настоящему. Теперь пришло понимание, как сильно он этого хотел.

— Тебе будет нелегко, — сказал Адам.

— Знаю.

— Хорошо.

— И еще… я только что тебе солгала.

Он удивленно вскинул брови.

— Не об этом. Когда сказала, что ничего от тебя не хочу. Хочу, но не в том, что касается нас. Кое в чем другом.

Он ждал.

— Оставь дело Рейчел Бонд.

Адам не ответил. Она продолжала смотреть ему в глаза. Он поднес бутылку пива к губам и допил остатки.

— Это опасно, Адам. Тебя обвиняют в нападении. Ты без труда добьешься смягчения обвинений. Чистое досье, эта история, обыск в комнате Мэри… Ты заключишь сделку с обвинением. Если все останется как есть. А если не успокоишься, все станет плохо. И быстро. Ради чего?

— Ради чего? — повторил он.

— Да. — Голос ее звучал ровно. — Ради чего?

— Кто-то убил девушку, Челси. Кто-то притворился ее отцом, заманил, воспользовавшись ее чувствами, надел на голову полиэтиленовый мешок и смотрел, как она задыхается…

— Прекрати. — Она отвела взгляд и вскинула руку. — Пожалуйста. Это лишнее. Я все понимаю. Это ужасно. И это нельзя так оставить. Но это дело полиции.

Адам вздохнул и отвел взгляд. Челси снова обхватила ладонями его лицо, повернула к себе и заставила посмотреть в глаза.

— Пожалуйста. Дай им немного времени. Отступи. Выдохни. Пойми, что это не твоя вина, и что она — не Мэри, и что ты тут ничего не компенсируешь. Счет на табло не изменится, Адам. Я не буду говорить тебе все те вещи, которые ты не желаешь слушать — и не желал больше двадцати лет. Я просто прошу тебя: пожалуйста, отступись.

— Только правильно, — ответил он.

— Что?

— Я могу отступить, но только правильно.

Не тот ответ, который она ждала, и поэтому Адам попробовал снова.

— Я хочу двигаться дальше, — сказал он. — Понимаешь? Правда хочу.

Челси испытующе смотрела на него. Он поцеловал ее в лоб, чтобы уклониться от этого взгляда, и пошел за второй бутылкой пива.

— Это поможет двигаться дальше.

На этот раз его слова, похоже, немного успокоили ее, потому что она улыбнулась и чокнулась с ним бутылкой. Адам надеялся, что Челси ему поверила. Он говорил серьезно, серьезнее, чем она думала. Он действительно хотел оставить прошлое позади. Но сначала нужно кое-что закончить. Можно попытаться это объяснить Челси, а можно поступить так, как она в мае, — подготовиться и ждать, когда придет время действовать. И тогда он тоже будет чист и способен жить дальше. Челси права в том, что прошлого не исправишь, но нужно официально расстаться со своими ошибками, как это сделала она. Адам не хотел жить с ней в атмосфере секретов и лжи, но мог строить собственные планы, а когда придет время действовать, он ей скажет. Он поклялся себе в этом. А потом заметил, что все это время, пока они чокались и пили, держал в руке заявление о разводе, словно не хотел расставаться с ним.

30

В тот вечер после тренировки Кент вместе с помощниками допоздна смотрел видеозаписи игр. Он сказал Бет, чтобы не ждала его к ужину, но не думал, что придет так поздно. Отчасти это объяснялось неспособностью сосредоточиться. Он нарушил свое правило, запрещавшее пользоваться телефонами, и пять раз звонил жене. Всё ли в порядке, заперты ли двери, включена ли сигнализация?

Помощники ни о чем не спрашивали, но по тревожным взглядам, которыми они обменивались, Кент видел, что они что-то подозревают, и чувствовал себя, как Колин Мирс, объектом всеобщего сочувствия и участия, который жаждет возвращения привычного порядка вещей, увы, недостижимого.

Он не понимал, насколько они продвинулись. Стратегия защиты выглядела разумной, но в нападении очень многое зависело от Колина. Будет ли он ловить мяч?

Кент свернул на подъездную дорожку к дому, и свет фар выхватил из темноты фигуру мужчины, который стоял на парадном крыльце.

На секунду Кент растерялся, не зная, как реагировать. Это было так неожиданно, что он даже не испугался. Прожив девять лет в этом районе, он ни разу не слышал об ограблении или семейной ссоре; его дети росли в безопасности тихого пригорода, и у него пропал даже инстинкт страха. Единственным чувством была растерянность. Но затем мужчина встал и пошел на свет фар, к Кенту, который узнал его раньше, чем заметил пистолет в его руке.

Клейтон Сайпс.

Клейтон Сайпс на пороге его дома. А внутри Бет, Лайза и Эндрю…

— Они в порядке, тренер. Все будет в порядке, пока вы этого хотите.

Сайпс говорил громко, не боясь привлечь внимание соседей, как будто уже обследовал окрестности и выяснил, что опасности нет. Он был здесь самым грозным хищником, знал об этом и чувствовал себя уверенно.

«Полиция, — подумал Кент. — Позвони им, попроси о помощи».

Он протянул руку к телефону, но Сайпс успел обогнуть машину и направил ствол пистолета на голову Кента.

— Все зависит от вас, тренер. То, что случится сегодня с ними, зависит от вас. От разумности вашего выбора.

Нужно было сбить его. Покончить с этим, когда он был прямо перед машиной. Что с тобой? У тебя был шанс, и ты его упустил, а теперь уже слишком поздно.

— Я предлагаю, — сказал Клейтон Сайпс, — заглушить двигатель, выйти и поговорить со мной. Пока это всего лишь предложение. Выбор за вами. Я подожду, пока вы думаете.

Кент не шевелился. Его нога была на педали тормоза, в руке телефон, и он все еще пытался придумать, можно ли ими воспользоваться, вспоминал, можно ли включить сигнализацию изнутри машины. Сработает ли тревожная кнопка, если ключи еще в замке зажигания? Но Клейтон Сайпс свободной рукой махнул в сторону темного дома, где спали жена и дети Кента, и сказал:

— Они тоже ждут, тренер.

Кент заглушил двигатель. Фары оставались включенными, пока он открывал дверцу и выходил из машины, но через несколько секунд погасли. Они с Сайпсом остались одни в темноте ночи. Дул холодный осенний ветер. Сайпс стоял в пяти футах от него — достаточно далеко, чтобы обезопасить себя, и достаточно близко, чтобы без труда застрелить Кента.

— Если вы тронете мою семью, я…

— Нет, — перебил его Сайпс. — У вас нет этого варианта, тренер. Вы не в том положении, чтобы мне угрожать. Используйте слово если, и я последую вашему примеру. Если я спущу курок, ваши дети будут расти с воспоминанием о том, как они нашли на подъездной дорожке мертвое тело отца. Если я спущу курок, они могут вообще не вырасти. Если вы будете вести себя так, словно контролируете ситуацию, этой ночью я могу познакомиться с вашей женой. Вот так, тренер. Такие у вас если.

Голос его был таким же, как в тюрьме. Насмешливый и угрожающий.

— Вы помните меня, тренер? — спросил Сайпс, не дождавшись ответа.

— Да.

— Вы помните мое имя?

— Да.

— Вы произносили его в последнее время?

Кент колебался, обдумывая два варианта ответа, причем оба ему не нравились. Нужно было выбирать, и он покачал головой.

— Нет.

— Тренер. — В голосе Сайпса сквозило разочарование, как у родителей, отчитывающих ребенка. — Представьте, что я заранее решил убить ваших детей, если вы хоть один раз солжете. Я бы мог это сделать. И теперь могу. Может, заберете свои слова назад и повторите попытку?

Кент кивнул. Руки у него дрожали.

— Вы называли мое имя?

— Да.

— Кому?

— Полиции.

— Почему?

Глаза Кента привыкли к темноте, и теперь он видел лицо Сайпса, обритую голову, кольцо синей татуировки на шее, бледную кожу, худощавое и сильное тело. На нем были джинсы и черная футболка, развевавшаяся на ветру. Он должен был мерзнуть, но никак не показывал этого, держась спокойно и непринужденно.

— Из-за вашего письма.

— Вы позвонили в полицию из-за письма? Странно… Вы часто беспокоите полицию по поводу своей почты?

В доме, прямо над головой Клейтона Сайпса, замерцал свет. Телевизор. Бет не спала. Не спала, но ничего не знала.

«Выгляни в окно, — подумал Кент. — Пожалуйста, посмотри сюда». Он и вправду этого хотел? Или больше всего боялся, что…

— Тренер?

Кент снова посмотрел на Сайпса. Теперь, зная, что Бет не спит, говорить было труднее.

— Я позвонил в полицию, потому что подумал, что вы убили Рейчел Бонд.

— Очень хорошо, тренер. Честного человека привечают и на земле, и на небесах.

«Выключи телевизор, — подумал Кент, не решаясь взглянуть в окно. Слабые отсветы казались ему невыносимо яркими. — Пожалуйста, Бет, выключи его». Он не хотел, чтобы Сайпсу что-то напоминало о другой добыче; единственное, что в данный момент ему было нужно от жены и детей, — темнота и тишина.

— Как вы думаете, зачем я здесь? — спросил Сайпс. — Зачем пришел к вам?

— Не знаю.

— Вы обо мне забыли?

— Нет.

— Так и было задумано. Слова могут ранить, тренер. Так что будьте с ними осторожны.

Сайпс опустил пистолет. Теперь ствол был направлен в землю, и Кент успел бы дотянуться до него, но решил этого не делать, потому что в доме были Бет и дети.

— Я пришел, — сказал Сайпс, — чтобы проверить силу ваших обещаний.

— Не понимаю.

— Что вы предложили мне во время нашей беседы?

— Помощь, — ответил Кент.

— Помощь? — Сайпс изобразил удивление. — Я помню кое-что другое. Я помню обещание. По крайней мере, вы так выразились. Вы сказали, что никакой страх не может быть сильнее веры. Правильно?

— Да, я так сказал.

— Вы в это верите?

— Да.

Сайпс улыбнулся, и Кент с ужасом увидел, что тот искренне обрадовался.

— Это хорошо, тренер. Хорошо. — Он развел руками и поднял пистолет. — Я пришел, чтобы проверить. Вы должны это оценить. Человек познает себя в годину суровых испытаний. Так вы нам говорили. Полагаю, вы считаете, что узнали о себе все, что нужно…

— Нет. Я не…

— Я был в комнате вашей сестры, — сказал Сайпс, и Кент умолк. — Интересно, как вашему брату удалось все сохранить? Вы часто там бываете?

Кент покачал головой.

— Почему-то я так и думал. Мне хотелось бы знать, тренер, помните ли вы, кем был библейский Гидеон? Помните, в чем смысл?

Кент ненавидел имя Гидеон. Но, конечно, помнил.

— Я читал эту главу.

— Я тоже. Гидеон был воином, которого избрал Господь. Как там сказано? Кажется, «меч Господа и Гидеона». Правильно?

Кент не ответил.

— Как вы думаете, тренер, был ли Гидеон Пирс мечом Господа? Был ли он избранным воином Господа?

— Он не тот человек, о котором говорится в Библии.

— Ловко. Но мне кажется, что в совпадении имен содержится нечто большее, чем насмешка. Если Гидеон был мечом, то я — пророк. Думаю, скоро вы будете часто вспоминать мои слова. Подозреваю, что уже вспоминаете их. Что я сказал вам в день нашей встречи?

— Пообещали, что замените мою веру страхом.

— А вы что ответили?

От холодного ветра у Кента слезились глаза, но он не отвел взгляд.

— Сказал, что это невозможно.

— Совершенно верно. А теперь мы проверим это, правда? — сказал Клейтон Сайпс. — Проверим. Наверное, мне пора идти. Или вы хотите, чтобы я поднялся наверх и посмотрел телевизор вместе с Бет?

Кент замер, скованный двойными щипцами ужаса — Сайпс знал, что она не спит, и знал, как ее зовут. Не дождавшись ответа, тот снова улыбнулся, затем протянул левую руку.

— Ключи, пожалуйста.

— Что?

— От машины, тренер. Думаю, идти пешком было бы неразумно.

Кент колебался; он хотел, чтобы этот человек ушел, но ключи от дома были на том же брелоке, что и ключи от машины.

«Если б он сегодня хотел войти в дом, то давно уже вошел бы», — попытался успокоить себя Кент, понимая, что это плохое утешение, и протянул ключи. Их руки соприкоснулись, и Сайпс улыбнулся.

— Вам кажется, вы уже учитесь, правда? — сказал он. — Я вижу это по вашему лицу. Уже верите в свои решения. Отлично, тренер. Отлично.

Он обошел Кента, не опуская пистолет, и теперь стоял спиной к двери водителя.

— Поднимайтесь на крыльцо.

Кент боком стал двигаться к дому, и Сайпс покачал головой.

— Докажите, что вы мне верите, — сказал он. — Повернитесь спиной.

Кенту хотелось броситься на него, но это был самый неподходящий момент за все это время — теперь Сайпс слишком далеко.

— Верьте мне, — прошептал тот.

Кент повернулся и пошел к дому, ожидая выстрела. Услышав, как открылась дверца машины, он напрягся, готовясь почувствовать боль, но боли не было. Он уже поднялся на крыльцо, когда заработал двигатель машины и включились фары, а на двери появилась его тень. Кент стоял спиной к дороге, пока не стих шелест шин по гравию. Потом повернулся, увидел, как габаритные фонари его машины исчезают вдали, и почувствовал, что у него подкашиваются ноги; ему пришлось опереться о стену, чтобы не упасть. Он смотрел на темную пустую улицу и ждал, пока к нему вернутся силы, но не дождался. Затем постучал в дверь своего дома и хриплым голосом позвал жену.

31

Солтер приехал уже через десять минут. Он сообщил Кенту, что ни одна из патрульных машин еще не обнаружила его «Эксплорер». Кент набрал «911» через полторы минуты после отъезда Сайпса, но тот уже скрылся.

— Мы найдем машину, — сказал Солтер.

— Но его там уже не будет.

— Неизвестно.

В ответ Кент лишь покачал головой. Они стояли в гостиной, а Бет была наверху с детьми, которых разбудил испуганный голос матери и звонок Кента в полицию. Она быстро взяла себя в руки или, по крайней мере, делала такой вид, — и теперь была с детьми, успокаивая, утешая, убеждая, что внизу ничего страшного не случилось, что полиции нужно просто несколько минут поговорить с папой, что никаких проблем нет и бояться нечего.

В гостиной Кент рухнул на диван, обхватил голову руками и рассказал Солтеру о том, что произошло.

— Он сказал, что убил Рейчел Бонд? — спросил тот.

— Да, это было очевидно.

— Но он признался? Или не возражал, чтобы вы так считали?

— Он не поднял правую руку и не поклялся на Библии, Солтер, но и не отрицал этого.

Полицейский не отреагировал на его выпад, и в его взгляде не было осуждения, но его терпение почему-то лишь усилило ярость Кента.

— Если вы его найдете, уверен, он будет рад это с вами обсудить. Но сначала вы должны его найти, черт возьми. — Он произнес это слишком громко, с тренерскими интонациями, о чем сразу же пожалел, понимая, что его голос слышен наверху, перечеркивая все слова утешения, которые Бет говорила Эндрю и Лайзе.

— В вашем разговоре было что-нибудь, — невозмутимо продолжил Солтер, словно не слышал Кента, — что показалось вам незнакомым?

— Незнакомым? — удивленно переспросил Кент. — Этот человек направил на меня пистолет и рассуждал об убийстве. Да все это для меня незнакомо.

— Я имел в виду то, что не совпадало с вашими предыдущими разговорами. И с письмом, которое он оставил.

— Нет. Тот же человек, те же слова, то же безумие. Только в этот раз он держал в руке пистолет и был у моего дома. Вот что изменилось. Всего две вещи, но очень важные.

— Упоминание о Гидеоне Пирсе — это соответствовало тому, что вы обсуждали во время вашего посещения тюрьмы?

— Полностью. Тогда он не упоминал библейскую историю, но я не сомневаюсь, что с тех пор у него было достаточно времени, чтобы ее прочесть. И он признался в проникновении в дом Адама. Сказал, что был в комнате моей сестры, описал, как Адам… воссоздал ее.

— По его словам можно понять, когда именно он там был?

— Нет. — Кент встал, подошел к окну и посмотрел на темную улицу. — Я должен рассказать об этом Адаму.

— Я предпочел бы, чтобы вы этого не делали.

— Что?

— Это сложное расследование, тренер. И мы должны быть чрезвычайно осторожными. Вы же понимаете. Вы постоянно повторяете, что Клейтон Сайпс очень умен.

— Если этот человек был в доме моего брата, Адам имеет право…

— Не от вас, — сказал Солтер. — Мы сами поговорим с вашим братом. Надеюсь вы понимаете, особенно с учетом его реакции, что тут нужна аккуратность.

— Я не прошу вас публиковать в газетах фото подозреваемого. Я прошу сообщить брату имя человека, проникшего в его дом. Думаю, это логично.

— Согласен. Но предоставьте это нам. Я посоветуюсь с агентом Дином, и мы поговорим с вашим братом. А пока нам нужно ваше сотрудничество.

— Мое сотрудничество, — повторил Кент. — У вас оно уже есть, Солтер. Когда у моей двери появился убийца, вы были первым, кому я позвонил. Это и называется сотрудничеством. А мне от вас нужна защита. Мы можем это обсудить?

— Вы сменили замки? Держите включенной сигнализацию?

— Естественно. Но я не думаю, что этого достаточно. Речь идет об убийстве, о том, кто уже был осужден за преследование. И мне хотелось бы услышать рекомендации по защите моей семьи, более надежные, чем сигнализация.

— Мы патрулируем ваш район. Несколько раз в час.

— А нельзя ли держать тут патруль постоянно?

— У нас нет стольких людей. Я позабочусь о том, чтобы наше присутствие было очень заметным, но не могу обещать круглосуточного наблюдения.

— Поиски продвигаются успешно?

— В каждом аспекте расследования мы действуем так быстро, как только можем.

— Вы увиливаете. Это не ответ.

— Мы работаем вместе с ФБР и управлением уголовного розыска штата Огайо, и мы продвигаемся. Ваше сотрудничество будет полезным.

Кент кивнул, но больше не мог смотреть на Солтера, чувствуя, что каждое слово еще больше отдаляет их друг от друга. «Им понадобилось четыре месяца, чтобы найти убийцу Мэри, — напомнил ему Адам. — Полицейские из другого города случайно остановили машину и задержали угонщика».

С этим не поспоришь. Однажды он попробовал — а теперь сам удивлялся, почему.

Часть III

Охотники за трофеями

32

Адам и Челси только что приняли душ. Кофе уже варился, но еще не был разлит по чашкам, когда до них донесся звук подъезжающей машины. Челси выглянула в окно.

— Кто это? — спросил Адам.

— Твой брат, — помедлив, ответила она.

— Что?

Челси кивнула.

Прошлым вечером в раздевалке Адам сказал Кенту все, что хотел, и ему не нравилось, что он приехал домой к Челси. Похоже на вторжение. Почему бы просто не позвонить?

— Я разберусь, — сказал Адам и вышел на улицу, плотно прикрыв за собой дверь. — Что ты тут делаешь?

— Не знаю, настолько это важно, но я зря не позвонил тебе, прежде чем дать полиции ключ.

Адам удивленно смотрел на него.

— Ладно.

— Я зря не позвонил, — повторил Кент. Ключи от машины позвякивали в его руке. Беспокоится, нервничает. Адам подумал, что этот визит — идея Бет. Кент не захотел бы приехать. Кроме того, он взял машину Бет, а не свою. Все это настолько очевидно, что приводит в ярость.

— Приехал, чтобы извиниться? Черт, Кент, тот факт, что меня обвиняют в преступлении, вовсе не означает, что ты должен меня навещать. Подожди, пока я окажусь в тюрьме, с теми, кого ты так любишь.

Такая резкость была ничем не оправдана — он просто искал ссоры. Но Адаму хотелось, чтобы Кент ушел. Не нужны ему ни проповеди, ни извинения, ни попытки возродить отношения, которых больше не было.

— Займись своей футбольной командой, — уже чуть спокойнее прибавил он. — Мои проблемы тебя не касаются, и я ненадолго вытесню тебя с первых страниц газет, не волнуйся. В данный момент я намерен вести себя чуть тише. Не дам им ничего, чтобы…

— Мне нужен пистолет, — сказал Кент.

Адам умолк, наклонил голову и удивленно посмотрел на брата.

— Что ты сказал?

— Человек, который убил Рейчел Бонд, вчера ночью приходил к моему дому. Пока я отсутствовал, а Бет с Лайзой и Эндрю были одни.

— Твою мать, — прошептал Адам и спустился к брату. — Он попытался войти или…

— Ждал меня. На крыльце. Угнал мою машину. Просто уехал, и полиция его не нашла — и не думаю, что найдет. Я позвонил в полицию, и теперь они патрулируют район. Я сделал все, что только смог придумать, но я… я… — Кент умолк, сглотнул и взял себя в руки. — Он приходил ко мне, Адам. А в доме была моя жена с детьми.

Адам почувствовал то же самое, как когда в комнате Мэри разбилась черепаха из цветного стекла, — океан ярости, требовавшей выхода, искавшей любую трещину, чтобы вырваться наружу.

— Мы не можем это так оставить, — сказал он. — Нет. И не оставим.

Кент вытер губы тыльной стороной ладони.

— Я пытаюсь не пугать Бет. Но мне… просто нужно знать, что я смогу защитить ее, если потребуется. У тебя есть пистолет? Можешь мне дать?

— Есть, и не один. А ты умеешь стрелять, Кент?

— Я надеялся, ты меня научишь. Понятно, что метким стрелком я сразу не стану. Мне просто нужно… если придется им воспользоваться, я должен знать, как.

— Ладно, — Адам кивнул. — Если у тебя есть время, мы можем прямо сейчас поехать в тир.

— У меня есть время.

— Подожди.

Он вернулся в дом, и Челси вопросительно посмотрела на него.

— Найти сукина сына, который убил Рейчел Бонд, теперь, наверное, будет легче, — сказал Адам. — Похоже, он преследует моего брата.

— Ты серьезно?

— Да. — Адам сделал глубокий вдох, чувствуя боль в том месте, куда попал разряд из «Тейзера». — Я приеду в офис попозже, Челси.

Она не спорила.

* * *

Он повез Кента в частный тир к югу от города. В сущности, это был не тир, а просто участок, принадлежавший помешанному на оружии парню, который выделил для стрельбы несколько акров поля, сделал насыпь и разрешил друзьям приезжать, чтобы потренироваться в стрельбе. В числе друзей был и Адам. Хозяина не оказалось дома, но Адам знал, что тот не будет возражать.

— Как ты верно заметил, метким стрелком сразу не станешь, — сказал он брату. Они ехали в разных машинах; так захотел Кент. — Поэтому следует выбрать оружие, которое нанесет максимальный ущерб, но не потребует особой меткости. Мне нравится вот этот.

Он протянул Кенту револьвер с резиновыми накладками и коротким стволом из нержавеющей стали, пояснив:

— Уникальная штука. Стреляет и картечью, и пулями сорок пятого калибра. Пятизарядный. Мы зарядим два патрона с картечью и три «сорок пятых». Если этот ублюдок к тебе приблизится, ты свалишь его картечью.

Адам притащил лист фанеры, на котором они закрепляли мишени. Потом встал в пятнадцати футах от листа, прицелился и дважды выстрелил. Во все стороны полетели щепки.

— Можешь мне поверить, — сказал он. — Это его свалит. А потом… — Адам подошел к фанере, приблизил к ней ствол на расстояние дюйма и снова выстрелил. На этот раз пуля калибра.45 пробила лист. — Ты гарантируешь, что он не поднимется.

Он оглянулся на Кента.

— Сможешь? Потому что без этого не обойтись. Дробь остановит его, но не успокоит. Не дробовой патрон. Тебе понадобится закончить дело. Сможешь?

— Надеюсь, у меня не будет возможности это выяснить.

— Ты сможешь? — повторил Адам. — В противном случае в этом нет смысла. Купи перцовый баллончик и надейся, что соседи услышат крики Бет.

Кент поморщился. Потом протянул руку за револьвером.

— Если он войдет в мой дом и мне потребуется защищать семью, я смогу его прикончить. И прикончу.

Адам кивнул и откинул барабан револьвера, чтобы перезарядить его.

— Посмотрим, как тебе это понравится, — сказал он.

Кент сделал тридцать выстрелов картечью и пятьдесят пулями калибра.45. Рука у него была твердой, и стрелял он довольно метко. Как-никак бывший квотербек. Координация между рукой и глазом сохранилась.

— Если у тебя хватит духу, — сказал Адам, наблюдая за ним, — все будет хорошо. Только помни, что нужно закончить. Не оставляй его на полу, чтобы пойти позвонить по телефону. Сначала нужно закончить.

Кент вертел револьвер в руке, разглядывая его.

— Выглядит устрашающе.

— Ага. Не слишком точная штука, но для самозащиты на ближней дистанции лучше не найти.

— Что за фирма?

— «Таурус». Модель называется «Судья».

Похоже, Кента покоробило название — «Судья», — и это показалось Адаму забавным, потому что сам он не придавал этому значения.

— Наверное, идея в том, чтобы судья мог брать его с собой на заседания, — сказал он. — Защита на ближней дистанции, если какой-нибудь псих со скамьи подсудимых бросится на него.

— Ладно. Послушай, я тебе благодарен. За пистолет и за потраченное время.

— Перестань, Кент. Речь идет о моих племяннице и племяннике. Я знаю, ты не хочешь волновать Бет, но я могу ночью понаблюдать за домом. Она не будет знать о моем присутствии.

— Сомневаюсь, что это хорошая идея — там все время будет патрулировать полиция. Они тебя заметят, а в твоей теперешней ситуации…

— С этим я разберусь, — сказал Адам. Сильный ветер пригибал к земле сухую траву вокруг него, с серого неба упали несколько капель дождя. — Но имей в виду: не стоит дожидаться дня, когда ты пожалеешь, что не попросил меня. Запомни это.

— Ты действительно этого хочешь?

— Да.

— Я могу тебе заплатить. Это работа, и я не хотел бы…

— Ты серьезно?

Кент умолк, потом кивнул.

— Извини. Да, если тебе не трудно… может, только сегодня. Пока нет новостей от полиции. Я уверен, что это ненадолго.

— Точно, — сказал Адам. — Это ненадолго. А теперь, ты не хочешь назвать мне имя ублюдка? Ты сказал, что видел его. Говорил с ним.

— Да.

— Ты его знаешь? Сможешь узнать?

— Я его знаю.

— Да? — Все утро сердце Адама учащенно билось. Теперь удары стали реже, словно кровь загустела в жилах, и ему пришлось облизнуть губы, чтобы продолжить. — Если ты так уверен, а полиция уже разыскивает парня, почему его еще не арестовали?

— Он скрылся.

— Скрылся.

— Вышел из тюрьмы этим летом. И не выполнил условий досрочного освобождения. Объявлен в розыск. Его уже искали.

Разумеется, он объявлен в розыск. Разумеется, его искали. Разумеется, потеряли — и не дали себе труда найти его, пока не случилось это.

— Кто он? — спросил Адам.

Кент молчал. Он снова перевел взгляд на пистолет и вертел его в руках, ощупывая ребра на рукоятке, словно это швы на футбольном мяче. Адам вспомнил, какой у него был вид, когда он понимал, что защита собирается прессинговать. Кент всегда отлично умел противостоять прессингу, но Адаму не нравилась его реакция, когда он стоял в кармане и видел, как усиливается давление. Он знал, что делать, но вид у него был растерянный. Он выглядел испуганным. Теперь Адам смотрел на Кента с пистолетом в руках и думал: «Он знает, черт бы его побрал, он знает имя ублюдка, но не скажет». Изнутри поднималась злость; он подавил ее, протянул руку, взял Кента за плечо и сильно сжал.

— Знаешь что, Франшиза. Ты просил меня об одолжении, и я согласился. Теперь моя очередь.

— Адам, полиция предупредила, что я должен…

— Дай мне сначала сказать, прежде чем ответить «нет».

Кент посмотрел на руку брата, которая по-прежнему сжимала его плечо. Костяшки пальцев были синими и распухшими.

— Что ты хочешь?

— Я хочу, чтобы ты увидел одно место.

— Какое?

— То самое, где умерла Рейчел Бонд.

— Мне не обязательно его видеть, Адам. И тебе туда не нужно.

— Я хочу, чтобы ты взглянул.

Кент долго молчал, глядя на кровоподтеки на руке Адама, потом кивнул.

33

Они сидели на высохшей, покрытой трещинами деревянной пристани напротив коттеджа — отсюда можно было видеть дом, не заходя на территорию участка. Осенние ветры сорвали почти все листья с окружающих деревьев, и все вокруг сделалось скучным и бесцветным. Коттеджи опустели. Озеро было серым и неподвижным, как цемент. Кенту не хотелось смотреть на дом, в котором произошло убийство, на то место, где Рейчел сделала свой последний вдох, и он не отрывал взгляда от воды, рассказывая Адаму о летнем визите в Мэнсфилд.

Его не беспокоило, что он все рассказывает брату, своему брату, с которым не был близок, своему брату, фотография которого была напечатана на первой странице газеты — в наручниках, рядом с окровавленным полицейским. Да, полиция просила Кента ни с кем не делиться своими подозрениями насчет Клейтона Сайпса, но теперь Кент стал сторожем своему брату. По крайней мере, так сказала Челси Салинас, когда он подписывал документы. Кент не сумел сообщить Адаму об обыске — и вот результат. У Адама неприятности, потому что Кент не подготовил его. Нельзя, чтобы это повторилось. Кент должен ему все рассказать — ради его же блага.

Подготовить.

— Гидеон Пирс никогда не сидел в Мэнсфилде, — сказал он.

— Какое это имеет отношение к делу? — спросил Адам.

— Я гадал, знакомы ли они друг с другом. И карточка… откуда он узнал о Мэри, от Пирса или сам нашел. Это не так уж трудно. Немного посидеть над старыми газетами. Но мне интересно, были ли они знакомы.

— Вполне возможно.

— Я знаю, что ты встречался с Пирсом.

— Да?

— Мне сказали в полиции. Ты приходил, чтобы пообещать, что убьешь его.

Адам прочистил горло и сплюнул в воду.

— Все так. Если б я смог добраться до него в тот день, то сразу и прикончил бы. Глаза у этого сукина сына, Кент… черт, я убил бы его за один взгляд, только за то, как он на меня смотрел.

— Забавлялся, — сказал Кент.

— Да, именно так.

— Ты серьезно?

— О чем ты? Что я его убил бы?

Кент кивнул.

— Да, серьезно. День, когда он умер, был одним из худших дней в моей жизни, Кент. Правда. Потому что я ждал. Мне нужен был шанс. И плевать, сколько времени это займет. Если б Гидеон Пирс вышел из тюрьмы седым стариком на ходунках, подключенный к баллону с кислородом, я все равно перерезал бы ему горло.

Голос его звучал ровно. Ни крика, ни ярости, ни сдерживаемых слез. Спокойный и твердый.

Кент смотрел на дом с повисшими на перилах крыльца обрывками полицейской ленты, тот самый дом, где человек, с которым он разговаривал несколько месяцев назад, устроил ловушку для девушки, а затем лишил ее жизни. Порыв ледяного ветра взметнул ленту, рассыпал серые отблески по глади озера. Потом все снова стихло.

— Почему ты спросил?

— Я волнуюсь за тебя.

— Волнуешься?

— Да. Ты часто говоришь об убийстве. Сначала Пирс, теперь… теперь человек, который убил Рейчел… В тот день, когда ты приходил в раздевалку, то говорил то же самое. Я понимаю твой гнев, просто… знаешь, я хочу, чтобы ты нашел путь к спокойствию.

Адам смотрел на него со странной улыбкой.

— Ты хочешь, чтобы я успокоился?

— Конечно.

— Ладно. Я буду стараться. А знаешь, Кент, что мне сегодня поможет успокоиться?

— Имя.

— Да. — Адам кивнул. — Я хотел бы знать имя.

— Меня предупредили, что я не должен его называть. Это дело полиции.

— Ты боишься за семью. Сам мне это сказал. Бет напугана, ты напуган…

— С нами все будет в порядке.

— Надеюсь. Но вспомни еще кое-что — этот сукин сын приходил и в мой дом. Он взял ту футбольную карточку в доме, где я живу. И тебе не кажется, что я должен знать его имя? А если он все время тут околачивается? Выслеживает меня, выслеживает Челси… Может, будет лучше, если я узнаю его? Если что-то случится, а ты будешь знать, что, назови ты имя, чтобы я мог найти пару фотографий, это могло бы предотвратить… Как ты будешь с этим жить, Кент?

Тонкий ход. Адам всегда был умен, всегда знал, как убедить брата.

— Если хочешь, я буду каждую ночь дежурить у твоего дома, караулить этого ублюдка. Каждую ночь. У тебя есть возможность сделать то же самое. Защитить меня.

Кент долго молчал. Перед глазами снова всплыла фотография с первой страницы газеты — пустые глаза и окровавленные руки брата. Если б Гидеон Пирс вышел из тюрьмы седым стариком на ходунках, подключенный к баллону с кислородом, я все равно перерезал бы ему горло.

— Клейтон Сайпс, — сказал Кент. Он думал, что произнесет это имя шепотом, но его голос звучал отчетливо и громко.

— Клейтон Сайпс, — задумчиво повторил Адам — так пробуют вино, прежде чем одобрить предложенную бутылку.

— Я привел его сюда, — сказал Кент и рассказал брату все, что случилось, от первой встречи в тюрьме до события минувшей ночи. — Он здесь из-за меня.

— Похоже. — Голос Адама звучал напряженно. Он достал сигарету и закурил — это удалось ему с пятой попытки, потому что палец дрожал на колесике зажигалки.

— Если хочешь что-то сказать обо всем этом, не стесняйся, — продолжил Кент — Давай, скажи, что если б я не разъезжал по тюрьмам со своей Библией, ничего не случилось бы. Давай, скажи это и все остальное, скажи…

— Заткнись, Кент.

Кент смотрел, как Адам выпускает облачно дыма.

— Ты так думаешь, — сказал он. — И по крайней мере в данном случае ты прав.

— Я думаю только о том, — возразил Адам, — что человек, убивший семнадцатилетнюю девочку, где-то рядом, на свободе. И он вошел в мой дом — в наш дом — и взял то, что принадлежит нашей сестре. Вот о чем я думаю.

Кент не ответил. Солнце так и не смогло пробиться сквозь облака, но козырек его бейсболки с эмблемой средней школы Чамберса был низко надвинут на глаза.

— Делай то, что нужно, — сказал Кент. — Прими меры предосторожности, будь начеку. Но остальное… Гони от себя эти мысли, Адам.

— Мысли трудно прогнать, Кент. Ты же знаешь, как они умеют преследовать? Очень трудно отключить свой разум.

Они помолчали. Адам выпустил изо рта еще одно облачко дыма и тихим голосом повторил имя:

— Клейтон Сайпс.

Потом кивнул, встал и протянул Кенту руку. Выглядел он спокойным.

— Ты правильно сделал, что рассказал мне.

— Надеюсь.

— Поверь мне, — сказал Адам. — Ты правильно сделал.

34

Клейтон Сайпс оказался в Мэнсфилде за сексуальное нападение и преследование. Ему было двадцать девять, когда он туда попал, и тридцать четыре, когда вышел.

И исчез.

В августе. В том месяце, когда предполагаемый отец Рейчел написал ей и сообщил о своем освобождении.

Читая о Сайпсе, Адам выкурил четыре сигареты вместо одной, которую позволял себе за такое время, но заметил это только после того, как взял пачку и с удивлением обнаружил, что она пуста. Затылок ломило. Слишком много никотина.

Но ломота не прошла даже после того, как он перестал курить. Когда Адам сел за компьютер и стал изучать заметки в газетах, боль распространилась на шею. Сайпс жил в Кливленде, и там же его арестовали. Он работал уборщиком в Кейсовском университете Западного резервного района и проявлял нездоровый интерес к двадцатиоднолетней студентке инженерного факультета. Первая жалоба от жертвы поступила за три года до ареста Сайпса; то есть это не было случайной выходкой. Клейтон Сайпс — Гидеон, преследовавший Рейчел Бонд, — был терпеливым человеком. Целеустремленным, упорным. Похоже, Кент не ошибался, подозревая его. Сайпс был подходящей кандидатурой.

После нескольких неприятных встреч с Сайпсом жертва наконец обратились в полицию кампуса, пожаловавшись на запугивание. Сайпса предупредили, чтобы тот не приближался к девушке, но обвинений не предъявили. Через пять месяцев Сайпс нарушил предписание, и его уволили из института, а затем предъявили обвинения в домогательствах. Впоследствии обвинения были сняты, но его интерес к жертве не угас. На протяжении двух последующих лет Сайпс приходил снова и снова. Жертва звонила в полицию, проводились расследования, но у Сайпса всегда находилось алиби, и обвинения так и не были предъявлены. Только через три года после того, как он впервые проявил интерес к девушке, его арестовали на крыльце ее дома; он имел при себе револьвер под патрон «магнум.357» и хотел обсудить с ней, почему она бежит от своей судьбы, лаская ее грудь и вдыхая запах ее волос. Девушка сумела нажать кнопку повтора звонка на телефоне, который лежал у нее в кармане, а подруга почему-то не сбросила случайный звонок, а стала слушать. И услышала достаточно, чтобы тут же отключиться и набрать «911»; полиция нашла их на крыльце. Сайпса обвинили в нарушении запрета на приближение, сексуальном нападении, преследовании и попытке похищения. Последнее обвинение впоследствии было снято, и его приговорили к восьми годам, что означало, что при хорошем поведении он выйдет через пять лет.

Первым делом Адам решил разузнать о нем как можно больше. Нужно понять Сайпса, прежде чем начинать охоту, — это обязательное условие. Нужно узнать все, что только можно, об этом человеке. У него вскипала кровь, когда он смотрел на фотографии, сделанные при поступлении в тюрьму, — насмешливый, издевательский взгляд, демонстрирующий безразличие к камере.

«Упустили, — подумал Адам. — Они его упустили».

Но как? Как можно потерять из виду такого чокнутого сукина сына? Как можно позволить ему уйти и ничего не предпринимать до тех пор, пока в канаве не найдут мертвую девушку?

Он ничего не мог исправить. Понимал, что это не в его власти; такое вообще невозможно исправить. Но существует покаяние и существует наказание, и это уже ему подвластно.

Ему хотелось немедленно начать поиски, но к тому времени, как Адам закончил собирать информацию, начало темнеть, а он должен быть у дома брата. Днем будет охотиться, а ночью — стоять на страже. И если Сайпс поможет ему и появится еще раз, то охота даже не понадобится.

«Иди ко мне», — думал Адам, надевая наплечную кобуру и вкладывая в нее «глок». Челси с тревогой наблюдала за ним.

— Думаешь, это хорошая идея? — спросила она.

— Сукин сын уже приходил к ним домой, Челси. И может вернуться. Я не могу позволить, чтобы это случилось. Не могу.

Она согласно кивнула, потом поцеловала его и обняла. Чуть крепче, чем обычно. Недовольна, что он уходит, и Адам это понимал, но сделать ничего не мог.

— Мне нужно идти, — сказал он, отстраняясь. — Прости.

* * *

Той ночью Бет уговаривала Кента вернуться в постель.

— Пожалуйста, — просила она. — Ты еще больше нервируешь меня, когда расхаживаешь туда-сюда.

Он не расхаживал, а хотел удостовериться, что они должным образом подготовлены. Проверил сигнализацию, потом окна, осмотрел двор. Постоял на крыльце, стискивая пальцами резиновые накладки револьвера — он не показывал его Бет; жена была противником огнестрельного оружия, и Кент сомневался, что даже в такой ситуации она потерпит его присутствие в их доме, — и всматриваясь в тени, прислушиваясь к шороху листьев над планками забора. Каждый такой звук сначала напоминал шаги, а затем, когда он понимал, что это не шаги, скорее тихий издевательский смех.

— Я и десяти минут не просплю, если ты будешь бродить по дому, — сказала Бет. — Полиция патрулирует район. Ты должен им доверять.

Конечно. Единственная проблема заключалась в том, что за последние три часа Кент всего два раза слышал, как мимо проезжала полицейская машина. Да, патрули появлялись — Солтер сдержал слово, — но с периодичностью в тридцать или сорок минут. Слишком редко. Кент, всю жизнь наблюдавший за играми, в которых все решали секунды, и вместе с сестрой живший всего в десяти минутах ходьбы от школы, понимал, как мало времени нужно для того, чтобы случилось непоправимое.

— Отдохни, — сказала ему Бет.

Он пообещал, что отдохнет, лег рядом с ней и смотрел на тени, которые отбрасывали на окно голые ветки деревьев, и поглядывал на карман куртки, где оставил пистолет. Когда по ровному дыханию Бет он понял, что она уснула, то еще раз выскользнул из комнаты, спустился на первый этаж и позвонил Адаму.

— Ты здесь?

— Да.

— Всё в порядке?

— Полиция появляется довольно часто. Если они знают обо мне, то не считают нужным остановиться и поговорить. Если не знают… это не слишком вдохновляет.

— Я тебе благодарен, — сказал Кент. — Правда. Лишняя пара глаз — отличная идея.

— Я был бы здесь независимо от твоего согласия. Но ты все равно должен всегда брать с собой пистолет, когда выходишь из дома.

— Я просто хотел иметь его ночью.

— О ночах можешь не беспокоиться. Ночью я здесь. А вот днем обязательно бери его с собой.

— Постараюсь не забывать. Послушай, если тебя остановит полиция, пожалуйста, скажи им… — Кент умолк, увидев тень на лестнице и едва не закричал, но в последнюю секунду понял, что это Бет. — Мне нужно возвращаться, — сказал он Адаму. — Еще раз спасибо.

— Не за что, Франшиза.

— С кем это ты? — спросила Бет, когда он отключил телефон.

— С братом.

— В час ночи?

— Он снаружи.

— Что?

— Караулит Сайпса.

— Просто… сидит в машине?

— Наверное. Это была его идея, Бет. И я согласился, что хорошая.

— Почему снаружи?

— Что? — Он действительно не понял вопроса.

— Почему ты заставляешь его сторожить снаружи? Если ты действительно думаешь, что его присутствие — это хорошая идея, впусти его сюда. В дом.

— Я не хотел пугать детей. И тебя.

— Ты только что спрашивал, не останавливала ли его полиция. А его только что арестовывали за сопротивление. Думаешь, сидеть снаружи в машине — это хорошая идея? Открой дверь и впусти его.

* * *

Адам не помнил, когда последний раз был в доме брата. Он не переступал этот порог с того дня, как ударил Кента на подъездной дорожке.

Теперь Адам стоял в темной гостиной с «глоком» в наплечной кобуре, не прикрытой курткой, и пожимал руку Бет, которая явно делала над собой усилие, чтобы не смотреть на оружие.

— Ты не обязан это делать, — сказала она.

— Я подумал, что это хорошая идея. И мне было удобно в машине, никаких проблем.

— В этом нет смысла.

Он не стал спорить.

— Ну… тогда я иду спать, — сказала Бет. — Спасибо, Адам.

— Конечно. Отдохни, Бет.

Она удалилась в спальню, оставив Адама с Кентом в гостиной.

— Как дела, Франшиза? — спросил Адам. — Держишься?

— Я в порядке.

— Как команда?

— Честно говоря, сегодня я их почти не видел. Мысли были заняты другим.

— Расслабься, — сказал Адам. — Сосредоточься на них, а с остальным я разберусь.

— Ты и полиция.

— Точно. — Адам кивнул. — Будет непросто. Сент-Энтони.

— Решающая игра.

— Наверное, самая важная. Чтобы сделать их на этой неделе, твои парни должны быть в чертовски хорошей форме и без травм. Думаешь, получится?

— Мне нужно, чтобы Мирс ловил мяч.

— Ты должен поставить его на позицию корнербека. Или, по крайней мере, позволить ему играть в спецкоманде защиты.

— Что?

— Я наблюдал за парнем. Знаешь, что ему нужно? Столкновения. Жестковато для ресивера, правда? Если у него будет возможность сбить кого-нибудь с ног, так чтобы противник плевался кровью, он снова станет собой. В данный момент ему нужно выплеснуть эмоции на поле. Он хочет играть быстро и грубо. Ему трудно сдерживаться. Парню нужен физический контакт.

— Он никогда в жизни не играл в защите, Адам.

— Он всю жизнь играл против нее. Позволь задать тебе вопрос: если к тебе в команду приходит парень с дырявыми руками, куда ты его поставишь? Рост шесть футов и два дюйма, сорок ярдов пробегает за четыре и четыре десятых секунды…

— Три десятых.

— Ладно, три. Теперь представь, что он не поймает и простуду, если чихнуть ему в лицо. Куда ты его поставишь?

— Конечно, корнербек. Но теперь я не могу поставить его туда.

— Судя по газетным репортажам, можешь. Он знает все маршруты, у него есть все необходимые навыки. Просто замени им другого парня, пробегающего те же маршруты, но менее талантливого, — и он справится.

Кент покачал головой, потом спросил:

— Почему мы обсуждаем футбол?

— Следуем твоему совету, Франшиза. Нужно отвлечься, да?

— Верно.

— И подождать, пока полиция сделает свое дело.

— Да.

— Отличный план, — сказал Адам. — А теперь возвращайся к жене и немного поспи.

— Мне неловко оставлять тебя одного.

— Я не обижусь.

И это правда. Именно так он и объяснил Челси: четыре человека в этом доме — все, что осталось от его семьи.

Кент поднялся в спальню, и Адам сидел в одиночестве, сжимая рукоятку пистолета, и смотрел на улицу; спать ему совсем не хотелось.

35

Команда на поле выглядела свежей и слаженной, и Кент почти жалел об этом. Его распирали эмоции, и он хотел найти для них выход, выплеснуть свой страх и отчаяние, ругая парней за недостаток усердия или технические ошибки. Но игроки не дали ему такой возможности; они были точны и упорны, а тренировка вышла короткой, потому что почти все время было посвящено просмотру видеозаписей — для тренеров это была единственная за всю неделю возможность изучить игру противника.

Они вернулись в школу, разделившись на две группы — защита и нападение, — и расселись за партами в тех же классах, которые с радостью покинули часом раньше.

Просмотром руководили помощники, и Кент мог переходить из группы в группу, наблюдая за процессом. Сегодня он начал с нападения; Стив Хаскинс показывал разные защитные построения, которые команда Сент-Энтони использовала в этом сезоне. К сожалению, их было слишком много — Скотт Блесс любил комбинировать.

— Есть еще мысли, тренер? — спросил Хаскинс Кента.

— Их корнербеки недостаточно быстры, чтобы тягаться с Колином, — сказал Кент. — Они будут опираться на вторую линию защиты, как делали весь сезон, но эти парни всегда на полшага отстают. Здесь мы будем вести вертикальную игру, если Лорелл сможет доставить мяч в нужное место. Справишься, Лорелл?

Тренер сказал это намеренно. Хотел, чтобы все думали, что он сомневается только в способностях своего квотербека, а руки Колина его совсем не беспокоят.

— Да, сэр, справлюсь, — ответил Лорелл, бросив на тренера понимающий взгляд. Колин ни на кого не смотрел.

— Рад это слышать, — сказал Кент, — потому что эти парни за ним не успеют.

Он кивнул Хаскинсу, который перешел к схемам блокировки внутренних пробежек, а затем вышел из класса, остановился в коридоре и позвонил Бет.

— Привет.

— Привет.

— Все хорошо?

— Да.

— Просто проверяю.

Уже пятый звонок за сегодняшний день. Кент пытался звонить реже, не усиливать паранойю Бет своей, но ничего не мог с собой поделать. Он отвлекался на что-то другое, а потом вспоминал Клейтона Сайпса, его взгляд, вспоминал, как блестела его бритая голова под флуоресцентными лампами в тюрьме, вспоминал его улыбку, когда Кент сказал, что страх не победит веру.

— Все хорошо, — сказала Бет. — Дети дома, двери заперты, сигнализация включена.

— Я не пытаюсь тебя напугать.

— Знаю.

— Скоро буду дома.

— Я тебя люблю.

— И я тебя люблю.

Кент выключил телефон и направился к группе защиты, думая об агенте Дине, который точно знал, что Клейтон Сайпс убил ту девушку. Почему, черт возьми, они не могут его найти? Это же ФБР, это их работа. Почему они ее не делают? И самое главное, какого черта это случилось именно с ним? Наверное, Дэн Гриссом прав: он неправильно отреагировал на воинственность Сайпса. Он кичился своей верой, клялся, что ничто не может ее поколебать, — и теперь Рейчел Бонд мертва, а Кент каждые полчаса звонит домой. Если б он просто…

Кент остановился в коридоре между двумя классными комнатами, где собрались группы защиты и нападения, размышляя о том, сколько телефонных звонков заставил сделать его страх, и пытаясь вспомнить, сколько раз он молился. И молился ли вообще? Конечно, молился.

Но не мог вспомнить.

Кент хотел преклонить колено прямо здесь, в коридоре, и прочесть краткую молитву, но услышал скрип колес, катившихся по плитке пола, а затем увидел тележку уборщика.

— Здравствуйте, тренер.

— Здравствуйте, — ответил Кент и выпрямился.

Он не хотел, чтобы его видели стоящим на коленях, даже во время молитвы. Сегодня это расценят как слабость. Слушая приближающийся скрип колес, он поймал себя на мысли: Клейтон Сайпс был уборщиком в университете, как и он, точно, как он. Затем Кент посмотрел в глаза этому человеку, кивнул и, вскинув голову, пошел в класс, где занимались защитники.

* * *

Утром Адам вздремнул пару часов, потом поехал в офис, где Челси уже приступила к работе, и начал охоту — единственным способом, который он знал, то есть действовал так, словно Сайпс — не подозреваемый в убийстве, а обычный клиент, сбежавший из-под залога. Адам распечатал адреса, где он жил, список соседей, телефонные номера… и остановился. Посмотрел на результаты своей работы, покачал головой и тихо выругался. Челси удивленно посмотрела на него.

— В чем проблема?

— Он много лет сидел в тюрьме. След давно остыл.

Челси откинулась в кресле, вздохнула и заправила пряди волос за уши.

— Должно быть, ты имеешь в виду Клейтона Сайпса. А не одного из наших сбежавших клиентов.

Он не ответил.

— Адам, полиция…

— Нет, — сказал он. — Нет, Челси. Прости. Я знаю, что ты хочешь сказать и почему, а также причину, по которой мне следует это выслушать. Но ты должна понять… — Его голос дрогнул, как это иногда случалось в комнате Мэри, и он отвел взгляд. — Семнадцатилетняя девушка вошла в эту дверь и попросила меня о помощи. Обстоятельства, оправдания — все это не важно. Я послал эту девушку к человеку, который убил ее. И он еще на свободе. Не только на свободе, но и приходил в дом моего брата, с оружием. Когда наверху спали мои племянник и племянница. Так что прости, Челси, но я не могу это слушать, даже если должен.

Она помолчала, потом спросила:

— Что тебе нужно? Что тебе нужно, чтобы его найти? Чем я могу помочь?

Адам повернулся к ней. Господи, как он ее любит…

— Это не могут быть соседи. Я должен найти кого-то близкого, с кем у Сайпса связь не оборвалась бы, что бы ни случилось. Что бы он ни натворил. Я должен найти этого человека, причем так, чтобы не привлечь внимание полиции. Они будут мешать мне, и это станет чертовски трудно, почти невозможно. Поэтому я пытаюсь придумать, как его найти. Визиты в тюрьму не помогут. Есть один парень, которого я подозреваю, но доказательств у меня нет, так что тут я могу ошибаться.

— Как ты на него вышел?

— Искал людей, которые знали о коттедже на Шедоу-Вуд, — ответил Адам, размышляя о том, что делать, если он действительно ошибался. Суд над Бовой назначен на эту неделю, обвинения серьезные. Как засунуть джинна обратно в бутылку? Он потер глаза. Нужно еще поспать. Или выпить кофе. А может, просто выпить…

— Найди такого же, как ты, — сказала Челси.

— Что?

— Ты уже сказал, как это сделать. Тебе нужно найти человека, который не бросит Сайпса, что бы тот ни натворил, так? Значит, рано или поздно кто-то должен был внести за него залог. И вряд ли это был незнакомец.

Адам опустил руку и посмотрел на Челси.

— Ты просто великолепна — тебе это известно?

Челси не улыбнулась.

— Будь осторожен, Адам, — серьезно сказала она. — Пожалуйста.

* * *

Сайпса арестовали в округе Кайахога, а залог для него оформлял Тай Хэмптон, с которым Адам был знаком не один год, — черный парень двухметрового роста, весивший не меньше ста двадцати килограммов. Адам всегда думал, что у Тая клиенты реже, чем у других, сбегают из-под залога, потому что никому не хочется, чтобы за ними гонялся такой парень.

— Сбежал от тебя, да? — спросил Тай, выслушав объяснения Адама.

— Хуже, — ответил Адам. — Он угрожает моему брату.

— Правда?

— Да.

— Послушай, я не удивлен. Мне этот гад ползучий никогда не нравился. Проблем с ним не было — просто не нравился.

— Я заплачу цену, которую ты назовешь, — сказал Адам.

— Перестань. Если б я позвонил тебе с такой же проблемой, ты взял бы у меня деньги?.. Дай мне несколько минут. Выясню и перезвоню.

* * *

Это заняло меньше десяти минут.

— Я нашел тебе имя, — сказал Тай. — Надеюсь, это поможет. Залог заплатил его сводный брат. Конечно, сведения старые, но у меня есть его адрес и номер телефона. Его зовут Родни Бова, а телефон…

— Я знаю его телефон, — сказал Адам.

— Что? Черт, тебе знакомо это имя, да?.. Прости, приятель. Я надеялся, что смогу помочь.

— Ты помог, — успокоил его Адам. — Тай, ты очень помог. Говоришь, сводный брат?

— Да. Мать одна, отцы разные — так у меня записано. Ты уверен, что тебе больше ничего не нужно?

— Нет. У меня уже есть телефон этого джентльмена. Надеюсь, это поможет.

— Удачи, Остин.

— Спасибо.

Адам отключил телефон и повернулся к Челси, которая вопросительно вскинула бровь.

— Ничего нового?

— Ничего нового, — сказал Адам, открыл приложение для электронного браслета и посмотрел на красную точку, указывавшую на местоположение Родни Бовы. Он был прав.

«Двигайся, черт возьми, — мысленно взмолился он, обращаясь к красной точке. — Двигайся. Иди к нему.

36

После тренировки Кент с помощниками устроили часовое совещание, чтобы разработать план нападения, обсуждая прямые маршруты для тайт-энда, быстрые косые маршруты и схемы с «раздутой» защитой, то есть все возможные варианты на случай, если их ведущий ресивер не сможет ловить мяч. Выйдя из раздевалки, они увидели Колина Мирса, сидящего на капоте своей машины — словно укоряющий перст.

— Что он тут делает? — удивился Байерс.

Хаскинс сказал, что поговорит с парнем, но Кент его остановил.

— Я сам. Идите домой, ребята.

Он пошел по траве к Колину. Было холодно, и изо рта парня при дыхании вырывалось облачко пара. Мирс ждал давно.

— Ты в порядке, сынок?

Колин кивнул. В правой руке он держал теннисный мяч и ритмично сжимал его. Тренировал хват.

Кент поставил ногу на колесо «Хонды».

— Почему ты сидишь здесь на холоде, Колин? Не хватало еще, чтобы ты простудился.

Тот переложил теннисный мяч из правой руки в левую и продолжил упражняться.

— Хочу вам сказать, что на этой неделе я справлюсь.

— Не сомневайся, сынок. Ты всегда справлялся.

— Но не в эту пятница.

— Тебя волнует твоя статистика или счет на табло? — спросил Кент, старательно разглядывая вытертые шины и не поднимая взгляда на парня.

— Табло.

— Тогда ты должен радоваться.

— Да, сэр. — Он перестал сжимать мяч, снова переложил его в другую руку. — А при чем тут ваш брат, тренер?

— То есть? — Кент поднял на него взгляд.

— Почему полиция обыскивала его дом?

Кент помолчал под напряженным взглядом парня.

— Там решили, что это поможет в расследовании. Это все, что тебе нужно знать.

— А что еще знаете вы?

— Извини?

— Вы должны знать, что они искали. Он же ваш брат.

— Полиция не всегда сообщает, что ищет, Колин. Иногда они сами не знают. Просто собирают…

— Кто нападает на копа?

Кент умолк. Несколько секунд он пристально смотрел на Колина, потом отвернулся к полю, с призрачным силуэтом пустого табло; за ним на ветру раскачивались голые ветки деревьев, а еще дальше, на сером горизонте, виднелось озеро Эри.

— Адам не умеет сдерживаться. И никогда не умел.

— Полиция пришла что-то искать, а он не хотел, чтобы это нашли. Он ударил полицейского, тренер. Кто так делает? Вместо того чтобы помочь, он пытался помешать. Почему он не хотел, чтобы они обыскивали дом? Почему он…

— Они рылись в комнате моей сестры, — сказал Кент, и в его голосе злости было больше, чем в голосе парня, таким тоном он отправлял провинившегося игрока с поля. — Это одна из вещей, которые ты не понимаешь, сынок, но о которых должен подумать, прежде чем делать предположения. Скажи мне… что бы ты чувствовал, если б кто-то начал обыскивать комнату Рейчел, ничего тебе не объяснив? То же самое чувствовал Адам. Я не оправдываю его, нет. Он поступил неправильно. И сам это признает. Он не умеет держать себя в руках, а полиция задела его чувствительное место. Вот что произошло. И всё. Он точно так же хочет помочь в поимке убийцы, как и все мы, Колин. Клянусь тебе.

Мирс кивнул.

— Просто… я удивился.

— Естественно. Ты знаешь, как все было, лучше других. Рейчел пришла к нему за помощью, и она… она не сказала ему всей правды. Это тебе уже известно.

— Да, сэр. Просто я подумал, он что-то знает. Или вы. Потому что, даже если вы не можете мне сказать, даже понимание…

— Полиция не считает нужным делиться информацией с гражданами. Я знаю, как это тяжело. Вспомни: я был на твоем месте. И все отдал бы, чтобы избавить тебя от этого. Но время не вернешь назад. Мы склоняем голову и идем дальше. Другого выбора нет.

— Я пытаюсь.

— Знаю. Но дело не в усилиях, сынок. Это не в твоей власти.

Теннисный мяч выскользнул из руки Колина. Он пытался поймать его на отскоке, но промахнулся, и мяч покатился под машину. Кент остановил его ногой и поднял.

— Сколько раз ты его сжал?

— Три тысячи, когда вы вышли. Потом сбился со счета.

Тренер был уже готов поехать домой, но потом внимательно посмотрел на парня и кивком указал на дверь раздевалки.

— Давай посмотрим кое-какие видеозаписи, не возражаешь? У нас еще много работы.

Колин соскользнул с капота машины, и они пошли в раздевалку.

— Хочешь увидеть Адама? — спросил Кент, хотя секунду назад не собирался этого говорить.

Вид у парня был удивленный и немного испуганный.

— Поговорить с ним?

— Нет. Я имею в виду запись. Каким он был игроком.

— Конечно, — сказал Мирс, хотя и без особого энтузиазма.

— Я покажу тебе только последний драйв. Потом будем смотреть Сент-Энтони.

Он сам не знал, почему ему так хотелось показать запись Колину. Может, это шанс, чтобы парень забыл о фотографии на первой странице газеты… Фотография была несправедлива к Адаму — законсервированная ложь, и ничего больше.

«Того человека зовут Клейтон Сайпс, — вертелось на языке у Кента. — Он убил ее, а я его сюда привел. Это не имеет отношения к Адаму».

Конечно, он не мог этого сказать. Но мог включить видео, показать, каким Адам был раньше, до того как превратился в человека в наручниках и пятнах крови с первой страницы газеты. Кент уже много лет не видел этой записи. Ему не нравилось ее смотреть. Даже тогда — единственный зритель из команды Чамберса на том стадионе, который не наслаждался каждой секундой чемпионского драйва, теперь был главным тренером. Кент уже давно переписал видео на DVD, и теперь он просто вставил диск в проигрыватель, включил плеер и перенесся в 1989 год, когда «Кардиналы» сражались с непобедимыми и прославленными «Тиграми» из Ангола-Сентрал.

— Он играл и в нападении, и в защите. На позиции фулбека в нападении. Лучший блокирующий фулбек из всех, что я видел в школьном футболе. Если держаться за ним, можно пройти много ярдов, даже не вспотев.

Кент включил быструю перемотку, пропуская первые три четверти — Чамберс выиграл первую четверть, «Тигры» ответили двумя успешными попытками во второй, затем потеряли мяч в начале третьей четверти, чем воспользовались «Кардиналы», и счет стал равным. В начале четвертой четверти «Тигры» провели превосходный драйв, элегантный и точный, доставили мяч в зачетную зону, затем разыграли двухочковую реализацию, но не добились успеха. Счет стал 27:21, а до конца матча оставалось 10 минут 41 секунда.

— Вот отсюда и начнем, — сказал Кент и нажал клавишу «пуск».

Ретернер Чамберса неудачно вернул мяч, затем его сбили с ног, и он рухнул на землю у своей четырехъярдовой линии. Болельщики «Тигров» бесновались на трибунах, а у боковой линии стоял Уолтер Уорд, скрестив руки на груди, и смотрел на поле бесстрастным взглядом. Кент тоже был там, с блокнотом в руке, и он помнил, что испугался, а потом вдруг обрадовался, что не играет в основном составе.

— То, что ты увидишь, — сказал он, — не похоже на тот футбол, в который мы играли. Но это сработало.

Адам появился последним — товарищи по команде уже выстроились в линию, когда он вышел на поле своей неподражаемой медленной походкой, слегка подпрыгивая при каждом шаге, покачивая плечами и кивая головой.

— Демонстрация, — сказал Кент. — Так это называлось.

Один принимающий, смещенный вправо, один тайт-энд и трое игроков сзади: два тейлбека, слева и справа, а впереди них фулбек, который не прикоснется к мячу, а просто будет прокладывать путь. Этим фулбеком был Адам.

— Почему «демонстрация»? — спросил Колин.

— Потому что мы открыто демонстрировали свои намерения. Никогда не пытались обмануть защиту. В тот год это было любимое детище тренера Уорда. С самой первой тренировки он говорил нам, что, когда мы используем эту тактику, противник получит именно то, что ожидает. Это был психологический прием, чистое устрашение. Мы говорили: «Мы идем, и вы не сможете нас остановить». Фулбеком был Адам. Мы называли его пророком. И комбинации были соответствующими — пророк слева и пророк справа.

— Пророк?

— Когда он выходил на поле, то всем своим видом говорил защите, что их ждет, — что мы намерены вбить мяч им в глотку.

Неожиданно это слово резануло слух Кента, напомнило о Клейтоне Сайпсе: «Если Гидеон был мечом, то я — пророк».

— Тренер? — окликнул его Колин. — О чем вы думаете?

— Ни о чем, — сказал Кент. Но он думал о том, что рассказывал об этой игре во время визита в Мэнсфилд, говорил об этом сезоне, об этом матче, о том, что стойкость и упорство ведут к победе, что нужно принимать удары и превозмогать их. Пророк слева, пророк справа — он объяснил им все, объяснил награду, которую приносит усердие, награду, которую приносит терпение.

Пристальный взгляд Колина вернул его к действительности, и он попытался переключить свои мысли с Сайпса на футбол.

— Это была странная тактика, потому что обычно ты относишься к назначению схем игры, как к шахматной партии. Но тренер Уорд, отступая от этого правила, хотел, чтобы противник четко понимал наше послание: «Останови нас, если сможешь». Обычно они не могли, и это самое сильное разочарование для защиты. Это тебя ломает. Не только физически, но в первую очередь психологически. Сломи их волю — и ты победил.

Первый розыгрыш — и во время первого выноса Адам ловит лайнбекера и валит его на землю, а Чамберс уже продвинулся на двенадцать ярдов, пройдя восемь ярдов с игры.

— Да, впечатляет, — сказал Колин.

— Он не просто массивный, а сильный. Эти мышцы не из тренажерного зала. Есть разница. Ты это знаешь. Некоторые парни сильны от природы. Тренер Уорд называл это «грузовыми мышцами».

Второй розыгрыш. Жестокое столкновение. Три ярда. Первая попытка. Теперь с пятнадцати ярдов.

— В этот момент я ждал перемены, — сказал Кент. — Думал, что мы оттянем наших беков от зачетной зоны, чуть больше раскроемся. Но…

Пророк слева.

В этот раз Адам сыграл сейфти на блице, прорвался через линию противника почти одновременно с пасом и сбил бегущего. Чамберс вернулся к демонстрации — пророк слева. Уолтер Уорд и бровью не повел.

Шестой вынос, пророк справа, пятнадцать ярдов, первая попытка. Адам так жестко встретил лайнбекера «Тигров», что Колин Мирс — два десятилетия спустя — поморщился. Седьмой розыгрыш, пророк справа, и они продвинулись на четырнадцать ярдов, преодолев середину поля. Даже плохой звук на старой записи позволял услышать гудение трибун — теперь все поняли, что Уорд хотел заставить противника доказать, что они могут это остановить.

Восьмой розыгрыш, девять ярдов, и болельщики Чамберса загудели.

— С этого момента он играл со сломанной рукой, — сказал Кент.

— Ваш брат?

Он кивнул.

— Я один понимал: что-то не так.

— Как вы узнали?

Кент взял пульт управления и отмотал запись назад.

— Адам использовал трюк, придуманный Джимом Брауном.

Колин кивнул — они уже обсуждали это. Многие игроки школьных команд — и даже профессионалы — любили быстро вскакивать после жесткого столкновения, показывая, что им не больно. Проблема в том, что иногда вам действительно больно. И защита это видит, использует вашу боль, черпает силу в вашей слабости. Джим Браун, легенда Кливленда, пострадавший от действий защитников больше, чем любой другой раннинбек в истории футбола, применял такую тактику: он оставался лежать на земле, потом медленно поднимался и, хромая, возвращался на свою позицию. Всегда. Защита не знала, когда ему больно, а когда нет, потому что после каждого столкновения он вел себя одинаково. Никаких эмоций, которые помогли бы противнику. Кент исповедовал совсем другой футбол — скорость, скорость, скорость, — но если у тебя есть жесткие игроки, то это эффективно. Деморализует противника. Защита стремится причинить вам боль, и они хотят знать, когда это удалось.

— У Адама не было недостатка в адреналине, — сказал Кент. — И ему приходилось делать над собой усилие, чтобы медленно подниматься с земли. Тогда он придумал такой прием: когда его сбивали, он сначала хватался за землю левой рукой, потом правой. Это помогало ему замедлиться. В субботу утром он по двадцать минут вычищал грязь из-под ногтей. Естественно, перчаток он не носил. И длинных рукавов под свитером. Он из тех. А теперь смотри, что он делает в этом эпизоде.

На повторе Адам протаранил оборону противника, а затем его сбил лайнбекер, и он кубарем покатился на траву. Один из игроков Ангола-Сентрал посмотрел вниз и намеренно, не скрываясь, наступил на его правую ладонь и вдавил в землю.

Колин с шумом втянул в себя воздух.

— Никто не заметил?

— Нет. Даже я. Но я видел вот это.

Адам лежал, опираясь на правый локоть. Потом протянул левую руку, схватил пальцами землю, потом повторил движение.

— Левая и левая, — сказал Кент. — Раньше он никогда так не делал. И я понял.

Адам поднялся и вернулся в линию — в этот раз пророк справа, шесть ярдов. Адам уронил 120-килогаммового центрального защитника, расчищая путь для тейлбека, бежавшего сзади и беспрепятственно пересекшего границу поля.

Тридцать два ярда на половине «Тигров», шесть минут до конца, и тренер противника кричит на своих парней: «Не дайте им прорваться! Не дайте им прорваться! Не раскисайте!»

Пророк слева, двенадцать ярдов, и Колин сказал:

— Они даже не смотрят за вертикальными маршрутами. Парни открылись на десять ярдов.

Он был прав. Вторая линия защиты сместилась в карман, на помощь бросились даже корнербеки. Питу Андервуду оставалось только отдать туда пас. Но демонстрация есть демонстрация. Она не лжет.

Вне всякого сомнения, Адам как нельзя лучше подходил для этой роли. Он последним выходил на линию, своей неизменной подпрыгивающей и раскачивающейся походкой, и не отвечал, если кто-то обращался к нему; он был полностью сосредоточен, и каждый его шаг предупреждал: «Я — молот. Скоро вы почувствуете мой удар».

— Однажды тренер Уорд сказал мне, что Адам должен быть боксером, — сказал Кент. — Он был бы настоящим кошмаром на ринге, потому что удары его только заводят.

— Вы хотите сказать, что ему нравилось, когда его сбивают?

— По крайней мере, это его заводило. С его помощью мы запугивали противника. Увидишь в конце.

Действие на экране приостановилось — команда Ангола-Сентрал взяла перерыв. Тренеры, отвечавшие за защиту, кричали на игроков, что нужно собраться и остановить это. Не раскисайте!

Первый розыгрыш после перерыва начинался с двадцати шести ярдов, и это был пророк слева, одиннадцатый вынос мяча подряд, и на этот раз указания тренера «Тигров» были выполнены. Лайнбекеры больше не пытались отделить мяч от игрока, который им владел, — они пытались отделить голову Адама Остина от его тела. Два удара с разных сторон, один прямо в шлем, и Адам уже лежит на спине под лучами прожекторов, а владеющий мячом игрок ныряет вниз, поворачивается и доставляет мяч на отметку четырнадцать ярдов.

Адам переворачивается, так что его маска вдавливается в землю, протягивает левую руку. Два раза хватает пальцами землю. Встает.

Вторая попытка, второй розыгрыш, до конца матча меньше пяти минут. Пророк справа, и они теряют один ярд — защитники соперника отбрасывают Адама прямо на игрока с мячом.

Снова на земле лицом вниз, два движения левой рукой, затем подъем. Третья попытка, третий розыгрыш. Пророк справа. Линия нападения опять не воспользовалась шансом; они начали уставать. Продвинулись на один ярд.

Четвертая попытка, второй розыгрыш.

Болельщики из Чамберса притихли. У боковой линии поля неподвижно застыл Уорд, скрестив руки на груди, а рядом с ним пятнадцатилетний Кент Остин смотрел в землю.

— Теперь смотри, — сказал Кент. — Смотри, что делает Адам.

Снова демонстрация, только теперь Адам не стал в стойку. Он выпрямился и начал раскачиваться на пятках и встряхивать руками, опущенными вдоль туловища.

— Он кричал. Наверное, его было слышно с самых верхних рядов. Все подумали, что он просто заводит команду, и они были правы, но кричал он еще от боли. Видишь, что он делает? У него сломаны кости, и он встряхивает руками, чтобы вызвать боль. Он хотел ее почувствовать, она была ему нужна. Это решающий момент — мы должны были пройти два ярда.

Болельщики видели Адама, слышали его, и толпа вновь взревела, ноги застучали по алюминиевым трибунам. Отсчет времени возобновился, Адам наконец встал в стойку и снова пошел в прорыв — пророк справа.

Жестокое столкновение, шлем в шлем, и защитник рухнул на землю; его сменил другой, но тоже упал. Адам рвался вперед, а Эван Эморе, тейлбек, неотступно следовал за ним, словно в хвосте торнадо. Они вынесли мяч в аут, продвинувшись на четыре ярда, — потом первая попытка и гол с девяти ярдов.

На мгновение они оказались рядом. Адам и Кент. Адама сбили недалеко от того места, где за тренером Уордом неотступно следовал Кент. Когда он встал, они оказались лицом к лицу. «Отличный удар», — сказал тогда Кент. Он помнил, что собственный голос казался ему невероятно тихим и слабым. Адам выплюнул капу вместе с кровью. «Еще чуть-чуть, Франшиза. Еще чуть-чуть».

Противник был сломлен. После второго розыгрыша в четвертой попытке с защитой Ангола-Сентрал было покончено, и они это знали.

— Не стоило Уорду повторять это при каждом розыгрыше, — сказал Кент. — Или он мог бы доверить Адаму мяч. Адам выходил на поле при каждом розыгрыше, пятнадцать раз подряд участвовал в выносе мяча, причем семь раз со сломанной рукой, а на линии не уступил ни ярда. Стоял как скала. — Кент откашлялся, чтобы избавиться от кома в горле. — Смотри, как ведет себя защитник.

Они ввели мяч в игру, пятнадцатый раз за попытку, с девяти ярдов. В линии обороны открылась брешь, и Адам устремился в нее. Защитник «Тигров», который сместился в карман, чтобы остановить вынос мяча, поморщился перед контактом, напрягся и отвернул голову за мгновение до того, как Адам врезался в него, а «Кардиналы» прорвались в зачетную зону, заработав очки.

— Он пытался уклониться, — сказал Колин. — Не хотел иметь с ним дело.

— Все они не хотели. К тому времени.

— Им удалось сократить разрыв в следующей попытке? У них был шанс?

— Нет. Ни единого. — Кент вдруг пожалел, что включил запись этой игры. И сам не понимал почему. Он хотел показать Колину, как его брат играл в футбол, и это, похоже, произвело впечатление на парня. Почему же Кенту казалось, что лучше бы Колин этого не видел?

— Давай взглянем на Сент-Энтони, — сказал он и встал. — Та игра была больше двадцати лет назад. Нам нужно заняться делом.

37

В тот вечер Адам дождался звонка Кента, который сказал, что дети уже в постели, затем приехал к нему домой и занял свой пост.

— Из полиции ничего нет? — спросил Кент. — По-прежнему?

— Ни слова. А у тебя есть новости?

— Сегодня нет. Похоже, они не сильно продвинулись.

Адам ничего не ответил. Он разглядывал фотографии в гостиной, с удивлением отмечая, какой взрослой уже стала Лайза и как вырос Эндрю. Он с ними давно не виделся. Лайза, наверное, вспомнит его, но племянник вряд ли узнает. Адам приезжал в больницу, когда он родился, а потом — на его первый день рождения, с подарком. И всё. Он смотрел на фотографии и думал, что мальчик уже вырос и с ним может быть весело.

— Чудесные дети, — сказал Кент.

— Не сомневаюсь. — У Адама чуть не вырвалось: «Я бы не прочь с ними познакомиться», — но он сдержался, отвернулся от фотографий, бросил взгляд за окно и дотронулся до рукоятки пистолета, словно напоминая себе, зачем он здесь.

— Тебе не обязательно бодрствовать всю ночь. Можешь лечь в комнате для гостей, если хочешь, или хотя бы на диване, и немного…

— Всё в порядке.

— Ладно. — Кент умолк в нерешительности, потом сказал: — Сегодня я смотрел матч с Ангола-Сентрал.

— Что? Зачем?

— Хотел показать Колину Мирсу. Ну, это последний раз, когда школа выигрывала чемпионат штата и все такое.

— В этом году ты возьмешь трофей.

— Постараемся. — Кент покачал головой. — Ты был чертовский хорош. Последний драйв… Конечно, я все помнил, но, когда смотришь это снова… впечатляет.

— Я всего лишь пробивал бреши. Бежал Эйвон Эмори.

— Не бреши, а настоящие кратеры. Он мог бы идти пешком и все равно заработал бы очки.

Адам пожал плечами.

— Как Мирс?

— Мучается.

— Говорю тебе, ему нужен контакт.

— Знаю, знаю…

Кент как будто уже жалел, что затронул эту тему, что не входило в намерения Адама, но он не знал, что сказать о матче, состоявшемся двадцать два года назад. Он искал что-нибудь, какое-то более приятное воспоминание из 1989 года, единственного, когда они играли вместе.

— Ты помнишь Картошку?

— Картошку Филлипса? — Кент улыбнулся. — Да.

Картошка был запасным игроком линии нападения, который заслужил это прозвище своим необыкновенным сходством с картофелиной — и формой, и скоростью.

— Никогда не забуду, как Уорд чуть не убил его тренажером.

Кент рассмеялся, и Адам тоже не смог сдержать улыбку. Уолтер Уорд купил на аукционе тренажер на тележке и гордо водрузил на поросшем травой холмике рядом с полем. Шесть наклонных манекенов на стальной раме весили несколько сотен килограммов. Вся конструкция была смонтирована на колесах. Уорд еще не экспериментировал со своим приобретением, уверенный, что хорошо изучил тренажер, однако он не знал о блокировке тормозов. Они успели отработать несколько приемов блокировки, прежде чем тренажер начал сползать вниз. Поняв, что тележка покатится с холма, Уорд крикнул, чтобы все посторонились. И только две секунды спустя, когда тренажер уже успел набрать скорость, он увидел Картошку Филлипса, взбиравшегося на холм — он опоздал на тренировку и теперь шел к остальным, надев шлем и опустив голову.

— Я думал, что меня не удивишь воплем Уорда, который кричал громче любого из людей, — сказал Кент. — Но тогда он сердился. А вот от страха… Черт, в тот раз он превзошел самого себя.

Адам кивнул.

— Как будто на Картошку неслась какая-то сельскохозяйственная техника. Вроде комбайна или сеялки. А он ничего не замечал.

— Обычно Картошке требовалось около трех секунд, чтобы начать движение из стойки, но когда он наконец увидел тренажер, то, клянусь, преодолел пятьдесят ярдов за три секунды. Железка пронеслась буквально в дюйме от него и снесла крыло пикапа Байерса. Тот был настолько ленив, что оставлял машину у бровки поля, а не на стоянке. С тех пор он всегда пользовался парковкой. Тогда я ему не посочувствовал. Нужно сделать это завтра.

— Передавай ему привет, — сказал Адам. Они снова рассмеялись, но веселье быстро утихло, и старший брат снова вспомнил о кобуре с пистолетом, о том, что он делает в этом доме. — Ладно, Франшиза. Иди спать. Мне нужно следить за улицей.

Улица была пуста. Клейтон Сайпс не появлялся. Родни Бова сидел дома. Они были терпеливыми. Отлично. Адаму тоже терпения не занимать. Такого рода терпение имело еще одно название — беспощадность.

Рано или поздно они не выдержат. Один из них. И он будет готов.

* * *

На следующий день Адам сидел в офисе и наблюдал за красной точкой, а Челси поехала в тюрьму, чтобы сообщить мужу, что подает на развод. Перед уходом она сказала Адаму, что собирается оставить дом Тревису Леонарду.

— Ты столько лет оплачивала счета, — удивился он. — Почему, черт побери, ты должна оказываться от дома? Это единственное, что у него есть.

— Именно поэтому. — Она была одета необычно строго: черные брюки и белая блузка с длинными рукавами, свежая и выглаженная, как будто Челси чувствовала себя обязанной выглядеть профессионалом, когда сообщает такую новость. — У него было две вещи. Я и дом. И я не хочу отнимать у него обе.

Адам медленно кивнул, потом спросил:

— Где ты будешь жить?

— Развод займет какое-то время. А когда все закончится… мы можем поговорить об этом, Адам. Мы уже давно живем вместе. Я буду скучать, а ты?

— Конечно. Я думал, ты будешь жить у меня.

Она посмотрела ему в глаза.

— Не в твоем доме.

— Что?

— Я не могу там жить, — сказала Челси. — И мне кажется, тебе пора подумать о переезде.

Он не ответил.

— Ты вспоминаешь сестру, каждый день думаешь о ней, носишь ее в своем сердце. Все это хорошо. Достойно уважения, правильно. Но то, что ты там создал, — неправильно. В этом твой брат прав. И обвинения в нападении это доказывают.

— Копы ворвались в мой дом, а я должен…

— Никуда они не врывались, и ты знал, что они придут. Позволь тебя спросить: почему ты набросился на того парня? Потому что он был в твоем доме? Это настоящая причина, Адам?

Нет. Потому что сукин сын был в комнате Мэри. Челси ждала, но Адам отвел взгляд, ничего не ответив.

— Ладно, — тихо сказала она. — Есть о чем подумать. Мне пора двигаться дальше. Вместе с тобой. Но для этого нужно обоюдное желание.

Челси обошла стол, опустилась на колени, обняла его за талию и ждала, пока он повернется к ней. Она искала его взгляд, но не слишком настойчиво, как будто уже знала то, что сможет прочесть в его глазах.

— Поговори об этом с Мэри, — сказала она.

У Адама перехватило дыхание. Он никогда не рассказывал ей, вообще никому не рассказывал о своих разговорах с сестрой. Челси могла слышать только произнесенное шепотом имя Мэри, но в ее голосе не было сомнения. Она знала, что он разговаривает с Мэри, и ее это не только не тревожило, но даже не удивляло. Осознание этого, а также тот факт, что Челси предложила обсудить ситуацию с Мэри, лишили Адама дара речи. Сначала он просто решил не отвечать; теперь не мог.

— Подумай, — сказала она. — Поговори. Только будь со мною честен, Адам. Если ты решишь, что это тебе не подходит, ладно. Я не буду спорить. Только не обманывай себя. Я хочу быть с тобой, но это неподходящее место. Нам нужно найти другое и сделать его нашим домом.

Он кивнул. Челси окинула его внимательным взглядом, встала, наклонилась к нему, поцеловала и вышла. Адам какое-то время смотрел на дверь, потом покачал головой, повернулся к экрану компьютера и включил программу слежения. Красная точка, обозначавшая Родни Бову, оставалась неподвижной.

* * *

Он ни разу не был дома после ареста. Каждый день собирался и каждый день находил оправдание — нужно было работать, искать Сайпса, охранять дом Кента, а между делом попытаться выкроить несколько часов для сна. Сегодня у дома не было ни полиции, ни журналистов, ни любопытных соседей. Адам оставил машину на улице и вошел в боковую дверь, которая вела на кухню. Он установил в ней новую кухонную технику, заменил плитку на полу, но она все равно осталась кухней его детства; совсем переделать ее было невозможно. Адам как будто видел сидящего напротив отца, бутылку виски на столе между ними, чувствовал запах дыма от сигарет матери, которым тянуло из гостиной…

Вечер выдался теплым, градусов пятнадцать, и он приоткрыл несколько окон, впустив в дом свежий ветерок. Задержался у основания лестницы, сделал глубокий вдох, поднялся по ступенькам, постучал и вошел в комнату Мэри.

Все было на своих местах. Если не знать, где стояла стеклянная черепаха, ее исчезновения можно и не заметить. При обыске полиция действительно проявила необычную деликатность, хотя, наверное, после ареста Адама они тщательно убрали за собой, зная, что будут в суде оправдывать свои действия, вызвавшие такую реакцию. Осколки стекла выбросили. Интересно, куда? Наверное, в какую-нибудь урну. Жаль — он попробовал бы их склеить. Потребовалось бы много времени и терпения, но могло получиться…

Он по очереди зажег свечи, приоткрыл окно — Мэри любила осень, что неудивительно в семье, помешанной на футболе, — и впустил свежий воздух, от которого задрожали язычки пламени. Сел на свое обычное место на полу, спиной к стене, и заговорил.

— Прости, что не приходил. Прости, что они были здесь, и прости, что не приходил. Я жалею, что это произошло в твоей комнате. Правда.

Опустил голову и закрыл глаза.

— Давай начнем с хороших новостей, ладно? Твой младший брат выигрывает матчи. Очень хорошая команда, Мэри. Они должны выиграть чемпионат. Их кое-что отвлекает, и это может стать проблемой, но я пытаюсь помочь, и если кто и может их преодолеть, так это твой младший брат. Эта неделя решающая. Сент-Энтони. Я боюсь за него, но в то же время рад, что так вышло. Он должен обойти эту команду, если хочет выиграть чемпионат. Без этого никак. Он должен их победить. И, думаю, победит.

Немного помолчал, прикрыл глаза разбитой рукой и продолжил:

— Теперь плохие новости. У Кента небольшие неприятности. Но тебе не стоит волноваться. Обещаю, Мэри. Я за ним присматриваю. И не позволю, чтобы что-то случилось с ним, с Бет, с Лайзой и Эндрю. Не позволю. Ситуация плохая, но я все исправлю. Я могу все исправить.

Ее любимые свечи пахли корицей; теперь легкий ветерок гнал к Адаму этот густой запах, и ему казалась, что его направляет Мэри, словно пытается успокоить его. Он умолк и какое-то время вдыхал сладковатый аромат.

— Челси хочет, чтобы я переехал, — сказал он. Потом откашлялся, чтобы избавиться от кома в горле и взять себя в руки. — Она не давит на меня, это не в ее правилах. Она такая терпеливая, Мэри… Жаль, что вы почти не были знакомы. Ты бы ее полюбила. Я ее люблю. Думаю, все ее полюбили бы.

Он снова умолк, провел ладонью по губам.

— Мне кажется, она права. Наверное, пора. Если ты не согласна… надеюсь, ты найдешь способ сказать мне об этом. Но я думаю, она права. Это может быть полезным… для меня. Для нас.

Адам ждал, что на него обрушится чувство вины, что он почувствует себя предателем, но ничего не произошло. Наоборот, ему стало легче, гораздо легче, чем когда он вошел в дом.

— Поживем — увидим, — сказал он. — Но вот что я тебе обещаю: я никуда не уеду, пока не сделаю то, что нужно. Когда буду знать, что снова могу оставить Кента одного ночью, когда смогу позвонить матери Рейчел, тогда посмотрим, что будет. Но не раньше.

Адам еще посидел молча, потом задул свечи, сказал, что любит ее и просит прощения, и вышел из дома. Ему нужно было немного поспать перед тем, как ехать к Кенту, а в последнее время он гораздо лучше спал в доме Челси.

38

Это была идея Бет — пригласить Адама на ужин.

— Мы спим, пока он сидит внизу и сторожит, — сказала она. — И знаешь что, Кент? Я могу спать. Потому что он здесь. И я бы попробовала сказать ему об этом. А не просто впускать и выпускать его под покровом темноты.

— Не знаю, понравится ли ему эта идея.

— Есть только один способ выяснить это.

Кент позвонил брату. Тот сначала колебался, но потом сказал, что придет. Разговаривая с братом, Кент слышал тихий женский голос и только после того, как закончил разговор, подумал, что нужно было пригласить и Челси Салинас. Скорее всего, она отказалась бы, но пригласить все равно нужно было.

С другой стороны, торопиться не стоит. Поспешишь — людей насмешишь.

Адам пришел в семь, и когда прозвенел звонок, Кент понял, что не напомнил брату, чтобы тот не приносил оружие в дом, пока дети не спят. Но волновался он зря: на Адаме была только рубашка на пуговицах, а в руках он держал хозяйственную сумку. Лайза и Эндрю нерешительно подошли к нему; улыбка Адама была такой же неуверенной.

— Привет, ребята.

Дети поздоровались. Адам поставил сумку на пол и сказал:

— Кажется, я пропустил несколько дней рождения, да? Подумал, что с этим нужно что-то делать.

— Адам, ты не обязан… — начал Кент, но брат не дал ему договорить.

— Не волнуйся насчет потраченных денег. Сегодня это для меня почти бесплатно. — Он посмотрел на детей и подмигнул. Ответная улыбка Лайзы была искренней. Она всегда его любила и не помнила тот день, ссору на подъездной дорожке. — Кое-какое старье.

Он запустил руку в сумку, достал потертый футбольный мяч и протянул Эндрю.

— Давай, приятель. Посмотрим на твою хватку.

Эндрю стрелой бросился к нему. Адам без труда удерживал мяч в своей широкой ладони, но Эндрю пришлось взять его обеими руками.

— Этим мячом, — сказал Адам, — твой отец поставил школьный рекорд пасов под тачдаун. Косой пас на пятнадцать ярдов парню по имени Лео Фицджеральд. Вложил прямо ему в руки, так же аккуратно, как я дал его тебе.

Кент удивился, что брат помнит ту игру, не говоря уже о том, что тот сохранил мяч. Сам он тоже помнил тот пас, помнил рекорд — Лорелл Маккой побил его на пятой неделе нынешнего сезона, — но никогда не видел этот мяч и даже не догадывался, что Адам сохранил его.

— Скажи «спасибо», — напомнил он Эндрю.

Мальчик поблагодарил, уселся на пол и стал рассматривать мяч. Адам вернулся к своей сумке и на этот раз запустил в нее обе руки.

— А это для тебя, Лайза. Это сделала твоя тетя, давным-давно. Уверен, она бы не возражала.

Цветное стекло. Осенние листья, ярко-красные и оранжевые, свисали с тонкого черного контура дерева. Кент следил, как брат протягивает фигурку его дочери, не в силах посмотреть никому в глаза, даже Бет.

— Как красиво, — сказала Лайза почти шепотом. — Она это сама сделала?

— Да, — ответил Адам. — Настоящий мастер, правда?

Лайза кивнула. На мгновение они замерли, держа в руках фигурку из цветного стекла. Потом Адам разжал пальцы и встал.

— Пахнет аппетитно, — сказал он. — Спагетти?

— Лазанья, — ответила Бет.

— Отлично. Не хотелось являться с пустыми руками… — Он достал из сумки бутылку красного вина, но теперь взглянул на нее и неуверенно улыбнулся. — Но, кажется, вы не пьете, да? Простите.

— Я с удовольствием выпью бокал вина, — сказала Бет.

Кент не помнил, чтобы она в последнее время употребляла алкоголь — по крайней мере после рождения детей. Но и раньше это случалось редко. Заметив его удивленный взгляд, жена улыбнулась.

— Отличная идея.

— Да. — Кент кивнул. — Спасибо, Адам. Давайте за стол. Я проголодался.

Он попросил Бет прочесть молитву перед едой, хотя это была его обязанность. Та не стала возражать и прочла молитву, а Адам слушал, склонив голову, и тихо повторил «аминь», когда Бет закончила просьбой даровать покой семье Рейчел Бонд.

Это был чудесный ужин. Дети, поначалу стеснявшиеся, постепенно разговорились. Адам непринужденно шутил с ними. Бет и Кент выпили немного вина. Потом Бет повела детей наверх, чтобы уложить спать, а Адам стал загружать тарелки в посудомоечную машину.

— Бет отлично готовит. После такой еды мне сегодня будет труднее не заснуть.

— Прости, что не пригласили тебя раньше, — сказал Кент. — Жаль, что для этого понадобились такие обстоятельства, но иногда действительно, не было бы счастья…

Он умолк, наткнувшись на жесткий взгляд Адама. Потом взгляд немного смягчился, и брат снова принялся за тарелки.

— Да, бывает и так.

В комнате повисло неловкое молчание, и Кент попытался нарушить его.

— Я собираюсь посмотреть записи игр Сент-Энтони. Хочешь составить мне компанию?

— А ты знаешь, чему покровительствует святой Антоний? — спросил Адам, не поднимая головы.

Кенту было стыдно признаться в своем невежестве. Ему почему-то казалось, что он должен об этом знать, хотя он был протестантом, а не католиком и никогда не обращался за помощью к святым.

— Нет.

— Помогает найти потерянные вещи, — сказал Адам, закрывая посудомоечную машину и поворачиваясь к Кенту.

— Правда?

— Правда. — Он кивнул, вытирая руки полотенцем. — Однажды я предоставил ему эту возможность.

Кент не знал, что сказать.

— Я собирался смотреть запись, — вернулся он к прерванному разговору. — Ты можешь увидеть то, что я…

— Смотреть запись — это твоя работа. А моя — смотреть на улицу.

Они перешли в гостиную, где к ним присоединилась Бет. Адам еще раз поблагодарил ее за ужин, затем стал вглядываться в темноту за окном.

— Я принесу пистолет, когда дети заснут.

— Спасибо, что помнишь, — сказала Бет.

— Конечно. Я не хочу их пугать. — Адам медленно поворачивал голову, осматривая тихую улицу. — Я хочу, чтобы он пришел.

— В отличие от нас, — сказал Кент.

— Я не имел в виду дом. Но если б он появился, я мог бы проследить за ним и выяснить, где он прячется…

— Ты вызвал бы полицию, — сказала Бет. — Так?

Адам молчал. По лицу жены Кент понял, что она будет настаивать на ответе, но по какой-то причине ему этого не хотелось, не хотелось, чтобы Бет мешала Адаму сосредоточиться, хотя понимал, что эта сосредоточенность опасна. Он попытался сменить тему разговора.

— Забавно, что ты помнишь, что тот пас предназначался Фитцджеральду. Он был не очень-то ловок, но тогда сумел открыться… Интересно, кем он стал. Кажется, пошел в армию, но я могу ошибаться…

— Ты не помнишь, у Родни Бовы тут была семья? — спросил Адам.

Кент растерялся. Адам уже второй раз произносил это имя, хотя было трудно представить более незначительного имени из той поры, когда они играли в футбол.

— Нет, не помню. Почему ты все время спрашиваешь о нем?

— Он здесь, — ответил Адам. — У него неприятности, и мы пересеклись. Понимаешь, я его плохо помню. И жалею об этом. Помню только, что его отправили в колонию для несовершеннолетних, но забыл подробности. Ты говорил, что он поджег машину, но я не смог…

— Он не поджигал машину, — сказала Бет, и Кент с Адамом удивленно повернулись к ней. Она стояла между ними, скрестив руки на груди, и с любопытством смотрела на Адама. — Это был его брат. Родни пытался взять вину на себя.

— Откуда ты знаешь? — спросил Кент.

— Папа рассказывал. Его этот случай очень расстроил. К нему приходила полиция… или адвокат? Кто-то расспрашивал его, и…

— Брат? — переспросил Адам. Взгляд у него стал напряженным.

— В чем дело? Почему это тебя так волнует? — спросил Кент.

Адам долго обдумывал ответ.

— Теперь я за него отвечаю. Так что для меня это важно.

— Ты внес за него залог?

— Да.

— Что он натворил в этот раз?

— Обвиняется в хранении наркотиков. И оружия. — Адам снова посмотрел на Бет. — Я не помню, чтобы у него был брат.

— Младший. Папа считал, что с этим парнем они еще хлебнут горя. Говорил, что это он влияет на Родни, а не наоборот. Странно, потому что старший брат обычно… — она замялась, — задает тон.

— Обычно, — согласился Адам. — Но мне казалось, что Родни отправили в колонию для несовершеннолетних.

— Вряд ли. Хотя все возможно. Почему-то им занимались власти штата. Но что касается пожара, это не он. Машину поджег младший брат, а Родни взял вину на себя. Но в его версии концы не сходились с концами. Папа ездил его навещать и, мне кажется, сразу обо всем догадался — как и полиция. Родни пытался выгородить брата.

— Понятно, — кивнул Адам. Они помолчали, а потом он махнул рукой в сторону окна. — Теперь мне уже можно принести пистолет?

— Да, — сказал Кент. — Наверное, можно.

* * *

В половине второго ночи, когда Адам сидел на диване в темной гостиной брата, его телефон вдруг ожил, сообщая, что GPS-трекер пришел в движение.

Адам запустил программу, смотрел, как точка перемещается от дома Родни, и не мог понять, что делать. Ему хотелось проследить за своим подопечным, потому что это движение посреди ночи выглядело подозрительным. Но тогда Кент останется без охраны.

— Проклятье, — пробормотал Адам и отложил телефон. Его раздирали сомнения. Возможно, это оно. Встреча с Сайпсом. Его первый шанс — и, возможно, единственный.

Но наверху спит его единственный брат, вместе с семьей. Племянник и племянница Адама в своих комнатах. Если Бова не встречается с Сайпсом, а тот уже направляется сюда…

Нет, он не вправе уйти. То место можно проверить завтра. Сегодня он не оставит свой пост.

Точка перемещалась по городу в направлении сталелитейных заводов. Заброшенный район, хорошо знакомый Адаму, служивший убежищем многим из его клиентов. Дом 57 по Эри-авеню.

— Это ты, Клейтон? — прошептал он. — Там твое убежище?

Прошло десять минут. Пятнадцать. Двадцать. Адам все время обновлял информацию, чтобы экран не гас. Он с трудом заставлял себя оставаться на месте, преодолевая желание поехать туда и посмотреть, что происходит. Взгляд на лестницу на второй этаж, где спала семья брата, успокоил его. Он не может уйти — и не уйдет.

В десять минут третьего, после получаса неподвижности, Родни Бова покинул дом под номером 57 на Эри-авеню; точка снова стала перемещаться, теперь на юго-восток. Домой.

Адам отложил телефон, сжал рукоять пистолета и стал ждать рассвета.

39

В то время, когда родился Адам, в Чамберсе работали два сталелитейных завода, а теперь не осталось ни одного. Но многие здания не были разрушены, в том числе старый завод компании «Робард», на котором когда-то работал Хэнк Остин. Доменная печь разреза́ла горизонт дымовыми трубами, а у ее основания ржавели и зарастали сорняками ряды заброшенных рельсов, которых много лет не касалось колесо поезда, — они были похожи на старые шрамы наркомана со стажем. К востоку и западу от завода промышленные кварталы постепенно вытеснялись жилыми; железо и кирпич уступали место дереву. Тротуар, обрамленный пластиковой оградкой, тянулся на три квартала, а потом сменялся заросшей сорняками тропинкой. Неблагополучный район в неблагополучном городе.

В доме номер 57 по Эри-авеню окна первого этажа были забраны ставнями, но на втором этаже их не скрывали ни ставни, ни занавески. На первый взгляд дом пустовал уже много лет. Разбитые окна были заколочены фанерой, а через щели между досками крыльца пробивались сорняки; ни машины рядом с домом, ни света в окнах. Адам знал людей, которые прятались в еще более негостеприимных местах, а Родни Бова провел по этому адресу тридцать минут посреди ночи.

Адам оставил машину на противоположной стороне улицы, несколько раз сфотографировал дом и остался сидеть внутри с выключенным двигателем. Холод постепенно проникал в салон, а он смотрел на дом и пытался понять, что ему делать дальше. Войти внутрь или ждать, пока кто-нибудь выйдет?

Иногда можно без особого труда проникнуть в дом и уйти, не оставив следов, как в дом Бовы, но Сайпса не обманешь. Это его убежище, и он, вероятно, чутко следит за любыми признаками опасности, за всеми попытками проникнуть в дом. Меньше всего Адаму хотелось, чтобы Сайпс снова сбежал — если он действительно прячется в доме.

Адам решил не торопиться. Если Сайпс в доме, то в конечном итоге он выдаст себя, а если ушел, то может вернуться — если повезет.

Детектив приготовился к долгому ожиданию, но все произошло гораздо быстрее. Всего через двадцать минут после приезда Адама боковая дверь дома открылась, и из нее вышел мужчина; он прошел по подъездной дорожке к тротуару, а затем по улице к белому «Бьюику Рандеву». Адам встрепенулся, но тут же разочарованно вздохнул. Это был не Клейтон Сайпс. Совсем не похож. Слишком массивный, с густыми черными волосами, а не бритым черепом, без всяких татуировок. Адам успел сделать пять снимков, пока мужчина садился в машину, потом решил поехать за ним. Было бы неплохо выяснить, к кому Родни Бова приезжал этой ночью. Конечно, это не Сайпс, но возможно, они как-то связаны. Нельзя упускать ни одной ниточки.

И все же он чувствовал себя проигравшим. Казалось, это был верный шанс, но он не реализовался, и теперь следует учесть возможность, что он так и не реализуется, что Родни Бова — это тупик. Адам завел двигатель и поехал по улице, размышляя, сколько времени он еще должен на это потратить. Взгляд, брошенный на дом номер 57 по Эри-авеню, был мимолетным, рассеянным и безразличным.

Но его оказалось достаточно, чтобы увидеть человека в окне.

Ему каким-то образом удалось не вдавить в пол педаль тормоза. Это было его первым побуждением, и очень сильным, но Адам справился с собой и поехал дальше.

Человек смотрел на улицу из окна второго этажа, не закрытого ни ставнями, ни занавесками, и был хорошо виден. У него была обритая голова, и он стоял, голый по пояс, прямо перед окном, так что на его левой руке были видны разноцветные татуировки.

Адам доехал до конца квартала, до знака остановки, и посмотрел в зеркало заднего вида. Он мог видеть дом, но не фигуру в окне — слишком далеко. С бьющимся сердцем свернул направо, обогнул квартал и остановился на новом месте на противоположной стороне улицы. Вытащил пистолет из кобуры и положил на колени.

Он его нашел. Клейтон Сайпс здесь, в этом доме.

Теперь ему уже не казалось, что ждать и наблюдать — лучшая тактика. Вовсе нет. Не теперь, когда этот сукин сын рядом, когда Адам видел его собственными глазами. Теперь, когда он видел добычу, видел цель, терпение, к которому он себя принуждал в процессе охоты, испарялось. Охота закончилась. Осталось завершить дело.

Я его найду и убью.

Его обещание. Он не колебался, произнося эти слова. И не может колебаться, когда пришло время исполнить обещание. По крайней мере, не должен. Но все произошло слишком быстро, охота внезапно подошла к концу, и после стольких дней предвкушения Адам обнаружил, что не готов к развязке, что не уверен в себе.

Убить его? Он действительно собирается его убить?

Да, черт возьми. Сделай то, что обещал.

Адам убрал кобуру с «глоком» и надел черные хлопковые перчатки. Потом достал из-под сиденья другое оружие — пистолет, который он стащил у одного из своих сбежавших клиентов, точно такой же, какой он оставил в пикапе Родни Бовы. Адам всегда забирал оружие у беглецов, если ловил их вооруженными; большинство из них прекрасно знали, что обвинение в хранении оружия прибавит им несколько лет тюрьмы. Чаще всего ему доставался дешевый хлам, за которым толком не ухаживали, но это был «ругер» калибра.45 в идеальном состоянии. Адам предпочитал «глок», но «глок» зарегистрирован на него. В отличие от «ругера».

Адам провел пальцем в перчатке по рукоятке пистолета. Он был хорошо знаком с оружием — и в то же время не слишком хорошо. Стрелял, чистил, смазывал, экспериментировал с боеприпасами, стойками, рукоятками и скоростью. Он делал с пистолетом все, что только можно представить, кроме того, для чего он предназначен.

Адам извлек и проверил магазин, хотя точно знал, что тот полный. Вернул на место, передернул затвор и услышал щелчок досылаемого в патронник патрона. Осталось спустить курок.

Он перевел взгляд с пистолета на телефон.

Нужно всего лишь позвонить.

Так просто. Можно остаться здесь, на этом месте, и позвонить Стэну Солтеру. Они пришлют отряд быстрого реагирования и не дадут Клейтону Сайпсу сбежать из этого дома. Его арестуют, и уже до наступления темноты он вернется за решетку.

Но осудят ли его? Что найдет полиция в этом полуразрушенном доме — улики или всего лишь чрезвычайно умного и порочного человека? Вне всякого сомнения, он угодит в тюрьму. Но надолго ли? Когда он выйдет? Когда вернется в этот мир?

Именно поэтому ты не позвонишь, Остин. Именно поэтому ты дал обещание и именно поэтому должен теперь через это пройти. Потому что система ни на что не годится, что доказала твоя сестра и что доказывает Рейчел Бонд.

Адам завел двигатель, тронулся с места, проехал пять кварталов на восток и остановился по другую сторону старого сталелитейного завода. Потом вышел из машины, пересек территорию заброшенного завода, прокладывая путь сквозь сорняки и старый шлак вдоль железнодорожных путей в направлении Эри-авеню. Там он, опустив голову, быстро перешел через улицу и углубился в узкий переулок за четыре квартала от дома, где ждал Клейтон Сайпс. Потом повернул налево, так что ветер с озера швырнул пыль ему в лицо, и осторожно пошел вдоль низкой бетонной стены, разделявшей дома. В конце концов вынырнул позади дома 57 по Эри-авеню, не останавливаясь, пересек маленький задний двор и вышел на подъездную дорожку к боковой двери.

Адам постучал в дверь левой рукой, держа правую в кармане толстовки таким образом, что ствол был направлен перпендикулярно талии; палец обхватывал спусковой крючок. Алюминиевая рама наружных дверей сохранилась, но стекла на было, и Адаму пришлось просунуть руку внутрь, чтобы добраться до чего-нибудь твердого. Три размеренных удара костяшками пальцев о дерево. Не агрессивных, но настойчивых и громких.

«Спускайся, Клейтон, — подумал он. — Или я войду. Тебе решать».

Шаги. Такие же, как его стук, — размеренные, ритмичные и четкие. Сайпс не пытался скрыть своего присутствия в доме, не пытался убежать. Он шел к двери. Шаги приближались. Дыхание и пульс Адама замедлились, палец сильнее надавил на спусковой крючок, остановившись на грани выстрела.

Ты можешь задержать его здесь. Задержать и позвонить в полицию — ты станешь долбаным героем, все снова увидят твою фотографию в газете, и на этот раз они будут думать совсем другое.

Потом дверь открылась, и в проеме появился худощавый мужчина с обритой головой и кольцом татуировок на шее; он смотрел на Адама и улыбался, и мысль о том, что можно задержать его и позвонить в полицию, сразу же исчезла. Сайпс по-прежнему был без рубашки — его торс блестел от пота, а мышцы груди и рук вздулись, словно он занимался на тренажере, — улыбка была веселой и дерзкой, а в левой руке он держал пистолет. Но, в отличие от Адама, направил его вниз.

— Он прислал тебя вместо того, чтобы прийти самому? — спросил Сайпс.

— Ты знаешь, кто я. Неплохо.

— Да, Адам, я знаю, кто ты. Твой брат прислал тебя вместо того, чтобы прийти самому. Интересный выбор. Не удивляет, но немного разочаровывает, правда?

Если тот факт, что его нашли, и беспокоил Сайпса, он этого не показывал.

— Нам нужно поговорить, — сказал Адам.

— Оружие не способствует приятному разговору.

— Это не помешало тебе прийти с оружием к моему брату.

— Тогда ладно. Входи.

Адам покачал головой.

— Мы прогуляемся. Уберем оружие и прогуляемся.

Сайпс размышлял; они смотрели друг на друга через пустую раму наружной двери. За спиной Сайпса ступеньки лестницы, покрытые сгнившим линолеумом, вели в темноту.

— Отлично, Адам. Прогуляемся. Если ты позволишь мне надеть куртку, то…

— Перебьешься, — сказал Адам. — Думаю, холод тебе нипочем, Сайпс.

Снова улыбнувшись, тот открыл раму входной двери и вышел; Адам отступил и наставил на него пистолет. Сайпс закрыл за собой дверь, сунул свой пистолет за пояс джинсов, посмотрел на Адама с притворным укором и сказал:

— Как насчет оружия?

Адам снова сунул «ругер» в карман толстовки, но не убрал палец со спускового крючка.

— Ну вот, — сказал он. — Пройдемся, Сайпс. Прогуляемся и поговорим, а потом ты уйдешь.

— Я уйду, — повторил Сайпс и пошел через двор к тротуару. Когда он поравнялся с Адамом, стал виден пистолет за поясом его джинсов сзади. Он не сделал попытки его вытащить и ничего не сказал. Мимо проехала машина, но никто на нее не посмотрел.

— Похоже на ультиматум.

— Так и есть.

— Прямо Дикий Запад… Мне нравится. Твоя идея или брата?

— Общая.

Они шли на север по Эри-авеню: справа сталеплавильный завод, впереди тупик, позади серая гладь озера.

— Насколько я понимаю, вы с братом не очень близки.

— Мы братья, — сказал Адам. — Что может быть ближе?

— Ты им гордишься?

Сайпс шел в одном метре впереди него, чуть слева — именно так, как требовалось Адаму, причем без какого-либо принуждения. Рукоятка пистолета торчала над ремнем джинсов. Струйка пота стекала к ней по пояснице.

— Кажется, ты кое-что путаешь, — сказал Адам.

— Как это?

— Я здесь не для того, чтобы отвечать на твои вопросы, Сайпс.

— Не сомневаюсь. Думаю, сегодня ты собираешься угрожать или даже нападать? Потому что ты не для того пришел сюда без полиции, чтобы держаться в рамках закона, так? В этом нет смысла.

Они прошли несколько кварталов и приближались к тупику.

— Я хочу знать, куда мы идем, Адам.

— До конца улицы. Потом за ограду. Хочу взглянуть на озеро.

— Тогда давай взглянем.

Они дошли до конца улицы. Сайпс переступил через сорняки, оторвал одну из потрепанных секций сетки и нырнул в образовавшуюся брешь. Адам последовал его примеру, направив на него пистолет, но Сайпс не делал попыток достать оружие. Адам напрягся, проскальзывая в брешь в ограде — это был самый подходящий момент для нападения, — однако Сайпс не попытался избавиться от него. Он переступил через разбитую бутылку водки и пошел к камням, рядом с которыми плескались волны, так что вода собиралась в лужи за камнями.

— Мне интересно, — сказал Сайпс, почему он послал тебя, а не полицию. На него это не похоже. Если, конечно, страх не начинает подтачивать его веру. Если…

— Кент меня не посылал.

— Извини, но тут я назову тебя лжецом.

— Кент меня не посылал, — повторил Адам. — Это была моя сестра. И Рейчел Бонд.

— Отлично. — Сайпс кивнул. — Отлично. Я сказал твоему брату, что ты можешь быть интереснее его, и, думаю, я был прав. Жаль, что мы не познакомились раньше.

На берегу озера они были одни. В нескольких милях от них на горизонте едва различимой тенью скользила баржа, держа курс на северо-восток к заливу Святого Лаврентия и океану за ним.

Сайпс развел руками.

— Ну, мы пришли, — сказал он. — Вот тебе твоя вода. Вот тебе благодарная аудитория. Теперь послушаем, что ты собираешься мне сказать. Что тебя послали мне сказать.

Адам провел кончиком языка по губам.

— Почему Кент? — спросил он.

— Потому что он сказал, что его не сломать, — спокойно и терпеливо объяснил Сайпс. — Потому что он в это верит.

— И это достаточная причина для убийства девушки, которая не имеет к нему никакого отношения?

— Никакого — это некоторая натяжка. Я так думаю. Он обещал мне, что его вера выдержит любые испытания, Адам. И я пришел убедиться в этом. Скажи, ты согласен с братом? Похоже, нет. Я слышал, что ты совсем не одобрял его решения.

Адам слушал, как волны бьются о камни. Здесь сегодня было очень тихо. Как обычно в это время года. Но в тот день, когда они нашли Мэри, эта тишина была нарушена. Адам помнил: вертолеты, телевизионные камеры, снимавшие все сверху. Около двух миль от этого места. Недалеко. Совсем недалеко.

— Мне хотелось бы прояснить еще кое-что, — продолжил Сайпс. — Твой брат об этом знает?

Адам покачал головой.

— Очень жаль. — Похоже, Сайпс говорил искренне.

«Пристрелить его», — подумал Адам. Он хотел, но не мог. Не хватало совсем чуть-чуть, чтобы спустить курок. Последней капли. Нужно найти способ. Какой-нибудь.

— Давай, Сайпс, доставай пистолет.

Тот улыбнулся и покачал головой.

— Нет, спасибо.

Рука Адама начала дрожать. Он крепче сжал пистолет, почувствовав застарелую боль. Давным-давно он сломал эту руку. Кости прекрасно срослись, но иногда в холодную погоду, как сегодня, боль возвращалась.

— Ты пришел, чтобы защитить брата, — сказал Сайпс. — Правильно?

— Я пришел, чтобы заставить тебя заплатить.

— За что?

— За все, что ты сделал.

— Ты не знаешь, что я сделал, Адам. Ничего не знаешь. Я тебя отлично понимаю, а ты меня — нет. Ты пришел сюда не ради своего брата и даже не ради Рейчел Бонд. Ты здесь ради сестры, и ты сам это сказал. И знаешь что? Я ее не убивал. Я ее в глаза не видел. Но теперь я чувствую некоторую… близость, да, это подходящее слово. Ты так хорошо сохранил ее в той спальне, что когда я туда вошел, то и вправду почувствовал ее присутствие. Это было удивительно. Уверен, ты тоже это понимаешь. В одном мы точно согласны. Прошло столько лет, а она все еще здесь, правда? Но я никогда ее не видел. Только на фотографиях. Вы немого похожи. Например, глаза. И скулы. У вас есть что-то общее. Другое дело — племянница. Они так похожи, что кажется…

Адам нажал на спусковой крючок, и «ругер» выплюнул пулю сорок пятого калибра прямо в грудь Клейтона Сайпса.

Ни паники, ни удивления. Улыбка сошла с лица Сайпса — по крайней мере, она исчезла, словно ее никогда и не было, — но он не запаниковал. Покачнулся, шагнул назад и потянулся за пистолетом, который, как он думал, ему не понадобится, и Адам выстрелил второй раз. Пуля попала выше, под самое горло, и Сайпс упал замертво.

То, что когда-то было Клейтоном Сайпсом, покинуло этот мир.

Адам ногой перевернул тело, вытер пистолет о толстовку, размахнулся и швырнул оружие в воду; «ругер» полетел в озеро, словно диск. Подгоняемый ветром, он улетел довольно далеко, с громким плеском упал в воду и утонул. Адам хотел затащить Сайпса в озеро, но потом понял, что это бессмысленно. Волны скоро вынесут тело на берег. Эхо выстрелов далеко разнеслось над водой, и нужно было уходить. Как можно скорее.

Он повернулся и пошел той же дорогой, быстро, но не бегом. Перелез через камни, проскользнул в брешь в ограде и выбрался на Эри-авеню. Пока никаких сирен. Может быть, кто-то услышал выстрелы, а может, и нет. Это был неблагополучный район, и большинство людей, околачивавшихся тут посреди дня, не побегут звонить в полицию.

Адам подошел к старому заводу компании «Робард», где когда-то работал его отец, и, когда улица скрылась из виду, перешел на бег.

40

Всю неделю Кенту было трудно сосредоточиться. Днем в четверг он размышлял над линией защиты из шести игроков, прикидывая, поможет ли эта схема оказать достаточное давление на Роба Сонфилда, квотербека Сент-Энтони, чтобы вынудить его совершать ошибки. За этим занятием его застал Стэн Солтер.

Первой его эмоцией при виде полицейского был страх, но не успел Кент задать вопрос, как Солтер уже ответил ни него.

— С вашей семьей всё в порядке, тренер. Никаких неприятностей.

Страх ушел, сменившись легким раздражением. «Если всё в порядке, оставьте меня в покое. Я наконец отвлекся. Неужели нельзя уйти и закрыть за собой дверь?»

— В таком случае, чем я могу помочь? — просил Кент.

— Вероятно, ничем. — Солтер прислонился к дверному косяку. — Я просто хотел сообщить, что Клейтон Сайпс вас больше не побеспокоит.

От этих слов Кента словно обдало жаром.

— Вы его взяли?

Солтер покачал головой:

— Он у нас. Но это не мы. Кто-то нас опередил.

— Что вы имеете в виду?

— Сегодня утром тело Клейтона Сайпса нашли на берегу озера. Застрелен.

Кент удивленно посмотрел на него. «Адам, — подумал он. — Как он до него добрался? Как нашел его?» На экране по-прежнему шла игра с участием Сент-Энтони, и он выключил проектор.

— Вы знаете, кто его убил?

— Пока нет.

— А свидетели, кто-нибудь, кто видел…

— Пока еще рано судить. Естественно, мы работаем над этим. Только что получили подтверждение личности убитого. Я подумал, вы должны знать.

Кент открыл рот, собираясь что-то сказать, потом снова закрыл. Солтер вопросительно вскинул бровь:

— Да?

— Я хотел сказать, мне жаль, что так вышло. Но знаете что? Я не могу. В данный момент я просто… Я просто радуюсь, что его больше нет.

— Понимаю. Но у нас тут возникают некоторые трудности.

— Какие?

— Например, с Пенни Гути, — сказал Солтер. — Мне нужно закрыть дело об убийстве. Оно не закончилось вместе со смертью Клейтона Сайпса.

— По крайней мере, так, как вам хотелось бы.

— Ни в каком смысле. Дело не закрыто. Теперь появилось еще одно. Я должен найти и убийцу Сайпса, независимо от того, кем он был. Это ничего не меняет.

Кент кивнул.

— Ваш брат ночует у вас в качестве гарантии безопасности? — спросил Солтер.

Тон лейтенанта был непринужденным, но Кент посчитал это вторжением в личную жизнь.

— Откуда вы знаете, что мой брат ночует у нас?

— Вы хотели, чтобы мы уделили повышенное внимание вашему дому, тренер. Я обещал. Когда кто-то подъезжал к вашему дому, мы записывали автомобильные номера. Чтобы помочь вам. Мне кажется, вы этого хотели.

— Конечно, — сказал Кент. — Просто… от вас не было никаких известий.

— Но мы наблюдали.

— Отлично. — Он сам не понимал, почему это слово показалось ему пустым. — Да, Адам был для нас чем-то вроде гарантии безопасности. Я знаю, что вы это не одобряете, но у него больше опыта в таких делах, чем у меня. Мне просто казалось, что лучше ему быть здесь, если Сайпс вернется.

Солтер кивнул:

— Справедливо. Ну вот, Сайпс не вернется.

— Не буду притворяться, что мне жаль это слышать.

— А я и не прошу. У меня и мысли не было, что я иду к вам с плохими новостями, тренер. Я знаю, что завтра у вас важный день, но надеюсь, что вы найдете время для агента Дина.

— Дина?

— ФБР.

— Да, я его помню. Зачем я ему?

— Я не знаю, что ему нужно, — сказал Солтер. — Но не удивлен. Уверен, вы будете сотрудничать.

— Конечно. Только непонятно, что я могу такого важного ему рассказать.

— Наверное, у него есть какие-то идеи.

— Я буду здесь, если понадоблюсь. Просто я рад, что все разрешилось.

— Осталось еще много вопросов, — возразил Солтер. — По крайней мере, для меня. Очень много, — задумчиво произнес он, потом тряхнул головой, словно напоминая себе, что Кент еще здесь, и выпрямился, оторвавшись от дверного косяка. — Мне нужно работать, тренер. И вам тоже. Все за вас болеют. Все хотят, чтобы завтра вы победили.

— Да, — сказал Кент. — Мы постараемся.

* * *

Выйдя из школы, он поехал в офис Адама. Брат был там вместе с Челси Салинас. Их столы были поставлены так, что они сидели лицом друг к другу.

— Здравствуй, Челси.

— Привет, Кент. Как дела?

— Да вот, проезжал мимо…

Адам подталкивал его к двери.

— Хочу курить. Поговорим на улице.

Это был явный намек на желание поговорить наедине, и Челси это поняла. Она лишь вопросительно посмотрела на Адама, пожала своими худыми плечами и снова повернулась к компьютеру. Братья вышли на улицу, и Адам действительно достал сигарету и закурил.

— Слышал?

— Да. Но не знал, что ты в курсе.

— Я сижу в одном квартале от полицейского участка, Кент. Слышал.

— К тебе приходил Солтер?

Адам покачал головой:

— У меня свои источники. Ты же знаешь, люди не умеют держать язык за зубами.

— Конечно. — Кент смотрел на брата и пытался подобрать нужные слова. Как спросить об этом? — Тебя не беспокоит расследование? — наконец произнес он.

Адам выпустил изо рта струю дыма.

— Что?

— Кто-то убил Сайпса. Они попытаются выяснить, кто.

Адам посмотрел на него ничего не выражающим взглядом.

— Да, наверное. Но вот это меня точно не волнует. Меня волновал он.

Кента захлестнули два чувства — облегчения и вины.

— Ну да, я просто хотел сказать… ты много раз угрожал… понимаешь… говорил всякое.

— Слова ничего не значат, — сказал Адам.

— Ладно. Хорошо.

Брат наклонился и положил ладонь на плечо Кента.

— Расслабься, Франшиза. Проблемы больше нет. Понимаешь? Твоей проблемы больше нет.

Всё так. Кент набрал полную грудь воздуха, затем выдохнул и сказал:

— Мне стыдно так радоваться известию о его смерти, но после того, что он…

— Ты должен быть счастлив, черт возьми. — Голос Адама звучал резко. — И все, кто в курсе. Этого сукина сына больше нет, и всем от этого стало лучше. Всем. Не только тебе, мне или твоим детям. Всем.

Кент кивнул.

— Я бы хотел думать иначе, но, возможно, ты прав. Насчет Клейтона Сайпса. Наверное, ты прав, Адам.

Брат вновь поднес сигарету к губам, глядя не на Кента, а на полицейский участок.

— Надеюсь, они найдут достаточно доказательств, чтобы сказать матери Рейчел, что это был тот парень.

— Они говорят, что работают над этим. Я не знаю, где его нашли. Жил ли он там, и другие обстоятельства. Я даже не знаю, есть ли у Солтера какие-то версии. Но, надеюсь, полиция что-нибудь раскопает. Ей нужна определенность.

— Да, — согласился Адам. — Это точно.

— Послушай, я хотел тебе сказать, как мы благодарны…

— Перестань, Франшиза. Мне не нужна открытка с благодарностью. Я просто рад, что все закончилось.

Кент растерянно умолк.

— Ладно. Просто знай, что мы благодарны. И не пропадай.

— Скоро увидимся. Во-первых, завтра вечером я приду на матч. Сделай мне подарок — выиграй. Сможешь?

— Постараюсь. — Кент вновь замялся. — Послушай, у меня в машине твой пистолет. То есть в машине Бет. Мою еще не нашли. Я подумал… что он мне теперь не особенно нужен. Конечно, хорошо, что он у меня есть, но я предпочел бы убрать его из дома. На всякий случай. Сам понимаешь — дети…

— Конечно. Если понадобится, я тебе его верну. Только скажи.

— Надеюсь, не понадобится.

— Я тоже.

Они подошли к машине, Кент открыл бардачок, достал оттуда «Таурус» и осторожно передал Адаму, словно прикосновение к оружию было ему неприятно. В руке Адама пистолет выглядел естественнее.

— Не хочу тебя отвлекать, — сказал Кент. — Просто заехал рассказать про Сайпса и поблагодарить. Ты сразу откликнулся на мою просьбу помочь… это так много значит. Для всех нас.

— Достаточно позвонить, Франшиза. Помни об этом.

— Я буду помнить.

— Дай мне знать, если будут новости от Солтера, ФБР или еще кого-нибудь. Я бы хотел быть в курсе ситуации.

Кент пообещал и выразил надежду, что расследование не затянется надолго. Чем раньше все узнают, тем быстрее другие люди почувствуют такое же облегчение, какое чувствовал теперь Кент.

Он позвонил Бет из машины и рассказал, что все закончилось.

— Это ужасно, — сказал он. — Узнать, что кого-то убили, и радоваться этому. Но я ничего не могу с собой поделать.

— Естественная человеческая реакция, Кент. Он представлял угрозу, и эта угроза исчезла. Мы не можем винить себя за то, что радуемся этому. Мы же никому не желали смерти. Нам была нужна защита, безопасность.

— Да. В этом нет греха.

— Адам знает?

— Знает. Я только что с ним виделся. Он весь день был в офисе, но, как я понимаю, у него есть источник в полиции.

— Хорошо, — сказала Бет, и Кент по ее голосу понял, что ее мучают те же вопросы, что и его. — Знаешь, меня пугало то, что мы с ним делали.

— А что мы с ним делали? Не понимаю.

— Просили сидеть здесь с пистолетом в руке, просили быть готовым сделать то, что не в состоянии сделать сами, и это…

— Он с этим лучше справился бы, — сказал Кент. — Это его работа, он имеет дело с преступниками, носит оружие, и он подготовлен к такой ситуации, как у нас.

Кент говорил слишком громко, слишком быстро, и молчание Бет было ему немым укором.

— Прости, — прибавил он. — Ты задела больное место. Меня тоже это беспокоило. Я просто не хотел…

— Произносить это вслух? — закончила она за него.

— Да.

— Теперь все закончилось. И это главное. Все закончилось, и Адам в порядке.

— С ним все хорошо.

Бет помолчала немного, потом сказала:

— Скажи ему, чтобы не пропадал.

— Уже.

— Он мне помог. Вероятно, больше, чем я была готова признать. Просто тем, что был рядом.

— Да, — согласился Кент. — Мне тоже.

* * *

Выполнена только половина обещания. Конечно, кажется, что больше, но обещания нельзя разделить на части и посчитать, какая из них зачтется. Либо ты сделал то, что собирался, либо нет.

Он обещал найти убийцу Рейчел Бонд и уничтожить его — и сделал это. И еще он обещал позвонить матери Рейчел, когда это произойдет.

Сегодня эта часть казалась ему более трудной. Это было бы признанием вины, невероятной глупостью.

Но он обещал. А когда она позвонила ему ночью, то просила именно об этом. Адам подумал о своих матери и отце, искавших какой-то определенности в своем бесконечном горе, боявшихся отойти от молчавших телефонов; вспомнил, как среди множества писем с бесполезными советами мать наткнулась на анонимную жалобу человека, который жаловался, что его расстраивают расклеенные по городу фотографии Мэри — это уже чересчур. Адам знал, что должен выполнить обещание. Нельзя заставлять Пенни Гути ждать.

Он позвонил ей с одного из своих одноразовых телефонов, другой модели, чем он использовал в деле с Бовой. Она ответила после первого же гудка, и Адам снова подумал о своих родителях, о долгом страшном ожидании.

— Алло?

— Алло, Пенни. Я — тот человек, который недавно давал вам обещание. Помните?

Пауза.

— Да.

— Дело сделано, — сказал Адам.

Когда она вновь заговорила, ее голос звучал неуверенно.

— Вы не шутите? Вы хотите мне сказать, что человек, который…

— Я говорю, что дело сделано, — повторил Адам и отключился. Когда он опускал телефон в ближайший контейнер для мусора, рука у него дрожала.

41

Адам ждал прихода полицейских, но они так и не появились. День подходил к концу, а никаких новостей не было. В офисе он настроил рацию на полицейскую волну, но не услышал ничего, кроме обычных переговоров. Что бы там ни происходило, это не попадало ни в диспетчерскую, ни в эфир. Вероятно, они осматривают место происшествия. Допрашивают соседей, ищут камеры наблюдения, которые могли что-то зафиксировать.

У фирмы «АО Поручительство под залог» не было беглецов, за которыми следовало охотиться. И за весь день никто не обратился по поводу залога. Тишина. Челси занялась финансовой отчетностью, Адам сидел за компьютером, просматривая предложения агентств по продаже недвижимости. В половине пятого, когда солнце еще не зашло, он взял ключи от машины и спросил Челси, не хочет ли она прокатиться.

— Прокатиться? — Челси удивленно вскинула бровь, отбросила волосы с лица и заправила прядь за ухо.

— Пожалуйста.

Она взяла его за руку и встала.

— Что это с тобой сегодня?

Адам не ответил. По пути к Амхерст-драйв он был напряжен, заставляя себя заниматься глупой болтовней, которую Челси терпела, не спрашивая, куда они направляются. День был чудесным — синее небо и пушистые белые облака, гонимые теплым южным ветерком. Настоящее бабье лето, наполненное солнцем, яркими красками и последними вздохами осеннего тепла. Иллюзия. Адам видел прогноз и знал, что ночью она развеется и завтра утром задует сильный северный ветер, принеся с собой дождь. Но сегодня в это было трудно поверить. Или, по крайней мере, легко не обращать внимания. Легко забыть о прогнозе.

Дом был каменным, с отдельно стоящим гаражом и полноценным подвалом. На вкус Адама, слишком деревенский, без своего лица, но участок был хорош. Восемнадцать акров, поросших дубом и грецким орехом, за исключением лужайки перед домом. Несколько белых канадских сосен у задней террасы.

— Продажа заложенной недвижимости, — объяснил Адам, когда они вышли из машины и стояли в лучах заходящего солнца под расцвеченными осенними красками деревьями за домом. — Здесь их теперь много.

Челси долго смотрела на него. Теплый ветерок отбросил ее волосы назад.

— Ты решил, — сказала она.

Адам кивнул.

— Ты этого хочешь, Адам? Не нужно делать это ради меня. Если ты не готов расстаться с тем домом или если не хочешь, пожалуйста, не нужно…

— Я готов, — сказал он. — И хочу. Пора. — Потом отвел взгляд и прибавил: — Думаю, давно пора.

Она положила ладонь на его плечо, и Адам почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Как такое возможно, почему знакомое прикосновение по-прежнему вызывает такую реакцию? Почему она не ослабевает, как многое другое?

— Хорошее место, — сказала Челси.

— Это всего лишь один из вариантов. Как я уже сказал, тут таких много. При нынешнем состоянии экономики будет гораздо легче купить дом, чем продать те, что у нас есть. Вот увидишь.

Она окончательно рвет с прошлым, движется вперед. Он последует ее примеру.

— Кто позаботится о змеях? — спросил Адам.

— Тебе не все равно? — Челси удивленно посмотрела на него. — Я думала, ты их ненавидишь.

— Я от них не в восторге. Но они есть. Кто-то должен о них позаботиться. Мы не можем сделать вид, что их не существует.

— Кто-нибудь позаботится, — сказала она. — Не волнуйся об этом.

Он кивнул. Теперь они пересекали двор. Адам махнул рукой в сторону дома.

— Не знаю, подходит ли он нам. Просто я хотел взглянуть, потому что мне понравился участок. Почти двадцать акров. Уединенный. Никаких соседей, заглядывающих тебе через плечо.

— Менталитет первых поселенцев, — сказала Челси. — Все вы, парни со Среднего Запада, в душе сельские жители. Вам нужна земля. Чем больше, тем лучше.

— Уединение, — повторил он.

— Мне нравится уединение. — Челси улыбнулась. — На этой террасе хорошо принимать горячую ванну. И я действительно полюблю уединение, если мы поставим ее сюда. — Она прислонилась к Адаму и поцеловала в шею, проведя языком по коже.

— А вот тут мне без соседей не обойтись.

— Да?

— Спортивное прошлое. В присутствии большой толпы у меня лучше получается.

— Ты неплохо справляешься и в спальне, где нас только двое.

— Только двое? Там у меня везде камеры.

Челси улыбнулась, потом потянула его за ремень, заставив остановиться.

— Я люблю тебя, — сказала она.

Адам сказал, что тоже ее любит. Он в этом не сомневался. Никогда. Целуя ее здесь, во дворе дома, он подумал, что, возможно, это их место. У них все сложится — здесь, в этом месте, достаточно далеко от дома, но без полного разрыва с ним. Адам прекрасно понимал, что ему никуда не убежать от своих грехов — именно в грехах его прошлое соединилось с настоящим, в таком же крепком объятии, как теперь у них с Челси, — но он также верил, возможно, впервые, что в их тени можно построить что-то чистое.

Часть IV

Конец осени

42

Игровой день.

Накануне Кент спал очень крепко; утром об этом ему сообщила Бет.

— Обычно ты такой беспокойный в ночь на пятницу, — сказала она. — А этой ночью спал, как Лайза. Только еще храпел.

— Как я понимаю, ты спала хуже?

— Я же сказала, что ты храпел.

Они снова могли позволить себе легкость, позволить шутки. Первую страницу газеты занимала новость об убийстве Клейтона Сайпса, недавно освободившегося из тюрьмы жителя Кливленда. Рейчел Бонд пока не упоминалась, но Кент надеялся, что скоро будет. Стэн Солтер и Роберт Дин сделают свою работу. А пока он просто будет тихо радоваться тому, что знает только он.

— Плохая погода для футбола, — сказала Бет. Солнце, вчера закатившееся за горизонт, казалось, решило не вставать; небо было темно-серым, капли дождя никелем блестели на подъездной дорожке.

— Для футбола не бывает плохой погоды, — сказал Кент.

* * *

Родни Бова пришел в середине дня, и Адам сразу же понял, что предстоит тяжелый разговор. Глаза Бовы были красные, и он весь трясся от напряжения.

— Вы им помогли? — с порога выпалил он.

— Кому? — спросил Адам.

— Полиции. Вы им помогли?

Позади него Челси сделала какое-то движение, но Бова не повернулся, и Адам увидел, что ее рука опустилась под стол, к короткоствольному пистолету калибра.38. Адам настаивал, чтобы она держала под столом оружие, но Челси никогда не обращала на него внимания. Что-то в поведении Родни Бовы ее насторожило.

— В чем меня уж точно теперь не заподозришь, — сказал Адам, — так это в дружбе с полицией, Родни.

— Зачем вы надели на меня электронный браслет?

Челси перевела взгляд с пистолета на Адама. Он поспешно отвел глаза и встал.

— Выйдем на улицу. Я вас выслушаю, Родни, но не позволю кричать в моем офисе. Вы мешаете работать.

Адам шагнул к двери, не дожидаясь согласия Бовы. И не встречаясь взглядом с Челси. Они вышли на холодный дождь, который меньше чем за двадцать четыре часа сменил бабье лето. Адам остановился под козырьком здания, куда не доставали капли дождя, достал сигарету и закурил. Они стояли перед пыльной витриной бывшей страховой фирмы, конкурента Адама. Офис пустовал уже три года. Адам поднял к губам сигарету, втянул в себя дым, задержал дыхание на пару секунд, затем позволил ветру сдуть облачко дыма со своих губ.

— Зачем вы надели на меня электронный браслет? — повторил Бова.

— Я называл вам причины. Так лучше для вас. По-моему, я ничего не скрывал.

Бова выглядел измученным, и Адам воспользовался возможностью продолжить разговор, чтобы сильнее надавить на него, так чтобы он не управлял ситуацией, а только реагировал.

— Вы сказали, что полиция вас подставила, — сказал Адам. — Но не сказали почему. И не обязаны. Но кое в чем я могу вам поклясться, Родни, — черт, да кому угодно могу поклясться, — что информацией о вас я не делился с полицией.

Бова молчал. Адам размышлял об электронном браслете и о риске, который с ним связан.

— Если хотите его снять, пожалуйста. Я дорожу своей репутацией. И не хочу, чтобы вы так говорили.

— Тогда снимите его.

— Сниму. Но может, скажете, почему?

— Моего брата убили. Они искали его, и теперь он мертв. А я… я виделся с ним. То есть ездил к нему перед тем, как его убили. Не знаю, в чем они его подозревали, но теперь…

— Что натворил ваш брат? Почему полиция его так искала?

Бова отвел взгляд.

— Это личное.

— Вы сами ко мне пришли.

— Я знал, что его ищут, — тихо повторил Родни. — Но не знал почему. Это плохо. Но они его не понимали. Он много всякого натворил, с ним было трудно, но он этого не делал. Того, в чем они его обвиняли.

— Вы были с ним близки?

— Мы редко встречались. Но он был моим братом. Мы многое пережили вместе, давно. Но я немного быстрее нащупал почву под ногами. Он выбрал другую дорогу. Но я знаю, кем он был, каким он был, и…

— Это я понял, — сказал Адам. — Скажите мне вот что: вы когда-нибудь лгали о нем полиции? Например, они спрашивали, где он, а вы сказали, что не знаете?

— Да. Он нарушил условия досрочного освобождения. Больше я ничего не знал. Но выдавать его не собирался.

— Вы сказали им, где он прятался, когда полиция пришла к вам с этой новостью?

— Нет, я пока им ничего не сказал.

— Почему?

— Потому что я хочу понять, что произошло. И не с их слов. Мне нужно самому понять, что случилось.

— А потом?

Бова облизнул губы, отвел взгляд, но ничего не ответил.

— Я им ничего не говорил, — заверил его Адам. — И не скажу. Но они могут получить ордер и посмотреть записи трекера. Они знают о браслете?

— Нет.

— Тогда сейчас мы его снимем, но вам следует следить за тем, что вы им говорите. Чтобы не накликать на себя беду.

— Меня это не волнует. По крайней мере, теперь.

— А должно. Поскольку, если они готовы предъявить ему тяжкие обвинения, о чем можно судить по вашим словам, и вы запутаетесь в показаниях, они постараются и вас в это втянуть. Вы должны это понимать. Чем тяжелее обвинения, тем сильнее желание полиции повесить их на кого-то живого. Я не знаю, о чем вы говорите, но готовы ли вы впутываться в это дело?

Бова не ответил.

— Что бы ни натворил ваш брат, — сказал Адам, — будьте осторожны и постарайтесь, чтобы он не утащил вас с собой.

* * *

Челси молча смотрела, как Адам снимает электронный браслет с лодыжки Бовы, но когда тот ушел, потребовала объяснений.

— Мы внесли залог за парня, которого разыскивают в связи с делом об убийстве, — сказал Адам. И это не было ложью. Странно, но в последнее время его все больше беспокоило, что ему часто приходится делать усилие, чтобы не лгать и в то же время не приближаться к правде, как будто это было делом чести.

— Зачем ты надел на него браслет?

— Большой залог.

— Мне ты об этом не сказал.

— Мои мысли были заняты совсем другим, ты же знаешь.

Челси окинула его скептическим взглядом.

— У тебя новые неприятности, Адам?

— Я намерен оставить все свои неприятности позади. И это ты знаешь.

Она не стала развивать эту тему. Адам посмотрел на часы.

— Готова в путь? — спросил он.

— На матч? Еще четыре часа. Мы будем три часа стоять под дождем и ждать начала игры?

— Сначала поужинаем. Я бы не прочь посидеть в «Мюррей-Хилл», маленьком итальянском ресторанчике. Сто лет там не был.

— Еще четыре часа, — повторила она.

— Когда на поле выходил я, автобусы отправлялись в половине четвертого. Такая у меня традиция. Сделаешь одолжение?

— Такая у меня доля, — сказала Челси и надела куртку.

* * *

На трибунах был аншлаг — к утру пятницы продали больше десяти тысяч билетов, и зрителей не испугала даже погода. По крайней мере, не на северо-востоке Онтарио. Много болельщиков приедут из Чамберса, но большинство зрителей будут враждебными и очень громкими. Болельщики Сент-Энтони привыкли к победам, особенно над Чамберсом. И их охватила жажда крови, когда они смотрели, как на их поле выходят «Кардиналы», в ранге фаворитов, не потерпевшие ни одного поражения в этом сезоне.

В раздевалке Кент собирался дать команде стандартное напутствие. Чтобы не нарушать привычного порядка вещей. Не задавайтесь, не задавайтесь, не задавайтесь. Но сегодня это казалось неправильным. Поэтому в последние секунды, перед тем как они вышли на поле, он дополнил знакомые всем слова. Вы должны понимать, как вам повезло: вы сыграете свой лучший матч вместе с лучшими друзьями, которые у вас были.

Тренер обращался к выпускникам.

— В этом сезоне настанет момент, когда вы в последний раз снимете форму, — сказал он. — И больше никогда ее не наденете. Вы должны это понять. Любая осень кончается. Давайте постараемся, чтобы до того, как она закончится, трофей был в наших руках.

Команда ответила громким воплем.

* * *

Подброшенная монетка дала право выбора Чамберсу, и Кент решил отказаться от первого удара. Обычно он предпочитал начинать игру с атаки. Ему нравилось как можно раньше набирать очки, вынуждая противника отыгрываться, но теперь он предполагал, что игра будет равной, и было бы неплохо начать вторую половину матча с атаки.

И еще, по правде говоря, он беспокоился, сможет ли Колин поймать мяч.

Кент ходил вдоль боковой линии, ободряюще кивая игрокам, хлопая их по шлемам, напоминая, что главные их козыри — скорость и хитрость. Напротив него, у скамейки запасных соперника, Скотт Блесс совещался с Робом Сонфилдом, своим квотербеком, и Кент невольно поглядывал на них, думая: «Давай начнем, посмотрим, что ты нам приготовил».

Дождь не прекращался ни на секунду, ветер дул порывами, температура воздуха не превышала пяти градусов. Погода больше подходила для силовой игры, которую исповедовала команда Сент-Энтони, но Кент никогда не искал оправданий. Его парни готовы победить в любых условиях — и победят.

После пяти розыгрышей уверенности у него поубавилось. Сонфилд получил четыре паса, три из которых реализовал, и мяч находился на двацатипятиярдовой отметке Чамберса. Слишком далеко для силовой игры. Кент предполагал, что Блесс поставит двух тайт-эндов и проверит на прочность первую линию защиты, но Блесс всю неделю готовил своих парней к тому, чтобы играть широко и проверить вторую линию.

Во время шестого розыгрыша Сонфилд предпринял обманный маневр, и Риттер — Деймон Риттер, лучший лайнбекер из всех, которых когда-либо тренировал Кент — поддался на уловку, оставил без присмотра второго ресивера, которого должен был опекать, и тот ловко поймал мяч за его спиной. Шесть очков. Чамберс уже проигрывал.

— Что ты делаешь? — закричал Кент, когда Деймон, опустив голову, покинул поле. — Где были твои глаза? Ты смотришь назад! Ни разу не посмотрел на Сонфилда! Ты сам все знаешь. Мы не совершаем таких ошибок!

— Да, сэр, — сказал Риттер и вернулся на поле, а Кент с отвращением покачал головой. Соперник заработал дополнительное очко: 7:0. Кенту никогда не удавалось удержать преимущество над Сент-Энтони. Даже полу-чить его.

— Все будет в порядке, — сказал он в головную гарнитуру, и помощники согласно кивнули, но никто не решался посмотреть на него. Плохое начало, и все это понимали.

Нападение успешно завершило первую попытку; Джастин Пейн вынес мяч три раза подряд — в полном соответствии с планом, предназначенным для того, чтобы соперник принял эту тактику всерьез. Когда Лорелл первый раз вводил мяч в игру из-за линии нападения, он сделал ложный замах и сделал пас открывшемуся Колину; мяч взлетел высоко вверх и мягко опустился в нужной точке.

Колин его поймал.

А затем выпустил. Кент уже привстал, радуясь за парня и не сомневаясь, что счет должен сравняться, потому что они не догонят Колина.

Но они догнали. Пытаясь дотянуться до мяча и снова схватить его, он потерял устойчивость, а затем защитник схватил его правой рукой; мяч взвился в воздух и был подхвачен игроками Сент-Энтони. «Пожалуйста, пусть судьи посчитают, что он его снова выронил, пожалуйста, пусть это будет незавершенный пас», — подумал Кент.

Это была потеря мяча. Переход в защиту, с сорока ярдов.

Кент вышел на поле к Колину, обхватил ладонями его шлем и заставил посмотреть себе в глаза.

— Впереди еще вся игра, — сказал он. — Теперь все у тебя будет получаться. Ты в это веришь?

— Да, сэр.

— Ты в это веришь?

— Да, сэр!

Кент хлопнул ладонью по его шлему, вернулся за боковую линию и стал смотреть, как Сонфилд руководит точным и сбалансированным розыгрышем, отнявшим семь минут драгоценного времени, потом снова выполняет обманный маневр, на этот раз на реверсе, и защитники Чамберса снова гонятся за мячом, забыв о брешах в обороне. В конечном счете им удалось остановить атаку, и противник ограничился голом с игры, но счет уже был 10:0.

— Твою мать, так и проиграть недолго, — пробормотал Кент, стиснув зубы. Слишком тихо для игроков, но микрофон гарнитуры был включен, и помощники услышали его слова.

Он видел, как они вскинули головы — миф о том, что Кент Остин не сквернословит на футбольном поле, официально рухнул — хотел извиниться, но потом передумал. Тыльной стороной ладони смахнул капли дождя с лица и пошел в дальний конец поля, качая головой.

43

Пока его брат вышагивал вдоль боковой линии, бормоча ругательства, Адам обогнул поле, пробившись сквозь толпы детей с размалеванными лицами и уклонившись от лихорадочно дергавшейся кулисы тромбона в руках одного из музыкантов. Он пытался добраться до противоположной зачетной зоны, откуда было лучше видно поле. Челси следовала за ним, и теперь они стояли у южного края поля, где ветер швырял холодные капли дождя им в лицо.

— Умеешь ты устроить свидание, — сказала она. — Прошел мимо киоска и даже не предложил мне попкорн…

— Кому нужен мокрый попкорн?

— Справедливо. — Она смотрела на скамейку запасных Чамберса. — У твоего брата не слишком радостный вид.

— Тут нечему радоваться.

Адам скрестил руки на груди, потом увидел, как Челси наклоняется навстречу ветру, встал позади нее и обхватил руками. Она откинулась назад, прижавшись к нему всем телом.

Во время второй и третьей атаки «Кардиналов» Скотт Блесс направил вторую линию защиты в карман, а не на помощь в противостоянии с Мирсом, как будто одна потеря мяча подтвердила его надежды, что теперь Колин не представляет угрозы. Лорелл Маккой проверял это, раз за разом вкладывая пасы в руки Мирса, но парень ни разу не смог удержать мяч. После третьей потери Челси прикрыла ладонью глаза. Защита Чамберса держалась, контролировала бреши, не поддавалась на уловки и вынудила соперника в очередной раз выбить мяч ногой. Когда команды снова вернулись на поле, защита Сент-Энтони расположилась на четыре ярда глубже и на пять ярдов ближе к линии схватки, рассредоточившись по полю. Полностью игнорируя Мирса и доверив его опеку своему медленному корнербеку. Им даже не пришлось выбирать. Сегодня это было естественным решением.

«Кардиналы» терпеливо продвигались вперед; Маккой выглядел уверенным, выполнял блицы и глубоко проникал в карман, помогая успешно завершить первые попытки с помощью сносов и виражей. Дважды он видел открытого Мирса, колебался, делал паузу, потом отдавал пас низом. Мирс стоял в центре поля, подняв руки и пытаясь понять, где находится мяч. Адаму было больно смотреть на парня.

Атака остановилась на пятнадцати ярдах, и они забили гол с игры: 10:3. Команда Сент-Энтони тоже ответила голом с игры, под усилившимся дождем доведя счет до 13:3. Они вели в счете, но разрыв еще не был решающим, и за две минуты до окончания первой половины матча Адам подумал, что все не так плохо, как могло быть.

Затем они выполнили удар в сторону.

— Ничего себе, — прошептал он.

Вот это комбинация. Очень смелая. Команда Сент-Энтони завладела мячом, и хотя такой маневр застал «Кардиналов» врасплох, двое игроков спецкоманды Сент-Энтони, похоже, зашли за линию во время розыгрыша, и Адам ожидал увидеть желтый флаг, сигнализирующий о нарушении. Но флага не было.

— Ого. Твой брат… — сказала Челси, и он увидел, как Кент, сорвав с себя гарнитуру, с криком выбежал на поле.

— Не надо, Франшиза, — прошептал Адам. — Не делай этого. Не надо.

* * *

— Это офсайд! Он зашел за линию на пять шагов! Вы в своем уме? Как можно было этого не увидеть!

Кент приближался к середине поля; он знал, что его гарнитура ударилась об алюминиевую трибуну, но не обратил на это внимания — его переполняла ярость.

— Тренер, покиньте поле.

— Как можно было этого не увидеть! — кричал Кент. Его лицо находилось в нескольких дюймах от лица судьи; дождь колол глаза и попадал в рот. Он повернулся и пнул ногой землю. Газон до такой степени размок, что его нога прочертила борозду, и в воздух полетел дерн. Трибуны взревели.

— Покиньте поле, — повторил судья.

— Вы стоите на линии и не в состоянии увидеть, что он зашел за нее? Вы надо мной издеваетесь? Вы были рядом! Нужно было всего лишь смотреть! Это ваша обязанность!

Судья пытался уйти от Кента, но тот шел за ним, продолжая кричать и заглядывать ему в лицо, а когда флаг наконец появился, Кент не удивился, а разъярился еще больше.

— Это дерьмо собачье! Настоящее дерьмо!

Почувствовав, как кто-то взял его за плечо, он попытался вырваться, но Мэтт Байерс не отпускал его.

— Вернитесь тренер. А то вас удалят.

Кент позволил Байерсу увести себя с поля; болельщики Сент-Энтони провожали его презрительным гудением, а Скотт Блесс удивленно смотрел на него, и это удивление, похоже, было искренним. Кент поднял гарнитуру, увидел, что она разбилась — индикаторы не горели, — и снова бросил ее. Помощник протянул ему новую, но он отмахнулся и отошел в сторону. Помощники судьи передвинули маркеры на пятнадцать ярдов — его наказали за неспортивное поведение. Он стоял один, скрестив руки на груди, с непокрытой головой — его бейсболка валялась где-то в грязи — и смотрел, как Сонфилд завершил четыре прямых паса, а затем заработал очки еще на одном. Время шло.

20:3 после первой половины матча.

— Вы надо мной издеваетесь, — крикнул Кент, глядя на табло. Голос у него срывался. Опять. Опять.

* * *

Адам отстранился от Челси. Игроки, опустив головы, потрусили в раздевалку, а его брат остался у боковой линии, подперев подбородок ладонью и уставившись на табло, словно там был код, который ему никак не удавалось расшифровать. Адам хотел подойти к нему, что-то сказать. Не важно, что. Просто поговорить.

Но это было невозможно. Кент шел к центру поля под свист и улюлюканье поклонников Сент-Энтони. Трибуны с болельщиками из Чамберса молчали, потрясенные счетом на табло и срывом всегда невозмутимого главного тренера. Адам видел Бет с детьми, сидевшими по обе стороны от нее, в самом центре дружелюбной толпы. Он оставил попытки добраться до брата и стоял у ограды, наблюдая за тем, как тот пересекает поле и подходит к судьям. Рука, протянутая тому, кто пропустил нарушение и стал объектом гневной тирады, потом несколько слов на ухо, похлопывание по спине. Судья кивнул, принимая извинения. Болельщики Чамберса принялись аплодировать; трибуна, болевшая за Сент-Энтони, по-прежнему улюлюкала. Кент покидал поле, опустив голову — один, под проливным дождем, — и Адам почувствовал спазмы в горле.

— Молодец, Франшиза, — сказал он. — Молодец.

Черт возьми, он им гордился.

* * *

Помощники ждали его у двери раздевалки. Как правило, они совещались здесь, давая игрокам возможность отдышаться, говорили о том, какие коррективы внести в игру. Сегодня Кент прошел прямо в раздевалку.

— Еще ничего не закончилось, — сказал он. Других слов для помощников у него не было.

Обычно, когда он открывал дверь, в раздевалке становилось тихо, но сегодня все и так молчали. Тренер подошел к лекционной доске, взял маркер и написал цифру 3, самую большую, какую только смог. Потом повернулся к команде.

— Что это значит для вас?

— Столько очков мы заработали, — ответил Лорелл Маккой.

Кент покачал головой.

— Это количество тачдаунов, которое нам нужно. — Он снова повернулся к доске и написал еще одну тройку. — Кто-нибудь знает, что это значит?

Молчание.

— Наименьшее количество тачдаунов за игру в этом сезоне. Наибольшее — восемь. Среднее — пять. Среднее — пять. Кто-нибудь сомневается, что мы заработаем три?

Никто не сомневался.

Кент закрыл колпачком маркер и положил на место.

— Мы выиграем этот матч, джентльмены. Они хорошо играли в первой половине. А мы будем играть еще лучше. И не потеряем самообладания. Я потерял. И приношу извинения. Вам нужно быть лучше меня, понимаете? Вам нужно быть лучше меня.

Внимательные взгляды были устремлены на него со всех сторон. Он сделал глубокий вдох, прочистил горло и сказал:

— Они продолжат пасовать. Блесс будет держать нас за горло, пока они не станут недосягаемы. С таким нападением, как у нас, он не может быть в этом уверен. И он прав. Согласны?

Все были согласны.

— Мы выйдем на поле и дойдем до зачетной зоны при первом же розыгрыше, — сказал он. — Затем два дополнительных очка. А когда они получат мяч, мы их остановим. Жестко. Лайнбекеры, вы готовы?

— Да, сэр! — донеслось до него со всех сторон. Он кивнул.

— Нужно снести этих парней, понимаете? Снесите их. Зачем нужен блокирующий, остановить игрока с мячом или заработать ярды?

— Нет.

— Делает ли блокирующий игру?

— Да, сэр.

— Если противник не лежит на земле, мы не достойны выходить на футбольное поле.

Уверенность возвращалась. Он это видел, чувствовал.

— Сегодня мы не проиграем этой команде, — сказал Кент. — Этого не случится.

Теперь они кричали, хлопали в ладоши, а Мэтт Байерс улыбался ему из глубины комнаты. Кент почти испугался, до какой степени ему стало легче, и он воспрял духом.

— Мне нужна жесткость, — сказал он. — Я хочу видеть жесткую игру.

* * *

Адам боялся увидеть растерянность и потерю контроля, но на поле царили агрессия и сосредоточенность. Они никуда не спешили и как будто не замечали разницы в счете, а Лорелл Маккой был спокоен, словно только что вышел из медитации. Его дважды останавливали с потерей мяча, а Мирс дважды ронял мяч в ситуации, когда можно было продвинуться вперед, но каждый раз Маккой возвращался без тени разочарования на лице и начинал все сначала. Они сократили разрыв до 20:10, а затем защита удивила Адама и всех остальных — включая Сонфилда, — атакуя квотербека в трех попытках подряд. Сент-Энтони выбили мяч ногой, Маккой повел Чамберс вперед, и к началу четвертой четверти счет стал 20:17.

— Дело сделано, — прошептал Адам на ухо Челси. — Мы выиграли.

Получив мяч, Сент-Энтони в первых двух попытках успешно продвигались вперед, но потом Деймон Риттер промчался по центру, повалил Сонфилда на землю и вынудил его выронить мяч. «Кардиналы» отбросили мяч своему квотербеку назад и в первом же розыгрыше прорвались в зачетную зону соперника. Потом заработали дополнительное очко — 24:20 в пользу Чамберса.

Трибуны неистовствовали, и Адам, услышав смех Челси, повернулся к ней.

— Что?

Она вытянула руку и задрала рукав. Мурашки на коже. Адам улыбнулся, обнял ее за плечи и сказал:

— Посмотрим, сможет ли он закончить дело.

* * *

Кент понимал, что еще ничего не решено. Защита играла великолепно, нацеленная на мяч, но Скотт Блесс не выиграл бы два чемпионата подряд, не имей он в запасе нескольких трюков.

Один из них он теперь использовал — двойной реверс, позволивший пройти сорок ярдов. Во время следующего розыгрыша Сонфилд сместился вправо, посмотрел в центр и ничего не увидел. Еще мгновение, и его повалили бы на землю, но он вернулся в центр, заметив брешь, которую могут увидеть великие игроки, освободился от опеки и ворвался в зачетную зону.

— Все в порядке, — сказал Кент. — Ничего страшного.

Он в это верил. Они имели преимущество в этой половине матча, как Сент-Энтони — в первой, и одно дополнительное очко доведет счет до 27:24, а это значит, что достаточно гола с игры, чтобы заработать дополнительное время. Но игроки Сент-Энтони выстроились в линию для короткого тачдауна, который принес бы два очка.

— Он это серьезно? — спросил Кент, повернувшись к Мэтту Байерсу.

Если они не заработают два очка, гол с игры обеспечит Чамберсу победу. Похоже, Блесс не надеялся на дополнительное время. Он был готов разрешить спор. Так или иначе.

Сент-Энтони заработал два очка на комбинации джет-свип: блокирующие сработали идеально и раннинбек прошел без помех. 28:24. Теперь необходим тачдаун. На противоположной стороне поля Скотт Блесс сидел неподвижно, уперев руки в колени, и Кент почувствовал желание отдать честь этому человеку.

— Сами напросились, — сказал он собравшимся вокруг него защитникам. — И они получат то, что хотели. Это была рискованная схема, и знаете, почему они ее выбрали? Потому что они вас боятся, джентльмены. Они напуганы. Покажите им, что не без оснований.

* * *

— Сукин сын, — пробормотал Адам и уткнулся лицом в волосы Челси, когда команда Сент-Энтони занесла мяч в конечную зону, заработав два очка.

— Я думала, они будут бить, — сказала она.

— Да.

И она, и все остальные. Теперь Чамберсу нужна зачетная зона соперника, но времени оставалось мало, и без паса не обойтись.

— Надеюсь, он сможет, — сказал Адам, поднимая голову. — Черт, я надеюсь, он сможет.

— Парень Рейчел?

— Да. — Во рту у него пересохло. Он забыл, как много может она значить, эта игра, забыл, как сердце начинает учащенно биться, кончики пальцев немеют, а легким не хватает воздуха. Ему хотелось быть там, столкнуться с противником, но ему, черт возьми, уже сорок лет. Радоваться или жалеть?

— Давай, Франшиза, — сказал он. — Без паники. У тебя есть время.

Команда Чамберса вышла на поле, и Колин Мирс сместился вправо, напряженный и сосредоточенный. Совершенно очевидно, он не сомневался, что сможет поймать мяч. Искренне в это верил. На него было больно смотреть.

* * *

— Первая попытка, — крикнул Кент Лореллу. — Вот что нам сейчас нужно. Не торопись.

Лорелл не торопился. Передал мяч Джастину Пейну, продвинувшись на шесть ярдов, затем заработал еще пять, пасом принимающему в глубине поля. Снова Пейн, еще четыре ярда, а затем Лорелл помчался по краю поля, но его остановили незадолго до конца первой попытки, не дав выйти за пределы игровой зоны, чтобы остановить часы. Теперь время было важно; времени оставалось меньше минуты.

— Добудь ярд, — сказал Кент. — Всего один.

Лорелл добыл два, прежде чем его вышибли за границу поля. Осталось двадцать две секунды. Мяч на половине поля Сент-Энтони. Сорок два ярда.

Лорелл подошел к боковой линии за инструкциями. Кент назвал схему и прибавил:

— Возьми то, что они тебе дают, сынок.

Ему дали Мирса. Колин стрелой понесся по тому же маршруту, что и в начале игры, когда он поймал мяч, а затем потерял его. Лорелл посмотрел направо, увидел его и замахнулся. Потом прижал мяч к себе и побежал. Сместился к середине поля, продвинулся на двенадцать ярдов и попросил последний перерыв, оставшийся у команды. На пятиярдовой отметке в одиночестве стоял Колин и, уперев руки в бока, смотрел на своего квотербека.

— Идите сюда, — крикнул Кент. Осталось одиннадцать секунд, перерывы закончились, и им нужен тачдаун. Они должны поднять мяч в воздух, потому что незавершенный пас остановит часы и даст им еще один шанс — в отличие от выноса мяча. Нападающие сгрудились вокруг него, но прежде чем Кент успел открыть рот, раздался голос Колина Мирса.

— Я поймаю мяч.

Все молчали. Колин, смотревший на Лорелла, повернулся к Кенту.

— Я поймаю мяч. Говорю вам, я поймаю.

Кент прищурился, затем кивнул.

— Знаю. Какая схема тебе нужна?

— Косой маршрут. Он каждый раз целится в мое внешнее бедро Я сделаю его на косом маршруте.

— Хорошо, — сказал Кент и повернулся к остальным. — Вы его слышали.

Они разорвали круг, и Колин первым вернулся на поле, прихлопывая руками в перчатках. После секундного колебания Кент двумя быстрыми шагами догнал Лорелла и схватил за руку.

— Следи за Джастином, — сказал он.

— Тренер? — В темных глазах Лорелла мелькнуло удивление, но взгляд оставался сосредоточенным; он был готов слушать и выполнять указания. Кент обхватил ладонями его шлем и наклонился к нему.

— Имитируешь передачу Джастину, освобождаешься, затем пасуешь ему на вертикальный маршрут. Они потеряют его после обманного маневра. Бросятся за мячом, и он откроется. Понял?

— Да, сэр.

Кент хлопнул его по спине и вернулся за боковую линию. Команда выстроилась в линию, Лорелл выкрикнул номер схемы, поймал введенный в игру мяч, повернулся и сымитировал передачу мяча из рук в руки. Это никого не обмануло — соперники знали, что в этой ситуации выноса мяча не будет. Они бросились за Лореллом, преследуя мяч, и Пейн проскользнул в середину. Колин выполнил идеальную пробежку по косому маршруту, справа налево, и теперь был открыт. Полностью открыт. Лорелл посмотрел на него, когда смещался назад, уклоняясь от защитников, затем замахнулся и бросил мяч… Пейну на вертикальном маршруте. Джастин поймал мяч, крепко прижал к себе и бросился вперед. Мощного блока на отметке в один ярд оказалось недостаточно, чтобы его остановить. Он прорвался.

Тачдаун.

Победа.

Кент триумфально вскинул руки и услышал голос Байерса, который кричал ему в ухо: «Наконец-то мы их сделали!» — перекрывая звуки оркестра и рев толпы.

Окончательный счет 30:28. Сент-Энтони повержен. Скотт Блесс наконец-то побежден. Осталось всего две игры, и заветный трофей будет у них в руках.

В зачетной зоне Колин Мирс, свободный и открытый, пробежавший маршрут, который должен был гарантировать успех, подошел сначала к Джастину Пейну, потом к Лореллу Маккою и обнял обоих.

* * *

Челси кричала вместе со всеми. Когда она повернулась к Адаму, ее глаза блестели, а губы были растянуты в широкой улыбке.

— Они выиграли! — Она положила руки ему на плечи и встряхнула его. — Они выиграли! И ты даже не улыбнешься?

— Осталось еще два матча, — сказал Адам. — Рано улыбаться.

— А ты не можешь себе позволить чуть-чуть радости?

— Разве что чуть-чуть.

Он понимал, что должен радоваться. Эта победа была очень важной для его брата, даже необходимой. И самой желанной. И он показал себя во всей красе. Комбинация с Джастином Пейном была просто блестящей. Всех удивила, даже Адама. А возможно, Адама больше всех, потому что он смотрел, как Колин Мирс бежит по косому маршруту, как пересекает зачетную зону, недосягаемый для соперников, и был уверен, что Кент отправит мяч ему — пан или пропал. Глупо, конечно, если вспомнить игру Мирса, но Адам почему-то не сомневался, что Кент даст ему шанс.

И не мог понять, почему чувствовал странную грусть оттого, что Кент пошел другим путем.

44

Кент не любил вечеринок после матча. Он позволял помощникам праздновать — не мог и не пытался это контролировать, — однако сам почти никогда не участвовал. Но сегодня, когда Байерс сказал, что у него дома всех ждет барбекю и пиво, Кент сказал, что придет.

— А если б мы проиграли? — спросил он, перекрикивая радостный гул голосов в автобусе.

— Барбекю всегда можно положить в морозилку. — Байерс ухмыльнулся. — Но, тренер, мы не проиграли.

Кент не мог сдержать улыбки.

— Нет, мы точно не проиграли.

Он позвонил Бет из автобуса и пригласил поехать с ним.

— Поздновато будет для детей, — сказала она.

— Всего один раз, ничего с ними не случится.

Вечеринка затянулась, и был уже второй час ночи, когда они вернулись домой — и нашли фотографии трупа Рейчел Бонд, прикрепленные скотчем к двери дома. За рулем была Бет — Кент редко пил, но сегодня позволил себе три кружки пива, и с непривычки это было многовато, — и поэтому увидела фотографии первой. Кент сидел в машине, опустив голову и уставившись в «Айпэд», на экране которого проигрывалось видео с матчем следующего противника, когда услышал слова жены: «На нашей двери что-то есть».

Он нехотя поднял голову, ожидая увидеть что-нибудь вроде плаката или записки с поздравлениями. Такое иногда случалось. Однажды, после редкой череды из трех поражений, во дворе появилось объявление «Продается» — любимая шутка болельщиков, желавших ухода тренера, — но после сегодняшней волевой победы вряд ли кто-то захочет сменить Кента Остина.

Однако когда он увидел какие-то листы, прикрепленные к его двери, и понял, что это распечатанные фотографии, его вновь охватила тревога, исчезнувшая после того, как на берегу озера Эри нашли мертвого Клейтона Сайпса.

— Останови машину. — Кент говорил тихо, чтобы не разбудить детей, спавших на заднем сиденье. Пусть спят, пока он не посмотрит, в чем дело.

— Что это? — спросила Бет.

— Не знаю. Оставайся здесь, я проверю.

Выходя из машины, он нажал на кнопку блокировки дверцы, прежде чем захлопнуть ее. Дождь прекратился, но температура опустилась почти до нуля, и пока он шел к крыльцу, из его рта при дыхании вырывались облачка пара. Внезапно он пожалел, что вернул пистолет Адаму.

Свет на крыльце не горел, и дверь освещалась только фарами, но и этого было достаточно. Кент остановился на ступеньках, поскольку идти дальше не было нужды — и желания тоже.

Он смотрел на фотографии Рейчел Бонд, сделанные после того, как жизнь покинула ее тело.

Общий и крупный план, фотографии всего тела и одних глаз за прозрачным полиэтиленовым пакетом — все это быстро промелькнуло перед глазами, потому что взгляд уже притягивали другие снимки. Лайза. Эндрю. Бет. Во дворе, на трибунах и еще одна фотография Бет, отвозящей Лайзу в школу. Он узнал одежду — так они оделись сегодня. Снимок сделан этим утром.

Кент спустился со ступенек и оглянулся. Они должны уехать, как можно быстрее. Сайпс может ждать где-то неподалеку, он…

Нет не может. Клейтон Сайпс мертв.

— Кент? Что это? — Бет вышла из машины, и Кент поднял руку и покачал головой.

— Не надо.

— Что?

Он подошел к машине и увидел, что Лайза проснулась и подалась вперед, вглядываясь в темноту. Ей было интересно, почему они остановились на подъездной дорожке. Кент взял Бет за плечо.

— Садись в машину и отвези их в безопасное место.

— О чем ты?

— Пожалуйста, увези их отсюда, — повторил Кент. — Я вызову полицию, потом позвоню тебе.

Бет пристально смотрела на него, и ее взгляд сказал ему, что жена поняла то, что еще не до конца понял он.

— Ничего не закончилось, — сказала она.

— Нет.

— Каким образом…

— Не знаю. Пожалуйста, уезжай скорее. Увези Эндрю и Лайзу. Им не следует этого видеть.

* * *

Далеко она не уехала. Разбудила соседей на противоположной стороне улицы, объяснила ситуацию. К приезду полиции Бет уже вернулась и стояла рядом с Кентом, дрожа от холода. Он попросил ее не смотреть фотографии, и она послушалась.

— На них Рейчел, да?

— Да. — Он не стал говорить ей о других снимках. Не мог.

Полиция фотографировала фотографии. Кент в оцепенении смотрел, как в соседних домах зажигается свет и открываются двери — всех снедало любопытство. Двор был ярко освещен, и Кент стоял на виду у постепенно растущей толпы. Знакомое ощущение, если не считать чувства беспомощности. Он не мог ничего сказать, не мог повлиять на результат.

Когда полицейские в резиновых перчатках снимали фотографии с двери, приехал Солтер. Прошло больше получаса. Полицейские уже поговорили с Кентом и попросили подождать Солтера. Непонятно, почему он так задержался. Когда же наконец появился, Кент сказал ему:

— Я думал, все уже позади.

— Нет, — ответил Солтер. Голос у него был усталый, даже печальный. Он посмотрел на своих подчиненных и сказал: — Мне нужно убедиться, что они такие же.

— Такие же?

— Вы — не единственный получатель, тренер. Фотографии также подкинули матери Рейчел Бонд. Я как раз оттуда.

Кент удивленно посмотрел на него.

— Боже, — выдохнула Бет.

— Ее матери. — Кент подумал, что его стошнит: три непривычные кружки пива бурлили в животе.

— Да. — Теперь усталость и печаль в голосе Солтера были очевидны. — Я взгляну на снимки, а потом нам нужно куда-нибудь пойти и поговорить.

— Хорошо.

Солтер пересек двор и пошел к своим подчиненным. Кто-то из соседей окликнул Кента, спрашивая, все ли целы. Тот не ответил. Бет подняла руку и кивнула, но тоже ничего не сказала. Потом обняла Кента, уткнулась лицом ему в грудь и спросила:

— Кто это? Кто это делает?

Он не знал ответа. Раньше думал, что знал, был в этом абсолютно уверен, но теперь он мог быть уверен только в одном: ужас не закончился.

Солтер изучил снимки, что-то сказал полицейским на крыльце и вернулся к Кенту и Бет.

— Мы отвезем вас в гостиницу, миссис Остин. Вас и ваших детей, если вы не возражаете. Мне нужно знать, где вы и что с вами рядом мои люди.

— Хорошо. Да, я согласна.

— А Пенни Гути?

— К сожалению, она отказалась. Сказала, чтобы мы уходили. Потребовала.

— Она одна.

— Да. Но мы оставили рядом патрульную машину. — Солтер провел ладонью по лицу. — Я буду вам очень благодарен, тренер, если вы проедете со мной в участок.

Кент попрощался с Бет, ткнувшись губами ей в щеку, и смотрел, как она в сопровождении полицейского идет через улицу за детьми. Солтер взял его за локоть и повел к своей машине. Соседи смотрели на них со всех сторон.

— Он мертв, — сказал Кент, как будто лейтенант этого не знал.

— Клейтон Сайпс мертв, — согласился Солтер. — Но это не значит, что убийца Рейчел Бонд тоже мертв.

— Это его рук дело.

— Нет, тренер, не его. — Солтер открыл дверцу своей машины без опознавательных знаков. — Дело в том, что в вечер убийства он был на вашем футбольном матче.

Реакция Кента была замедленной. Он тяжело опустился на пассажирское сиденье рядом с водителем и захлопнул дверцу. Солтер сел за руль и завел двигатель.

— Он был на матче? В тот вечер?

— Да.

— Откуда вы знаете?

— Просмотрели фотографии для газеты. Они напечатали две штуки, но сделали около тысячи. Он на трех снимках толпы.

Когда они тронулись с места, дождь пошел снова. Кент потрясенно молчал. Дар речи к нему вернулся только после того, как они покинули район.

— Он мог быть на матче и все равно убить ее.

— Нет, если верить данным коронера. Крайне маловероятно.

— Вы обнаружили его на снимках? Почему вы мне ничего не сказали?

— Это решение ФБР, а не мое. Я предлагал, но мне приказали. Однако я понимаю их позицию. Дело сложное, и раскрывать подробности гражданским лицам можно лишь в случае необходимости.

— Но он приходил ко мне домой, с пистолетом. И признался, что убил ее.

— Вы сказали, что нет. Я специально уточнил, и вы подтвердили, что это лишь намек, что прямого признания не было.

— Знаю, но все же… это должен быть он, Солтер. Он мог уйти до окончания матча и…

— Нет. — Полицейский покачал головой. — Хронометраж делает это маловероятным, а другие свидетельства — почти невозможным. Он действовал не один, тренер. И то, что случилось сегодня, должно развеять ваши сомнения. Клейтон Сайпс не прикреплял эти фотографии к вашей двери.

Конечно, это не он. Кент смотрел на темную дорогу впереди и прислушивался к шороху стеклоочистителей.

— Сайпс не мог появиться из ниоткуда, — сказал он. — Он явно замешан.

— Конечно, замешан. Но он не убивал девушку.

— А кто?

— Об этом с вами хотел бы поговорить агент Дин. Я ему разрешил. Это станет частью расследования.

— Частью?

Солтер кивнул.

— Вы — лишь фрагмент сложной картины, тренер. И вы, и Сайпс. И хотя вам кажется, что устранение Сайпса — это очень хорошо, в конечно счете это может стать проблемой.

— Каким образом?

— Он был связующим звеном, которое нам необходимо, — сказал Солтер. — Он знал и, возможно, мог помочь. Возможно. Теперь этой возможности нет.

45

Когда позвонила Пенни Гути, Адам лежал в постели, но еще не спал, а Челси дремала, положив голову ему на грудь. Звонок разбудил ее; она что-то недовольно пробормотала, попыталась сильнее прижаться к его груди, а когда он протянул руку за телефоном, узнав номер, нехотя пошевелилась и открыла глаза.

«Черт, — подумал Адам. — Не звони мне. Мы не должны об этом говорить, никогда. Просто знай, что дело сделано, и находи в этом утешение, если сможешь. Но мы не должны это обсуждать».

Он подумал, что мог бы не отвечать на звонок. Нет, он не вправе так поступить. Не с этой женщиной. И он ответил, сидя рядом с Челси, которая соскользнула с него и перекатилась на свою половину кровати. Он хотел бы остаться один, потому что этот разговор никто слышать не должен, но думал, что у него будет время выйти в другую комнату, прежде чем они перейдут к сути дела. К крику он не был готов.

— Вы сказали мне, что он мертв! Вы сказали мне, что он мертв!

Успей он выйти, Челси все равно услышала бы. Но она лежала рядом, а слова звучали громко и отчетливо. Она схватила его за руку и свистящим шепотом произнесла его имя. Он высвободился, слез с кровати, выскочил в гостиную, наткнулся на одну из полок со змеями и услышал удар о пластик изнутри.

— Пенни, вы не должны так делать. Вы не должны звонить мне и говорить…

— Вы сказали мне, что покончили с этим. — Она всхлипывала. Адам замер в темноте гостиной, гадая, что, черт возьми, пошло не так.

— Покончил. — Он не хотел говорить это по телефону, но теперь, слушая истерические всхлипы женщины, понял, что теперь ему плевать. Нужно во всем разобраться.

— Нет, не покончили! Этот долбаный кусок дерьма жив — он принес мне фотографии. Принес фотографии моего ребенка!

«Нет, — подумал Адам. — Он не мог этого сделать. Он теперь в морге. Я оставил его среди воды и скал, и он был мертв, Пенни, я уверен, он был мертв. Я всадил пулю ему в сердце. Он мертв».

— Наверное, он отправил их раньше. Это единственная возможность.

— Он ничего не посылал. Оставил их в конверте у меня под дверью!

Нет, невозможно.

— Это кто-то другой, — сказал Адам. — Мне очень жаль, Пенни. Очень жаль. Но это не он. Кто-то еще…

— Я вам не верю. — Ее душили слезы. — Не верю ни единому слову. Вы мне лгали, а кем нужно быть, чтобы лгать об этом?

— Я не лгал.

— Идите к черту, — сказала она. — Просто идите к черту, вы оба, потому что вы друг друга стоите.

Она отключилась, и Адам остался один, в темноте, не в силах поверить в услышанное.

Несколько секунд был слышен только тихий шорох — в трубах шевелились змеи. Тишину нарушил голос Челси:

— Адам, почему эта женщина думает, что человек, убивший ее дочь, мертв?

Он повернулся к ней; экран телефона погас, и они остались в полной темноте.

— Потому что он мертв. Мертв. По крайней мере, должен быть, — сказал Адам. — Я не понимаю… Это сделал кто-то еще, потому что…

— Ты знаешь, кто это был?

— Думал, что знаю. — Он не мог ей лгать, не теперь, у него не осталось сил на ложь. У него даже не осталось сил, чтобы дышать. Он выполнил свои обещания, но теперь мать Рейчел Бонд говорит, что дело не сделано, что ничего не закончилось.

— Откуда? Кто тебе сказал?

— Имя мне назвал Кент. Полиции и мне.

«Кент его видел, — подумал Адам. — Кент знал, что это правда, он был уверен».

Челси надела толстовку и теперь подошла к нему и обхватила его лицо ладонями, чтобы он не отвернулся от нее, хотя у него и не было такого желания.

— Что ты сделал, Адам?

— Я его убил.

Она отдернула руки от его лица. Прошептала его имя. Только имя.

— Он пришел к дому моего брата, с пистолетом, — сказал Адам. — Угрожал его семье, говорил о смерти Рейчел. Это он, Челси, это он, и я не знаю, кто подложил Пенни те фотографии, но человек, которого я убил, был тем самым человеком.

— Ты его застрелил? Убил? Просто взял и…

— У него тоже был пистолет, — сказал Адам.

— Ты его убил, — повторила она.

— Я сделал то, что обещал. То, что необходимо.

Челси отступила назад, потом соскользнула вниз по стене, усевшись на пол и вытянув вперед голые ноги. На него она больше не смотрела. Ее взгляд был устремлен в пространство.

— Как ты его нашел?

— Я и сам подобрался довольно близко, — сказа Адам. — А потом Кент все расставил по местам. Назвал имя этого человека, и оказалось, что я уже нашел его сводного брата. Родни Бову.

— Ты использовал его брата? Так ты его нашел? Надев электронный браслет на его брата?

— Да.

— Родни Бову вовремя арестовали, и это не случайно. — Ее голос был тихим, отстраненным и невыразимо печальным.

— Нет.

— Значит, ты… ты это устроил? Сообщил копам, узнав, что у него есть наркотики?

— Не только.

— Адам. — Она закрыла лицо руками.

— Это я улажу, рано или поздно.

— Как?

— Не знаю, Челси. Но обязательно улажу. И всегда собирался. Просто он был мне нужен. И это сработало, черт возьми. Бова привел меня прямо к нему. Это сработало.

— Ты мог бы позвонить в полицию. Когда ты его нашел, ты мог бы…

— Когда Гидеон Пирс убил мою сестру, полиция искала…

— Речь не о твоей сестре! — крикнула Челси.

Он не ответил. Они молчали. Потом он тоже сел на пол. Но не рядом с ней. У противоположной стены, на расстоянии, глядя на нее из темноты.

— Они узнают, Адам, — сказала Челси. — Кто-нибудь проговорится. Бова, Пенни или кто-то другой.

— Будут подозрения. Но не уверенность. А это большая разница.

— Думаю, да — для виновного.

Что он мог на это ответить?

— Доказать они смогут? — спросила Челси.

— Им будет нелегко связать это со мной.

— Что покажут записи слежения?

— Что Родни Бова посещал дом на Эри-авеню, где прятался Сайпс, и что я об этом знал. Остальное будет трудно доказать. Возможно, конечно. Но трудно.

Челси молчала.

— Он убил ту девочку, Челси. Убил ребенка.

— А может, и нет.

Это не укладывалось в голове. Адам знал, что это правда. Он проделал весь этот путь к озеру вместе с Сайпсом, и тот знал, о чем он думает, но не сказал ни слова, ничего не отрицал. Почему?

— Он был хищником, — сказал Адам. — Если даже мы ошиблись, хотя я не знаю, как это могло произойти, он все равно был опасен. Он много лет преследовал женщину, и в конечном счете это привело его в тюрьму, а оказавшись на свободе, он сразу же начал преследовать моего брата и его семью. Пришел к ним домой с пистолетом в руках, Челси. Он был хищником.

— И ты тоже решил стать им.

— Что ты от меня хочешь? Я правда не понимаю. Скажи, что, по-твоему, я должен делать, и я тебя послушаюсь. Хочешь, чтобы я признался? Тогда я прямо сейчас звоню в полицию.

— Я хочу, чтобы ты был со мной, — ответила Челси. — И чтобы ты был другим, Адам. Самим собой, а не тем человеком, которым ты позволил себе стать.

— Мне может понадобиться алиби, — медленно произнес он. — Если дело дойдет до этого, если они начнут сильно давить, мне нужно будет объяснить, где я был в то время.

— Я готова.

— Я не хочу тебя впутывать.

— А кто еще, Адам? Кто еще?

— Возможно, мой брат.

46

Кент шел вслед за Солтером по тротуару в полицейский участок и вспоминал свой приезд сюда после первой игры плей-офф, в ту ночь, когда все началось. Какой ужасной казалась ему та ночь… И было невозможно представить, что может стать еще хуже.

Роберт Дин ждал их. Ни следа усталости, в отличие от Солтера. Он излучал такую же спокойную энергию, как и при первой встрече. «Хороший мотор», — сказал бы Кент, если б речь шла о футболисте. Тот, что может долго бегать, не уставая.

— Насколько я понимаю, ваша семья в безопасности, — сказал Дин.

— Да, — ответил Солтер вместо Кента.

— Хорошо, — кивнул Дин. Перед ним на столе снова лежал блокнот с карандашом. Он смотрел на карандаш, а не на Кента. — Уверен, после того, что с вами произошло, вы не разделяете моего мнения, но я жалею о смерти Клейтона Сайпса.

— Я никому не желаю смерти, — сказал Кент. — Но хочу знать то, что мне не сообщили и почему от меня что-то скрывали.

— Ваше недовольство оправданно, но я не согласен с формулировкой. Я ничего от вас не скрывал, мистер Остин.

Он один не называл Кента «тренером». Солтер, похоже, ничего не мог с собой поделать: в этом городе Кент был тренером. А Роберт Дин не местный.

— В некотором смысле Клейтон Сайпс был опасным человеком. И, вне всякого сомнения, неблагополучным. Он был психически болен и, как теперь становится все более очевидным, не получал должной помощи. Это плохо. Но он не был склонен к насилию, мистер Остин.

— Он наставил на меня пистолет!

— Но не воспользовался им.

Кент с трудом удержался от смеха. Пересилив себя, он покачал головой.

— Он попал в тюрьму не просто так. Его осудили за нападение на женщину. Разве это не насилие?

— Он ласкал ее грудь, держа в руке незаряженный пистолет. Да, преступление. Да, сексуальное нападение. Но я не назвал бы это насилием. Он не набрасывался на нее, даже не оставил ни одного синяка. На протяжении многих месяцев — лет — он преследовал несчастную женщину, но не предпринимал насильственных действий. Похоже, ему нравилось играть. В его досье мы найдем преследование, вуайеризм и даже поджог, но никакой склонности к насилию. Это подтверждают и психологические тесты. Он любил насилие, восхищался им, но скорее как зритель.

— Могли бы сказать об этом раньше. Вы же знали, что я считал его убийцей Рейчел Бонд.

— В то время и вы, и я не обладали полной информацией. Теперь мы знаем гораздо больше. Новая информация поступила после убийства Сайпса. Мы нашли квартиру, в которой он жил в Кливленде, а в ней — улики, указывающие, что он, вне всякого сомнения, связан с убийством Рейчел Бонд, что он — соучастник преступления; но он был не один. Более того, по всей вероятности, его действиями руководил другой человек. И я рискну предположить, что этот подозреваемый заинтересует вас гораздо больше, чем Сайпс.

— Кого вы имеете в виду?

Дин бросил взгляд на Солтера, потом вытащил из-под блокнота лист бумаги и подвинул его Кенту. Это была фотография Дэна Гриссома. Первая реакция Кента — помотать головой, сказать, что это ошибка. Дин дал ему не ту фотографию. Но по лицу агента понял, что об ошибке не может быть и речи.

— Не верю, — сказал Кент. — Дэн — священник, духовный наставник, он…

— Нет, — сказал Дин. — Он не священник. У Дэна Гриссома есть степень по теологии, но он не является священником какой-либо церкви. На самом деле шесть лет назад его исключили из семинарии. Кроме того, у него есть степень по психологии, но он никогда не практиковал как врач. Если не считать научных степеней, то резюме, которое он представил, чтобы получить разрешение проповедовать в тюрьмах, по большей части фальшивое. К сожалению, его также не проверили. Он не был сотрудником исправительного учреждения, и ему не вручали оружие, ключи от камер или что-либо другое, требующее тщательного изучения анкеты. Он даже не работал на власти штата. Его организация была волонтерской. Он сказал, что пришел помочь, представил убедительное резюме, и ему поверили.

Кент пристально разглядывал фотографию. Он уже не один год посещал тюрьмы, когда с ним связался Гриссом. Такой убедительный. Такой искренний. Он сказал Кенту, что восхищается его усилиями, и предложил работать вместе.

— Давно вам об этом известно?

— Лично мне? Несколько часов. Я уже допросил несколько жертв мистера Гриссома.

— Вроде меня?

— Нет, — ответил Дин. — Таких, как Сайпс. Я пока не нашел никого вроде вас, но уверен, что они есть. Похоже, главная цель фальшивой проповеднической деятельности — вербовка. Контроль. Дэниелу Гриссому нравится вербовать последователей. Похоже, это для него главное. В вашем случае, например, он увидел возможность протестировать двух человек, проверить границы их сопротивления. Вас и Клейтона Сайпса.

— Зная все это, вы его не арестовали?

— Я узнал обо всем лишь вчера, после обнаружения улик, связывающих Сайпса с Гриссомом. Я стараюсь действовать как можно быстрее, мистер Остин. Мы все стараемся. Но, как и с Клейтоном Сайпсом, для того чтобы арестовать Гриссома, его нужно сначала найти.

— О чем вы говорите? Гриссом не прячется.

— Теперь прячется. На самом деле с сентября.

— Но я с ним разговаривал. Может, на следующий день после разговора с вами. Позвонил ему, чтобы спросить, помнит ли он Сайпса. Дэн… — поддержал меня, хотел сказать Кент. — Он казался нормальным. Таким же, как всегда. И ответил на телефонный звонок. Что вы имеете в виду, говоря, что он исчез?

Дин наклонился вперед.

— Он ответил на звонок? Или вы оставили ему сообщение?

— Сообщение, — подумав, сказал Кент. — Но быстро перезвонил.

Дин как будто был разочарован ответом.

— Тем не менее он был где-то неподалеку, — продолжил Кент. — У меня был только один номер его телефона, стационарного. Так что…

— Мы уже это проверили, — сказал Дин. — Вероятно, именно так он поддерживал контакт и с Сайпсом. Похоже, проверяет сообщения с безопасной линии, а потом перезванивает с другого номера. Гриссом оплатил номер на год вперед. Совершенно очевидно, что он предвидел возможную слежку и подготовился к ней. Мы будем прослушивать этот номер в надежде, что он совершит ошибку, но я на это не рассчитываю.

— Почему он перезвонил мне, если предполагал, что уже может попасть под подозрение?

— Меня совсем не удивляет, что он вам перезвонил. Подозреваю, ему было очень интересно услышать, что вы скажете. Возможно, он вам еще позвонит. Раньше информацию о вас ему мог поставлять Сайпс. Теперь — нет. Гриссом решил все делать сам.

— Как?

— Сайпс мертв, мистер Остин, а контакт с вами поддерживается. Раньше связующим звеном был Сайпс. Сложите два плюс два. Если между ними произошла ссора, а похоже, так оно и было, то Гриссом убил сообщника и взял дело в свои руки. И сразу же посчитал необходимым связаться с вами.

— Связаться со мной… Так вы называете те фотографии?

— Вопрос в том, — Дин сделал вид, что не слышал вопроса Кента, — понимает ли он, что полностью раскрыт. Трудно сказать. Я очень надеюсь, что он верит, что убийство Сайпса его защитило. Из двух человек, посвященных в тайну, остался один.

— Почему он не сбежал, не спрятался или еще что-нибудь в этом роде? Почему не оставил все как есть?

— Думаю, ему нравится то, через что он заставляет вас пройти. Он знает, что вы подозревали Сайпса. Более того, знает: вы верили, что это Сайпс. Затем того убили. Похоже, он не хочет, чтобы вы этим удовлетворились, посчитав, что дело разрешилось, — это противоречит его целям. Независимо от того, сбежит он или останется, я уверен, что Гриссом хотел показать вам, что вы ошибались. Он хотел воскресить зло, которое вы считали умершим.

— Это Сайпс, — сказал Кент. — Я знаю, что не мог подложить фотографии, но идеи и цели, о которых вы говорите, — это Клейтон Сайпс.

— Дэн Гриссом пять раз посещал Клейтона Сайпса, прежде чем приехал в Мэнсфилд с вами. Для Сайпса встреча с вами не стала неожиданностью. Он был подготовлен.

— Пять раз?

Дин кивнул.

— И еще шесть после вашего визита, до самого освобождения. Между ними установилась своего рода связь. Похоже на общность взглядов. Так что, мистер Остин, Сайпс, по всей видимости, верил в то, что говорил вам. Но это не значит, что это его идеи. Возможно, их ему вложили в голову. После сегодняшних бесед я подозреваю, что так оно и было. Они являлись, если можно так выразиться, партнерами. Изначально у Дэна Гриссома была своя работа — Рейчел Бонд, — а у Клейтона Сайпса своя, то есть вы. Ввести вас в заблуждение. И он хорошо справлялся. Но после убийства Рейчел Гриссому было нечем заняться. Думаю, это была борьба за территорию.

— За меня.

— Да, за возможность сломать вас. Гриссом защищал себя, поначалу отдав Сайпсу главную роль, но, вполне возможно, потом захотел вернуть ее себе. Похоже, для него важен контроль.

Кент снова вспомнил фотографии — глаза Рейчел Бонд за мутной пленкой полиэтилена и его дочь, веселая, улыбающаяся и ни о чем не подозревающая.

— Вы должны его найти. — Его голос звучал хрипло.

— Согласен. И мы надеемся, что вы нам поможете. Выманите его… вот что нам нужно, мистер Остин. Нам нужно, чтобы он объявился. Ради вас он это сделает, даже если подозревает, что раскрыт. Похоже, вы для него очень важны, вы его возбуждаете. Вы нам поможете?

— Хотите использовать меня как наживку? — Кенту не нравилась эта идея, и он не желал в этом участвовать.

— Да. Мы хотели бы, чтобы вы снова ему позвонили. Как раньше, когда ничего не знали. Оставьте сообщение и ждите, когда он ответит. Мы обсудим, что вы должны сказать и как. Согласны?

— Моя семья будет в безопасности?

— Конечно. В полной.

Кент набрал полную грудь воздуха и кивнул:

— Можно попробовать.

— Спасибо. Это может сработать.

— Если мой звонок сработает, если получится, как вы выразились, его выманить, вы готовы предъявить ему обвинения?

— Мы собираем очень серьезные доказательства.

— Собираете? То есть еще не собрали. То есть у вас нет улик, достаточных для предъявления обвинений. Вы сможете доказать, что он убил Рейчел Бонд?

— Думаю, да. У нас есть образцы ДНК из дома и с ее тела, не совпадающие с ДНК Сайпса. Если ДНК принадлежат Гриссому, в чем я почти не сомневаюсь… — Дин развел руками, потом снова опустил их на стол. — Я позабочусь о том, чтобы этот человек был наказан. Поверьте мне, мистер Остин. Я об этом позабочусь.

Кент молчал.

— О чем вы думаете, мистер Остин? — Голос Дина звучал мягко, успокаивающе. — Сегодня я пытаюсь дать вам ответы. Ничего от вас не скрываю.

— Я верил в него, — сказал Кент.

— Он сочинил убедительную историю.

Кент покачал головой.

— Дело не только в истории, Дин. Я верил в него.

— Он был ложным пророком, мистер Остин. И очень убедительным.

47

Он позвонил Гриссому в шесть утра, согласно инструкциям от Роберта Дина, который считал, что ранний звонок создаст нужную атмосферу.

— Ваши расстроенные чувства, — сказал он, — должны ему очень понравиться.

Это не составляло никакого труда. Гораздо сложнее не сорваться и не закричать на этого сукина сына, который меньше суток назад сфотографировал его семью, на этого монстра, который убил красивую девушку и бросил ее тело в канаву, а затем прислал Кенту свидетельства этого ужаса.

Он справился. Позвонил со своего сотового, в присутствии Дина. Кент сказал Дину, что нужно признать, что он боится. Если Сайпс действовал по приручению Гриссома, то страх — это очень важно. Они хотели его сломать. Дин также предложил, чтобы Кент попросил Дэна молиться за него. Единственная вещь, которую Кент отказался говорить. Ровным голосом он надиктовал короткое, но тщательно продуманное сообщение.

Дэн, это Кент Остин. Вероятно, вы спите, и я прошу прощения, если разбудил, но… Вы нужны мне прямо сейчас. Если у вас есть такая возможность, я хотел бы, чтобы вы перезвонили. Клейтон Сайпс мертв, но ничего не закончилось. Я не знаю, что сказать, что делать. Полиция, похоже, винит меня, но я видел Сайпса и не знаю, как они могут обвинять меня в том, что я им рассказал. Тот, кто это делает, нацелился на мою семью. Я боюсь за них, Дэн. Я правда напуган.

Если у вас есть время встретиться или хотя бы позвонить, я буду очень благодарен, — сказал он убийце и отключил телефон.

— Посмотрим, клюнет ли, — сказал Дин.

Да. Посмотрим.

Дин хотел, чтобы Кент занимался своими делами, чтобы этот день не отличался от любого другого. Тренировал команду, смотрел видеозаписи игр. Полиция будет наблюдать, заверил он.

И Кент последовал его совету. Заехал в гостиницу, устало обнял Бет, поцеловал детей и сказал, что скоро все уладится, что это просто неудачный день и они должны его пережить. Это часть взрослой жизни. Время от времени случаются неприятности, и важно научиться их преодолевать. Нужно склонить голову. Перетерпеть.

Тренировку он проводил как в тумане. Помощники слышали о том, что произошло ночью, — и половина команды тоже. Он был известным человеком в маленьком городе. Какая уж тут частная жизнь, не говоря уже о секретах, но Кент все же старался и надеялся. Сказал тренерам, что полиция запретила ему что-либо обсуждать, и попросил помочь, чтобы игроки сосредоточились на тренировке. Они старались. Все старались.

Казалось, в эти несколько часов на поле должно было царить радостное возбуждение. Они одержали самую важную победу в своей карьере, сокрушили вторую команду штата, и до чемпионского звания им оставалось всего два шага. Но все вели себя тихо, шепотом обсуждали неприятности тренера, выглядели растерянными и неуверенными. Кент почти не вмешивался. Бо́льшую часть тренировки провел Байерс, а Кент стоял на уставших ногах, жевал свисток и смотрел на своих непобежденных парней. Когда тренировка закончилась, он сразу пошел к машине. Его почему-то смущала необходимость собраться в центре поля, хотя это был ежедневный ритуал, и только когда несколько игроков преклонили колено, он понял, что должен прочесть молитву.

Кент с трудом нашел нужные слова. Помолился за их здоровье, поблагодарил Бога за возможность еще неделю провести вместе с командой. Он постарался быть кратким, а потом незаметно уйти, но ничего не вышло. Колин Мирс остановил его и попросился на скамейку запасных.

Когда-то это имело бы значение. Огромное. Лучший игрок говорит, что больше не заслуживает того, чтобы выходить на поле в решающих играх. Утром Кент смотрел на него и не мог понять, почему кто-то может считать важным это футбольное поле и все, что на нем происходит.

Но это важно, напомнил он себе, думая о тех днях после исчезновения Мэри, о долгих прогулках до Уолтера Уорда, чтобы посмотреть с ним запись игры, о том, как он часами бросал мяч в никуда, пока не начинало болеть плечо. Это было важно для него тогда, а теперь это важно для Колина.

— Мы не собираемся отправлять тебя на скамейку запасных, сынок, — сказал Кент.

— Но мне нужно. Пожалуйста. Я теперь бесполезен для команды. Вы это знаете, тренер, и все остальные тоже. Я обещал, что мы выиграем чемпионат в память о ней. Я это обещал. Но от меня никакого толку. Я хотел бы, но у меня не выходит.

Кент не спал тридцать часов, в течение которых самая главная победа в его карьере сменилась ужасом, который невозможно себе представить, и это истощило его эмоции. Он был полностью опустошен — или очень близко подошел к этому состоянию, чего с ним не случалось уже много лет.

— У нас еще есть неделя, Колин. Успеем все обсудить. Ладно?

Он сжал плечо парня, прошел мимо раздевалки, не заглядывая в нее, и направился на парковку, где рядом с его машиной ждала Челси Салинас. Он был в нескольких шагах от нее, еще не готовый начать разговор, когда она сказала:

— Как вы могли назвать ему имя?

— Что?

Глаза у нее были красные, а обычно смуглая кожа цветом напоминала зимнее небо.

— Вы знали, что он собирается делать. Он вам сказал. А вы просто назвали ему имя и отошли в сторону, даже не подумав предупредить меня. Я могла бы помочь. Вы могли бы помочь. А вы позволили ему пойти туда…

Ее голос сорвался на крик, и Кент положил руку ей на плечо и прошептал:

— Не нужно кричать, Челси. О чем вы? Что случилось с Адамом?

— Пока? Ничего. А скоро… Скоро вы будете навещать его в тюрьме. А вы могли это остановить.

Поначалу Кент ничего не понимал — этим утром думать ему было так же трудно, как плыть против течения, — но вдруг все стало на свои места, и он ужаснулся открывшейся перед ним картине.

— Сайпс. — Он произнес только имя, и Челси не ответила, но ее глаза сказали ему все.

— Где он? — спросил Кент. — Где мой брат?

— Разговаривает с вашей сестрой. — По щеке Челси скатилась слеза. — Кент. Черт возьми, вы должны ему помочь.

— Как я могу помочь?

— Обеспечить алиби. Подтвердить все, что он будет говорить о том, что делал в момент убийства Сайпса. — Выражение его лица вызвало у нее ярость. — Да, приготовьтесь лгать. Вам придется лгать, Кент, потому что только это может его спасти, и это самое меньшее, чем вы ему обязаны. Я знаю, что вы никогда не простите, что в ту ночь мы проехали мимо Мэри, но теперь это вы позволили ему уехать.

— Челси, я понятия не имею…

— Чушь, Кент. Он сказал вам, что собирается делать.

— А я сказал ему, чтобы он этого не делал.

— Сначала. А когда к вам явился Сайпс? Что вы тогда сделали?

— Он предложил помочь. Он предложил…

— Вы пришли к нему за пистолетом, — сказа она. — Конечно, вам нужен был пистолет, но еще вам нужен был кто-то, кто спустит курок вместо вас. Скажите, что я ошибаюсь.

— Я не думал, что он и вправду это сделает.

Челси с удивлением и отвращением покачала головой.

— Это хуже того, что мы сделали с вами, Кент. Тогда мы не знали, что может случиться. А теперь? Вы знали.

48

Она права.

Кент понял это по дороге домой. Первым его побуждением было оправдать себя, объяснить. Единственное, что он говорил Адаму насчет убийства Клейтона Сайпса, — не делать этого, даже не думать об этом. Так и сказал, и при желании можно было спрятаться за этими словами.

Как он прятался за Адамом с того момента, как появился Клейтон Сайпс.

Хватит. Есть разные уровни честности — правда твоих слов и правда твоего сердца, когда ты произносишь эти слова. И они не всегда совпадают.

Теперь Кент вспоминал тот день, когда назвал имя Сайпса Адаму. Фотография брата, испачканного чужой кровью. Разбитая и опухшая рука. И как тот, не моргнув глазом, заявил, что жалеет, что у него не было возможности убить Гидеона Пирса.

«Я знал, что он это сделает, если сможет, — подумал Кент. — Я знал».

Он вспомнил неловкое чувство, которое охватило его, когда они с Колином Мирсом смотрели запись старого матча. Тогда он не мог объяснить это чувство — или не захотел копать слишком глубоко, или у него не хватило смелости признаться. Теперь Кент понял причину. Он смотрел, как они построили игру — выставили Адама вперед, позволили ему принимать все удары, делать грубую работу, понимая, что за его спиной они будут в безопасности, недосягаемы для противника, — и понимал, что он точно так же поступает с братом. Но предпочел отвернуться.

Я не знал, что он сможет его найти.

Это правда. Но Кент точно знал, что, черт возьми, сделает Адам, если найдет его.

Челси просила об алиби. Он мог его предоставить, но подумал, что может сделать кое-что большее. Кент понимал то, что не понимал Адам, и в этом был шанс все исправить, избавить брата от того ада, который принадлежал Кенту. Он привел сюда Гриссома, Гриссома и Сайпса — и пришло время держать ответ. Он больше не будет прятаться, не будет уклоняться от драки. Удары, которые еще осталось нанести, он нанесет сам — давно пора.

* * *

Сегодня Адам не находил слов для Мэри. Он все сделал как надо: два раза постучал, зажег свечи в правильном порядке, но слова не приходили.

Он просто сидел на полу, размышляя о том, что натворил. Родни Бова, обвиненный в тяжком преступлении. Клейтон Сайпс, застреленный и брошенный на берегу озера Эри. Все это и раньше было ужасно, но имело цель. Эти действия были необходимы — единственный способ расплаты, который что-то значит в этом мире. То, что он сделал, было жестоко, но справедливо.

Теперь он узнал, что это был не тот человек. И что теперь получается?

— Прости, — наконец сказал Адам. Обычно это были последние слова, обращенные к Мэри, но сегодня они стали единственными.

Кто-то постучал в дверь внизу. Первая его мысль была о полиции, но потом стук повторился, и Адам понял, что стучат не в парадную, а в боковую дверь. Семья обычно пользовалась боковой дверью, а гости входили через парадную.

Кент.

Адам встал и вышел из комнаты Мэри, не погасив свечи. Спустился по лестнице, прошел через кухню, распахнул дверь и увидел младшего брата. И пожалел его. Вид у Кента был неважный. Страдающий.

— Ты виделся с Челси, — сказал Адам.

— Да.

Адам почему-то не удивился.

— Что она тебе сказала?

— Думаю, все, что должна была, — ответил Кент, переступая порог.

Адам закрыл за ним дверь и сел за кухонный стол. Брат последовал его примеру и занял место, на котором раньше сидел отец. Адам всегда старался ограждать Кента от этих долгих ночных посиделок, когда виски лилось, как вода, а налитые кровью глаза искали невидимую цель. Адам говорил брату, чтобы тот убирался — на футбольное поле, в тренажерный зал или в дом тренера Уорда. В те вечера место напротив отца принадлежало Адаму, это была его ноша. Он старался защитить Кента, и долгое время ему казалось, что у него получается. Теперь они сидят на кухне с братом. Отец умер, а Кент сидит на его месте, и от этого ему стало грустно.

— Не нужно было этого делать, — сказал Кент. Он не спрашивал, а утверждал. Разговор с Челси не оставил у него сомнений. — Адам, ты должен был…

— Я знаю, что должен был делать. И что не должен. Я пустил пулю в голову невинного человека, Кент. И никуда от этого не деться, да?

Кент кивнул.

— Отлично. — Адам сделал глубокий вдох. — Он был куском дерьма. Хищником. Но я постоянно имею дело с такими людьми. И не приставляю пистолет к голове каждого из них. Все дело в том, что он сделал. Но он этого не делал. Вот с чем я теперь остался… — Он провел ладонью по лицу и умолк.

— Мы очистим тебя от подозрений, — сказал Кент.

— Очистите? — Адам поднял голову. — Поздновато, Франшиза.

— Я имею в виду полицию. Конечно, мы не изменим того, что ты сделал. Но повлияем на тех, кто об этом знает, и на последствия. Это в нашей власти.

— Не знаю даже, хочу ли я этого, — сказал Адам. — Но в любом случае я сам о себе позабочусь. Наверное, Челси сказала, что ты должен мне помочь. Не стоит — я так решил. Держись от этого подальше, Кент. Я позабочусь…

— Если мы его найдем, ты не попадешь в тюрьму.

Адам удивленно посмотрел на него.

— Кого найдем?

— Я знаю, кто он, Адам. На этот раз действительно знаю. Я всю ночь провел с агентом ФБР.

— Выкладывай, — потребовал Адам.

Он слушал рассказ брата о социопате, который притворялся священником, посещал тюрьмы, где ему было самое место, и искал последователей. Одного нашел. Клейтона Сайпса.

Адам зажег сигарету, но курить не смог. Ему было трудно дышать, и он сунул сигарету в пепельницу, чтобы она там сгорела сама.

— Они считают, что Гриссом убил Сайпса, — сказал Кент. — И в данный момент нисколько в этом не сомневаются. Тебя никто не подозревает.

— Это ненадолго. Бова уже что-то заподозрил, и, если он заговорит — а рано или поздно это случится, — они выйдут на меня. А когда узнают, что мне было известно, где прячется Сайпс, то начнут давить. Дальше все будет зависеть от того, выдержу ли я.

— Сколько ты за ним следил, прежде… прежде чем убить?

— За Бовой?

— За Сайпсом.

— Я за ним не следил. Нашел и прикончил.

Кент нахмурился.

— Сайпс жил в Кливленде.

Адам покачал головой.

— Нет, — настаивал брат. — Я ничего не путаю. Они мне сказали, что вышли на Гриссома благодаря уликам из квартиры в Кливленде. Той, где жил Сайпс.

Адам долго смотрел на него, размышляя.

— Он жил в Кливленде?

— Да.

— У него здесь должна была быть какая-то база. Они об этом не упоминали?

— Нет. Тут недалеко ехать. Возможно, он…

— Как они нашли то место в Кливленде?

— Понятия не имею.

— Выясни.

— Какая разница, Адам?

— Выясни.

Кент позвонил по своему контакту в ФБР, ему тут же ответили, и Адам слышал половину разговора. Кент все хорошо разыграл. На удивление хорошо. Начал с вопроса о Гриссоме, потом переключился на безопасность своей семьи, сказал, что нет, Гриссом ему не звонил, потом прибавил, что у него есть один вопрос. Как они узнали адрес Сайпса? Ответ Адам не слышал, но понял, что речь идет о телефоне. Он не обыскал Сайпса на предмет телефона, бумажника или чего-то еще. Зачем? Охота закончилась — Сайпс лежал ничком среди камней.

— Кому он звонил? — спросил Адам, когда Кент закончил разговор.

— В том числе Дэну Гриссому. По тому же номеру, что и я; вероятно, Гриссом использует его для сообщений. И хозяину квартиры. Обещал оплатить аренду. Думаю, его угрожали выселить. Может, именно поэтому он пришел к Родни Бове. Нуждался в деньгах…

— Логично, — сказал Адам, и собственный голос показался ему чужим. — Значит, он жил в Кливленде.

— Да.

Адам встал.

— Куда ты? — спросил Кент, но брат не ответил.

Он вышел на улицу, открыл свой «Джип» и нашел фотоаппарат. Вернулся в дом, включил дисплей, пролистал назад несколько снимков и протянул фотоаппарат Кенту.

— Это он?

На фотографии был мужчина, покинувший дом 57 по Эри-авеню перед тем, как Адам тронулся с места и заметил в окне Сайпса. Тот смотрел на улицу, и Адам тогда подумал, что Сайпс проверяет, нет ли опасности. Не обязательно. Может, он смотрел, как уезжает его мессия.

Кент не мог оторвать взгляда от дисплея фотоаппарата.

— Это он? — повторил Адам.

— Да. — Голос Кента был едва слышен. Он пролистал назад несколько снимков, потом вернулся к крупному плану с лицом человека, вышедшего из дома. — Это Дэн Гриссом. Когда ты сделал этот снимок?

— В четверг утром.

Кент поднял голову.

— Перед тем, как…

— Да.

— Где он был?

— У Сайпса. Это дом, где жил Сайпс.

— Не в Кливленде.

— Нет. Так что если у него есть квартира в Кливленде, а Гриссом исчез, то…

Они долго молчали. Кент разглядывал фотографии, и Адам подумал, что брат пытается понять, где находится этот дом. Но Кент его не узнает. И улицу тоже. Они были в этом доме несколько раз, в детстве, когда сталелитейный завод еще не закрылся и на нем работал их отец. Адам сомневался, что за прошедшие годы Кент хотя бы раз проезжал там. Он тренировал несколько сильных футболистов, живших в том районе — Эри-авеню была домом для жестких игроков, которых Кент так любил, — но брат не узнает дом. Это не его мир.

— Как думаешь, Сайпс жил там один?

— Не знаю. Бова отправился туда посреди ночи. Я был у тебя дома и не захотел уходить. Дождался утра и поехал проверить адрес. Этот парень вышел и уехал, а Сайпс остался. Там я его и достал.

От этих слов Кент поморщился.

— Там жил Гриссом. Сайпс должен был приехать к нему, а не наоборот.

— Думаешь?

Кент кивнул.

— По словам ФБР, Гриссом помешан на контроле. Это важно.

— Интересно, там ли он теперь… Я напугал его, убив Сайпса.

— Да, — сказал Кент. — Наверное. — Он наконец отложил фотоаппарат, посмотрел на брата, и его лицо приняло задумчивое выражение. — Можно я опять возьму у тебя пистолет?

— Зачем?

— По той же причине, что и раньше. Если мне потребуется защищаться.

— Глупости, Франшиза. Скажи мне, что у тебя на уме.

Кент молчал.

— Давай, Кент. — Адам развел руками.

— Я думаю, — сказал его брат, тот самый брат, фотография которого, с триумфально взметнувшимися вверх руками, красовалась на первой странице сегодняшней газеты, — что, если Гриссом будет мертв, дело Сайпса закроют. Они уже подозревают его. Заполучив Гриссома, они будут копать глубже, потому что он не признается. Ибо прекрасно знает, что это сделал ты.

Адам замотал головой:

— Прекрати.

— Я смогу, — сказал Кент. — И именно я должен это сделать. По многим причинам.

— Ты рассуждаешь, как я. Перестань.

— Он фотографировал мою семью, Адам. Вчера вечером я вернулся домой и увидел фотографии убитой девушки вместе с фотографиями моей дочери.

Полчаса назад Адам думал, что лишился способности испытывать праведный гнев — возможно, к лучшему. Он был в этом уверен. Но теперь ярость поднималась изнутри неудержимой волной.

— Какого черта, — сказал он. — Я его уничтожу. Я зашел достаточно далеко — и могу закончить дело.

— Позволь мне.

— Нет, черт бы тебя побрал. Послушай, Кент, тебе есть что терять. А у меня ничего нет — я уже все потерял.

— Я могу выйти сухим из воды. В отличие от тебя. Я провел с ФБР целую ночь, и если скажу, что он на меня напал, а я убил его, защищаясь, все поверят. Все.

— Прекрати, — повторил Адам.

Кент умолк. Они долго смотрели друг на друга. Наконец младший брат нарушил молчание.

— По крайней мере, Адам, позволь мне сообщить полиции адрес. Не нужно, чтобы они узнали его от тебя. Если адрес сообщишь ты, они могут догадаться. А мне поверят.

— Как ты объяснишь, откуда взял его?

— Скажу, что Гриссом позвонил мне на мобильный. Они надеются, что он позвонит. Мой телефон не прослушивается, и они не будут знать содержание разговора.

— Но будут знать, был ли звонок.

— Тогда я позвоню сам себе. Например, с таксофона, где-нибудь в том районе. И они поверят во все, что произойдет потом.

Адаму было не по себе. Его всегда раздражала разница между ними. Его раздражало отношение брата к смерти Мэри, его визиты в тюрьму и молитвы за сукина сына. Тогда он думал, что ничего не может быть хуже. Оказывается, может.

Как теперь.

— Мы дадим адрес полиции, — сказал Адам. — А дальше их дело.

— Ты окажешься в тюрьме. Возможно, Гриссом тоже, но ты точно.

— Может, да, а может, и нет. Но мы дадим им возможность покончить с этим.

Кент наклонился вперед и прижался лбом к краю стола. Он выглядел измученным. Хуже того — сломленным.

— Это я виноват. Во всем. Я принес это сюда — ты был прав. Я с самого начала должен был быть таким, как ты.

— Ты тут ни при чем. Посмотри на свою жизнь, Кент. Посмотри, что ты создал для себя самого и для других людей. Ты действительно хочешь стать таким, как я? Тогда ты — тупой сукин сын.

Кент поднял голову, но ничего не сказал.

— Я не упрекаю тебя, Кент. За отношение к Пирсу. Тебе это пошло на пользу. Это было правильно.

— Пошло на пользу? Посмотри, чем все закончилось.

— Это никак не связано, и единственный, кто хочет убедить тебя в обратном, — социопат, который все это устроил. Не нужно идти у него на поводу.

Кент откинулся на стуле и устало вздохнул. Потом потер глаза и встал.

— Так ты дашь мне пистолет?

— Я думал, мы собираемся обратиться в полицию.

— Собираемся. Вернее, я. Позволь мне самому найти способ сообщить полиции, где ты видел Гриссома. Может, они его там найдут, а может, нет, но информация должна исходить от меня.

— Разумно. Но тогда зачем тебе пистолет?

— Для самозащиты. На всякий случай. Он — убийца, Адам, и он пришел за мной.

— На всякий случай, — повторил тот. — Ага. Понятно.

— Так ты дашь мне пистолет?

Адам кивнул.

— Он остался у меня в машине.

— Ладно, — сказал Кент. — Ты дашь мне пистолет и адрес, где ты сделал тот снимок. Я позвоню сам себе, просто чтобы звонок остался в журнале. Потом пойду в ФБР и назову им адрес. Скажу, что он предлагал мне прийти туда. Надеюсь, он еще там. Если нет, это все равно зацепка. Ниточка. Улика. Исходный пункт.

Кент никогда не умел лгать. У него просто не получалось, даже когда он очень хотел. Сразу же выдавал себя, потому что не мог смотреть тебе в глаза и говорить неправду. Теперь он не смотрел на брата.

— Что ты собираешься делать? — спросил Адам. — Дать адрес полиции? Или задумал какую-нибудь глупость? Хочешь поехать туда сам?

— Дать адрес полиции. А тебе нужно найти Челси. Или еще кого-нибудь. Того, с кем ты будешь сегодня. Понял?

— Зачем?

— Чтобы они не смогли приписать телефонный звонок тебе.

— Телефонный звонок.

Кент кивнул.

— Ладно, — сказал Адам. — Конечно.

Он пошел к двери, а Кент последовал за ним. Они пересекли двор, утопая в грязи и опавших листьях, намокших за несколько дождливых дней, и подошли к «Джипу». Адам достал «таурус» из бардачка, проверил барабан и протянул брату. Кент схватил револьвер — почти с радостью. Казалось, ему приятно держать в руке оружие. Адам от него этого не ожидал.

— Прости, — сказал Кент. — За все, что случилось, за то, что втянул тебя в это. Я…

— В нашей семье так не принято, — перебил его Адам. — Кому, как мне, этого не знать. — Махнул рукой в сторону дома, где прошло их детство. — В доме Остинов не принято извиняться. Никто никогда не позволил мне попросить прощения. Ни ты, ни папа, ни мама. Никто. Я уехал и оставил Мэри, а потом никто даже не позволил мне попросить прощения.

— Потому что ты был не виноват.

— Я должен был привезти ее домой, но не привез. Конечно, я не мог знать, что произойдет, но это ничего не меняет. А вы все делали вид, что я не виноват.

Кент молча смотрел на него, сжимая в руке пистолет.

— Так что не нужно извиняться. Ты ни в чем не виноват. Ты не просил этого больного ублюдка приезжать в город. Прекрати вести себя так, будто это твоя вина.

— Ладно. — Кент кивнул и посмотрел на револьвер. — Мне нужен адрес.

Адам подумал о Рейчел Бонд, о ее решительно сжатых губах, когда она заявила, что ей нужен адрес, а не совет. Он дал ей адрес вместо совета — и вот чем все закончилось.

— Адам?

— Сообщи полиции, — сказал Адам.

— Обещаю.

— Ладно.

Адам назвал ему адрес, и Кент повторил его, бормоча цифры, словно молитву, а затем сказал, что ему пора, и повторил просьбу найти Челси и не отходить от нее.

— Скоро увидимся, — сказал он на прощание.

— Надеюсь.

— Береги себя.

— Ты тоже. Не высовывайся, Франшиза.

Кент кивнул, затем пошел к своей машине, сел за руль, не выпуская из руки револьвер, и выехал на улицу. Адам смотрел, как исчезают вдали габаритные огни.

— Я тебя люблю, — сказал он, но машина уже исчезла из виду, и улица была пуста.

Он вернулся в дом, чтобы попрощаться с Мэри и погасить свечи.

49

Кент не хотел лгать. Никогда не хотел, но особенно теперь и особенно Адаму — после всего, что тот пережил. Поэтому он снова решил спрятаться за показную честность, произнося правильные слова и сообщая правильные факты, но не раскрывая своих истинных чувств.

Он позвонит в полицию. Даст им адрес.

Но сначала поедет туда сам.

Кент верил в свою теорию, верил, что она сработает. Если сегодня Дэн Гриссом умрет от его руки, то Роберт Дин, Стэн Солтер и другие следователи, занимающиеся этим делом, не будут удивлены. Как бы то ни было, Кент является мишенью этого человека, а они знали Кента. Его знал весь город. Его знали, ему верили, не сомневались в нем, и это ему поможет. Он столько лет принимал правильные решения — и людям будет трудно поверить, что теперь он способен сделать такой ужасный выбор…

Но выбор уже сделан. И он доведет дело до конца — ради семьи, если не ради себя. Ради безопасности Бет, Лайзы и Эндрю он избавит мир от Гриссома — если сможет. Ради Адама, который уже пытался сделать то же самое для Кента.

Он вел машину, не убирая пистолет с колен, и молился. Это была самая странная молитва из всех, какие Кент когда-либо произносил. Он просил даровать ему силу, чтобы поступить дурно, а затем — прощение.

Кент знал, что ему понадобится и то, и другое.

Он молился, пока вел машину, держа на руле только левую руку; правая была занята револьвером. Ему казалось, что если он отпустит оружие хотя бы на секунду, его решимость может ослабнуть.

Проезжая районы города, в которых он не был много лет, Кент следовал указаниям навигатора, пока спокойный голос не сообщил, что он прибывает к месту назначения, которое находится слева от него. Кент прервал молитву, крепче сжал оружие и сбросил скорость. Указатель над его головой подтверждал, что навигатор не ошибся: он приехал по адресу, который дал ему Адам.

Единственная проблема заключалась в том, что дом номер 2299 по Амхерст-роуд не имел ничего общего с домом на фотографии. Это был отдельно стоящий деревенский дом из кирпича, окруженный большим участком земли, с табличкой «ПРОДАЕТСЯ», совсем не похожий на тот, который попал в кадр, когда Адам фотографировал Дэна Гриссома. Раньше у Кента не возникло сомнений — Адам не колебался ни секунды, называя адрес. Номер дома и называние улицы он произнес так, словно они были для него священными.

Он дал Кенту неверный адрес.

* * *

Много лет назад у сталеваров была традиция давать имена домнам, в которых они выплавляли сталь. Адам не знал, сохранилась ли эта традиция в немногих оставшихся центрах сталелитейной промышленности, но помнил, что домна компании «Робард» носила имя Бекки.

Он оставил машину около заброшенного сооружения. «Джип» одиноко стоял среди заросших травой рельсов, отходивших от него в разные стороны; когда солнце прорывалось сквозь свинцовые облака, гонимые западным ветром, толстые трубы домны отбрасывали густую тень. Много лет назад Адам испытывал странную гордость при виде дыма, поднимающегося из этих облезлых труб, потому что его отец гордился своей работой здесь. Когда он открыл дверь «Джипа», ему на секунду показалось, что он чувствует запах дыма. Забавно, как память может дразнить чувства.

На нем была обычная одежда — джинсы, ботинки и черная куртка, которую он не застегивал, чтобы иметь возможность быстро добраться до кобуры «глока». Сегодня он отказался от нелегального, незарегистрированного оружия и взял свой пистолет.

«Может, его там нет, — размышлял Адам по пути от сталелитейного завода к Эри-авеню. — Может, он отступился, когда я убил Сайпса, и мы больше его не увидим».

Дойдя до тротуара, он остановился и окинул взглядом улицу. У бордюра был припаркован белый «Бьюик Рандеву». Та самая машина, в которой уехал Гриссом в тот день, когда Адам его сфотографировал.

Какое-то время он не двигался. Потом повернулся вправо и посмотрел на озеро, туда, где бесконечная гладь холодной воды тянулась до самой Канады. Он видел ограду, через которую они с Сайпсом пролезали сорок восемь часов назад. Несколько чаек кружили над тем местом, где умер Сайпс; они высматривали добычу, пикировали за насекомым и, нечего не найдя, снова взмывали в небо.

Что-то зажужжало, нарушая тишину улицы. Это в кармане куртки вибрировал телефон. Адам достал его и посмотрел на дисплей. Звонил Кент.

Ему не было нужды отвечать на звонок, чтобы понять: младший брат звонит с Амхерст-роуд. Адам знал, что Кент поедет туда, но досада смешивалась с удовлетворением — это оправдывало его решение. Он отправил Кента в правильное место. Дом номер 2299 на Амхерст-роуд безопасен. Адам стоял во дворе этого дома и видел то, что там есть, и то, что там со временем может быть, но никакой опасности там не было.

Он держал телефон в руке, пока вибрация не прекратилась и дисплей не погас, потом сунул его в карман и повернулся влево, спиной к озеру и лицом к дому 57 на Эри-авеню.

* * *

— Мой брат с вами? — спросил Кент, держа телефон в одной руке, а револьвер — в другой. Его машина медленно катилась по дороге, а дом на Амхерст-роуд по-прежнему был прямо перед ним.

— Нет, — ответила Челси. — Кент, что случилось?

— Думаю, нам нужно его найти. И быстро.

— Что случилось? — повторила она.

— Если его с вами нет, то я, кажется, знаю, где он, но вы должны помочь мне найти это место. То, куда Родни Бова отправился посреди ночи. Это было в ночь на четверг. Адам надел на него электронный браслет.

— Зачем он туда поехал?

— Чтобы помешать мне сделать то же самое, — сказал Кент. — Челси, мне нужен адрес. Сможете его найти?

— Если записи сохранились, я найду. Не отключайтесь.

— Быстрее, — попросил Кент. — Пожалуйста.

Она не стала ни о чем спрашивать. Отложила телефон в сторону, и Кент слышал звук перемещаемых предметов, стук пальцев по клавишам, а затем Челси снова взяла телефон. Голос ее не дрожал, но в нем проступал страх.

— Номер пятьдесят семь, Эри-авеню, — сказала она. — Что происходит, Кент?

— Мне нужно быть там. Как можно скорее.

Но Эри-авеню находилась на другом конце города, рядом со старым сталелитейным заводом. Быстро туда не доберешься. Брат увел его слишком далеко, и ему никак не успеть.

— Позвоните в полицию, Челси, — сказал он.

— В полицию. — Она колебалась, и Кент знал, почему. Челси думала об Адаме и Сайпсе, об обвинении в убийстве и тюремной камере, и когда он включил заднюю передачу и отправился в путь, понимая, что все равно не успеет, она сказала: — Я близко. Я поеду к нему.

— Не делайте этого, — взмолился Кент. — Челси, пожалуйста, позвоните в полицию.

Она отключилось.

Кент отбросил телефон, вдавил в пол педаль газа и вихрем промчался мимо знака остановки, вглядываясь в карту на экране навигатора и прекрасно понимая, что ему не успеть. Что бы там ни происходило, он приедет слишком поздно, как и рассчитывал Адам. Петляя по проселочным дорогам, Кент снова позвонил брату. Ответа не было.

* * *

Он подкрался к боковой двери, из которой выходил Гриссом в тот день, когда Адам еще не знал, кто он, и из которой к нему вышел Сайпс, голый по пояс и улыбающийся, за несколько минут до своей казни. Пустая алюминиевая рама внешней двери была закрыта неплотно и трепыхалась на ветру, издавая тихий равномерный стук.

Бум, бум, бум.

Когда Адам подошел к двери, его телефон снова зажужжал, и он сразу выключил его, даже не взглянув на дисплей. Потом достал из кобуры «Глок», внимательно посмотрел на закрытую дверь и задумался, что делать дальше. Сайпс спокойно открыл ему, согласился прогуляться и поговорить. Но нет никаких гарантий, что Гриссом поведет себя так же.

Похоже, подумал Адам, время для стука в дверь прошло.

Он отвел ногу назад и ударил правой пяткой в дверь рядом с ручкой. Превосходный удар, быстрый и мощный. Рама треснула, и дверь распахнулась настежь, открывая плохо освещенные обитые линолеумом ступеньки, которые вели в кухню. Когда Адам отодвинул в сторону остатки внешней двери и с пистолетом в руке вошел внутрь, он услышал чьи-то шаги слева от кухни. Поднявшись по ступеням, резко повернулся влево, приняв стойку для стрельбы, и увидел, как Гриссом выскочил из гостиной в коридор. Адам выстрелил, но только один раз; нажимая на спусковой крючок, он уже знал, что опоздал на полсекунды. Пуля просвистела в том месте, где только что был Гриссом, и ударила в стену, оставив после себя облачко штукатурки.

От верхней ступеньки до порога, отделявшего кухню от гостиной, было три шага, и Адам, преодолев это расстояние, опустился на одно колено, снова повернулся влево, заметил, как Гриссом в конце коридора поворачивается к нему, увидел дробовик у него в руках. «Я предпочел бы другое оружие», — успел подумать Адам. Они выстрелили одновременно.

Девятимиллиметровая пуля из пистолета Адама ударила Гриссома в челюсть с правой стороны, отбросив его к стене, а затем свалила на пол; кровь, осколки кости и ошметки плоти забрызгали пыльную желтую краску. Идеальный выстрел в голову, точный и смертельный.

Гриссом, запаниковавший и менее опытный, не смог точно прицелиться.

Но это компенсировал дробовик — выстрел картечью с пяти метров. Тонкая перегородка между Адамом и дулом дробовика не остановила девять свинцовых пуль, веером разлетевшихся от ствола. Они пробили стену и вспороли ему грудь с левой стороны; из раны хлынула кровь. Вот почему Адам советовал брату сначала стрелять картечью, если возникнет такая необходимость. Картечь не требует точности.

Он упал на правый бок, но не выпустил пистолет и не отрывал взгляда от Гриссома, лежащего в конце коридора. Мертвого.

Убедись, напомнил себе Адам, тщательно прицелился, сражаясь с болью, которая туманом обволакивала его, и снова нажал на спусковой крючок. «Глок» еще раз подпрыгнул в его руках, и пуля ударила в Дэна Гриссома, на этот раз в самый центр груди. Тело дернулось только тогда, когда его прошила пуля. Дэн Гриссом был мертв.

«Я его прикончил, Кент, — подумал Адам. — Всё в порядке».

У него закружилась голова, и он положил пистолет, уперся правой ладонью в пол и задержал дыхание, сопротивляясь боли.

«Продержись еще немного, — сказал он себе. — Давай, Адам. Найди в себе силы. Черт возьми, они у тебя еще остались. Найди их».

Глухо застонав, он приподнялся, подтянул под себя ноги, оперся правой рукой о стену и встал. На мгновение ему показалось, что он потеряет сознание, но усилием воли Адам преодолел дурноту и медленно пересек кухню, стараясь не поскользнуться на собственной крови.

Он спустился по лестнице, вышел через дверь на улицу, под холодный ветер, и только потом позволил себе взглянуть на рану.

И понял, что увидел слишком много. Те части своего тела, которые не должны быть видны. Кровь пропитала джинсы и куртку. Правой рукой Адам запахнул куртку и с трудом застегнул молнию, как будто от этого был какой-то прок. Постоял несколько секунд, размышляя. Далеко ему не уйти, но оставаться тут тоже не хотелось. В этом месте, в этом доме, где обитало зло.

Потом Адам заметил каменные трубы и пошел к ним, смутно сознавая, что они указывают на место, откуда он пришел, хотя уже не понимал, что это за место и где оно находится. Выйдя на тротуар, заметил, что кто-то смотрит на него с крыльца соседнего дома. Послышался крик, но слова не задержались в сознании Адама. Он снова остановился, глядя на трубы; идея вернуться к ним была правильной, но они слишком далеко. Теперь до них не добраться.

Адам повернул налево и, петляя, пошел по тротуару. Впереди он видел озеро Эри, чаек, по-прежнему круживших над водой, упорных существ, способных не только выдерживать холодный ветер, но и обращать его себе на пользу. Вспомнил скалы, волны и мелкие лужи, образовавшиеся там, где холодные волны оказывались зажатыми между камней, и подумал, что это будет правильным местом, до которого он сможет дойти.

Ему потребовалось много времени, чтобы преодолеть квартал. Ноги не слушались, равновесие удерживалось с трудом — не говоря уже о продвижении вперед. За спиной по-прежнему раздавались крики, но ему не хотелось расшифровывать их, пока он не понял, что кто-то выкрикивает его имя. Он остановился, оглянулся и увидел Челси.

Она выскочила из своей машины и бежала к нему.

Конечно, подумал Адам, и жгучая боль немного отступила перед теплой волной облегчения. Конечно. Она пришла за ним, и он должен был знать, что она придет, должен был помнить, и ему стало стыдно, что он забыл. Адам повернулся к ней, но это была плохая идея — слишком трудная задача для этих непослушных бревен, в которые превратились его сильные ноги; они запутались, подогнулись, и он рухнул на тротуар.

Челси протянула к нему руки и обняла, и Адам увидел, что он испачкал ее кровью, и это ему не понравилось. Лицо у нее было мокрым от слез, и это тоже плохо. Она что-то говорила ему о «Скорой помощи», и он хотел ее слушать, потому что это было важно для нее, но видел только слезы и кровь. Он хотел стереть их, но силы уже оставили его, и ей пришлось сделать это самой.

— Прости, — сказал он. Адам был уверен, что слова дошли до нее, что они прозвучали отчетливо и ясно, но она не отреагировала на них, а продолжала говорить о «Скорой помощи». Он не мог ответить, не знал, что еще сказать, но потом Челси сказала, что любит его, и теперь он знал, что ответить, потому что он тоже ее любил, всегда любил. Он радовался, что она тут, с ним, но жалел, что вот так, среди крови и слез.

— Прости, — повторил Адам, и на этот раз понял, с каким трудом произнес эти слова, сколько они отняли сил. Челси прижала руку к его щеке, и ее ладонь вносила успокоительную прохладу в этот мир, ставший слишком горячим.

— Знаю, малыш, — сказала она. — Знаю. Все хорошо. Все в порядке.

50

К тому времени, когда приехал Кент, Адама уже увезла «Скорая», но полиция не стала его задерживать. Они без промедления отвезли его в больницу, и там он узнал, что его брат мертв.

Об этом ему сообщил хирург. Умер сразу после прибытия, сказал он, тронув рукой за локоть, словно этим жестом пытался выразить сочувствие. Выстрел из дробовика. Ему очень жаль. Подробности известны полиции. Он может лишь сообщить, что все кончено.

Потом подошли агент Дин и Стэн Солтер. Они не задавали ему вопросов, и Кент был им благодарен.

— Он прикончил Гриссома, — сказал ему Дин. — Больше мы ничего не знаем. Гриссома нашли мертвым в доме. Ваш брат выбрался оттуда, но ушел недалеко.

Кент кивнул и спросил, может ли он побыть один, прежде чем они продолжат. Конечно, сказал Дин, в его распоряжении столько времени, сколько ему нужно, и спросил, хочет ли Кент, чтобы они позвонили Бет, или он сделает это сам? Кент ответил, что сам позвонит, и пошел по длинному, ярко освещенному коридору, шаркая ногами по чистой сверкающей плитке, потом вышел на парковку. Ноги еще держали его, пока он искал какое-нибудь место, где мог побыть в темноте и одиночестве. Рядом была погрузочная платформа, пустая, с распахнутыми дверьми, и он добрел до нее, опустился на асфальт, уткнулся головой в колени и заплакал.

Кент не знал, сколько времени он там просидел. Видел Дина и Стена, выходивших из дверей больницы, — они его тоже видели, но не подходили. Потом слезы высохли — рано или поздно они всегда высыхают. Кент посмотрел на Роберта Дина и вспомнил его слова, произнесенные несколько часов назад, когда тот рассказывал ему о взаимоотношениях между Гриссомом и Сайпсом, о своем предположении, что один из них убил другого.

Из двух человек, посвященных в тайну, остался один.

Он встал, отряхнул пыль с брюк и пошел туда, где его ждала полиция, чтобы объяснить, почему умер его брат.

* * *

В доме номер 57 по Эри-авеню полиция нашла вещи, принадлежавшие Рейчел Бонд, и объявила покойных Дэна Гриссома и Клейтона Сайпса главными подозреваемыми в ее убийстве. В частной беседе Дин сообщил Кенту, что следователям позвонили трое заключенных и один бывший заключенный — все эти люди хотели рассказать о Гриссоме. Он был убежден, что этих свидетельств и найденных в доме улик достаточно, чтобы закрыть дело Бонд и, как он надеялся, несколько других. Кент спросил, смогли бы они предъявить обвинения Гриссому, будь тот жив. Дин ответил, что у них сильная позиция.

Пенни Гути, мать Рейчел, рассказывала всем репортерам, которые обращались к ней, что довольна результатом, что Адам Остин обещал ей убить этих людей. История прогремела на всю страну. Даже на весь мир. Кенту звонили журналисты из Франции и Англии. В воскресенье он встретился со своими помощниками и сказал, что слагает с себя обязанности главного тренера до конца сезона, потому что команда не должна стать объектом назойливого внимания прессы, и кроме того, он хочет быть с семьей. Вместо себя Кент назначил Байерса. Потом оставил их заниматься делом, закрыл за собой дверь кабинета и вышел из раздевалки, задержавшись на секунду у фотографии команды-чемпиона 1989 года, на которой рядом друг с другом стояли братья Остин.

* * *

Они похоронили Адама во вторник утром, на рассвете; на церемонии присутствовали только свои, Кент с семьей и Челси Салинас. Стэн Солтер попросил разрешения прийти, и Кент согласился. Церемония была простой и краткой. Они хотели избежать внимания прессы, и им это удалось. Когда все закончилось, Кент сказал Бет с детьми, чтобы они подождали его, и попросил Челси уделить ему минутку.

На ней было изящное черное платье и туфли на каблуке, но когда они дошли до старенького потрепанного «Корвета», она скинула туфли и уселась на грязный капот машины. Кент стоял рядом в своем строгом костюме и расспрашивал ее о последних минутах жизни брата.

Она рассказала все, что смогла. Временами ее голос дрожал, но ни разу не сорвался. Адам знал, что умирает, сказала Челси, но, как ей кажется, он был рад видеть ее. Он выглядел не испуганным, а виноватым. Она хотела избавить его от чувства вины, подарить ему покой перед уходом, но не уверена, что ей это удалось.

— Я рад, что вы были с ним, — сказал Кент. Он не кривил душой. — Но жалею, что меня не было рядом.

— Он не хотел бы вас там видеть. — Тут голос Челси звучал твердо. — Он не хотел вас впутывать.

— Я сам должен был с этим разобраться.

Она заправила волосы за уши и посмотрела в сторону кладбища.

— Он все время пытался загладить свою вину перед Мэри. Очень печально, но это одна из причин, почему я его любила.

— Я мог бы помочь, — сказал Кент, — но не помог. Если бы принимал другие решения или был откровеннее с ним, то…

— Знаете, что он сказал мне вчера, Кент? Он сказал, что хотел бы стать вашим помощником. Должность главного тренера его не привлекала. Он хотел отвечать только за защиту. И знаете, о чем это мне говорит? Что он гордился вашими решениями. Наверное, не всеми, потому что это невозможно. Но, как правило, он им доверял.

Кент не знал, что ей ответить.

— Должен ли он был сделать то, что сделал? — продолжила Челси. — Нет. Но он сделал это не ради себя… — Она снова посмотрела на него, оторвав взгляд от кладбища. — Можно вас кое о чем спросить?

— Конечно.

— То место, куда он вас отправил. Адрес, который он вам дал. Это за городом? На Амхерст-роуд?

Кент кивнул.

— Как вы догадались? Этот дом что-то значил для него?

Ее глаза впервые наполнились слезами. Челси смахнула слезы и покачала головой.

— Интуиция, — ответила она, и хотя Кенту хотелось узнать больше, он понял, что не стоит спрашивать. Это дело его брата и Челси и должно им оставаться.

— Мне сказали, что он не оставил завещания, — сказал Кент. — Но я хочу, чтобы вы что-то получили, потому что он этого хотел бы.

Она покачала головой.

— Трастовый фонд для его племянницы и племянника. Всё. Вот чего он хотел бы. И еще кое-что. Несколько первоочередных дел. Одно я беру на себя. Снятие обвинений с Родни Бовы. Я об этом позабочусь. Второе, думаю, должны сделать вы.

— Что именно?

— Рассказать своей сестре, что произошло.

— Поговорить с сестрой…

— Как Адам, — сказала она. — Думаю, он хотел бы, чтобы она знала. Уверена, это для него очень важно.

Когда-то это казалось Кенту безумием — но не теперь.

— Знаете, я тогда мог бы проводить ее домой, — сказал он.

Челси молча смотрела на него.

— Адам должен был отвезти ее. Но сказал, что не собирается. Он решил, что ей лучше пойти пешком. А я всего лишь смотрел запись игры. Я мог сам проводить ее домой, это заняло бы десять минут. Виноватым оказался Адам, но я был в курсе и сделал то же самое, что он. Сказал, что идти всего пять кварталов и ничего с ней не случится. Он не единственный, кто не смог позаботиться о ней.

— Вы когда-нибудь говорили ему это? — спросила Челси.

— Нет. — Голос у него дрожал. — Нет, никогда. Но захотел рассказать вам.

Прохладная ладонь Челси легла ему на руку.

— Расскажите сестре. Это и все остальное. Для Адама это было бы важно.

— Обещаю. Не пропадайте, Челси. Наверное, мы могли бы поговорить… думаю, должны поговорить. Пожалуйста.

Она отвела взгляд.

— Мы можем поговорить, Кент. Но вряд ли я задержусь тут надолго.

— Куда вы собираетесь?

— Понятия не имею. Но мне пора уехать. Я это точно знаю. Он был готов, и я тоже, а теперь… теперь осталась только я, да? Но мы не ошибались в том, что пора уезжать.

Челси соскользнула с капота своей машины, и они попрощались. Казалось, все слова уже сказаны, но она, взявшись за ручку дверцы, вдруг остановилась.

— Я прочла в газете, что в этом сезоне вы больше не будете тренировать команду.

— Совершенно верно. Мне теперь не до футбола, Челси.

— Ваш брат, — сказала она, — надрал бы вам за это задницу.

Это были ее последние слова. Она села за руль старого «Корвета» и уехала. Кент отвез жену и детей домой, а потом поехал в дом Адама, один, чтобы рассказать сестре, что ее брат умер, и объяснить, как это случилось и почему.

* * *

Всю неделю команду тренировал Мэтт Байерс. Кент не появлялся на тренировках. Он хотел, чтобы журналисты ушли, оставили его парней в покое, а его присутствие этому не способствовало. До четверга он вместе с Бет и детьми оставался в гостинице, а потом они наконец вернулись домой. Люди с камерами исчезли. Кто-то из соседей их навестил, но большинство держались на расстоянии, не желая беспокоить.

— Ты должен прийти на игру, — сказала ему Бет. — И ты это знаешь.

Кент знал. Они пришли вместе, заняли место на трибуне. Последний раз он сидел на трибуне во время матча, в котором участвовала команда Чамберса, когда учился в школе. Кент смотрел, как Байерс построил игру на выносе мяча в нападении и на блицах в защите; после первой половины «Кардиналы» со счетом 14:10 выигрывали у «Сентер-Пойнт Саксонс», клуба, который до этого сезона был известен скорее своим оркестром, чем футбольной командой. Лорелл два раза пытался организовать атаку через Колина, но оба раза неудачно. Во второй половине матча он уже не рассчитывал на Мирса, и хотя нападение ничего не добилось, защита играла блестяще, позволив сопернику всего лишь забить гол с игры. Победа со счетом 14:13 — и выход в финал чемпионата штата, который должен был состояться на стадионе в Массилоне.

* * *

Следующая неделя не сулила никаких перемен. В воскресенье Кент встретился с помощниками, сказал, что они молодцы и что он будет их лишь отвлекать, а ему самому нужно быть с семьей, а не с футбольной командой. Они сказали, что все понимают, а он заверил их, что не сомневается в победе, и на этом все должно было закончиться. Он будет сидеть на трибунах в Массилоне, на прославленном стадионе, о котором грезил весь сезон, и наблюдать за игрой.

Но в понедельник вечером в дверь позвонили. Кент пошел открывать, ожидая увидеть репортера, но на пороге стоял Колин Мирс.

— У вас найдется минутка, тренер?

Кенту не хотелось с ним говорить. Он не хотел, чтобы в доме был кто-то, кроме его семьи, но сказать такое парню было просто невозможно, и поэтому он впустил Колина и стал слушать, как тот убеждает его вернуться к команде.

— Мне приятно это слышать, — сказал Кент. — Правда. Но в данный момент я не гожусь для футбола. Ты должен это понять.

Хотя если кто и может его понять, то именно этот семнадцатилетний парень.

— Я буду там, поддержу вас, — сказал Кент. — Ты это знаешь. Но сейчас мне нечего предложить тебе, сынок.

— Вы видели, как я играю. И точно знаете, что я мог предложить в этих играх. Ничего. Но знаете что, тренер? Я никого не бросал.

— Я не бросаю вас, ребята, — возразил Кент, но это был слабый аргумент. Он выбрал трибуны, а не поле. И был уверен, что сделал правильный выбор, но не знал, как объяснить это Колину.

— Я обещал Рейчел, что мы победим, — сказал Колин. — Вы говорили, что это не имеет значения.

— Не имеет.

— А когда сказали, что все равно будете там, это имело значение?

Парня переполняла ярость. Но это был не только гнев. Он чувствовал себя преданным. Кент посмотрел на него, сказал, что обдумает просьбу, и проводил к двери. Бет ждала его в гостиной.

— Ты слышала? — спросил он.

— Да.

— И?..

— Ты сказал ему, что тебе нужно быть с семьей. Но команда — тоже твоя семья, Кент.

* * *

И Кент вернулся. Когда во вторник команда пришла на тренировку, он был на поле, и никто не сказал ему ни слова — ни игроки, ни тренеры; все ждали, что скажет он.

— Я теперь не в самой лучшей форме, — обратился Кент к команде. — И не знаю, смогу ли вам помочь. Но я благодарен, что вы позволили мне быть с вами и смотреть, как вы закончите то, что начали.

Тренировку провел Байерс, а Кент помогал отрабатывать действия на разных позициях, давал советы по технике, но больше молчал, наблюдая. В тот вечер он в первый раз посмотрел видеозапись. Их соперник, «Сентер-Гроув», был очень хорош. Великолепный квотербек, искусные ресиверы; они играли в открытый футбол и умели зарабатывать очки. Их ведущий ресивер хорошо пробегал маршруты и обладал цепкими руками, а второй, Шепард, был не столь надежен, но очень быстр. Он буквально летел, и эта угроза создавала бреши в обороне. Кент целый час смотрел на его игру.

В среду он отозвал Колина в сторону и спросил, видел ли он игру и защиты, и нападения. Конечно, видел. Колин смотрел все.

— Если понадобится, — спросил Кент, — ты сможешь опекать Шепарда? Не отставать от него ни на шаг?

Колин удивленно посмотрел на него.

— Вы хотите сказать — на позиции корнербека?

Кент кивнул.

— Он доставит нам много неприятностей своей скоростью. Я знаю, что ты ему не уступишь, единственный из всей команды. Но сможешь ли ты играть на этой позиции, если мы попросим тебя выйти против него на пасе? Только честно.

— Я знаю все маршруты. — Колин задумался, потом кивнул: — Смогу.

— Может, ты нам и не понадобишься, — сказал Кент. — Пока это просто идея.

* * *

Через три минуты после начала второй четверти Колин Мирс поймал свой первый пас — от квотербека соперников. Счет был равный, и Колина в третий раз поставили на позицию корнербека — для индивидуальной опеки Шепарда. Кент использовал его в конце попыток, в ситуациях, когда знал, что противник будет пасовать. В первый раз соперники разыграли вброс вместо паса, но Колин без колебания бросился к мячу, яростно и быстро, помогая остановить нападающего. Такое столкновение требовало самопожертвования; при контакте доставалось обеим сторонам. Во второй раз он занял позицию в углу, но они попытались отдать пас на тайт-энде, а потом, в третий раз, «Сентер-Гроув» устроил Мирсу настоящую проверку. Они отправили Шепарда по маршруту вдоль боковой линии, он набрал скорость, а квотербек бросил мяч ему на ход, так что дотянуться до него мог только он.

По крайней мере, так было задумано. Но Колин не отставал от него, это было состязание в скорости, и пока мяч находился в воздухе, он на шаг опередил Шепарда и поднял голову. Инстинкт ресивера победил, и Мирс забыл, что нужно делать.

«Просто сбей его», — подумал Кент. От него требовалось просто сбить мяч на землю.

Но Колин поймал мяч. Повернулся с удивленным видом, заметил впереди открытое пространство и устремился туда. И вернул мяч в центр поля, прежде чем его остановили. За бровкой поля игроки окружили его, и он улыбался. Кент понял, что уже пять недель не видел улыбку на лице парня. Это ненадолго, но все равно он был рад.

— Риск окупился, — прозвучал в наушниках голос Байерса.

— Идея моего брата, — ответил Кент, вышагивая вдоль боковой линии. В наушниках стало тихо — помощники не знали, что сказать. Но так и должно было быть. — Заставим их заплатить, джентльмены, — сказал Кент, и команда бросилась в бой.

После первой половины они вели 14:7, и в начале третьей четверти Лорелл отдал пас Колину на косом маршруте. Болельщики «Сентер-Гроув» не поняли, чему так радуется трибуна Чамберса, когда Мирс поймал мяч и заработал всего семь ярдов. Еще через два розыгрыша он снова поймал передачу, а потом Лорелл завершил пробежку в зачетной зоне соперника, и счет стал 21:7. Байерс спросил, нужно ли еще раз попробовать Мирса в роли корнербека.

— Думаю, достаточно, — ответил Кент.

Во второй половине матча они не дали противнику ни единого шанса. Окончательный счет 35:10.

Бет встретила его в центре поля, вместе с детьми.

— Почему ты плачешь? — спросил Кент, а когда жена обняла его, он понял, что тоже плачет.

Бет надвинула поля шляпы ему на глаза, укрываясь от посторонних взглядов, и прижалась щекой к его щеке; их слезы смешались. Она долго не отпускала его, потом отстранилась, ладонью вытерла его лицо и сказала:

— Иди, поговори с командой.

Кент пошел к ним. Они окружили его в центре поля, как обычно в последней игре сезона, но сегодня все было иначе. Ему не нужно было говорить им о пути к победе, потому что победа была здесь. Кент смотрел, как кубок переходит из рук в руки — все хотели к нему прикоснуться, — и пытался найти нужные слова.

— Джентльмены, — сказал он. — Я знаю, что это настоящий праздник, и мы обязательно отпразднуем, но сначала я хочу…

Пауза. «Напомнить вам, — едва не произнес он. — Напомнить: подготовка и еще раз подготовка». Но им не нужно ничего напоминать. Сегодня они были готовы — и они победили. Завтра будут новые дела и заботы, но сегодня они победили.

— Я хочу поблагодарить вас, — закончил тренер. Больше ему нечего было им сказать.

* * *

Территория тюрьмы превышает одиннадцать сотен акров, и бо́льшую ее часть занимают асфальт и здания, окруженные по периметру высокими заборами и колючей проволокой. Это безрадостное место даже в погожий день, но в феврале, под серым небом и недельной давности снегом, оно производит особенно гнетущее впечатление. Каждый день в кирпичные здания на работу приходят сотни людей, а затем уходят; более двух тысяч остаются внутри. Для них это дом.

Мужчина с мальчиком здесь только посетители. Мужчине знакомо это место, мальчику — нет. Они регистрируются, проходят проверку службы безопасности и вслед за сотрудником тюрьмы идут по извилистому коридору, минуют несколько дверей, которые запирают за их спиной. Мальчик — высокий, худой и подвижный — оглядывается на каждую закрывающуюся дверь. Мужчина переспрашивает, уверен ли он, хочет ли быть здесь.

Мальчик говорит, что уверен.

«Ты должен только слушать, — говорит мужчина. — Ничего не говори, если не хочешь».

«Посмотрим, как пойдет», — говорит мальчик.

Они проходят в последнюю дверь и оказываются в комнате вместе с группой мужчин в оранжевых робах, сидящих на пластиковых стульях. Сотрудник тюрьмы обращается к ним, представляет мужчину как тренера. Тот просит называть его Кентом, а не тренером. Он говорит, что пришел говорить не о футболе, что сегодня он хочет обсудить другие вещи. Он пришел рассказать им о своей семье, о сестре, брате и себе самом, сказать им, что их разделяет не так уж много — людей за решеткой и колючей проволокой и того, кто добился славы на футбольном поле. Их разделяет не так уж много, и это важно знать.

«Я хочу вам рассказать, — говорит он, — о том времени, когда я собирался убить человека.

Я хочу рассказать вам, чему научился».

Благодарности

Эта книга не была бы написана без любезной поддержки футбольного клуба «Блумингтон Хай Скул Норт». Я выражаю глубокую благодарность тренеру Скотту Блессу и остальному персоналу за то, что позволили мне быть с клубом в сезоне 2011 года и терпели мои вопросы.

Благодарю всех игроков команды, которые подарили мне великолепный сезон, пока я работал над книгой. Отличная реализация в дополнительное время в Коламбусе, парни.

Бесценным источником информации, как всегда, был Дон Джонсон из «Трейс инвестигейшнс» — а также Джордж Личмен из отдела полиции Рокки-Ривер. Огромную помощь в поисках материала мне оказал Гидеон Пайн. Всеми своими знаниями я обязан таким людям, как они.

Невозможно переоценить роль этих людей. Я благодарю Майкла Питша, Дэвида Янга, Сабрину Каллахан, Хитер Фейн, Ванессу Керен, Викторию Мацуи, Мириам Паркер, Трейси Уильямс, Ив Рабинович и многих других за огромную поддержку. Я хочу выразить признательность сотрудникам агентства «Инкуэлл», особенно Дэвиду Хейлу Смиту, Ричарду Пайну и Кимбели Уитерспун, а также Анджеле Чен Каплан и Лоренсу Роуз.

Моя глубочайшая благодарность всем первым читателям книги, которые помогли сделать ее лучше.

И Кристине. Всегда.

Сноски

1

Обезболивающие наркотические препараты.

2

Соотв. 193 см и 97,5 кг.

3

День труда отмечается в США в первый понедельник сентября.

4

Название команды по американскому футболу, выступающей в Национальной футбольной лиге.

Content

Майкл Корита
Пророк

Часть I Обеты

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Часть II Осень прошлой недели

23

24

25

26

27

28

29

30

31

Часть III Охотники за трофеями

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

Часть IV Конец осени

42

43

44

45

46

47

48

49

50

Благодарности

Сноски