Наталья Осис

У самого синего моря. Итальянский дневник

Моему любимому Сандро

Часть 1

Простые открытия

Как начинается день в Генуе

Лестницы вместо улиц

Наслаждаться утром нового дня – это целая наука. Или искусство, если хотите, но в любом случае так вот, запросто, не научишься. Это только звучит поэтически – «утро нового дня», а на самом деле: звон будильника, еще пять минут, и еще пять, о Господи, уже опаздываю, о необходимости плескать водой в лицо думаешь с содроганием, тапки «шварк-шварк» – ты что? ходить нормально не можешь? – да ничего я с утра нормально не могу! – хорошо бы кофе… – черт, уже надо выходить! – где моя мобила? – опять не позавтракала – не забыть причесаться – накрашусь завтра – нет, вот ходят же женщины нормально одетые с утра – «Ой, здрасьте! Да-да, мы опять опаздываем» – так, улыбка должна быть виноватой, что ты вечно как клоун, ей-богу – «Да, завтра постараемся прийти вовремя».

Думаете, спать до полудня лучше? Да? А гаденькое чувство вины, что полдня прошло, а ты еще немытая-нечесаная, и нет никакой крахмальной скатерти и воскресного завтрака для всей семьи, и как будто школу прогуляла, и вообще – теперь завтракать или обедать?

В Италии, в Генуе, где я совсем недавно живу, утро мне нравится. Генуэзцы, хоть и любят причитать и жалиться не меньше, чем русские, на самом деле изо дня в день весело и терпеливо помогают друг другу приспособиться, примять, вписать себя в новый день.

Как бы мне вам это объяснить… А давайте сделаем так: я вас приглашаю. В доме у нас места не то чтобы очень много, но как раз по соседству прекрасные хостинги. Очень дешево! Так что утром я вас жду на виа Бальби, ровно в девять – без опозданий, хорошо? Как раз к этому времени мне удастся оставить за дверью и домашние тапочки, которые шварк-шварк, и свое одевание на ходу, и ежеутренний цирк под названием ginnastica (мой сын Петька теперь заставляет моего итальянского мужа Сандро каждое утро делать зарядку) – на это, конечно, стоит посмотреть, но мой старшенький обидится, а это нельзя – я его очень люблю… Так что, договорились? Завтра в девять ровно у нашей скалинаты. Скалината – это каменная лесенка в пятьдесят ступеней, что ведет в наш дом. Только у нее есть название, и она пытается быть улицей. Почему улицей? Потому что на ней есть табличка с названием и письма к нам приходят по адресу: скалината Цитадели, 3. Три – это номер дома, да. А почему тогда домов на нашей скалинате не три, а один? Да откуда я знаю? Что вы ко мне пристали? Я вообще здесь не местная.

Утром лучше еще и потому, что ни у кого нет сил на дурацкие вопросы. Вышли и встретились. Вот и славно, трам-пам-пам. Пойдем теперь. Про виа Бальби я вам после расскажу. А сейчас просто смотрите: рядом с университетом сидит тетка из Южной Америки и жарит на баяне. Ну хорошо, аккордеоне. Нет, если не нравится, я сейчас про семейство Бальби буду рассказывать, как они здесь всю улицу своими дворцами застроили… Ладно, я пошутила – мы потом зайдем в Палаццо Реале, и вы сами все увидите. Вы лучше на тетку посмотрите! Она каждое утро здесь. Сидит на табуретке, как на завалинке, и наяривает то «Утомленное солнце», а то вот, слышите? «Мой костер в тумане светит…» Даже не пытайтесь: ни слова не знает по-русски – я уже пробовала. Это так, народные аргентинские напевы. Вот мы прошли мою любимую Нунциату, обогнули рынок, поднялись двадцать метров еще по одной скалинате, простите, салите – здесь ступенек нет, значит, не лестница, a подъем. Это не я зануда, а итальянцы: виа, корсо, салита, скалината, виколо, виколино – что означает соответственно улица, проспект, лестница, подъем, переулок, переулочек…. что-то там еще, наверное, было, сейчас не вспомню. Но улица – это только улица, лесенка – это только лесенка и так далее. В зависимости от ширины, кривизны, подъема, наличия или отсутствия ступенек у каждой свое название. Путать нельзя – тебя просто не поймут или сам запутаешься… Ну вот, вы подождите здесь, а я Петьку отдам с рук на руки воспитательницам. Нет, здесь уже не салита, а пьяцца. Ну и что, что двадцать метров прошли, ну и что, что пятачок пять на пять? Видите? Написано «пьяцца», значит, пьяцца. Вот вам и лавочка стоит, чтоб не сомневались.

Ну, теперь принимаемся за самое интересное: перво-наперво надо купить фокаччу – горячую лепешку, пропитанную оливковым маслом и посыпанную крупной морской солью. Лучше завтрака не бывает! Можно есть на ходу – так все делают. Ага, вкусно? А я что говорила? Это чуть ли не главная гордость Генуи. Фокачча может быть только дженовезе, то есть генуэзская, иногда ее пытаются имитировать, но не очень успешно. В Генуе фокаччу полагается покупать и есть только свежую, кроме того, ее рекомендуется попробовать в десяти различных пекарнях, выбрать место, где она понравится больше всего, и потом уже покупать только там. Можно купить и хлеб и заодно понять, почему все пиршества у Гомера сводились к жареному быку и хлебам. Про жареных быков ничего не знаю – может, и правда вкусно. Я пока не пробовала. Я все время слышу от итальянцев, что греки ничего жарить не умеют хорошо. Вообще ничего не умеют хорошо. Может, когда и умели, да разучились… Завидуют, наверное, наследники римской культуры славе просвещенной Эллады. Да, отвлеклась, простите! Обещала рассказать про фокаччу? Про фокаччу у меня есть в копилочке одна маленькая история.

Были мы как-то с Сандро в Пизе – ездили посмотреть на Пизанскую башню. Башней совершенно не впечатлились. Какой-то отдельный от самого города, недавно отреставрированный (евроремонт!), специальный аттракцион для туристов. Вокруг газон величиной с три футбольных поля, опоясанный рядами палаток с сувенирами. И туристы, натурально, куда же без них? Огромная, галдящая толпа, рассеянная по этому гигантскому полю, и все едят, пьют, закусывают и фотографируются. Когда мне приходится видеть нечто подобное, мне уже никакой культуры не хочется.

Зато прогулка по городу получилась замечательной: красота, тишина… Больше всего запомнились фигурные кольца коновязи с разными замысловатыми головами: львов, драконов, единорогов… Привязать коня, громко постучать специальным молотком в огромную, высотой в два человеческих роста, обитую железом дверь, и войти, бряцая шпорами, на ходу срывая промокший и отяжелевший от грязи плащ, эх!..

А за обедом нам дали что-то такое, отдаленно напоминающее фокаччу – то есть тоже фокаччу, но в пизанском исполнении. Сандро пододвинул ко мне тарелочку и сказал: «Вот, попробуй, и сразу поймешь, почему мы с Пизой триста лет воевали. О чем можно разговаривать с людьми, которые делают такую гадость?» Стыдно сказать, но я с ним согласилась.

Но мы опять отвлеклись. Пойдемте теперь на рынок – покупать продукты. Свежие. На один день. Пока вы здесь, в Италии, к еде надо относиться серьезно. Конечно, непонятно, о чем продавцы с покупателями разговаривают – они же дженовезе, то бишь генуэзцы, и говорят на своем диалекте. Кому пришло в голову назвать эту помесь арабского с французским итальянским диалектом, не знаю.

Теперь бар. Кофе. Если вы хотите вести себя как все итальянцы, то стоя. Ну хотя бы потому, что сидя – на 20 чентезимо дороже. Здесь мы тоже и поздороваемся, и скажем пару фраз о погоде, и, пожелав друг другу хорошего дня, разойдемся. Видали, какие у него усы? А сам бар? Беленые потолки, рекламы 20-х годов, и туалет где-то в катакомбах, потому что за последние двести лет культурный слой так нарос, что все первые этажи оказались подвалами… Или бог его знает почему, вот винтовая лесенка вниз, а вот потолки сводчатые – может, оно и пятьсот лет нарастало…

Ну вот, наше утро закончилось. Можем приниматься за дела. На всё про всё ушло минут двадцать, не больше. Но за это время мы уже получили три порции улыбок, хвостики ускользающих мелодий, барышни поверили в то, что они на самом деле красотки, мальчики всех возрастов, включая преклонный, успели обменяться мнениями об «Интере» и «Ювентусе» (на русский лучше не переводить, что они сказали) – и день полетел воздушным змеем. Летит? Сверкает? Так чего ж вам еще? Понятно, хорошо бы еще «альфа-ромео», ремонт в квартире и яхту. Пусть завтра вы все это разом не купите. Но послезавтра сможете рассказать об этом за стойкой бара его хозяину. Будет еще одна тема для обмена мнениями. Но переводить я это не буду! Да и зачем переводить-то? И так все понятно.

Кой черт занес меня на эти галеры?

Как я оказалась в Генуе

Всю жизнь я танцевала ритуальные танцы с разными подходящими и неподходящими мне партнерами. Один раз пойду, другой откажусь, в прошлый раз я была в джинсах, на следующий нужно провокационное платье – значит, надо срочно изобрести повод, чтобы такое платье надеть. Я ему уже два раза звонила сама, теперь надо ждать его звонка – хорошо, что теперь есть мобильные, а каково было ждать звонка у обычного домашнего телефона? Кто-нибудь еще помнит, как это было? В первый раз выйдя замуж, я как-то наивно надеялась сократить все эти танцы, но получилось все наоборот – вместо танцев началась акробатика, сальто-мортале и даже цирк с конями.

На днях Сандро, мечтательно улыбаясь, подробно рассказывал, как я была одета, когда мы с ним работали в Москве на фестивале. «Ты имеешь в виду, когда мы познакомились, Сашенька?» – «Ну да, когда познакомились, и потом, когда мы работали – сколько? Десять дней? Или больше? Я помню, у тебя был небесно-голубой пиджак – такой длинный, и светлые джинсы, и…» Сначала я вспомнила свой любимый голубой пиджак, а потом с ужасом осознала, что при встрече с мужчиной моей жизни я действительно десять дней подряд ходила в одном и том же. Только майки меняла. Наверное. Совершенно не помню.

Когда я пытаюсь реконструировать события, то что-то складывается, но складывается совсем не то, что я помню. А помню я только, с каким трудом отклеивала себя от постели по утрам после четырех или пяти часов сна и повторяла себе, что, когда закончится этот проект, потом будет еще всего один, самый простой, и все закончится, и можно будет выспаться, и хотя бы два-три дня ничего не делать. Помню все бесконечные перипетии с итальянским проектом: спектакль был огромный, очень сложный, театр, в котором этот спектакль должны были играть, – не просто театр, а Театр Российской армии – единственный театр в стране, который подчиняется не Министерству культуры, а Министерству обороны, где вместо директора – генерал, точнее, генерал и есть директор, а по многокилометровым коридорам бегают строем солдатики срочной службы. Помню, что я была насмерть простужена, разговаривала как слон, которому наступили на хобот, и кашляла, как Чехов в Ялте. Отлично помню всю русскую команду – про фестивальную работу в театре вообще стоило бы писать отдельно, это гораздо интереснее, чем актерские афоризмы и биографии, правда, для этого пришлось бы воскресить жанр соцреализма, где все «наши» либо хорошие, либо очень хорошие, все умеют, ничего не боятся и горой стоят за своих… А вот итальянцев не помню совершенно. Во-первых, их было сорок человек, а во-вторых, никто из итальянской труппы, кроме технического директора Сандро, не говорил по-английски. Я быстренько выучила по-итальянски «спасибо», «пожалуйста», «налево», «направо», «здравствуйте» и «до свидания» – так же, как выучивала на любом другом языке для любой другой театральной труппы, но они так и остались для меня плохо организованной толпой немтырей, устраивающих забастовки из-за отсутствия пива и вина на обед, скандалящих из-за туалетной бумаги и не понимающих, что график их работы вписан в график работы гигантской машины фестиваля, где параллельно идут восемь-десять спектаклей в разных театрах Москвы. Самое интересное, что всех их я теперь хорошо знаю, почти всех люблю – каждого по-своему, но соединить этих отдельных людей, которых я знаю и люблю, с теми, составлявшими галдящую и постоянно чего-то требующую толпу, решительно не могу.

К Сандро я кидалась за разъяснениями каждый раз после того, как переводчики мне передавали какое-нибудь новое, заведомо невыполнимое требование. Три дня у нас ушло на то, чтобы договориться, что все запросы будут поступать сразу к Сандро, а он уже будет передавать их мне. На четвертый день работы я наконец-то, с великодушного разрешения переводчиков, смогла добрать пару часов сна и приехать на площадку к десяти часам утра. Помню, с каким наслаждением в тот день я завтракала при солнечном свете, благословляя русских переводчиков и итальянского технического директора, – кто каждый день завтракает в потемках, меня поймет. Позавтракав не спеша, я приехала на площадку, обошла, как мороз-воевода, свои владения и только собралась забраться в какой-нибудь укромный уголок, чтобы закапать и запшикать себе в нос и в горло разные волшебные лекарства, которые позволяли мне говорить членораздельно, как эти самые великодушные переводчики напали на меня в темном коридоре, прижали к стенке и грозно спросили, сказала ли я Сашеньке – они с самого первого дня стали называть Сандро Сашенькой, – что у меня в наличии имеются сын и муж. «Какой буж? Кобу сказать? Вы это о чеб?» – прогундела я. «А ты скажи, скажи», – еще строже приказали переводчики и подтолкнули меня к Сандро, который как раз вывернул из-за угла, чтобы озадачить меня то ли арендой сварочного аппарата, то ли покупкой золотых рыбок. И дальше я опять ничего не помню, кроме работы, потому что на работе мы ни о чем не говорили, кроме работы! Вот я все время и думаю, нормальный я после этого человек или нет?

А самое обидное, что про него, про моего любимого и ненаглядного мужа теперешнего, я тоже ничего не помню. Как он на меня смотрел? (Нормально смотрел.) Как он был одет? (Нормально был одет.) Как он попросил мой номер телефона? (При такой работе еще бы у него не было моего номера телефона.) Как мы в первый раз остались вдвоем? А мы вообще оставались вдвоем? Что-то же я должна помнить? Как – р-раз, и разговор выворачивает совсем на другие рельсы, и сразу становится понятно, что теперь можно будет просыпаться и засыпать с улыбкой. Или, наоборот, становится страшно, потому что теперь на этого человека придется смотреть совсем другими глазами и контролировать каждую фразу… и вообще вносить коррективы в свое поведение. А вот этого-то «р-раз» и не было. Был просто хороший человек, очень профессиональный, очень внимательный, и все с ним было очень легко и просто. А больше я ничего не помню.

Хотя нет, не совсем так. Я помню, как трогательно Сандро гордился тем, что для послепремьерного банкета он привез с собой вторую пару штанов – нерабочих – и радостно мне эти штаны в день премьеры демонстрировал. А на этих выходных штанах (приготовленных специально для банкета) красовалось какое-то очень профессиональное пятно на колене. Я прямо видела, как эти штаны надевались на какую-нибудь другую премьеру, где за пятнадцать минут до спектакля надо было что-нибудь срочно переносить, сгружать или чинить, поддерживая коленом, а может, это было две или три премьеры назад, а штаны так и лежат в гастрольной сумке. Так оно скорее всего и было. Потому что штаны эти я теперь хорошо знаю. Пятно с них не выводится, что не мешает моему Сашеньке называть эти штаны «выходными». Штаны эти я, конечно, уже спрятала. Они лежат рядом с моим голубым пиджаком, который тоже давно превратился в линялую тряпочку.

Мелкий бес

Генуя и Рим – первое знакомство

После десяти дней совместной работы последовала ежедневная двухмесячная переписка на весьма… гм… своеобразном английском. Убедить меня в том, что мне нужен был настоящий отпуск, было делом несложным, и при первой возможности я поехала в Италию.

Августовская Генуя была жаркой и пустынной, как Сахара. Казалось, мы с Сандро оказались одни в пустом и пыльном, оставленном жителями городе. Глухие серые ставни «сарачинески» (в память о сарацинах) с листочками «закрыто на каникулы до сентября», маленькое кафе на пустынной площади без единого посетителя, очередь из трех потерянных, невменяемых от жары людей около мороженщика на углу – и никакого движения. Нет бы мне наслаждаться тогда красотой великолепной Генуи-Супербы без суеты и спешки, но мне казалось, что нужно что-то еще важное увидеть, запомнить, не упустить, и поехали мы, бедные, – то есть я, влекомая могучим туристическим инстинктом, и ни в чем не виноватый Сандро, – в Рим, куда таких идиотов, как я, ведут все дороги.

И если в Генуе мы были одинокими мародерами, то в Риме оказались частью несметного полчища варваров, наводнивших Вечный город при полном отсутствии жителей. Особенно меня поразило обилие японцев, намертво приклеенных к своим фотоаппаратам, ускоренным маршем обходящих помеченные в плане ключевые точки города.

Европейцы и американцы были, конечно, тоже, и в большом количестве, но они казались более своими, что ли: они так же страдали от жары, так же растекались по стульям и скамейкам, утирая пот и прикладываясь к бутылочкам с водой, и так же, как и мы, недоуменно смотрели на построенных в колонны, собранных и целеустремленных японцев, на которых эта африканская жара, казалось, не производила решительно никакого впечатления.

Я, конечно, в тот момент меньше всего думала о туристах. Я рвалась в Сикстинскую капеллу, где мне надо было во что бы то ни стало прочувствовать и ощутить величие подлинников Микеланджело – ну сколько можно основывать свои представления об основных шедеврах Возрождения на репродукциях? Но единственным доступным для меня ощущением в Сикстинской капелле оказалось дежавю московского метро в час пик. Мне наступали на ноги, пихали локтями в ребра, не шутя толкали в спину и даже ухитрялись каким-то образом поддавать под коленки. Ну метро, как есть метро. Какая-нибудь станция «Киевская» в восемь часов утра в будний день. Только сверху – фрески божественного Микеланджело, а вокруг толпа японских людей с фотоаппаратами вместо лиц. И эти люди, обыкновенно такие милые и вежливые, недвусмысленно и единодушно давали мне понять, что не стоит стоять на дороге и, задрав голову, что-то там разглядывать. Сфотографировал – и вперед, не задерживай движение.

Сначала я несказанно удивилась. Куда же, думала я, подевалась нация, проповедующая созерцание как основной метод постижения сути вещей и красоты мира? И откуда взялись эти люди, наблюдающие прекрасное исключительно через глазок видоискателя? Но чем дольше я думала об этих японцах, тем больше убеждалась, что национальные особенности тут совершенно ни при чем. Просто на примере японцев лучше стало видно, как в целом на глазах меняется наш процесс восприятия. «Пришел-увидел-победил» быстро стягивается до «пришел-запечатлел», а на «увидел» отводится все меньше и меньше времени. Словно какой-то мелкий бес нас толкает под руку: да ты не смотри – что время тратить? ты сейчас сними, а потом посмотришь; пиши скорей, а то начнешь думать и все перепутаешь… И меня толкает, а как же. Поэтому я решила с мелким бесом бороться.

Своей дурацкой идеей я заразила и Сандро, и он сразу же перешел к боевым действиям: купил профессиональный пленочный фотоаппарат с зеркальной камерой. Фотоаппарат был чрезвычайно тяжелым, я думаю, что, повесив его как камень на шею, можно было бы запросто утопиться. И проявление пленок в эпоху цифровых фотоаппаратов оказалось делом не самым простым и совсем недешевым. Но все-таки мы сдались не сразу, и новый, легкий цифровой фотоаппарат появился у нас только через год. А от нашего самого счастливого периода в жизни осталось не больше десятка фотографий – и на всех счастливая Петькина мордаха крупным планом. Но, может, это и правильно?

Квартал Пре

Старый город и Старая Гавань

Параллельно нашей нарядной улице Бальби, задуманной как триумфальный вход в город для путешественников – от красивейшего здания вокзала, через площадь с монументальным Колумбом – A Cristoforo Colombo dalla Patria («Христофору Колумбу – от Родины» – так написано на памятнике великому первооткрывателю, которому Родина никоим образом не поспособствовала в его знаменитой экспедиции), мимо старинных отелей, дворцов и университета (университет – это тоже несколько дворцов со львами на лестницах, подвесными садами, внутренними двориками и проч.) идет длинная, узкая, темная и страшная улица Пре. За ней, всего в двадцати метрах, начинается порт. Сейчас, конечно, и порт уже не совсем порт. Сравнительно недавно знаменитый архитектор-генуэзец Ренцо Пьяно, прославившийся, как и большинство знаменитых генуэзцев, за пределами своей Патрии, мановением руки превратил Старую Гавань, или Porto Antico (умоляю, не пытайтесь переводить antico как «античный»!), в беленькую и чистенькую прогулочную зону. Генуэзцы новую версию Старой Гавани незамедлительно полюбили, теперь они там активно гуляют, иностранные туристы выстраиваются в очередь, чтобы побывать в самом большом Аквариуме Европы, построенном все в той же Старой Гавани, по набережной беспрерывно бегают трусцой подтянутые яппи, все видимое пространство моря заполнено белоснежными яхтами, и… ничего не осталось от шумного порта, как я себе его представляла по рассказам дедушки-моряка.

Но я не случайно начала рассказ о порте с улицы Пре. Лишь недавно я поняла, в чем заключен непреходящий смысл этой узенькой и страшненькой улицы, битком набитой неграми, китайцами, мексиканцами, арабами, эквадорцами и не знаю кем еще. Это – экзистенциальный осадок, оставшийся от пестрой, грязной и шумной портовой толпы. Тут тебе и проститутки (очень страшные, но есть), и забегаловки с экзотической едой (судя по запаху, жареные кошки и собаки – не иначе), и негритянские парикмахерские, и мясные лавки халяль, и даже магазинчик «Quick Mart», в точности как у Апу из мультфильма про Симпсонов. Итальянскую речь на улице Пре не услышишь, там принято разгуливать в национальных костюмах и пасти очень чумазых детей в подворотнях (дети кажутся очень счастливыми)… Наш муниципалитет должен уже догадаться и выпускать на эту улицу безработных актеров в костюмах моряков – тогда иллюзия портовой жизни будет полной. А с прохожих брать за проход по этой улице умеренную плату.

Квартал этот знавал и лучшие времена. На виа Пре, так же как и на виа Маддалена, виа Джустиниани и на других улицах XV века (то есть того самого знаменитого кваттроченто), дома, как правило, очень интересны, всегда там найдется что-нибудь неожиданное – фрески, барельефы, витражные окна, статуи, фонтаны. Да-да, это запросто – звонишь в ультрасовременный домофон, открываешь тяжелую дверь со средневековыми шипами и оказываешься во внутреннем дворике размером три на три или два на пять – над головой пятачок итальянского синего неба, а прямо перед тобой из пасти злобно скалящегося Нептуна извергается маленький водопад – практически тебе под ноги. Посмотришь немного на Нептуна и пойдешь себе в тренажерный зал на втором этаже, или к адвокатам – на третий, или в центр Аюрведы – на четвертом. Я это как раз очень понимаю. В XV веке нужны были помещения для негоциантов и арматоров, в XXI – для адвокатов и Аюрведы. Только адвокаты и Аюрведа – это в других кварталах, а здесь торгуют обувью для проституток и набивают татуировки. Прогуливаясь по виа Пре, сложно даже предположить, что внутри этих обшарпанных домов может скрываться что-нибудь, кроме грязных притонов. Впрочем, я сама никак бы и не догадалась, я это обнаружила опытным путем, когда меня пригласили в гости в этот самый квартал Пре.

За толстыми стенами и замызганной дверью открывался лес стройных беломраморных пальм, глянцевая черная лестница из знаменитой генуэзской ардезии (его еще называют шиферным камнем) уходила куда-то в темноту арочных сводов, пол был вымощен черными и белыми каменными плитками, как гигантская шахматная доска. Сочетание черного и белого – это фирменный знак классической генуэзской архитектуры. Наверное, еще и потому, что в такой темноте, которая обычно царит в старых генуэзских палаццо, ничего, кроме черного и белого, не разглядишь – чего ж тогда мучиться, фрески какие-то писать, если их все равно никто толком не рассмотрит? Это, кстати, одна из причин, по которой иммигранты живут в Старом городе: квартиры, в которые по определению не попадает солнечный свет, стоят не очень дорого. Впрочем, словоохотливая негритянка с примотанным к спине ребенком рассказала, что у них на четвертом этаже ровно в полдень на один из подоконников на четверть часа ложится прямой солнечный луч. Очень гордо она об этом рассказала, когда мы заметили, что здесь, должно быть, темновато.

А наши друзья купили себе квартиру на последнем этаже – просторную, светлую, с великолепным видом на порт, с террасой, балкончиком и еще одной дополнительной крытой террасой, больше похожей на скворечник, который они почему-то называли верандой. И все было бы прекрасно, если бы не сотни крутых и очень высоких ступеней, которые нужно преодолеть, чтобы оказаться в этой светлой и солнечной квартире.

Среди домов и палаццо эпохи Генуэзской республики очень редко попадаются строения, в которые можно хоть как-нибудь втиснуть лифт. Потому что там, где есть место для лифта, обязательно найдется какой-нибудь Нептун, взятый под защиту ЮНЕСКО, а там, где нет Нептуна, – лестница вычерчена такой замысловатой загогулиной, что ни о каком лифте не может быть и речи. В доме, куда нас пригласили, лифт как раз был втиснут – совсем недавно, но пользоваться им можно было только при наличии специального ключа. Почему? Потому что не все владельцы квартир были согласны сдавать деньги на лифт (сумма немаленькая: этажей много, квартир мало, а все расходы по обустройству дома делятся между жильцами). Получилось шикарно: капитализм в действии – ровно так, как его описывала советская пропаганда: лифт есть, но пользоваться им могут только те, кто заплатил. На гостей это тоже распространяется. Не платил за постройку лифта в доме? Иди пешком! Я взбиралась по крутым ступенькам на какой-то поднебесный этаж – то ли восьмой, то ли девятый, ступеньки по полметра, – и хохотала как сумасшедшая всю дорогу. Все-таки прав Сандро, чувство юмора у меня извращенное.

Casa dolce casa

Дом и его устройство

Целый год, пока мы с Сандро не поженились, я приезжала к нему в Геную то на неделю, то на десять дней. Иногда мы встречались на нейтральной территории – в Париже, куда я приехала по делам и куда он, как самый нормальный генуэзский скряга, притащился на ночном поезде, полном марокканцев, или в Москве, куда я зазвала его на свой день рождения, или в Санкт-Петербурге, встретившем моего любимого итальянца двадцатиградусным морозом, – но мне приятнее всего было видеть его именно в Генуе. Здесь меня ждал наш дом – точнее, он ждал, чтобы стать моим. Здесь была самая удобная на свете кровать (кстати, чем дольше я на ней сплю, тем больше я в этом уверяюсь), беленые стены, затертые фрески XIV века, кухня, похожая на кают-компанию, и кремовые шторы. Собираясь уезжать в самый первый раз, после восхитительных двух недель в Италии, проведенных вместе с Сандро, я вдруг поняла, что спокойно смогу уехать и от лазурного моря, и от церквей и дворцов, и от маленьких кафе на средневековых площадях, но я совершенно не понимала, как это я вдруг уеду из собственного дома. Сашенька, конечно, немного смухлевал. Он, наверное, догадывался, что я и не думала сначала куда-либо переезжать из Москвы – от друзей, коллег и интересной работы. Жизнь моя была прекрасна и полна смысла, а любви в ней изначально отводилось очень небольшое место. А что такое дом для тетки, которая только и думает что о работе? Что-то вроде ночлежки большей или меньшей степени комфортности. Не знаю, догадался ли Сандро, или просто действовал по наитию, но с самого начала на всех трех языках, на которых мы с ним говорили, он талдычил как попугай: наш дом, наша кухня, наша кровать. К моему приезду – о, какая иезуитская хитрость! – он купил и аккуратно разложил в ванной комнате ватные диски для снятия макияжа, салфетки в цветастой коробочке для той же цели и новый купальный халат. Специально, говорит, подбирал под цвет твоих глаз (я же говорю – иезуит).

Но были и другие вещи, которые явно никто не готовил специально для меня: россыпь журналов и книг в плетеном подносе все в той же ванно-туалетной комнате, маленькое беленькое мусорное ведро (там же), обогреватель-фен, который выключается автоматически, как только нагревает ванную комнату до нужной температуры, и биде. Биде, как я очень скоро узнала, входит в обязательный комплект итальянских ванн и туалетов, и итальянцы решительно не понимают, как это в некоторых странах без них обходятся. Самые прогрессивные мамочки, правда, иногда спорят с бабушками и говорят, что, может быть, в гостях или в общественных местах ребенка можно и не водружать на биде для обязательной помывки после каждого пользования туалетом, но это, конечно, в исключительных случаях, а жить в доме без биде решительно невозможно.

Но я отвлеклась. Поразило меня то, что Сандро, живущий в основном в театре и для театра, без всякой женской помощи сумел устроить свою небольшую квартирку на самой верхотуре средневекового дома так, что ее действительно можно и нужно было называть домом. Отдавая дань хорошему вкусу моего мужа, я все-таки должна признать, что итальянцы в целом очень внимательны к устройству своего дома и словом «квартира» не пользуются, по-моему, намеренно. Даже если свежеобразовавшаяся парочка подыскивает себе крохотную однокомнатную квартирку, они гордо скажут вам, что ищут себе именно «дом» – в смысле home sweet home или, по-итальянски, casa dolce casa, и, будьте уверены, через две недели их маленькая квартирка будет вполне casa и, без всякого сомнения, dolce. Главное удобство – это, конечно, массивные ставни «персианы» – открывающиеся в разных комбинациях и под разными углами. Изначальное их призвание – защищать дом от солнца, но и в плохую погоду они очень даже годятся. Спать летом в комнате с персианами – если можно, так их буду называть – просто роскошь. Персианы отличаются от ставен тем, что они не сплошные, а полосчатые, как жалюзи, с тем чтобы пропускать воздух и не пропускать солнце. Мне знакомы еще «венецианы» – это, собственно, и есть жалюзи, но их можно навешивать не только изнутри, но и снаружи. Но венецианы-жалюзи не идут ни в какое сравнение с персианами. «Персидские ставни» Северной Италии можно регулировать так, чтобы они защищали от солнца, в какую бы точку оно ни переместилось, а когда больше не хочется защищаться, можно высунуться из окна и вековым, неизвестно откуда взявшимся, но привычным движением распахнуть их, как деревенские ставни в каком-нибудь бревенчатом доме, и впустить весь блеск неба, солнца, утра… или того времени суток, когда ты решил встать.

Когда дождь стучит по стеклам и подоконникам, я очень люблю слушать, как хлопает где-то вдалеке плохо закрепленная ставня, и думать: вот бегает какой-нибудь горемыка под дождем, скоро добежит, стянет мокрые сапоги и прислушается, стоя в одном носке – о! персианы надо закрыть получше! – побежит с носком в руке, накинет на петлю крючок и блаженно улыбнется: наконец-то дома, в тепле и за закрытыми персианами. Вообще позиция персиан является более чем понятной характеристикой человека, живущего за ними. О старушке, отрешившейся от мира, никто не скажет: она из дома не выходит. Итальянская старушка куда-нибудь, да выходит непременно. О ней скажут: она уже сколько-то лет за закрытыми персианами живет. Я таких людей много знаю, и совсем не обязательно старушек.

Потом терраса. Понятно, что она не всегда есть – это тебе не персианы. Но все-таки у большинства наших знакомых она имеется. И они регулярно зовут к себе в гости тех, у кого ее нет, и устраивают на ней долгие обеды, ужины или просто посиделки с мясом на гриле. Причем не только летом. Можно и в феврале устроить обед на террасе, если солнышко пригревает и одна из стен удачно защищает от северного ветра. У нас терраса не совсем правильная, точнее, совсем неправильная, потому что это не терраса вовсе, а покатая крыша, на которую ведет застекленная дверь кухни. На этой крыше надо бы оборудовать деревянный помост и тогда уже звать друзей и тоже давать ужины, но пока что там понапиханы шкафы со всякой всячиной, ступенечки вразнобой, на которых очень удобно сидеть и что-нибудь пить, кадки с непонятными растениями и огромный гамак. Гамак Сандро привез из Южной Америки, и он предназначен не для баловства, а для спанья, причем супружеского. По-итальянски такой размер называется «матримониале», и когда Сандро применяет это слово к гамаку, я сразу вспоминаю произведения Маркеса, где множество любовных баталий совершалось в гамаках, и никак не могу представить, как это у них получалось… Мы, когда влезаем в наш двуспальный гамак все вместе, барахтаемся в нем, как рыбы в садке, пока там не останется кто-нибудь один – самый стойкий, чтобы, покачиваясь в тишине, наслаждаться первыми звездами на прозрачном вечернем небе.

Надо бы рассказать еще и об итальянской кухне, но на тему Еды в Италии – святую для итальянца и необъятную для неитальянца – написана превосходная книга «Еда – итальянское счастье», и из одного только названия следует, что касаться такого важного вопроса мимоходом никак нельзя. А рассказывать, как на итальянской кухне готовят, не объясняя, почему делают именно так – бессмысленно. Скажу только, что нормальная итальянская кухня как помещение всегда очень удобна и функциональна, и даже я на такой кухне со временем научилась готовить нечто приемлемое. Единственным предметом, который мне пришлось добавить, был чайник.

Но про чай надо говорить отдельно. Так же, как и про кофе.

Чай и кофе

О нормальном и ненормальном

Самое первое время в Италии, пока я не выучилась бегло говорить по-итальянски, меня измучили вопросом: «Вам чай нормальный или горячий?» Я умела говорить tè caldo – горячий чай, и как можно отчетливее выговаривала, заказывая. А меня продолжали с нажимом спрашивать: так горячий или все-таки НОРМАЛЬНЫЙ?

Нормального чая в Италии не бывает, к сожалению. Ни в одном доме я не видела чайника, ни в одном супермаркете я не видела рассыпного чая в пачках. Чай иногда заваривают в пакетиках, причем воду кипятят в кастрюльке, а пакетик с чаем кидают прямо туда, чтобы ни у кого не было возможности регулировать крепость чая. Ну и еще, конечно, чтобы подождать, пока он остынет за разговорами, и пить еле теплую бледно-желтую водичку. Зачем? Ну, кто-то итальянцев убедил, что чай – это полезно. Еще очень полезно пить ромашку (тоже из пакетика, заваренную по той же методе) – чтобы успокаивать нервы и лучше засыпать. Про антисептические свойства ромашки знают, по-моему, только врачи. А неврачи пьют ромашку для успокоения. Если вы вспомнили про валерьянку, то надо вам знать, что валерьяна для успокоения итальянских нервов не годится. Хотя бы потому, что это приправа для мяса, вот как. Чай на развес можно купить в специализированных магазинах – там, где итальянцы покупают кофе. И мне потребовался год, чтобы найти чай, который можно пить не морщась. Заварочные чайники тоже можно найти в продаже, правда, они, как правило, имеют декоративное, а не практическое назначение – иначе как можно объяснить, что содержимое из этих чайников принципиально не льется из носика? Была у меня мысль ходить по посудным магазинам с бутылкой воды и проверять перед покупкой заварочные чайники на функциональность. Но итальянские продавцы мою мысль не оценили. Проблему я в конце концов решила, нашла английский магазин и подтвердила таким образом простую гипотезу: раз уж англичане знают толк в чае, то и заварочные чайники у них должны быть человеческие.

Зато здесь готовят отличный кофе. Все иностранцы, живущие в Италии, признаются друг другу, что только ради итальянского кофе стоило приезжать в эту страну. Сами итальянцы пьют кофе не только на завтрак, по дороге на работу, но и после обеда, и даже после ужина. Кофе после обильного ужина сопровождается еще и рюмочкой граппы. Граппа и кофе после того, как тебя четыре часа кормят на убой – это просто отлично! Как-то вся эта еда сразу же в животе укладывается, глаза больше не закрываются, и вполне можно дойти из гостей домой пешком. И заснуть в собственной постели. Без всякой ромашки, кстати.

Кофе – это еще и повод для проявления патриотизма. Несколько раз Сандро приезжал за мной в Ниццу и ни разу не дал мне спокойно выпить кофе и выкурить сигарету. Покуришь по дороге, говорил он, и буквально запихивал меня в машину. Поначалу я отнесла эту странность за счет помутнения рассудка, наступающего во время первой влюбленности. Потом стала возмущаться и требовать кофе. Выпьем кофе в Вентимилье, говорил он и запихивал меня в машину. Но я сейчас хочу кофе, говорила я. А мы сейчас быстро поедем, говорил он и давил на газ. Ну тут уж и до моего замутненного влюбленностью рассудка стало доходить, что есть какая-то весомая причина, чтобы пить кофе не в Ницце, а в какой-то неизвестной мне Вентимилье. Причина оказалась очень простой: итальянский кофе вкуснее. А Вентимилья была всего лишь первым по дороге итальянским городком. А я-то думала, что там какие-нибудь памятники архитектуры, старинные кафе или другие красоты. Нет, там был просто хороший кофе. И для Сандро было более чем нормально потерпеть полчаса для того, чтобы выпить un caffè come si deve – то есть кофе как следует, такой, каким он должен быть.

Тут надо сказать, что некоторое время у меня не было возможности оценить вкус итальянского кофе в полной мере, поскольку даже после знакомства с Сандро я еще довольно долго пила по инерции кофе американо. В Италии на меня смотрели плохо, когда я заказывала такой кофе. Но клиент есть клиент, к тому же не по-нашему говорит. В общем, они явно думали: ну что с нее взять, с бедной, пусть пьет свое пойло. Со скорбными лицами наливали стандартную порцию эспрессо в чашку для капучино, ставили передо мной, некоторое время выжидали – а вдруг я одумаюсь? – и потом со вздохом приносили мне кипяченой воды в молочнике. И на Сандро глядели с сочувствием, конечно. А Сандро в очередной раз проявил большую житейскую мудрость. Он не стал настаивать или объяснять, он просто ждал, что я созрею. И оказался прав. В конце концов – почти через год после нашeго знакомства – я решила из любопытства выпить то, что итальянцы называют caffè normale, и… после этого ни разу в жизни мне не пришло в голову заказывать себе кофе в большой кружке. Вот только сделала я это очень не вовремя – наступало лето и дачный сезон в России, и теперь уже в разных русских кафе мне приходилось требовать себе эспрессо, потом неизменно говорить, что это не совсем эспрессо, что нормальный кофе должен быть гораздо более густым и концентрированным, просить сделать ристретто, говорить, что это ристретто не есть ристретто, а есть кафé нормале. И сцены, конечно, повторялись: на меня смотрели плохо, на моих спутников – с сочувствием, и так далее…

Отсюда, кстати, можно вывести мораль: менять свои привычки – очень хлопотно не только для того, кто их меняет, но и для окружающих.

О пользе женских журналов

Роль итальянской мамы в жизни молодой семьи

Как-то мне попал в руки глянцевый женский журнал, и, пролистывая его в ожидании то ли врача, то ли подруги, я наткнулась на статью о романах с женатыми мужчинами. Или это был список из десяти советов? Ну что-то в этом роде. Так вот, там было написано, что если в течение года любимый не разведется и не предложит руку и сердце, то, значит, все это несерьезно, и ждать у моря погоды больше не стоит. Я мысленно подсчитала, сколько у нас с Сандро ушло времени на то, чтобы пожениться и начать жить вместе, и поняла, что женские журналы, оказывается, не врут. Действительно, на все про все у нас ушел год. Я оформляла развод, Сандро доставал из каких-то архивов документы об аннуляции его предыдущего брака, вместе мы собирали миллиард документов, нужных для заключения смешанных браков, как-то так они называются, не очень лестно – тихий кошмар, кстати, я думаю, что легче было американцу-южанину жениться на негритянке. Попутно мы выяснили, что в России пожениться все-таки проще, чем в Италии. Итальянское законодательство предусматривало какой-то немаленький срок, который должен пройти между одним и вторым браком, что само по себе довольно разумно. Но мы, конечно, торопились, и после нескольких месяцев беготни по самым разным инстанциям хотели только, чтобы вся эта тягомотина побыстрее закончилась. По той же причине в ЗАГС мы сходили, только чтобы поставить две подписи, и выпивали в этот день с друзьями так же, как и в другие дни – на кухне. Я думаю, это тоже было правильно. За годы гастролей по Европе и Америке Сандро довелось есть и пить в самых разных кафе. Вряд ли его могли удивить московские заведения – разве что ценами. Мне было неожиданно приятно, что мой будущий муж оценил уходящую в прошлое традицию долгих ночных посиделок с друзьями на кухне и в день нашей свадьбы сам попросил вечеринку а-ля рюс. Шампанское мы заедали салатом из помидоров, водку, как и положено, закусывали огурцом, и разошлись только утром.

Пока мы собирали документы и выпивали с друзьями, Сашина мама готовилась к исполнению обязанностей бабушки. Четырехлетний Петька покорил раз и навсегда ее сердце, вложив на прогулке свою ладошку в ее руку. Она немедленно сказала, чтобы он звал ее nonna (что значит «бабушка»), купила русско-итальянский разговорник и начала готовить все для Петькиного окончательного переезда. Первым делом она переоборудовала комнату для гостей в детскую. Как ей – хрупкой и элегантной восьмидесятилетней старушке – это удалось, я не очень хорошо понимаю. Иногда я подозреваю, что у нее, как у диснеевских принцесс, есть свои волшебные помощники – и это они для нее все разбирают, выносят, вытряхивают, переставляют, потому что как иначе объяснить сверхъестественные способности нонны, я не знаю. Впрочем, по нонне сразу видно, что она за хорошую работу всегда готова дать на чай (а в Генуе такие люди большая редкость). В общем, мне очень жаль, что я не видела, как она руководила командой грузчиков, но зато мне удалось пронаблюдать, как она элегантно управлялась с чиновниками: прохождение всех бюрократических процедур она взяла на себя. Подтверждение нашего брака в мэрии, вид на жительство, прописка, медицинская страховка, регистрация в налоговой службе – все скучные и долгие формальности, связанные с переездом в другую страну, были преодолены благодаря моей новой свекрови на удивление легко. Маленькая, собранная, энергичная, элегантная, она семенила впереди меня к очередному окошечку, привставая на цыпочки, протягивала приготовленные документы, улыбалась, и суровые дядьки при исполнении немедленно расцветали ответными улыбками, бегали куда-то сами делать недостающие фотокопии, назначали следующее собеседование через самый короткий срок – другими словами, делали все возможное и невозможное. Когда в окошечке оказывалась суровая тетка, нонна выкатывала на позиции тяжелую артиллерию. «Конечно, мы понимаем, что такой порядок, – говорила она, – но как же ребенок!» – и пододвигала поближе к тетке Петькину фотографию. «Ой, какой милый, – немедленно сдавалась тетка, – сколько ему?» Через пару минут разговора о детях тетка тоже была готова сделать все возможное и невозможное. Для меня это были сплошные чудеса, я с итальянскими бюрократами уже сталкивалась и нашла, что они ничуть не лучше русских, но Сандро немедленно мне все объяснил: глядя на такую пожилую, но очень активную для своих лет синьору, которая хлопочет за детей и внуков, все немедленно вспоминают своих собственных мам. Мама для итальянца – святое. А нашу нонну как будто специально придумали как собирательной образ итальянской мамы.

Разумеется, прежде всего нонна озаботилась записать Петьку в детский сад – интересы детей прежде всего! – и сделала это очень вовремя. Под руководством нонны, переводившей для меня итальянский бюрократический на итальянский человеческий, я подала запрос в детский сад до того, как мы с Сандро поженились. И мне как матери-одиночке без единого родственника в Генуе немедленно предоставили на выбор два или три детских сада. Мы выбрали очень милый детский садик в пяти минутах ходьбы от дома, куда мой сын и пошел в сентябре – через год с небольшим после того, как мы с Сандро познакомились.

Но все-таки женским журналам надо было бы сделать поправку. А что, если не у всех потенциальных мужей есть такие замечательные мамы, готовые организовать все для будущей семейной жизни в кратчайшие сроки? Как тогда управиться за год? Или женские журналы не имели в виду такие сложные случаи, как наш?

Vendemmia

Сбор винограда

Наша итальянская подружка Сильвия позвала нас собирать виноград в деревушке, где живут ее родители. «Деревушка» – это, конечно, совсем неправильное слово, «поселок» тоже не подойдет, ну а про «райцентр» лучше и не вспоминать… Наверное, рассказывать надо так: где-то далеко, почти на самой границе Тосканы и Лигурии, на высокой горе стоит замок, около замка теснятся каменные дома с островерхими крышами, а вокруг глухая чаща. Все это называется Веццано. Домов и на полсотни не наберется, по-моему. Красота просто неправдоподобная. Маленький сказочный городок. Не хватает только братьев Гримм с котомками, как в фильме Гилиама. Горбатые улицы и устремленные вверх дома. Внутри домов очень просторно и аскетично. На полу – мозаика, на стенах – фрески. Мебель старинная? Эта – нет! Это новая, девятнадцатого века. А старое вот тут: восемнадцатый, семнадцатый, шестнадцатый век и так далее.

До виноградников от Веццано десять минут ходу. Густой лес, темная зелень, там и сям среди зелени видны морены – гигантские древние камни, оставленные здесь ледником. Вот он сползал здесь, облизывал эти горы своим языком, и какие-то крошки повыпадали. Я все ждала, что сейчас из-за валуна выйдет волк и скажет человечьим голосом… но нет, не вышел. Зато нам навстречу пробежала какая-то пигалица в красной бейсболке, с корзиночкой в руке, что-то мелодично пропела Сильвии, сделала книксен и убежала.

Виноградники вокруг Веццано оказались похожи на русские огороды в пригородах. Небольшие площади, которые обрабатываются явно только по выходным: сельским хозяйством серьезно в Лигурии уже мало кто занимается. Но литров сто-двести каждая семья за год вырабатывает. Свое-то вино, знамо, лучше, чем покупное. Родители Сильвии – руководитель крупной компании и госслужащая среднего звена – с непонятной мне робостью посматривали на молодого человека Сильвии по имени Марко Джорчелли, видно, что им было неловко за свой виноградник и непрофессиональный к нему подход. Постепенно я стала понимать, в чем дело. Марко родился и вырос в Пьемонте, в той его части, где делают знаменитые на всю Италию вина: Dolcetto, Barbera, Barolo, Freisa. А здесь, конечно, так, баловство, а не виноградники…

Но работали мы серьезно – целый день, вполне достаточно, чтобы почувствовать себя итальянскими крестьянами, – срезали виноград, складывали его в пластиковые бадейки, приминали руками, чтобы больше влезло. Даже как-то страшно было сначала: виноград – и вдруг уминать, как хлебный мякиш. Бадейки оттаскивали к большим чанам, тоже пластиковым. Я, признаться, была разочарована… Ну что это? А где корзины из ивовых прутьев? А где… ну ладно, не знаю, из чего должны быть чаны, но не из пластика же? Правда, когда я в первый раз ехала в русскую деревню, я там тоже надеялась с коромыслом по воду ходить. Кто бы мне его хоть показал там, это коромысло…

Потом отплясывали в гигантской бочке вместе с местными жителями – показушничали, конечно, потому что виноград давно уже не мнут ногами, а отжимают по всем правилам науки. Но чтобы сбор винограда оставался праздником, небольшую часть винограда и мнут, и жмут, и носят по старинке. Нам тоже достался кусочек исторической вендеммии – вот мы и в бочке плясали, и факелы жгли, и участвовали в костюмированном шествии – в общем, участвовали в самой настоящей vendemmia в малюсеньком местечке в горах – средневековой деревне…

А вот по неправдоподобно средневековой улице идет мальчик – весь в татуировках и колечках, штаны с попы сползают, ирокез на голове зеленый, и вообще на вид – страшный возмутитель спокойствия и хулиган. Родители Сильвии, заметив его, радостно окликают:

– Сiao, giovannoto! Ты на теннис?

На что вообще хулиган очень вежливо отвечает:

– Здравствуйте, синьоры. Нет, я иду праздновать. Мы виноград уже весь собрали, целый день работали. А вы?

– А мы вот только привезли!

– А мы уже и отжали! Хорошего вам вечера!

– Тебе тоже!

Со страшным ревом скатывает скутер с горки и тормозит перед Петькой, который старательно выковыривает брусчатку из мостовой, называется она поэтически на генуэзском диалекте: creüza (произносится «крёза», почти как принцесса Грёза, – в Италии говорят, что генуэзцы – скупердяи, но поэты: они поменяли местами верх и низ – черепица у них серая, а мостовая – оранжевая). Со скутера ссыпается мальчик лет одиннадцати-двенадцати, следом спешит папа, который дал ребенку на скутере покататься (разрешено только с четырнадцати лет), рядом участок карабинеров, парочка этих самых карабинеров стоит у дверей и любуется небом.

КАРАБИНЕРЫ (папе, фамильярно): Ciao, Paolo! Как дела?

МАЛЬЧИК (Пете, церемонно): Добрый день! Что делаете?

ПАПА (карабинерам): Вот тоска тут стоять, да?

ПЕТЯ (церемонно): Варю суп.

КАРАБИНЕРЫ: Блин, какой закат, а?

МАЛЬЧИК (Пете): Вы не позволите мне проехать?

ПАПА: Храсота! (Красота!)

КАРАБИНЕРЫ (дразнятся): Выпьем хоха-холы?

Считается, что тосканцы до сих пор говорят на языке Данте. Говорят они действительно своеобразно, и «Божественную комедию» им, безусловно, легче понимать, чем другим итальянцам. Но первое, что замечаешь в современной тосканской речи – это отсутствие звука «к». Ну не произносят они его! А уж выговорить «кока-кола» им и вовсе не под силу. Самая длинная дразнилка такая: «Пойди в бар и попроси мне одну coca-cola con cannuccia (кока-колу с соломинкой)». И вот плетется несчастный тосканец к стойке бара и старательно приспосабливает язык Данте или, точнее, то, что от него осталось, к кока-коле. Получается так: «О-а-о-ла он анучча».

Петька сидит верхом на скутере и рассказывает про вулканы. Мальчик силится понять Петю. Карабинеры болтают с папой. Дует ветер с моря. Звонят колокола. Из дома выносят корзины с виноградом.

Accidente

Дорожное происшествие, или О том, как важно иметь свое мнение

Мы с Петькой возвращались из детского сада. Как всегда, остановились на пьяцца делла Нунциата (помните, я уже упоминала о «моей любимой Нунциате»?), где Петька изо дня в день торчит по часу, съезжая по перилам на попе, на брюхе, вниз и вверх головой. Перила широкие – это такая металлическая конструкция посреди монументальной мраморной лестницы, ведущей в собор Нунциата (Благовещения по-нашему), заканчиваются перила горизонтальным участком, свалиться с них почти невозможно, и, пока Петя играет, я не ношусь за ним как угорелая, а глазею по сторонам. На этой лестнице всегда сидит несколько человек, занятых тем же… Нет-нет, они совсем не бездельники, эти итальянцы. Просто здесь, как у Пушкина в Москве, назначаются встречи, студенты, выходящие из университета, обмениваются конспектами, туристы закусывают, старушки идут в церковь, нищие… черт его знает, что здесь делают нищие, но денег не просят, это точно. Вот тот, который сидит на порожках Нунциаты, либо призывает меня следить за ребенком («Синьора! Эти ступени – каменные! Если bello упадет, то может разбиться»), либо – если я не попадаюсь ему на глаза, а я уже поумнела и теперь прячусь за колонной – дает всякие советы прохожим. Когда на него перестают обращать внимание, он начинает вопить: «Синьоры! Синьоры! Вы потеряли что-то!» Человек пять оборачиваются. «Улыбку!» – вопит он и закатывается в беззвучном хохоте. Мне нравится думать, что у него есть семья, дом, куча денег, дети ездят на «альфа-ромео», а внуков отдали в немецкий детский сад, и такая тоска-а-а-а дома наступила, что приходится отправляться на Нунциату и развлекаться…

В этот день мы застали следующую картину: милая полицейская барышня (дорожная служба) беседовала у обочины с дамой лет сорока и молодым человеком лет двадцати, а по соседству скучали два скутера. Accidente, подумала я, но исключительно по английской инерции, переводя на итальянский знакомое со школы road incident. Маленькое дорожное происшествие. Сейчас обоим выпишут штраф, и милая барышня в синей форме и белой каске – тоже, кстати, на английский манер – пойдет махать палочкой, а эти двое разъедутся на своих скутерах. Но не тут-то было. Прибыл второй инспектор дорожного движения, через пять минут подъехал третий, и каждый раз участники ДТП повторяли свой рассказ, и каждый раз все более эмоционально. Прибыл четвертый и стал с важным видом выслушивать всех пятерых, то есть двух участников и трех постовых, двое из которых, очевидно, ничего не видели и видеть не могли, но, несомненно, имели свое мнение. Видимо, мнение это склонялось в пользу синьоры, потому что мальчишка совсем уж разгорячился и я, признаюсь, обрадовалась, что услышу, в чем там суть, – до этого все было похоже на немое кино. Но не тут-то было. Все, что орал, выпучив глаза и порываясь куда-то бежать, мальчишка, сводилось к ругательным междометиям стронцо, каццо, к тому, что после сорока надо ложиться и умирать, а не на скутерах ездить, и к тому, что Ева была путана. Хорошо одетая дама, которая вовсе и не собиралась ложиться и умирать, а, очевидно, собиралась и дальше ездить на скутере (такие распущенные особы, как Ева, не могли иметь к ней никакого отношения), пихала его в грудь или тянула его за свитер – в зависимости от направления, в котором он рвался. Зрителей собралось уже человек десять-пятнадцать, и натурально у них тоже было свое мнение по поводу происшествия. И, взяв ближайшего полицейского за пуговицу, это мнение непременно следовало изложить – непринужденно, но веско.

На всей Нунциате оcталось всего два человека, равнодушных к происшествию, – Петя и нищий. Петя катался, нищий за ним следил и поучал – их общение всегда сводится к тому, что нищий комментирует Петины действия на генуэзском (как я уже говорила, ничего общего с итальянским), а Петя катается, не обращая на поучения никакого внимания. По-моему, это вообще основная модель общения детей со взрослыми: взрослые поучают, а дети знай себе катаются и даже саночки не возят.

Петька устал, нищий вернулся на свою лавочку. (Наверху лестницы, под портиком, стоят две мраморные скамьи с львиными лапами, и когда нищий, завернувшись в какую-то попону, возлежит на этом мраморном шедевре, кажется, что он там с римских времен лежит. По крайней мере, поза и невозмутимость достойны настоящего патриция.)

А Петя спустился вниз и спросил: «Мама, а что случилось? – И, без паузы, полицейского: – Ma che cosa è successo?»

Полицейский посмотрел на нас внимательно и с достоинством ответил: «Ничего особенного. Вам, синьора, и тебе, bello, не о чем беспокоиться».

Так мы и ушли домой несолоно хлебавши.

То есть на самом деле получилась история о том, как важно иметь свое мнение.

Дождь

Как непросто страдать в компании человеколюбивых итальянцев

Сандро недавно вспоминал, как в июне я самозабвенно и сладострастно страдала. Как страдала – помню. По какому поводу страдала – не помню. Легко помнить, из-за чего страдал, когда тебя обидели-оскорбили-унизили, но мой любимый никаких поводов к огорчениям мне не дает. Что уж говорить о страданиях! А куда без страданий русской душе? Вот. Пришлось что-то изобретать. По-моему, я переживала, что тяжело мне будет на чужбине – или что-то вроде того. Свадьба была уже неотвратима. Как это я решилась, я не понимала. Поводов к сожалению не было никаких, кроме того, что я в очередной раз прикатилась к новой ситуации совершенно отдельно от моей воли и здравых размышлений. Я обычно только рассуждаю здраво, а размышления – это как-то неподконтрольно: сегодня – в полном здравии, завтра – в уме Мэри-Энн, которая, как известно, страшная дура… Ну вот видите? Какая уж тут здравость, ежели я не знаю, куда меня занесет через две фразы?

Вернемся к самому интересному: я страдала. Почему, не помню. Но помню, что грозила доброму Боженьке кулаком и, захлебываясь слезами, вопрошала: ну почему у меня всегда так? Ну почему? Самый, кстати, популярный вопрос при страданиях. Потом поехала на море. Шел дождь и очень своим присутствием мои страдания облагораживал. Делал их осмысленными. Но страдания – вещь страшно утомительная, и в конце концов, выкупавшись под дождем, я задремала под выступом скалы, завернувшись в огромное полотенце. Было тепло: море, небо, скалы, палаццо, деревья какие-то диковинные вечно в цветах – все укутано теплой серой пеленой дождя, почти невесомого. Здесь-то я и решила спокойно заснуть, чтобы вечером были силы объяснить любимому по пунктам, чегой-то я так несчастна. И в горе и в радости, говоришь? Получи, фашист, гранату! Ах, ты не фашист, а коммунист? И папа у тебя в Сопротивлении воевал? Так я ж тебе не о фашистах, а о душе! То есть все хорошо складывалось. Правильно.

Но не тут-то было. Те отчаянные смельчаки и оригиналы, которые отваживались прийти на море, несмотря на дождь, считали своим долгом подойти ко мне и спросить:

– Синьорина, все порядке? (Да-да, спасибо.)

– Синьорина, вы спите? (Да, сплю.)

– Синьорина, вы просто заснули или плохо себя чувствуете? (Я сплю, СПАСИБО!)

– Синьорина, у вас все хорошо? (Я сплю!) Ах, спите!

– Синьорина, tutto bene? (Tutto bene. ВСЕ ХОРОШО! Я ПРОСТО СПЛЮ!)

Я лесник!!! Лежу здесь и сплю!!!!!! Повторив столько раз, что все у меня в порядке, я безнадежно испортила все свое страдальческое настроение! Ушло! Пропало! Бросило меня одну-одинешеньку на растерзание человеколюбивым итальянцам!

Вокруг меня были горы и море, моросящий теплый дождь, сиреневые цветы, желтые дома с зелеными ставнями, оранжевая мостовая, синий поезд: пять минут – и ты дома, на пьяцца Принчипе, еще сто метров по виа Бальби, зеленщик машет рукой из своей лавки: синьорина, свежая рукола, я вам оставил, как вы просили; чашка кофе в баре, в баре всегда вкуснее: как прошел день, синьорина? – чао, спасибо, хорошего вам вечера; сосед придерживает калитку: прего, синьора! (уж он-то знает, что, несмотря на отчаянно юный возраст – скоро тридцать, я мама и, следовательно, синьора, а никакая не синьорина) – и… «Чао, аморе! Как хорошо, что ты уже дома!»

Довезет ли нас извозчик?

Об особенностях генуэзской географии, дворцах, дожах, Никколо Паганини и Христофоре Колумбе

Пока я не купила карту Генуи, я всерьез опасалась, что самостоятельно я по этому городу передвигаться не смогу. Точнее, передвигаться-то смогу, это всякий дурак умеет, а вот попадать из пункта А в пункт Б…

Коренные генуэзцы при первой возможности сворачивают с прямых и широких улиц в темные и узкие переулки Старого города, где они лихо лавируют в плотном потоке прохожих и торговцев, сворачивают в какие-то еще более узкие проходы, и совершенно непостижимым для меня образом оказываются в нужном месте. Я же, самонадеянно решив погулять в самых что ни на есть аутентичных декорациях Генуэзской республики, скоро поняла, что меня эти переулки выводят в самые неожиданные, очень красивые, но совершенно незнакомые места. Определить, хотя бы очень приблизительно, место назначения мне не удалось ни разу. Сандро очень удивлялся, говоря, что города, более легкого для ориентации на местности, не найти: если переулки бегут вниз, значит, к морю, если вверх – значит, в горы. Чего же проще? Пришлось мне с пятого на десятое пересказывать фонвизинского «Недоросля», чтобы прояснить особенности русской географии.

Русский национальный подход к географии, известный как «извозчик довезет», к Генуе оказался, к сожалению, неприменим: весь Старый город полностью закрыт для машин. И по ночам на замученных лошадях здесь тоже никто никого не катает. Для передвижения есть только один способ – чеховский: влиться в превосходную уличную толпу, так понравившуюся Дорну, и двигаться с ней без всякой цели, туда-сюда, по ломаной линии, жить вместе с ней и поверить, что в самом деле возможна одна мировая душа… нет, все это прекрасно, но как же быть с пресловутым пунктом Б?

Как мне ни хотелось без этого обойтись, пришлось обзаводиться картой. Конечно, было неприятно расписываться в полном и абсолютном топографическом кретинизме, но тем не менее ни с первого, ни со второго, ни даже с десятого раза я не могла запомнить маршруты, по которым меня проводили генуэзцы. Точнее, пока меня вели, я все вроде бы отмечала про себя и запоминала, но, как только оказывалась одна в Старом городе, начиналось какое-то колдовство: пытаясь найти детскую спортивную школу, я кружила между средневековыми башнями одна древнее другой, череда темных подворотен, по которым я шла вроде бы к библиотеке, выводила меня на чудесные дворики с роскошными фонтанами, в которых плавали гигантские рыбы, я потерянно блуждала между дворцами сказочной красоты, пока наконец не попадала – каждый раз неожиданно – в какую-нибудь знакомую точку, откуда спешно и целенаправленно убиралась восвояси.

Видимо, генуэзцам прекрасно известны мистические свойства их города, поэтому здесь всем, кто ни попросит, в будочках справочной информации дают очень толковую карту Старого города бесплатно. Этой самой что ни на есть туристической карте я и обязана своими первыми открытиями в Генуе. Моим друзьям-генуэзцам совершенно не пришло в голову прогулять меня по самым «туристическим» местам. Впрочем, и в Москве путешественникам не приходится рассчитывать, что друзья-москвичи добровольно поведут их на Красную площадь.

Многочисленные генуэзские дворцы я решила не брать сразу штурмом, а растянуть слегка удовольствие. Тем более что Петька неожиданно изрек глубокомысленную сентенцию: «В музей надо ходить в плохую погоду», – и я с ним немедленно согласилась. В дождливые выходные мы с ним потом с удовольствием шатались по разным Палаццо Росси, Палаццо Бьянко, Палаццо Турси и другим резиденциям дожей Генуэзской республики. Дворцы, превращенные в картинные галереи, я, признаться, не очень люблю. И дворец уже не совсем дворец, и местная картинная галерея после Лувра, Эрмитажа и лондонской Нэйшнл гэлери выглядит, положа руку на сердце, как-то бедноватенько. Генуэзским дожам, банкирам и арматорам недосуг было растить собственных художников, как это делал Лоренцо Великолепный. Они предпочитали вкладывать деньги (коим, безусловно, знали цену) в хорошо раскрученных живописцев и абсолютно ликвидные произведения искусства, поэтому генуэзские дворцы пестрят большими и малыми голландцами, перемежающимися китайскими вазами эпохи Минь. В полутемных и пустых залах бродят, как привидения, смотрители – по одному на два-три зала, бесшумно отделяются от стены и следуют за одиноким посетителем серой тенью. А у посетителя уже в глазах рябит от ваз и голландцев, и мечтает он только о том, чтобы выбраться отсюда и выпить не спеша кофе, запах которого доносится из кофейни на первом этаже. Впрочем, и в этих дворцах-музеях изредка попадается что-нибудь неожиданное. Так, под самой крышей Палаццо Росси, в бывшем помещении для слуг, мы обнаружили прелестную выставку старинного детского и женского белья, где, сидя на полу, несколько часов открывали и закрывали застекленные ящики бесчисленных комодов под неодобрительным взглядом древней смотрительницы-горбуньи. В другом дворце – Палаццо Турси – посмотрели во всех ракурсах на знаменитую скрипку Никколо Паганини, которую достают из ее хрустального гробика только раз в год – для сольного концерта победителя конкурса Паганини.

На карте я нашла еще и Дом Паганини, но уже на месте выяснила, что «Дом Паганини» в данном случае – просто фигура речи, как Дом музыки, например. Здание, в котором жил в детстве со своими родителями Паганини, было сильно повреждено во время Второй мировой войны, и ныне существующий концертный зал под названием «Дом Паганини» – это очень удачно выбранная и не менее удачно реконструированная церковь в одном из самых красивых районов города. Выглядит этот Дом, правда, более чем аутентично. Если бы мне не дали при входе в руки буклет, я бы ни про какие реконструкции и реставрации и не подумала. Вот ведь парадокс: самые что ни на есть настоящие дворцы, приспособленные под музеи, изнутри кажутся мне не очень удачной декорацией, а из монастырских построек (на этом месте был монументальный комплекс монастыря Санта-Мария делле Грацие) получился со временем настоящий дом великого скрипача, храм музыки, оплот гения, в котором даже горластые туристы-американцы как-то съеживаются, начинают ходить на цыпочках и говорить шепотом.

Не знаю только, к какой категории можно отнести главный аттракцион для туристов под названием «Дом Христофора Колумба». Дом, в котором жила семья великого генуэзского первооткрывателя, также не сохранился. Зато для туристов выделили и сохранили как место паломничества изрядный кусок толстой старой стены и прилегающий к нему миниатюрный садик, окруженный изящной белой колоннадой. Днем туристы исправно фотографируются на фоне колоннады имени великого генуэзца, а по ночам, пока туристы спят, юные и пока еще безвестные генуэзцы бренчат на гитарах, дуют пиво и забивают косячки. Что-что, а осваивать имеющиеся пространства итальянцы умеют.

Мы тоже освоились в своем квартале и оценили красоту Палаццо Реале – ближайшего к нашему дому дворца-музея. Чтобы попасть в него, нам достаточно спуститься с нашей лестницы-скалинаты и перейти виа Бальби. «Реале», то есть «королевским», он называется потому, что когда в Объединенной Италии завелся король, то для своей резиденции в Генуе он выбрал именно этот дворец. Построен этот дворец был задолго до объединения Италии, могущественным семейством Бальби. Семейство это было ничем не лучше и не хуже дюжины других семейств Генуэзской республики, строивших дворцы и башни, командовавших флотами, воевавших с турками и венецианцами – нормальные олигархи, более семисот лет вполне эффективно управлявшие Наияснейшей Республикой Генуи – такой вот был у нее официальный титул – Serenissima Repubblica di Genova. А дворцу семейства Бальби просто повезло – как-то так сложилось, что ничего в нем не трогали. И зеркала там чуточку кривые и давно уже тусклые, и картины с гобеленами висят все на своих местах – так, как владельцам нравилось, то есть больше гобеленов, чем картин, поскольку надо же было холодные каменные стены чем-то прикрывать; и трончик посередине дворца стоит очень скромненький, даже трогательный; но больше всего меня умилили обнаруженные моим ребенком под кроватями позолоченные ночные горшки. Как стояли там, так и стоят. Вот это, я понимаю, дух времени!

В прелестный сад Палаццо Реале, открытый для свободного доступа, мы стали приходить гулять как к себе во двор. Потому что дворов с детскими площадками в Генуе нет по определению. Ну что ж, если нельзя спуститься по лестнице и покачаться на качелях, будем спускаться вниз, чтобы поиграть с черепахами в фонтане. Тем более что на газонах вокруг фонтана круглый год растет настоящая земляника.

Театр и красота

Воспоминания бабушки о театре Пикколо и театре Ла Скала

Иногда наша милая нонна, то бишь бабушка, остается у нас ночевать – она сидит с Петей, когда мы с Сандро ходим на разные протокольные театральные мероприятия. И потом по утрам мы с ней всласть болтаем. Если она забывает, что ей нельзя сознаваться в том, что ей уже 81 год, она рассказывает удивительные вещи – о довоенном времени, о войне, о театре Пикколо, где она работала с момента его основания, о Джорджо Стреллере, о Паоло Грасси… Наша нонна родом из Милана, и сорок с лишним лет, проведенные в Генуе, не перечеркивают миланской юности: нонна до сих пор считает себя миланезе.

Нонна работала в Ла Скала в пору самого расцвета славы Марии Каллас, но Каллас или, как здесь говорят, Ла Каллас (это как Иванов и Иванова; если Каллас, то это «он», а если Ла Каллас – «она») нашу бабушку не впечатлила. Капризная, говорит, она была и пела не так чтобы очень. «Да ладно, – говорю я, – что ты имеешь в виду? Как это? Мария Каллас – и не очень?» Тогда наша очень корректная бабушка слегка зарделась, потеребила платочек, вдохнула, выдохнула и, глядя мне в глаза, с отчаянной смелостью сообщила, что вживую Каллас была действительно «не очень» – на высоких нотах больше верещала, чем пела. За итальянским словом «верещать» мне пришлось сходить в словарь – настолько это было неожиданно. Бабушка вдруг молодо заблестела глазами и стала рассказывать, что одновременно с Каллас в Ла Скала выступала другая певица – сопрано Рената Тебальди, вот та была действительно великолепна, а особенно ей, бабушке, приятно, что не только она так думала, но огромная компания веселых молодых людей – завсегдатаев галерки (ты же знаешь, что только на галерке сидят настоящие любители оперы, остальные в театр ходят, чтобы шубы выгуливать!). И эти самые настоящие любители оперы решили защитить свою любимую Тебальди и пошутить над капризной Каллас, которая как-то там не так брала верхние ноты. Мария Каллас была очень близорука, для нее на сцене кругом наклеивали метки (их часто клеят для самых разных спектаклей, но, как правило, по другому поводу – например, когда актеры должны выйти в полной темноте и занять определенные позиции), а для Марии Каллас надо было, по словам нонны, размечать все сцены. Очков она, разумеется, никогда не носила, злорадно добавляет бабушка, как будто какая-нибудь Норма или Аида может петь свои арии в очках от Диора на носу. Ушлые молодые поклонники Ренаты Тебальди явились на спектакль Каллас с пучками редиски и в конце спектакля покидали эту редиску вместо букетов на сцену. Близорукая Каллас один из таких псевдобукетов подобрала, нежно улыбнулась в сторону невидимой для нее галерки и, только когда прижала «букет» к груди, определила в нем пучок крепкой редиски. Ну, дальнейшее вы себе легко можете вообразить: ах! – говорит дива, убегает со сцены, плачет в гримерной и клянется, что ноги ее больше не будет на этой сцене. К ней прибегает дирекция, уговаривает, утешает и обещает, что никого из ушлых поклонников конкурентки больше ни на галерку, ни вообще в театр не пустят. И обещание свое сдержали. Лично, говорит нонна, директор проследил, чтобы не пускали. «Подожди, – говорю я нонне, – что же получается, что директор знал в лицо завсегдатаев галерки?» – «А как же иначе? – удивляется моему вопросу нонна, – ведь dopo tutto (в конце концов) они и есть главные любители оперы».

Как всегда, мы с нашей бабушкой извлекли из одной и той же истории разный смысл.

Так же я ее пытала о Джорджо Стреллере и Паоло Грасси. Что делали? Что говорили? О театре? О новых пьесах? О Брехте? «Это само собой, – отвечает нонна, – но до меня все больше долетали разговоры в буфете о девушках». Ой, нонна, расскажи, как интересно! И что же они говорили о девушках? Нонна застенчиво улыбается: «Попы сравнивали – у кого красивее».

Мне нужно было прожить полгода в Италии, чтобы оценить эту деталь. Книгу Джорджо Стреллера «Театр для людей» я читала, когда Италия мне была совсем не нужна, чтобы вникать в смысл идей Стреллера, я даже текст до сих пор вижу, как тогда – с кружевной тенью яблоневых веток нашей дачи. А теперь мне вдруг стал интересен сам Стреллер. Отчасти потому, что художником по свету у него работал отец моего мужа – до того, как его сманили в Геную, отчасти потому, что все ранее слышанное и читанное об Италии обрело совсем другое измерение. Итальянцы, живущие в таком откровенном переизбытке культуры, я имею в виду прежде всего ее материальное выражение, должны были каким-то образом выработать иммунитет к нагромождению того Прекрасного, что их окружает, – так я себе объясняю детскую радость, с которой они рассматривают море, попы, небо, лица, ноги и деревья. Красота интересна во всех ее проявлениях, утверждают они, и попробуйте с ними не согласиться.

Рождество

Часть первая. Описательная

В Геную я влюбилась так же, как и в Сандро, – незаметно для себя, а когда сообразила, что попалась, было уже поздно. Короткий роман с этим городом, безусловно, был бы приятен, но долгие отношения с ней сулят волшебные открытия день за днем. И чем дальше – тем лучше. Генуя очень разная – торжественная и светлая около площади Феррари, мрачно-величественная в средневековом Старом городе, шумная и суетливая, как всякий приморский город, в припортовых улочках, спокойная и ухоженная, как Париж на картинках, в буржуазных кварталах Кариньяно… По ней можно ходить неделями и месяцами, и каждый раз она будет новой и неизменно прекрасной. Генуя прекрасна, прекрасна без дураков, но для дураков выдумали слоган: Genova è bella, pulita è ancora più bella – это новая социальная реклама. На всех мусорных машинах нарисована тетка красоты неописуемой – с одной стороны слегка попачканная, а с другой стороны уже помытая – чистотой так и блещет, и подписано: «Генуя красива, а чистая – еще красивее».

Если честно, красота Генуи, по-моему, как раз в некой непричесанности. Ну не туристический это город пока! Стоит все как было, вот так бы и оставить… Вот у нас, например, в Петькиной комнате есть старая фреска, что на ней было нарисовано – неизвестно, но когда думаешь, что это еще в четырнадцатом веке рисовали – легкая дрожь пробегает вдоль позвоночника… А если все это отчистить и отреставрировать – ерунда выйдет. Пыль веков, как патину, нельзя счищать: она смягчает и облагораживает, придает значительности, и не столько объектам, сколько нам самим – смотрим и причащаемся к великой истории человечества. А там под пылью и патиной, может, была аляповатая безвкусица, может, конечно, и шедевр, но лучше не рисковать. Вон стоит несчастная Пизанская башня – то ли гриб, то ли фаллический символ, и никакого тебе замирания сердца. А вывод? Нечего было ее чистить!

Так что Генуя перед Рождеством являет собой мой идеал красоты: окурков на тротуаре не видно, потому что темнеет рано, а на уличном освещении экономят. Зато на каждой улице развешаны гирлянды – и так, и эдак, и вот так. И тебе звезды, и тебе арки, и тебе светящийся шатер и все прочее, на что фантазии хватило. В каждой витрине стоит вертеп – многофигурная композиция на тему Рождества произвольного размера; я видела и вертепы из трех фигурок (Мария, младенец Иисус, он же Джезý бамбино, и Иосиф, он же Джузеппе), и монументальные скульптурные группы вполмагазина, с пещерами, натуральным мхом, фонтанчиками и звездами. Одних только волхвов одиннадцать штук однажды насчитала, животные опять же всех видов – как вчера с Ноева ковчега. Только не подумайте, что негоцианты (то есть лавочники по-нашему) это все в ущерб себе нагородили. Продается в магазинах все подряд, и цены при этом, по выражению Сандро, аморальные. Согласна. Но все равно все носятся как безумные и скупают все, что видят.

Мне бы понаслаждаться, проникнуться рождественским настроением, но не тут-то было! Я же мама! Пожалуйте, мама, принимать участие в благотворительном базаре. Я, признаться, сначала подумала: вот какие молодцы – никто с родителей денег не вымогает, все честно-благородно, сделаем поделки, продадим, деньги детскому саду. Ага, это детям поделки, а мамам – сласти печь! А я максимум, на что способна, это на шарлотку! Поди ее продай, если она выглядит, как… ну как она выглядит? Никак она не выглядит, если ты не знаешь, какова она на вкус! Пришлось печь бисквитики по рецепту из детской книжки про мышонка Атильо. Три раза пекли. Первый раз они вышли очень симпатичными, но неразгрызабельными. Это накануне. Выкинули. С утра единственная моя надежда – Сандро – упорхнул на работу, посоветовав класть поменьше муки. Va bene. Положила поменьше – получились дивные такие лепешечки, похожие на какашечки. Есть здесь такие пирожные, называются brutti ma buoni, то бишь страшненькие, но вкусненькие, – так вот эти brutti ma buoni рядом с нашими просто птифурами показались! Последнюю порцию я вынимала из духовки в тот момент, когда Сандро (тоже мне муж!) в окружении коллег и друзей уже поджидал меня на площади Меридиана, где торжественно открывался благотворительный базар. Оказалось, что присутствовать на таких мероприятиях и покупать свое же и коллегам (а в нашем случае – дирекции театра) скармливать – прямой гражданский долг. Ну ничего, все обошлось. Вполне съедобными оказались бисквитики по рецепту мышонка Атильо. Петька дулся от гордости и социальной значимости (он выполнил высокохудожественную раскраску бисквитиков) и принимал комплименты, а я ругалась по-русски, как печальная проститутка из фильма про интердевочку.

Но это все были еще цветочки! Ягодками оказалась елка в детском саду. Это у нас родители сидят и смотрят, как их чада читают высокую поэзию про снежок и елочку, а здесь родители развлекают детей. Меня, например, записали в родительский хор.

Пять репетиций, ненормальная мамаша – профессиональный хормейстер и неуемный восторг всех, кого в этот хор распределили. Мои отговорки про отсутствие голоса никто слушать не стал, а как только я заикнулась про то, что итальянский мне не родной, все сказали: это ничего, у нас все песни будут по-английски, все будем петь с акцентом. Ну мы и пели! Честное слово, даже в школьном хоре, поющем про Алешу и порошу, я себя чувствовала лучше. Слушатели были в восторге, исполнители были в восторге, хормейстерша своей манерой дирижировать напоминала мультяшного персонажа, а все вместе мы отчетливо напоминали сцену из плохого голливудского фильма. Дети отнеслись к происходящему с сочувствием – им обещали во втором акте вкусненького и газировки – итальянцы вообще не представляют себе праздника без еды… Так что в итоге все вкусно поели – опять же свежеиспеченного, домашненького, тепленького. Воспитательницам, думаю, еще на неделю еды хватило…

А Петя на вопрос «Как праздник?» ответил: «Ну разве же это праздник? Там же были только дети и люди».

Рождество

А что касается самого Рождества, то есть его, так сказать, содержательной части, это, видите ли… гм… За содержанием надо было в церковь ходить, а поскольку я туда не ходила, мне осталась только внешняя канва. Сели-выпили-закусили. Хотя для итальянцев будет точнее «сели-поели-запили». Но суть-то от этого не меняется, верно? Точно, хоть и немножко обидно. Так что давайте, господа, ради собственного спокойствия считать, что суть (читай – истина!) была рядом, даже известно, куда за ней ходить надо, а… мы туда не пошли!

Снег

Из ряда вон выходящее событие

У нас выпал снег. Сколько лет ТАКОГО не было в Генуе, точно неизвестно: то ли десять лет, то ли двести. Цифры все называют разные, но поражены все одинаково. СНЕГ!

Снег, чудесный снег всю ночь валил хлопьями, засыпал и дома, и улицы, и пальмы, и лавры в кадках. Но, скажу вам по секрету, вы все это видели миллионы раз. Заснеженный лавр ничем не отличается от заснеженной елочки. Впрочем, как и все остальное. Красиво. Светло. Небо белое. Другими словами: просто снег.

Первым проснулся Петька и прибежал спрашивать, сделаем ли мы снеговика прям у детского сада, чтоб все видели. Ну, натурально, сделаем, надо только выйти пораньше. Петьку смелó с нашей постели, следом смелó Сандро – ему непременно требовалось высунуться вслед за Петькой на террасу и убедиться, что это снег, а не сладкая манна. Полагаю, манне здесь удивились бы меньше.

И тут начал звонить телефон Сандро. Сначала позвонила журналистка, которая хотела сегодня брать у Сандро интервью. Плача и причитая, она рассказала что живет «на самом верху» – Генуя, как река, стекает вниз с гор, и есть те, кто живет «наверху», «наверху-наверху» и «на самом верху» – и сильно сомневалась, сможет ли спуститься вниз со своего верха. Сандро ее успокоил, как мог, убедил не подвергать свою жизнь риску ради интервью и из дома сегодня ни в коем случае не выходить. Потом позвонили подряд человек пять из театра. Подчиненные говорили неуверенными голосами: я, конечно, попробую сегодня добраться до работы, но… не знаю, не знаю… Сандро бодро говорил: «Con calma! (Спокойно!) Приходи, когда сможешь». Про тех, кто наверху, речь даже и не шла. Звонили те, кто живет вплотную к морю. Коллеги говорили: ну ты видал, а? Это ж сколько навалило? Сантиметры!!!!!

Пока суд да дело, мы собрались и вышли на улицу. Красота! Снег валит стеной. Тишина. Небо даже не белое уже, а какое-то сиреневое. Я немедленно заскучала по нашим с Катькой завтракам в «Этаже» и «Бункере». Сидеть бы сейчас в таком кафе, чай попивать и смотреть, как падает снег. Ну, думаю, сделаю себе подарок – пойду и посижу полчасика в кафе, а потом уже за работу. Ха! Школы-то закрыты. Детские сады тоже. Сантиметровый снег перед детским садом был даже не тронут. То есть таких идиотов, как мы, больше не нашлось. Кому еще, как не русским, могло прийти в голову тащиться в детский сад, когда снег выпал? И как это непонятно, почему школы закрыты? А вдруг кто поскользнется и упадет?

Дети с удовольствием поскальзывались и падали вдали от своих школ. За полчаса на всех улицах выросли снеговики. В снежки играли все, кто отважился выбраться на улицу. Бежали в порт – смотреть, как снег ложится на воду. Бежали на главную улицу города – кататься на пластиковых пакетах за неимением санок. Бежали к фонтану – смотреть, не замерзла ли вода и как она взаимодействует со снегом.

Петьку увела гулять Сильвия, и к обеду я стала уже беспокоиться, не пора ли мне ее выручать. Нашла их в кафе за горячим шоколадом, в компании, разросшейся до пяти человек – мокрых и счастливых. Я спросила Сильвию: «Слушай, а тебе работать сегодня не надо?» Компания счастливых и мокрых людей посмотрела на меня нехорошо. Помолчали. А потом Сильвия сказала: «Слушай, у вас когда море к Москве подойдет, я тебя тоже спрошу – ты сегодня будешь работать или все-таки купаться?»

Сицилия

Катанья и Палермо

Решила записывать впечатления в режиме реального времени. Не знаю, как это делается вообще, у меня это делается сложнехонько. В нашей милой семейке никто тебе по-простому не скажет, что так нельзя и вообще глупости все это. Тебя мягко уводят в сторону от темы, как ребенка, ей-богу. Я, кстати, теперь вполне понимаю Петьку, который сердится на то, что ему вечно зубы заговаривают. Вот, например, последние две недели он строит машинку по производству золота. Очень полезная машинка должна получиться. Бросаешь туда монетку, она делает хрям-хрям – и нá тебе, целая коробка золота. Поначалу все было хорошо: он себе строил, всем рассказывал, все радовались, а потом что-то там не заладилось в постройке и потребовалась помощь взрослых. (Взрослым надо было раньше соображать, когда строительство только начиналось!) И теперь нам ежевечерне надо объяснять Пете, как такую машинку делать. Гнилые отмазы типа «ты ее придумал, ты и строй» не проходят. Поэтому мы его по вечерам забалтываем, и, отходя ко сну, Петька бормочет: «Ну вот, а про машинку для золота опять забыли…»

Вот и мне наш папа заговаривал зубы, чтобы я не брала с собой компьютер. Последним его аргументом было то, что в самолете мне его все равно не разрешат включать. Я очень удивилась, но оказалось, что это правда: включить его в самолете можно было только после специального разрешения командира, а разрешения командира, видимо, выдаются за отдельную мзду, предусмотренную местными авиалиниями – мы же на Сицилию летим!

Говорят, что на Сицилии тебе даже дверь в театр не откроют, пока ты не заплатишь. Не важно, кто ты такой, что ты там привез и откуда ты приехал. Каждый сицилиец, в том числе вахтер, швейцар, официант (командир корабля тоже, надо думать), – всегда царь горы. Говорят, ежели ты сицилийцу дашь понять, что ты тоже не конь в пальто, а и у тебя если не гора, так бугор имеется, то сицилиец по некой специальной, своей, сицилийской, классификации твой бугор оценит, и… неизвестно что. Результаты оценки по этой классификации непредсказуемы. Может, ты бугор, а может, и нет – заранее не определишь.

Ага, прилетели. На улицах, как после атомной войны, ни-ко-го. В чем дело? Холода наступили. Температура плюс десять градусов. Ужас, если вдуматься, поэтому все сидят по домам, носу не высовывают, и оценить правильность рассказов о сицилийцах у меня нет никакой возможности. За неимением лучшего решила оценивать город. Называется Катанья. Стоит прям у подножия вулкана Этна. Из вулкана вьется дымок. В городе ощущается стойкий запах этого дымка. Везде. Очень почему-то напоминает запах русского железнодорожного вокзала. Город весь выстроен из вулканического камня. В сувенирных лавках – поделки из вулканического камня. Например, поцелуй Родена – весь черный и пористый. И все остальное – тоже черное и пористое. А сам город на что похож? На Воронеж с пальмами. Ну хорошо, не Воронеж, а Белгород. Или Старый Оскол. С пальмами. Вот теперь точно: Старый Оскол с пальмами! Объяснила? Нет? Ну поезжайте в Старый Оскол – все поймете. Заодно железную дорогу по пути понюхаете для полноты впечатлений.

От вокзала – забор-забор-забор. Потом – дыра в заборе, в дыру видать необъятный пустырь, на пустыре разбиты палатки. По другой стороне улицы – блочные дома. И так несколько километров. Есть еще, конечно, исторический центр – улочки, площади, лесенки и садики. Все очень мило, но слишком быстро заканчивается. Мне почему-то было очень грустно в Катанье, в первую очередь из-за пустыря, во вторую очередь из-за того, что посмотреть на сицилийцев в массе не удалось (мороз стоял! понимаете, мороз!), а главное, из-за результатов глобализации, которые на Сицилии оказались не экономическими, а эстетическими.

Еще в Москве, когда разыскивали сувениры для очень милых швейцарских коллег, мы натыкались либо на матрешек, либо на большие магазины, которые есть в каждом большом городе: Benetton, Zara, Max Mara, Calzedonia etc. Какой смысл перемещаться в пространстве, если все везде одно и то же? Думаете, что магазины – это не существенно? Я тоже так раньше думала, но вот как раз здесь, в Италии, открыла для себя множество мелких лавочек, в которых продают то, что сделали, а делают те же, кто продает. Как же это чудесно!

Тошнит меня теперь от больших магазинов и – чуть было не написала «общественных столовых» – больших ресторанов. Это какая-то в корне неправильная чудовищная советско-американская идея. Давайте я сразу признаюсь: я в Америке не была, так что, может, я совсем не права, и там полно своих прекрасных маленьких забегаловок, где меню состоит из трех блюд, написаны они от руки, готовит хозяин сам, да так, что пальчики оближешь… Может, и есть, но, опять же, не американские, а итальянские… А если серьезно, то скажите, сколько мы времени в день не заняты своей работой? Утром – десять минут за завтраком. Днем – час за обедом. Вечером… Нет, я понимаю, что у всех разная жизнь, но вот у некоторых большинство послерабочих часов проходит удручающе однообразно: купить еду, принести еду, приготовить еду, съесть еду. А все разнообразие заключается в том, что иногда в кровать падаешь, помыв посуду и почистив зубы, а иногда, падая в кровать, думаешь: да гори они синим огнем, и зубы, и посуда…

И вообще, чем отличается, в сущности, искусство кулинарии от театрального искусства? И то и другое недолговечно. И то и другое бывает разного качества. И то и другое восходит к древнейшим временам («хлеба и зрелищ!»). И то и другое может служить источником чистой радости. Так почему театр – это, понимаете, храм, а еда – это фастфуд разной степени быстроты, но равной степени обезличенности?

Можно, разумеется, не обращать внимания на оценивающие взгляды метрдотелей дорогих ресторанов и острой ненависти официантов (не видели? А вы на их спины смотрели? Нет? Какие выразительные у них спины!). Только на хрена нам весь этот апофеоз лицемерия, называемый хорошим сервисом, если бывает пища, приготовленная с любовью, стаканы, раскрашенные с улыбкой, стол, сделанный специально для тебя и занавески, простроченные бабушкой на стареньком «зингере». Да не важно, что у тебя, нет бабушки, она не умеет шить или у нее нет «зингера»! Та бабушка, которая тебе поможет выбрать ткань, расспросит тебя про твою семью и квартиру и прострочит для тебя шторы, будет тебе как родная. А занавески будут… Вы меня спрашиваете, где эти бабушки? Нет, это я спрашиваю, где эти бабушки! И зачем нам Coin вместо бабушек, Zara вместо тетушек, хлебозавод № 2 вместо знакомого булочника, супермаркет вместо мясника и пирожника, а ресторан «Пушкин» вместо милого и смешного дядьки, у которого ресторанчик три на три метра, а кухня пятнадцать на пятнадцать и который помнит лучше тебя, что ты ела здесь в прошлый раз?

Я знаю, что у нас в России этого всего мало. В России этот класс уничтожали с редкой настойчивостью. Но вот когда в Катанье видишь вывеску Мах Mara на стареньком домике с балконами, разноцветным бельем на веревке, облупившейся краской и прочими атрибутами старых итальянских фильмов – так грустно… Ужас! Хочется толстую тетку с грудями как две дыни, усами и перманентом, которая бы причитала над твоей худобой: «Dio mio! Всего сто сантиметров в бедрах! Как же ты будешь себе мужа искать?» Чтоб ее муж улыбался себе в усы, строча на «зингере», и бормотал себе под нос, что ЭТА синьорина уж как-нибудь, да найдет, а ты бы гордо сообщала, что уже нашла, а тебе чтобы говорили: «Ах, простите, синьора, колечко такое маленькое, я и не заметила», а дядька с усами сказал, что и не сомневался, а тетка с усами говорила: «Да я знаю, куда ты смотришь! Простите его синьора, он вечно только вид делает, что шьет…» – а ты бы на это…

Но вместо всего этого есть три фифы у вешалок, пустой зал, и взгляды, сканирующие твою платежеспособность. Да люблю я и Макса, и Мару, и свои штаны, пошитые трудолюбивыми Дольчей с Габбаной, провались они пропадом! Нет, я не имею ничего против гомосексуалистов!

Все, ребята, приехали. Мы уже в Палермо. Про красоты природы я вам потом расскажу, а сейчас я пойду сок пить. Свежевыжатый. Из сицилийских апельсинов. Апельсины сорок чентезимо килограмм. Один сок, пожалуйста. О, как он на меня посмотрел! А… это я его от футбола отвлекла… Гм, извините, а каноли у вас есть? Понимаете, мне сказали, что на Сицилии… каноли… или каноне… Или канетте? «Черт подери, канетта – это же косячок!» Что-то сладкое, называется… «Черт возьми, как же оно называется? Или это она? Оне?» Спасибо. Извините. А сдача? Опять не понимает! Ну и что мне теперь, в «Макдоналдс», что ли, идти?

В Италии вообще, по-моему, чем дальше от туристических троп – тем лучше. Про Катанью я вам наврала, конечно, там была масса интересных вещей: трогательный слоник на главной площади – символ города, горы апельсинов на каждом углу – примерно как в Москве арбузов в начале осени; мостовые, усыпанные конфетти – мы приехали на следующий день после карнавала; восхитительный кофе – гораздо вкуснее и дешевле, чем на севере Италии; огромный парк в центре города: дорожки, беседки, статуи, фонтаны, – и над всем этим царит Этна. Если бы не Этна, Катанью можно было бы упрекнуть в избыточности. Ну, знаете, немножечко как Софи Лорен – всего много: губ, глаз, волос, энергии. Под красотой мы все-таки привыкли понимать гармонию, а гармония, по-моему, тяготеет скорее к аскетизму, чем к избыточности. Сицилия похожа на ту красавицу, которая, собираясь на званый вечер, надевает на себя все, что у нее накопилось в шкатулках и гардеробе. В Сицилии красота переливается через край, нормальная реакция – зажмуриться и сказать: «Да пошли вы все, хочу в Летний сад!» Но если открыть глаза и поднять голову – увидишь огромную, вполнеба, Этну, дымок над ней, и как-то сразу делается не по себе… Не только потому, что начинаешь думать о недолговечности красоты, но и потому, что хочется думать об этом в другом каком-нибудь месте, подальше отсюда.

Подальше отсюда – Палермо. Еще один сундук с бабушкиными платьями и драгоценностями. Парча, кружево и вышивки валяются вперемешку со старыми платьями, побитыми молью шалями, разбитыми елочными игрушками и неизвестно чьими фотографиями. Про фотографии я едва успела подумать, как наткнулась на рынке между фруктами и хлебом на лотки со старыми карточками: люди в пенсне и люди в форме (что это за форма? кто эти люди?), бодрые физкультурники, гигантские велосипеды – чудеса, одним словом.

Будете в Палермо, бога ради, не останавливайтесь у этих карточек. Вообще лучше бы на рынке не останавливаться. Пройтись – милое дело. Но вот покупка…

Мы, например, остановились купить гигантские лимоны – cedri. В России мне такие никогда не попадались, но, оказывается, специальное русское название все-таки имеют – цитроны или цедраты. Мне больше нравится второе, потому что у них толстенная, мягкая и очень вкусная шкура (именно что цедра!). Мы решили купить три штуки: одну для себя, одну для Сильвии и одну для нонны. После получаса препирательств с продавцом купили десяток, как бы со скидкой, но цены-то нигде не написаны, цены назначаются произвольно в зависимости от внешнего вида покупателей, мы в данном случае были покупателями с Севера, а посему заплатили бездну денег, были за руку отведены в пекарню, где нам впарили еще и мешок хлеба. Овощник ради такого дела бросил свой лоток и сам руководил погрузкой хлеба в наши рюкзаки. При большом стечении народа. Заодно мы узнали, что у него дочь замужем за северянином, что он к нам как к родным, а то мы все боимся сицилийской мафии – верно? Родители его зятя специально приезжали узнавать, не мафиозная ли семья. Боялись! – добавляет он радостно. А что нас бояться? Мы вот честные негоцианты (их уже штук двадцать вокруг нас столпилось, честных), все у нас в открытую, пойдемте, я вас еще в рыбный ряд отведу. Вот, оливок еще возьмите. А ветчины? А апельсинов? Ну хоть специй купите!

Когда мы выбрались и отдышались, мы были навьючены как два осла (очень точная метафора в данном случае) и остаток дня провели не столько под синим небом Сицилии, сколько под своими рюкзаками.

Teatranti – так здесь зовут людей театра – были, напротив, очень сдержанны и деловиты. Шикарно одетый дядька оказался рабочим сцены, держался он очень сухо и официально, провел нас по театру, поразил меня знанием всех деталей, начиная от гримерок и заканчивая фонарями, удивленно и, как мне показалось, неприязненно на меня посмотрел, когда я восхитилась театром, но под конец отвел нас в кафе-кондитерскую, где угостил таким завтраком, какого я в жизни не едала.

За завтраком рассказал удивительную историю. Точнее, две. Одну о театре, который мы осматривали. Вся его строгая красота – результат пожара. Театр выгорел весь, осталась одна коробка, в нем уже начали играть потихоньку, но целиком никак не восстановят. Ну, говорю я, не беда, abbia pazienza, то бишь не все так сразу – надо иметь терпение. «Ага, – говорит он, – la abbiamo già da vent’anni – у нас уже двадцать лет терпение вместо театра. Но это еще что! Вот театро Массимо – самый большой оперный театр в Италии – был закрыт на реконструкцию двадцать лет, так все служащие этого театра получали зарплату (все двадцать лет!), а вахтеры ухитрялись еще и сверхурочные получать. Вот это мафия!»

Пасха

Messa, Pasqua e Pasqualino

Про то, как я не попала на рождественскую мессу, я уже писала. И все же жить в самой католической стране и никогда не бывать на мессе – это просто культурное преступление. Но мой ненаглядный муж, учившийся в католической школе, хоть и умеет изящно становиться на одно колено, крестясь в церкви, зайти в нее может только из соображений эстетических (может быть, потому, что необходимо преклонять колена?). Однажды решив, что монахи все врали про ад и чистилище, он заодно исключил еще и всякую возможность рая, остановившись на коммунистическом варианте «в памяти людской». И все это из-за Джезу бамбино, который, по уверениям монахов, плакал, смотря на непослушных детей. Послушных же монахи подвергали самой страшной для итальянцев пытке – продолжительной молитве перед обедом, в то время как паста, которую, как известно, есть можно только горячей, ОСТЫВАЛА!!! Нет, господа, если вы не живете в Италии, то вы не поймете, что холодная паста, безусловно, входит в число смертных грехов и уж точно идет в списке раньше, чем «не возжелай жены ближнего своего». То есть к мессе мой ненаглядный не ходит. Ни за что! А тем более на Пасху. А мне так вот очень хотелось, особенно посмотреть на всю ту чрезмерную пышность и роскошь, против которой бунтовали протестанты. На всякий случай прямо перед пасхальной мессой я решила спросить знакомых, где будет служба получше – ну, в том смысле, что какой-нибудь хор особенный или органист известный. Какой, говорят, хор? Какой орган? Это, говорят, на концертах. А на мессе тогда что? Как «что»? Сначала читают текст из Евангелия, потом его объясняют, потом все вместе молятся. Ну это понятно, отвечаю я, а поют-то когда? А поют на концерте!

Ладно, думаю, пойду в наш приход. Во-первых, храм один из самых монументальных в Генуе; во-вторых, священник очень симпатичный – он к нам приходил дом благословлять (тоже чудеса в решете, если вдуматься: денег не вымогал, робко спрашивал, не будем ли мы возражать, если мы тут ортодоксы – это так православные по-итальянски называются: ortodossi), в-третьих, еcли будет скучно, можно фрески и скульптуры разглядывать – купол нашей приходской церкви Сан-Карло, бывшей когда-то монастырем Босых Кармелитов, расписывал один из основоположников стиля барокко Доменико Пароди, и статуя Мадонны здесь не просто статуя, а настоящая носовая фигура корабля.

Пришли и сразу потерялись в гигантском храме. Служба уже началась, а нам от входа до скамеечек надо было еще сделать перебежку в двадцать метров. Тихо. Никогда не пробовали делать тихую перебежку с пятилетним ребенком? Это очень смешно: они в этом возрасте, когда ходят на цыпочках, топочут, как слоны. А еще Петька каждые две секунды, как вождь краснокожих на тропе войны, оборачивался, грозил мне пальцем и шипел на всю церковь: «Тссс!» Благослови, Господь, чадолюбивых итальянцев! Добрались и сели без скандала.

В церкви оказалось три калеки или, как говорят итальянцы, quattro gatti – четыре кошки. Два священника, бездна свечей и нежный свет сквозь оранжевые витражи. А главное – все необыкновенно скромно и трогательно до слез. Прочитали Евангелие, объяснили со всевозможными поправками на современность, падре спел что-то нежным голосом на латыни, и под занавес все прочитали «Отче наш». Поддавшись корпоративному духу, даже я прочитала «Отче наш» вслух вместе со всеми – я на русском, они на итальянском – мои соседи по скамеечке даже глазом не моргнули, встали себе и посеменили к причастию, а мы с Петькой – к выходу. Нас уже поджидали друзья, чтобы всем вместе ехать в загородный ресторан на пасхальный обед – четыре часа, шесть перемен блюд, не считая сладкого, кофе и ликеров, – правда, к четвертой перемене уже распогодилось, и ягненка они ели без меня. Мы вместе со всеми детьми, которые были в ресторане, последние два часа счастливо кидали камушки в море. Я еще и набрала мешок разноцветных камушков в дом. До сих пор не понимаю, почему такие декоративные камушки – самый ходовой товар в магазинах «для дома, для семьи», по 5 евро мешочек.

Так что в итоге мы провели Пасху в самом классическом итальянском стиле: и к мессе сходили, и наелись до отвала, и с детьми поиграли, и чуть-чуть денег сэкономили (не важно, сколько мы оставили в ресторане, важно, что на камушках сэкономили!). Вот только знаменитый pasqualino – пасхальный пирог в виде голубки – мне не достался, я же камушки собирала. Хотела было обидеться, а потом передумала. Решила, что завтра куплю такой же. Но со скидкой.

Долгие проводы

Смерть Иоанна Павла II, конклав и новый папа римский

Умер папа римский. Иоанн Павел Второй. Giovanni Paolo II. Наместник Бога на земле, или политик, или христианин, или просто старый мудрый поляк, которому все в общем-то уже надоело?

Мы были на спектакле, когда умер папа римский. Это было почти как у Толстого: «Князь Андрей знал, что умирает, он уже почти что умер…» – и он тоже, надо полагать, знал, все это знали и все последние дни жили немного тише, чем обычно. Где-то там свершалось таинство, и все жили, как бы прислушиваясь: как там? ТАМ было все то же: непостижимое молчание, к которому старались прислушаться. Это молчание было прервано гулом колоколов по всей стране, вслед загудели пароходы в порту, к ним присоединились сигналы машин, все слилось в общий многоголосый гул. Объяснения не потребовались. Все знали, что это значит.

Для нас гул колоколов влился в ткань спектакля на удивление органично. Спектакль не был прерван, нет, напротив, и актеры и зрители получили несколько минут чистейшего, кристального катарсиса – новый и высший смысл обрел текст, удивительно правдивы были актеры, внимательны зрители, секрет причастности вдруг завладел всеми и заставил на несколько минут подняться туда, куда обычно мы боимся даже смотреть.

Режиссер был счастлив, несмотря на то что после спектакля о режиссуре не было сказано ни слова, сидели в баре, очень тихо и по-домашнему, говорили какие-то нежные глупости об умершем папе: как вместо сказок старенькая бабушка по вечерам сказывала внучке монотонным голосом: «А вот папа римский сегодня сказал…»; кто-то постарше вспоминал, как родители следили за предыдущим конклавом, и, переглядываясь с непонятным выражением, говорили: «Опять черный дым», а семилетний мальчик думал о черном дыме и о том, как это, должно быть, страшно, когда в городе черный дым; «Да-да, – добавлял другой, – а я помню, как наконец-то вышел белый дым, и все обрадовались, и вдруг – бац! – и все удивились и даже имени нового папы не могли произнести, ведь это был первый папа неитальянец…» – «А вы помните, с каким акцентом он говорил сначала?» – «…и до конца!» – добавлял кто-то, и все с удовольствием смеялись. И это было удивительно хорошо. Нежно. Интимно, как любят говорить итальянцы, не имея в виду «интимные отношения», а имея в виду – «по-домашнему».

Помпезный фарс начался на следующий день и набирал обороты с невероятной быстротой. Начиналось с открытых круглые сутки церквей и наивных букетиков у портретов папы, потом последовал трехдневный национальный траур, информационная блокада, минуты молчания, одна за другой, сообщения по радио о том, как надо рассчитать время, чтобы прибыть в Рим проститься с папой, эсэмэс о скидках на билеты до Рима, сообщения по ТВ о том, что занимать очередь к папе уже не стоит – Рим переполнен, эмоциональные репортажи о людях, которые, отстояв очередь, становятся в нее снова, и слезы, слезы, цветы, свечи…

В день похорон телевидение было не просто блокировано – оно существовало в режиме советского ТВ времен путчей и прочих переворотов. Только вместо «Лебединого озера» передавалась абсолютно синхронизированная трансляция похорон.

Ощущение волнующее: переключаешься с одного на другой канал волшебной спутниковой системы SKY, а их больше ста, и видишь одно и то же, только голоса комментаторов разные. Куда тут тягаться бывшим двум советским! Застывшие лица, рассчитанные движения, статисты в белой или красной униформе, окаменевшая толпа. И единственный живой персонаж во всем этом помпезном и статичном зрелище – ветер. На протяжении всей церемонии погребения он надувал полотнища, рвал с плеч плащи и накидки, вскидывал рукава сутаны будущего папы, обстоятельно произносящего слова молитвы на плохом итальянском, плохом латинском или плохом английском языке, тысячи красных и белых одежд взлетали и парили над плечами кардиналов, священников, служек, хора. Казалось, что весь церковный клир оброс крыльями, но это как-то настолько неожиданно случилось, что никто так и не понял, что с этими крыльями делать – не ко времени как-то, не к месту, да и вообще… Тысячи крыльев так и трепетали на площади весь день. Опали к вечеру. Ветер стих. Восемь человек взяли гроб с папой и понесли. Бедная тосканская старушка – соседка нашего друга, у которого мы гостили в это время, – потом все удивлялась: сколько же весит этот папа, что его аж ввосьмером несли?

Все дальнейшее случилось быстро и споро. Территорию конклава, за которым я приготовилась пристально наблюдать, в этом году расширили до границ всего Ватикана (ну право слово, что за глупости – запирать взрослых кардиналов в Сикстинской капелле? А пообщаться? А переговорить? Нет, пора уже оставить этот средневековый предрассудок!). Черный дым вышел всего один раз, и то сначала показался белым. Я даже, признаться, думаю, что он и был белым, просто решили, что это как-то неприлично так прямо с первого раза выбрать нового папу. На второй день (я как раз обещала показать Пете черный дым) уже вышел белый дым, а вслед за ним вышел и новый папа. День спустя уже вышли газеты с фотографией симпатичнейшего паренька в форме гитлерюгенда, а еще день спустя все газеты уже писали о том, как новый папа любит кошек, и каламбурили на тему Pastore Tedesco (буквально – «немецкий пастырь»; но этими же словами обозначается обычно и немецкая овчарка). И ни слова о том, что Йозеф Ратцингер – очень серьезный теолог, о его работах, позиции, о вероятной смене курса… ничего похожего. Король умер, да здравствует король! И как это прессе удается выкраивать медийных персонажей по своей мерке даже из самых неподходящих для этого людей?

Casta diva

Опера в Генуе, музыкант-буржуа и Мстислав Ростропович

Сбылась моя мечта – я наконец-то попала в знаменитую итальянскую оперу. К сожалению, пока не в Ла Скала. Муж мой болеет распространенной театральной болезнью и ходит на спектакли в трех случаях: если это работа, если его пригласили и когда неудобно отказаться. Для последнего случая, кстати, у него имеется отличная формула. На вопрос «Как тебе понравилось?» он отвечает: «В жизни не видел ничего подобного» (рекомендую, очень помогает в безнадежных случаях).

В театро Карло Феличе – оперном театре Генуи – была генеральная репетиция «Нормы». Для Сандро это была адская смесь всех трех случаев – один технический директор пригласил другого технического директора посмотреть, как работает новая техника: в этой постановке вместо декораций была сплошная видеопроекция. В итальянских театрах, похоже, окончательно сошли с ума: драматические театры городят на каждом спектакле замки-деревья-купола (минимум на три трейлера, а то, не дай бог, в турне пригласят), а в оперном – ограничиваются видеопроекцией в чистом виде. Хотя «ограничиваются» – не то слово; режиссерское задание, по-моему, состояло из одной фразы: «Сделайте мне красиво». Было красиво. Видеопроекторы работали на всю мощь и демонстрировали все последние достижения видеопроекторной промышленности. Эдакий гигантский шоу-рум.

Зрители в мехах и смокингах (генеральная репетиция! Что бы я понимала?!), зал на полторы тыщщи мест – битком, исполнители, как всегда, в тогах, прикрывающих их необъятные размеры, волнообразные метания хора по сцене – опера, одним словом. Но знаете, что я вам скажу, братцы?

Когда эта бочка в тоге запела Casta diva, а по ее шлейфу, взмывающему ввысь, потекли вниз видеопроекционные цветы – они падали как снег, как медленный белый снег, хор пал на колени, и оркестр стал попадать в ноты – Dio mio, как это было прекрасно! Мы приволокли с собой Петьку – и даже он застыл и перестал спрашивать, кто это пришел и что это он сказал. (Впрочем, может, он как раз к этому моменту осознал, что ему все равно никто ничего внятного не скажет.) А когда ария закончилась, я поняла, что мне больше не жалко, что в Большом, может, и не будет концептуальных постановок, вроде «Детей Розенталя» Сорокина – Десятникова. Да и хрен с ним, с Десятниковым! Под такую музыку, как Casta diva, я готова, не подавившись, проглотить любую чушь про друидов, и толстух в тогах, и хор, никогда не изучавший сцендвижение – да пусть делают что хотят, лишь бы пели!

На выходе столкнулись со смешным дядькой, которому страсть как хотелось поговорить. По виду он был типичным генуэзским borghese (это скорее обыватель, чем буржуй), но оказался музыкантом (бывает же такое!). Он поймал нас за рукав, чтобы рассказать историю о том, как он кормил ужином Вишневскую и Ростроповича. Начало истории я поняла с пятого на десятое – у меня в руках, как рыба, бился Петька, которому не терпелось куда-то скакать, и мне приходилось его придерживать. Пропустила я длинные объяснения, почему Разговорчивый Дядька болтал на репетиции у Ростроповича. Впрочем, и так было понятно, что рот у него закрывается только тромбоном. Ростропович сделал ему замечание, на что Разговорчивый Дядька с достоинством объяснил, что говорил о музыке, Ростропович удивился и сказал: «О! А я думал – о политике!» (последовал длинный экскурс в политику тех дней) – но после репетиции они разговорились (бедный Ростропович!), и Разговорчивый Дядька предложил Ростроповичу вместе выпить. «Согласен, – сказал Ростропович, – но только у вас дома. За ужином. Мы приедем с галлиной, – прибавил он, замахав руками, как крыльями (gallina по-итальянски – курица-несушка, что, видимо, Ростроповича страшно забавляло), – будем есть у вас песто».

Песто – это знаменитый генуэзский соус из молодого базилика. В отличие от пармской ветчины и сицилийских апельсинов, его нельзя экспортировать: по-настоящему он хорош только первой степени свежести – то есть только что приготовленный.

На следующий день вся семья Разговорчивого Дядьки прочесывала Геную в поисках самого лучшего базилика («Еще бы, – понимающе кивнул Сандро, – самый важный песто в жизни!»), протирала бокалы и наглаживала старинные скатерти и салфетки.

«А вот и моя Gallina! – воскликнул Ростропович после репетиции. – Поехали есть песто!»

«Ах, какое у Ростроповича чувство юмора! Maria Vergine! А что он говорил о политике! Боже-боже, как я жалею, что не записывал! А об оперных театрах мира! Нет, положительно, он просто ходячий анекдот!»

Почему-то Gallina была не особенно entusiasta, держалась очень сдержанно. За ужином ее больше всего привлекала наша скатерть – мы специально постелили фамильную скатерть, всю в старинной вышивке – такую умели делать только монахини-кармелитки. Но только те, настоящие, босые кармелитки (carmelitane scalze)! Вот, кстати, как перестали они ходить разутыми, так и разучились вышивать – ну что ты будешь делать? Но когда она увлеклась разглядыванием этой вышивки, у нас от сердца отлегло – наконец-то ей хоть что-то понравилось! И песто, grazie al celo, вышел на славу! Мы, конечно, не поленились, базилик растирали вручную, в каменной ступке – все как положено… Так что ужин удался.

Меня потом спрашивали: «Что ты такого сделал, чтобы понравиться Ростроповичу и Вишневской?» А я скромно отвечал: «Я просто приготовил хороший песто и постелил красивую скатерть».

Слушала я его, слушала и думала: ну как вот с такими бороться? Игнорировать, как Вишневская, или забавляться, как Ростропович? Было бы мне шестнадцать лет, я бы сказала, что надо перевоспитывать. Наверное, чему-то я все-таки научилась, если теперь отчетливо понимаю, что это бесполезно. Но. наверно, я плохо училась, если мне до сих пор хочется задать вопрос:

Может ли в человеке в конце концов музыкант восторжествовать над обывателем?

Nucleo antisofisticazione

Отделение по борьбе с софистикой

Очень меня муж мой Сашенька поразил, когда, отпив однажды из бутылки вина, вознегодовал, закупорил бутылку и пошел жаловаться на производителя в специальное отделение полиции. Называется отделение по борьбе с подделкой вин (а заодно и всего остального, что можно пить). Но это я так на русский перевела. А по-итальянски будет nucleo antisofisticazione. Nucleo – это, как вы понимаете, ядро, товарищи, Sofistica – эт-та, как вы понимаете, софистика, и таким вот образом называется специальное отделение полиции, в которое можно обратиться, если тебе кажется, что качество вина не соответствует написанному на этикетке.

Я почему-то не пошла, но долго себе пыталась представить работу этого отделения.

И представилось мне так.

– Здравствуйте, товарищи, у вас тут борются с подменой смысла, со скверной бабой софистикой? Ну так вот. Написано «Овада, южный склон, урожай 2001 года»! А я так думаю, что это был северный склон, и по поводу года у меня сомнения: наверняка это 2002-й, который, как вам известно, был неудачен во всех отношениях.

Разобраться надо, товарищи!

И товарищи разбираются… Какая идея, а! Вот бы такую группу антисофистов да в Россию!

– У меня, товарищи…

– Тамбовский волк тебе товарищ!

– У меня, господа…

– Господа все в Париже!

– Граждане, у меня голова болит после вчерашнего…

– Ну так бы сразу и говорил!

– Да и говорить-то не могу!

– Видали, а? «Говорить не могу», а сам тут уже полчаса языком чешет!

– Так водка-то паленая…

– Была бы паленая, так ты бы сейчас не ходил и не стоял, так что иди ты, дядя… опохмелиться!

– Так вдруг она опять…

– Ну, будет «опять» – к нам придешь, только бутылку не забудь! Тогда и разберемся!

А еще бы такую группу в театр («что-то мне кажется, что это был не совсем Шекспир, точнее, это был совсем не Шекспир»), в кинематограф («здесь в аннотации сказано «легкая эротика», а по-моему, это было тяжелое порно!»), в книгоиздательство («здесь сказано «с иллюстрациями», так по-моему это, того, не иллюстрации, ЭТО ИЗДЕВАТЕЛЬСТВО КАКОЕ-ТО!») .

А антисофисты разбирались бы себе, разбирались…

Правильно, впрочем, что я не пошла. Оказалось, что работает волшебное отделение по борьбе с софистикой совсем не так, как я себе представляла. Сознательных граждан, обеспокоенных судьбой отечественного виноделия, благодарят, жмут им руку, с несознательными виноделами действительно разбираются. В случае серьезных нарушений штраф может оказаться таким, что его будут еще три поколения выплачивать. Я прониклась серьезностью ситуации и спросила, что же бывает тем, кто сахар в вино добавляет (как-то мы случайно вернулись к этой теме в большой дружеской компании, где мне ситуацию с поддельными винами объясняли). «Как сахар? – спросили итальянцы, не донеся бокалы со своим вином до рта. – Ты имеешь в виду в портвейн? В ликеры?» – «Да нет же, – попыталась объяснить я, – в вино, чтобы сладкое было?»

Итальянцы поставили свои бокалы на стол и после небольшой паузы осторожно уточнили:

– Ты имеешь в виду мускатные вина? Но там же, собственно, виноград сладкий… он так и называется: мускатный.

Я, понятное дело, опять пустилась в объяснения: говорю, вот ежели самое обычное вино взять, даже не очень хорошее, а потом в него добавить сахар, то оно, конечно, все равно будет не очень хорошим, но зато сладким.

– А, – обрадовались они, снова взявшись за бокалы, – это ты про глинтвейн! Ну это да, но там же еще и специи. Но это зимой, а летом из средненького вина можно сделать вполне приличную сангрию…

Не знаю, поймете ли вы меня, но объяснять мне дальше что-то расхотелось. Жалко, что я так и не узнала, какая официальная мера наказания предусмотрена за добавление сахара в вино. Всю жизнь, можно сказать, об этом мечтала.

Сирокко

Ветер со сложным характером

Сначала я не знала, что ЭТО называется сирокко. В качестве оправдания могу только сказать, что никто и не произносил слова «сирокко». На генуэзском это называется «макайя». Произносится это примерно как в фильме «Формула любви»: «Амор! И глазищами так – ух!» Вот и здесь была неделю та же картина:

– Что-то мне сегодня неможется (грустно, томно, давление скачет, сердце покалывает).

– Макайа! – восклицает собеседник и глазищами так – ух!

Я-то, признаться, думала, что это восклицание такое – вроде аччиденти, и не обращала особого внимания, только недоумевала, что за эпидемия поразила город – всем неможется, все томятся, все жалуются, доверительно заглядывая в глаза зеленщику, почтальону или священнику (нет, вы не подумайте ничего такого, просто, встретив на улице священника своего прихода – а они вечно попадаются навстречу, кстати и некстати, – принято сказать хотя бы пару слов), так вот все жалуются, чтобы в ответ услышать загадочное слово «макайя», удовлетвориться таким ответом, обменяться понимающими взглядами и разойтись по своим делам. Я, конечно, и раньше знала, что генуэзцы любят пожаловаться, но обычно виновники всех бед находятся незамедлительно: правительство, карабинеры, коммунисты, дворники, мэрия, футбольные тренеры, католическая церковь – нет проблем, выбирай не хочу. А тут макайя! Вот поди ж ты!

Почему я не спросила, что это значит? Так макайя действует, знаете ли, на всех, даже на русских, чуть было не сказала – особенно на русских. Томно как-то, немножко грустно, голова чуть-чуть кружится, тоску ощущаешь за плечами так явственно, что начинаешь понимать средневековых монахов, плевавших через левое плечо на дьявола – на них тоже, наверное, время от времени дул сирокко. В городе пасмурно, жарко и влажно, солнце если и выглядывает, то все равно ненадолго, и снова скрывается за облаками, которые, не переставая, гонит горячий и мокрый ветер. Стоит выйти на улицу, как тебе в лицо, в глаза, в уши, в затылок дует, будто из фена, и влажно как в ванной. Если облака проливаются дождем, то под ним можно стоять, как под теплым душем – и отчего бы, собственно, не стоять, если все и так влажное. Все носят с собой зонтики и рассеянно оставляют их где попало, иногда возвращаются за ними, пожимают плечами: макайя! «Макайя!» – понимающе отвечает банковский клерк, немедленно выкладывая зонтик на стойку.

Над портом висит плотная голубая дымка, город погружается в томную лень, разноцветное белье не полощется на ветру между домами, молодые коммунисты около университета, предлагая прохожим газеты, забывают, что они хотели сказать, таксисты не ругаются, скутеры не подрезают автобусы, дети смирно сидят в колясках, мужчины не заглядывают в вырез платья, голуби вокруг Христофора Колумба, и те прекратили летать и бегать: ходят вразвалочку или с достоинством сидят на ступеньках рядом с ангелами и важно смотрят на разморенных сирокко прохожих. Сирокко! Простите, макайя!

Единственное, что делается легко и с удовольствием, так это мечтается о путешествиях:

– Испания? Франция?

– Да нет, что там делать! Вот Истамбул!

– А я хочу в Самарканд или Ташкент…

– Да-да, всю жизнь мечтал туда поехать.

– И я! Там, правда, черт знает что творится…

– Да это не там, а…

– А Наташа мне рассказывала о Байкале!

– Да, вот бы куда поехать!

– А еще лучше на Чукотское море (Мar dеi ciuchi – Мар деи чуки).

Да-а! Чукотское море… И все напряженно вглядываются в даль, улыбаются, морщат носы, чешут подбородок. Il mar dei ciuchi! Вот это да!

В туристических агентствах очереди. Вот где нет томной лени: обсуждаются даты, рейсы, произносятся названия, которых я в жизни не слышала, парочки ругаются: молодые – азартно, пожилые – язвительно, агенты вытирают пот со лба и достают с верхней полки еще одну папку, стряхивая с нее годовую пыль. Ни до чего не договорившись, пары вываливаются на улицу и подставляют лицо под фен сирокко. Чукотское море! Да-а-а… Жаль, что ничего не получилось, но ничего, поедем в следующем году. Да-да, в следующем году – в Лиссабон, в Калькутту, в Карелию, в Мексику… В следующем году. Да.

Un caffé, per favore, нет, лучше бокал вина. «Два», – в первый раз за сегодняшний день соглашается с супругом вторая половина. «Макайя», – понимающе кивает головой официант. Макайя.

Пора, пожалуй, и нам в путь. На даче уже, наверное, жасмин цветет.

Часть 2

Изобретая велосипед

О нормальном и ненормальном

Русская дача глазами итальянца

Для Сандро первое лето на русской даче оказалось очень приятным. Ему нравились домик и печка, стандартный сад в шесть соток совсем не казался ему маленьким, соседи стали звать его Александром Николаевичем, а монтер-электрик, пришедший подключать электричество в домике, который мы купили по соседству с родительской дачей, обрадовал Сандро знанием итальянского языка. «Руссо-итальяно, порка мадонна, порко дио, чао!» – обрадованно кричал он со столба. Монтер был пьян в дым, на ногах он стоял с трудом, а вот на столбе на своих «кошках» держался очень уверенно. Петька после года жизни в Италии со страшной скоростью переводил для Сандро с русского на итальянский и обратно. Сандро косил траву на участке и чувствовал себя Львом Толстым. Электричество отключали после каждой грозы, и Сашенька завел себе керосиновую лампу – мечту всей своей жизни. Одну такую он уже купил в Праге лет десять назад, но она, как и итальянские заварочные чайники, носила декоративный характер. Никто же ему в его доме четырнадцатого века не отключал электричество, вот и не было у него повода освоить керосиновую лампу в действии.

Были разные мелкие огорчения, вроде отсутствия стальных гвоздей и невозможности купить пару метров обычной проволоки (нам предлагали вынести с завода катушку – то есть метров сто, наверное, или двести, а вот проволоку «на метр» нам никто продавать не хотел). Но самой серьезной проблемой оказалась конечно же еда. Нет большего удовольствия для итальянца, чем приобщить новых людей к культу еды. Вот Сандро и вызвался готовить для всей семьи, а мы все очень обрадовались и немедленно ушли на прогулку. Сразу за нашей дачей начинаются лес и поле. Перелески пестреют цветами, закатное солнце берет на просвет сосновый лес, а проселочная дорога бежит к заброшенной железной дороге, поросшей чабрецом и вереском. А за железной дорогой начинаются места, не тронутые цивилизацией, – вековой лес, последний оплот лесостепи, перекидывается через совсем узкий в наших местах Дон и заканчивается, только чтобы уступить место степи, которая тянется потом до самого Черного моря. Как тут не гулять? Вот мы и загулялись. Любовались закатом, слушали птиц, нарвали чабреца и душицы и вернулись уже в сумерках. Увидев нас, Сандро слово в слово повторил речь пьяного монтера, добавив, что паста остыла и теперь несъедобна. «Ну и не будем ужинать, попьем только чай», – безмятежно отозвалась бабушка, расставляя цветы. «Или разогреем твою пасту», – торопливо добавила мама, чтобы Сандро не обижался. По лицу Сандро прошла волна нервного тика. Мало того, что к Еде мы опоздали на два часа, мало того, что говорят, что можно чаем обойтись, так еще и на святое покусились! Разогретая паста! Это ересь, попрание всех основ. Итальянцы с детства привыкли собираться за столом за несколько минут до того, как паста будет готова, и с нарастающим напряжением следить за тем, как ее откидывают на дуршлаг, соединяют с соусом, размешивают, наконец-то доносят до стола… Саспенс, как в голливудских фильмах. Процесс не просто волнительный, а сакральный. А тут такое! Сандро был глубоко оскорблен. Но поскольку он по-русски не знает таких слов, которые могли бы выразить всю степень его возмущения, то, кроме меня, никто ничего не заметил. Подумаешь, еда! Раньше или позже, больше или меньше – словом, не хлебом единым…

«Все мне теперь стало понятно, – злобно шипел мне на ухо мой муж уже поздней ночью. – И про «Трех сестер» я теперь все понял, и про «Вишневый сад», и про революции эти ваши, когда у вас прачки и матросы бегали в 17-м году, а вы внимания не обратили. Вы закатами любовались! А ваш вишневый сад между тем продавали». – «Ой, Сашенька, послушай, как наш соловей поет, слышишь? Он который год у нас в крыжовнике гнездо вьет со своей подружкой, а мы от них котов отгоняем. Поэтому для нас он все лето поет! Извини, что ты сказал?» Сашеньке оставалось только скрипеть зубами. Бедный мой итальянский муж! Пасту он нам больше не готовил, и остаток лета мы спокойно готовили нормальные борщи и котлеты, которые можно разогреть и съесть в любое время суток.

Может, в другое время мы бы и смогли вырастить из этого происшествия какой-нибудь семейный конфликт, но нам было не до того – мы уже ждали Машку. Машку выпросил себе Петька, очень уж ему хотелось братика или сестричку, и мы согласились – только подождали немного, пока он адаптируется к Италии. Петька адаптировался не просто быстро, а очень быстро (за два месяца он научился вполне внятно объясняться по-итальянски), а вот Машка заставила себя подождать. Она образовалась у меня в животе только в июне, и все первые врачебные процедуры мы проходили в России, даже не переезжая с дачи – просто съездили раз всей семьей сделать УЗИ. Машка нам помахала из моего живота рукой, чем страшно обрадовала Петю, я сдала разные анализы, врач сказал, что все хорошо и даже отлично, и мы расслабились до конца лета.

Naturale или tradizionale?

Неожиданная врачебная терминология

За то время, пока мы адаптировались к Италии, к России и друг к другу, наши знакомые итальянские пары вдруг стали стремительно обзаводиться детьми. Наверное, вдруг осознали, что полжизни прошло: кто-то разменял сороковник, а кто и полтинник, а как же дети? Раньше-то они все время думали, что рано еще, надо еще для себя пожить, а теперь сообразили, термины пора менять – иначе «рано» может незаметно преобразоваться в «поздно».

Весь последний год прошел в разговорах о беременности, врачах, родах и проч. Вот эти-то разговоры и навели меня на мысль не сдаваться итальянским врачам до последнего. Этот трюк я уже проделала с Петькой – уж очень мне хотелось прожить беременность спокойно, чтобы меня не пугали, не взвешивали, не гоняли на анализы, но все-таки главное, чтобы не пугали лишний раз. Поэтому я прошла все необходимые исследования в частной клинике в начале первого триместра, а в женскую консультацию пришла в последний момент – толкая дверь необъятным пузом. Меня, ясное дело, и с пузом пытались запугивать, но, во-первых, мне уже было все равно, а во-вторых, женщине с пузом достаточно только собраться заплакать, как от нее сразу же отстают. Собственно, плакать не обязательно, достаточно только собираться – ради такого дела я пересмотрела «Криминальное чтиво», чтобы запомнить, как именно подружка Брюса Уиллиса, забывшая его наручные часы, собирает лицо в очень жалостливую гримасу «ой как не хочется плакать, а вы меня вынуждаете». Петька, кстати, родился крепкий и здоровый – ему поставили высший балл по какой-то там шкале оценки новорожденных.

В Италии мне еще меньше хотелось связываться с врачами, потому что все, что я узнала за последнее время, мне совсем не нравилось. Во-первых, все наши знакомые на одни только анализы и исследования во время беременности потратили целое состояние. Во-вторых, на каждый анализ крови или чего угодно надо куда-то ехать: в больницу, в медицинский центр или в специальную лабораторию. Поликлиник здесь нет по определению: врачи – терапевты, педиатры, гинекологи – принимают в своих кабинетах, расположенных в обычных жилых домах, там они выписывают направления, а пациент должен самостоятельно сделать запрос в медицинском центре (он называется CUP – Centro Unico di Prenotazioni), а потом уже сдавать анализы и проходить исследования. В-третьих, я постоянно слышала такие разговоры, как: «Такой хорошенький ребеночек родился у Фабрицио и Франчески, только голова у него пока немного сплюснута, это потому, что его вытаскивали щипцами, она никак не могла сама родить». Я недоумевала, как это молодая здоровая баба не могла родить, а мне объясняли, что это – нормально, все рожают с эпидуральной анестезией, и очень часто роженицу так обезболивают, что она не только ничего не чувствует от пупка и ниже, но и родовая деятельность ослабляется. В любом случае что-то мне совсем не хотелось, чтобы у моей Машки была головка грушеобразная. Да и сами по себе родильные отделения больниц меня не воодушевляли (роддомов здесь нет, есть только специальные отделения в городских больницах). Каждый раз, когда мы приезжали проведать только что родившую подружку, мы заставали двадцать человек друзей и приятелей в палате у мамочки, а ребенок надрывался плачем вместе с десятком других новорожденных в специальной витрине: за стеклянной стеной наклонная плоскость, на ней – полочки, а на полочках лежат кульки с детишками, и около каждого – этикетка. Только цены не хватает.

Эта витрина меня подкосила. Я решила начать с поисков роддома, где можно рожать нормально. Через некоторое время я выяснила, что нормальные, обычные роды называются parto naturale (натуральные роды), а антонимом к «натурале» является parto tradizionale (роды традиционные). И теперь угадайте, какой из этих двух способов рожать считается «нормале»? Разумеется, «традиционный» – с эпидуральной анестезией, щипцами, витриной и т.д.

Chi cerca trova – кто ищет, тот всегда найдет. Нашелся и для меня Centro Nascita Alternativo – Альтернативный родильный центр, в котором практиковали альтернативные экспериментальные (там не хватало только прилагательного «экстремальные») натуральные роды. Когда я пришла туда знакомиться, мне с некоторым вызовом рассказали все, что я хотела услышать – что витрины нет, что новорожденные остаются с мамой, что посещения практически запрещены – только папа, бабушки и дедушки и братья с сестрами. Для братьев и сестер была, кстати, специальная игровая комната. Когда оказалось, что убеждать меня не надо и сомнений у меня никаких нет, на меня посмотрели несколько недоверчиво. Узнав, что я иностранка, успокоились. Видимо, если бы я была итальянкой, во мне заподозрили бы засланного казачка из враждебных организаций, настолько они привыкли доказывать в жестокой полемике право на существование своего альтернативного, экспериментального и так далее родильного центра, практикующего натуральные роды.

Дальше все пошло как по маслу. В этом же центре я с удивлением узнала, что в Италии все-таки есть женские консультации и что государство оплачивает все анализы и исследования, необходимые во время беременности. А частные врачи просто делают свой маленький бизнес, отправляя пациенток на дополнительные исследования за дополнительные, разумеется, деньги. На прием в консультацию меня записали через месяц. Я поняла, что выбрала правильное место (и не ошиблась), и, отчитавшись перед семьей о проделанной работе, вернулась к нормальной жизни. И «сдаваться» врачам я в итоге пришла, как и в первый раз, уже с таким пузом, которое не пролезало ни в какие двери.

Negozianti

Экскурсия по старинным генуэзским лавкам

Множество хороших вещей перестаешь замечать, когда к ним привыкаешь. Иногда даже и привыкать не надо – достаточно считать все хорошее само собой разумеющимся. Разве я смогла бы радоваться каждому дню, прожитому с Сандро, если бы моя первая попытка создания семьи не потерпела такого оглушительного фиаско – это я так с итальянского перевела fiasco clamoroso, хотя «фиаско» не очень подходит – слишком легковесно и элегантно… какая-то была хорошая формулировка в военных сводках…. Вот, вспомнила: «понести тяжелые поражения по всем фронтам». Так вот и у меня было в первом браке – по всем фронтам тяжелые и разрушительные потери. Видимо, о том, что считать нормальным и что – ненормальным, надо договариваться не только в чужом монастыре, но и в собственном. Тем более если его еще только предстоит создавать. Может быть, нам с Сандро так повезло еще и потому, что волей-неволей пришлось договариваться обо всех терминах без исключения.

Генуя, куда мы с Петькой и Сандро вернулись после долгих летних каникул в России, стала восприниматься как хорошо обжитый дом. Радость открытия сменилась радостью узнавания. Улицы и переулки, крёзы, море, белозубые улыбки негров, торгующих в дождь зонтиками, аперитивы с друзьями теплыми сентябрьскими вечерами, экзотические мелодии непонятных языков на виа Пре, «доброе утро, синьора» и «хорошего вам дня» в каждом баре каждое божье утро. Бар – не в смысле show me the way to the next whisky bar; «барами» итальянцы называют то, что мы называем «кафе». И слово «кафе» есть в итальянских словарях, но оно почти вышло из обихода из-за абсолютной омонимии со словом «кофе» – оно по-итальянски звучит как кафé и использовать его в обычной речи очень неудобно. «Пойдем в кафе выпить кафé» или «выпьем в кафé кафé?» – нет, так не могли обойтись итальянцы со своим прекрасным языком. Пришлось и мне называть кафе баром, хоть мне и не очень нравится беспокойство в бабушкиных глазах, когда я рассказываю: «И тогда мы повели Петю в бар…»

Тут, конечно, не только сила привычки срабатывает, но и различие определяемых предметов. Кафе – это «Этаж», или «Бункер», или пусть даже «Кофе Хаус» – не важно, важно сидеть за завтраком в приятной компании на удобном диване, и чтобы за стеной валил снег, есть вперемешку тосты, кашу и яичницу, и дети в детском саду, и на работе еще полчаса подождут, а вы не могли бы нам принести еще чайничек зеленого чая с мятой?.. А здесь каши нет (даже слова такого нет), тосты тоже мало кто делает по утрам, зато есть кофе, и его по дороге на работу надо выпить обязательно – он того стоит.

Итальянские бары-кафе очень разные, но большинство из них вообще не рассчитано на то, чтобы сидеть за столиком – разве что старушка какая присядет, чтобы выпить не спеша капучино. Кафельная плитка на стенках, деревянный прилавок, к которому не пробиться, да и не надо – кофе тебе передадут, как в добрые старые времена билетик в автобусе. Как правило, все друг друга знают, потому что в некотором смысле это и есть автобус – в одно и то же время определенные люди идут на работу и пересекаются в определенном месте, зажатые в узком пространстве. Там же, стоя на одной ноге, можно пролистать свежую газету, а потом бежать на работу, со звоном припечатав монету о прилавок – кофе в этой благословенной стране стоит не больше одного евро (у нас, в Генуе, 80 евроцентов, на Сицилии – где он, кстати, считается самым вкусным, 60–70 евроцентов, а 1 евро могут содрать только в каком-нибудь очень туристическом месте Милана или Рима. Вот и объясните мне, почему в Москве считается нормальной цена чашки эспрессо в 80–100 рублей, то есть в два – два с половиной евро???).

В промежутке между кофе и обедом любой приличной и даже очень активно работающей женщине надо пробежать по продуктовым магазинам, потому что супермаркет – это очень и очень не круто. Ходить надо к мяснику, булочнику, зеленщику, рыбнику (в смысле – к торговцу рыбой) и к другим владельцам маленьких специализированных лавочек. Лавочки эти называются «негоции», а их владельцы – негоциантами. Только ради этого волшебного слова – «негоцианты» – стоило изменить московской привычке по-быстрому купить все в одном месте и не париться. Познакомившись поближе с генуэзскими негоциантами, я стала думать, что экскурсии надо бы водить не по дворцам и музеям, а по этим маленьким магазинчикам, переступив порог которых так легко представить себе этих самых негоциантов, одетых в камзолы генуэзского бархата, принимающих товар, только что доставленный из Старой Гавани: губки, вина, соль, ткани, специи… Статная генуэзская матрона придирчиво рассматривает товар, поодаль топчется служаночка с корзинкой, а негоциант с достоинством, не спеша, о своем товаре рассказывает…

В смысле «не спеша» здесь за последние пятьсот лет ничего не изменилось. Например, только на покупку сыра в самом правильном магазине исторического центра Генуи надо планировать как минимум полчаса. В этом, видимо, есть своя логика: сэкономив время на завтраке, потратить его на приобретение благ в старом стиле, или all’antica, как говорят итальянцы.

У мясника, к которому я теперь хожу, старая-престарая лавка с фотографиями то ли деда, то ли прадеда за тем же прилавком. Прилавок сделан из каррарского мрамора. На свободном пространстве расставлены креслица – можно сумки поставить, а можно так – присесть, поболтать. Свободное от фотографий дедов и прадедов пространство на стенах завешано афишами симфонических концертов. Мясник непременно спрашивает своих клиентов, что они будут готовить, и острейшим ножом разделывает заказанное мясо на нужные кусочки. Напротив него под старинными часами с боем сидит за кассой жена и поддерживает светскую беседу с посетителями. В горячие часы на подмогу приходит дочь – длинноногая, большеротая, с быстрыми и веселыми глазами. У мясника есть стандартная шутка: когда я объясняю ему, сколько мне нужно кровяной колбасы (она традиционно меряется длиной, а не весом), он просит «подержать размерчик» – в смысле размахнуть руками и показать сколько. Отрезанное он соизмеряет с размахом моих рук и радуется как ребенок, что снова попал тютелька в тютельку.

Продавец чая и кофе, напротив, всегда серьезен. Они с женой считают меня француженкой (это распространенное заблуждение – из-за моего специфического «Р-Р-Р»), несмотря на мои неоднократные объяснения, и он неизменно сообщает, что немецкое варенье – при всем его уважении ко мне – лучше французского конфитюра (лучше всего, конечно, русское вишневое варенье, да где ж его взять?). В лавочке сортов двадцать кофе (да, это мало, но ведь и сама лавочка маленькая) и два сорта чая. О чае традиционно читаю лекцию. Кивают головами, слушают и в конце концов доверительно сообщают мне, что они уже и сами прониклись и что если в зеленый чай добавить цветов шиповника, сухофруктов и вот этого меда, синьора (заговорщически подмигивает), то даже и ничего – можно пить.

Рыбники в Генуе деловиты и хамоваты. Рыбных лавок тут, разумеется, много, но стоит рыба в этих лавках чудовищно дорого. Особенно рыба, выловленная здесь, в Средиземном море. Рыбу при покупке должны почистить и разделать, если этого требует последующее приготовление, но если рыбка, которую вы себе приглядели, окажется меньше ладони, то рыбники непременно начнут капризничать: ну, синьора, куда же ее чистить, разве вы не знаете, что у этой рыбки голова – самое вкусное. Я быстро ухожу, пока они не начали рассказывать, как именно надо есть рыбьи мозги и глаза. Зато прямо в порту, рядом с Музеем моря, где стоят на причале самые красивые яхты, рано по утрам бывает рыбный рынок. Там не торгуются, не режут, не чистят, не разделывают, но зато продают только то, что сами ночью наловили, и – что важно – по божеским ценам. Говорят преимущественно на диалекте, горланят, смеются. Прежде чем дать сдачу, некоторое время задумчиво чешут недельную щетину, на всякий случай предлагают вместо сдачи взять еще что-нибудь и ни капли не расстраиваются, если ты странным полупрозрачным червячкам предпочтешь сдачу. А что им расстраиваться – у них в любом случае все за пару часов раскупают. Наши русские друзья однажды купили там гигантскую рыбу, которая еле залезла в духовку – запихивали мы ее туда целиком, потому что Сандро был на работе, а никто из нас разделывать рыбу не умел, тем более такую. Да, а еще мы не знали, как ее зовут, эту рыбу, и надеялись, что Сандро ее сумеет опознать. Рыба была восхитительна, я бы снова такую купила, но она так и осталась неопознанной. Я до сих пор иногда специально меняю маршрут, когда бегу куда-нибудь утром, прохожу по Старой Гавани и вглядываюсь в рыбьи морды на баркасах – а вдруг какая-нибудь из них покажется мне знакомой?

Самым интересным открытием был для меня бакалейный магазин – или магазин колониальных товаров, – даже не знаю, какой перевод точнее. В этих магазинах стандартные средства для мытья посуды или отрава для мышей соседствуют с натуральными губками, штучным мылом ручной работы и ароматическими эссенциями из Граса. Меня туда затащила наша бабушка, когда я вдруг озаботилась стиральным порошком для детей и обнаружила, что в ближайших супермаркетах такого не водится. А в бакалейной лавке мне выдали растертое в мелкую муку марсельское мыло. Я-то искала простое мыло, вроде нашего детского, а обрела кусочек истории в орнаментальной упаковке. История, как и упаковка, была приложением обязательным. Рецепт марсельского мыла (sapone di Marsiglia) был привезен из Сирии в Европу в XII веке – во времена Крестовых походов. Марсель очень быстро стал центром торговли этим удивительным мылом, изготовленным из оливкового и лаврового масел без капли животных жиров. Сначала его производили не только в Марселе, но и в Генуе, Савоне и Кастилье, но после целой серии войн и неизбежно с ними связанных сложностей с поставками марсельские производители мыла должны были увеличить собственное производство, чтобы удовлетворять запросы не только Франции, но и Германии, Англии и Голландии (а я-то думала, что в Средние века никто не мылся!). В XVII веке знаменитый министр Кольбер – современник Мольера – посвятил марсельскому мылу специальный эдикт, согласно которому при производстве этого мыла никто и никогда уже не мог использовать «ни масло, ни жир, ни иные животные материалы, а исключительно чистейшее оливковое масло», признав таким образом марсельское мыло, изготовленное по старинному сирийскому рецепту, украденному крестоносцами, за эталон.

В бакалейной лавке продается не только мыло. Здесь, в двух шагах от генуэзской Старой Гавани, можно купить леденцы, варенье, горчицу, хрен, крахмал, специи, если, конечно, есть время и желание прослушать несколько лекций о природе, качестве и происхождении товаров. Время, кстати, можно довольно точно рассчитать заранее: по числу покупателей, ожидающих своей очереди, – на каждого надо заложить примерно десять минут – пять минут на речь продавца и пять минут на ответный спич. Согласна, купить – то есть взять товар, заплатив за него деньги – можно было бы и быстрее, но в этом вся прелесть Италии: ее культуру сложно разделить на духовную и материальную. Каждая вещь должна быть красива и функциональна. У каждой вещи должна быть своя история. С этим сложно поспорить, хотя я все-таки в маленькие итальянские магазинчики хожу скорее с культурно-познавательными целями, чтобы полюбоваться на экспонаты и узнать что-нибудь новое. А материальные запросы, как ни крути, удобнее удовлетворять в супермаркете. Продавцы, пардон, негоцианты по этому поводу очень переживают – не за меня, а за всю нацию, за страну, которая, очевидно, скоро скатится в тартарары, поскольку современные люди, и особенно молодежь, non sanno più dare il valore alle cose – не умеют уже ценить вещи.

Зачем и куда мы бежим?

История про грузинского сапожника и сломанный каблук

Итальянские кафы и бары, проповедующие стиль быстрого потребления (аутентичный, исторически сложившийся, но все-таки быстрый), множатся и растут как грибы под дождем. А старые лавочки в нынешнюю эпоху быстрого и бездумного консумизма обречены на вымирание. Те, что останутся, станут, я думаю, чем-то вроде сувенирных магазинов – будут продавать экзотические prodotti tipici (типичные, характерные для данной местности продукты) по астрономическим ценам. Уже сейчас среди негоциантов почти нет молодых. И основные покупатели тоже не молоды.

Мне как постороннему наблюдателю кажется, что традиционно обстоятельная и вдумчивая купля-продажа, принесшая Генуэзской республике славу и процветание, незаметно стала чем-то вроде лавочек у подъезда, где старички и старушки могут день-деньской вспоминать времена, когда сахар был слаще и трава зеленее. Дряхлые, беззубые и безобидные церберы, оставшиеся сторожить древнее сокровище, которому только они и знают цену. Но потом я вспоминаю московского сапожника-грузина и понимаю, что ни одно обобщение не годится. Дело не в старых и молодых, не в русских и итальянцах, а… в чем? Хорошо было бы понять.

Как-то раз в Москве я должна была повести одного известного критика на спектакль моего друга-режиссера. Я забрала из детского сада Петьку, довезла его домой, сдала на руки моей маме и полетела в театр. На то, чтобы доехать из Новых Черемушек в центр, у меня было полчаса, и я решила не рисковать и не ехать на машине. В ботиночках на девятисантиметровых каблуках я понеслась по подтаявшему льду в сторону метро. Успешно преодолела все классические московские препятствия – гигантские лужи, припаркованные на тротуаре грязные машины, ледяные катки, горки и кочки, и вдруг, практически у входа в метро, прыгая через очередную лужу, подвернула ногу и… о ужас! – увидела, что правый каблук оторван с мясом. Прыгать обратно на одной ноге ужасно не хотелось, да и времени не было – как всегда. Я прислонилась к какой-то будочке и стала изучать второй каблук – может, и его можно было бы так же отломить? Мысль показалась мне очень продуктивной, я дернула его пару разу изо всей силы, но каблук не поддавался. Я почти уже собралась повторить эксперимент с прыжком через лужу, как вдруг из будочки показался старый грузин и спросил, что у меня случилось. Тут только я заметила, что будочка была не какая-нибудь, а с детства знакомая в мельчайших подробностях: стеклянные дверцы с развешанными шнурками, в узком проеме ящик для чистки обуви, вокруг него разложены щетки, бархотки и крем для обуви. «Так вы сапожник! – вскричала я, влетела в будку, взгромоздилась на стул и сунула сапожнику в руку свой каблук. – Прилепите мне, пожалуйста, это как-нибудь обратно, как угодно, хоть на пластырь. Я наступать буду только на носок, мне важно только, чтобы видимость нормальной обуви была! Только надо все сделать очень, очень быстро, пожалуйста, пожалуйста! « – проорала я в лицо бедному сапожнику. Про себя подумала, что главное – продержаться до входа в зал, в зале никто на мои ноги смотреть не будет, а обратно я поймаю такси и смогу ехать хоть босиком – никакого значения это уже иметь не будет. Следующие десять минут были ужасны. Я сидела в одном ботинке и с ужасом осознавала, что спешить этот старый грузин не намерен. Сначала он неторопливо протер сухой тряпочкой ботинок, потом – каблук. Потом обработал место склеивания какой-то пахучей смесью (я полезла за носовым платком), посмотрел, подождал, протер тем же составом еще раз (я подумала, что, наверное, эта смесь называется денатурат), потом промазал все клеем, посмотрел, подышал, подумал, добавил пару штрихов (я чихнула и вытерла заслезившиеся глаза), наконец-то соединил, водрузил мой ботинок на какой-то верстак, прижал специальным приспособлением, вытер ветошью руки и принялся тихонько насвистывать себе под нос. Тут уж я не выдержала: «Я уверена, что он уже склеился, давайте мне его сюда скорее, скажите, сколько я вам должна, и выпустите меня отсюда – мне теперь придется уже не рысью, а галопом бежать!» Сапожник ответил мне долгим взглядом и ничего не сказал, даже насвистывать не перестал. Я попрыгала в сторону своего ботинка, выкрикивая: «Спектакль! Критик! Уйдет! Андрюша мне не простит! Ну кто так еще про его спектакль напишет! А он уже склеился!» Сапожник приподнялся со своей табуретки, преградив мне путь: «Слушай, дорогая, вот я тебя твоей работе не учу? Нет? И ты меня не учи. Десять минут ему надо, чтобы склеиться, вот пусть стоит там и клеится. Потом будешь еще десять лет на этом каблуке прыгать!»

Дальнейшее я точно не помню, что, видимо, объясняется тем самым состоянием аффекта, о котором любят говорить юристы и сценаристы. Я вопила что-то о том, что мне не надо десять лет, мне надо на полчаса, что ботинки я себе и потом куплю, а в театр мне сейчас надо, точнее, через 15 минут, и… дальше, как я и говорила, не помню. Ботинок с каблуком оказался у меня в руке, я принялась лихорадочно его напяливать, а старый грузин на меня смотрел… с сожалением.

«Эх, – сказал, принимая деньги (рублей пятнадцать, помнится), – вечно вы, москвичи, куда-то спешите, бежите, летите, все норовите сделать тяп-ляп. А почему не сделать по-хорошему? А куда спешить? Зачем спешить?»

Тут я наконец впервые на него как следует посмотрела. Никакой он был не старик. Грузин – да, без сомнения, и нос, и усы, и акцент, но лет ему было совсем не так уж много – сорок или сорок с небольшим. Просто он действительно никуда не спешил – вот почему я, не глядя, решила, что он старик. Кто же еще мог сидеть себе в своей сапожной будке советского образца, как в избушке на курьих ножках, и работать, как прошлом веке – не спеша и на совесть? Критика, из-за которого я так волновалась, я нашла флиртующим с моей очаровательной подружкой, которую я пригласила на тот же спектакль еще неделю назад и совершенно об этом забыла. Мое присутствие их даже несколько огорчило – для меня надо было придумывать причину их счастливого смеха. Излишне добавлять, что рецензия была не просто прекрасной, а феерической. Да, а каблук, приклеенный грузинским сапожником, крепко держался даже тогда, когда ботиночки совсем развалились от грязи, соли или чем там еще посыпают московские улицы.

Главный вопрос в этой истории только один: а действительно, почему же мы все время куда-то спешим? Жалко, что до ответа на этот вопрос я так и не додумалась. Может, для того, чтобы додуматься, нужно завести себе такую же будочку? Где-нибудь в Италии. Рядом с Миланским собором. Только, наверное, очень уж будут раздражать все эти люди, которые вечно куда-то бегут и готовы сделать все тяп-ляп – лишь бы побыстрее.

Artigiani

Итальянские мастера-искусники – не путать с кустарями!

Артиджано (artigiano) буквально переводится на русский как «кустарь-ремесленник», но, как вы догадались, я сейчас опять буду придираться к переводу, данному в словаре. Слово «кустарный» неизбежно вызывает у меня целую ассоциативную цепочку, бегущую строку, вспыхивающую в мозгу, как неоновая реклама: посконный, домотканый, с суконным рылом, да в калашный ряд. И где-то там вдали маячит квасной патриотизм. Ужас. Но, возможно, мои ассоциации – не показатель. Проконсультируемся у великих лексикографов – что они там про кустарное думают? Оказывается, они еще хуже, чем я, думают, только, как водится, лучше объясняют – на то они и великие. Ушаков подчеркивает второе значение – примитивный, бессистемный, неискусный. Даль говорит, что это самый плохой и дешевый товар, с виду похожий на фабричный и потому сбивающий цену. А Ленин (в Большой советской энциклопедии) забивает гвоздь по самую шляпку: «Худший вид капиталистической эксплуатации».

В Италии всё не так. Начну с того, что местные кустари-артиджани – своего рода священная корова итальянской политики. Образование, здравоохранение, культуру какую-нибудь или уж совсем непонятную экологию уполовинить в финансировании – это в Италии можно запросто. А вот негоцианты и артиджани – это соль земли итальянской. Их не только никогда и ни при каких условиях не урезают в правах, но и каждый год придумывают для них какие-нибудь вспомоществовательные, поощрительные, развивательные и прочие благоволительные прожекты. И если в шесть часов вечера вы видите, как по узкой пешеходной улице исторического центра пробирается, расталкивая сплошную массу людей, маленький мусорный грузовичок, то знайте: он здесь ради того, чтобы облегчить жизнь негоциантам. Ежели он не протиснется мимо вас в это время, когда вы гуляете с детьми и покупаете себе булку или мороженое, то бедным магазинщикам придется самим донести картонные коробки до мусорки, а разве можно их так угнетать? Ах нет, у Ленина было сказано «эксплуатировать». Точно! Можно ли их так эксплуатировать? Или, например, разрешение на движение грузового транспорта в пешеходной зоне по утрам. На тех же узких средневековых улочках, мощенных крупной брусчаткой, как раз в то время, когда дети идут в школу, а взрослые – на работу, снуют грузовики, доставляющие товары в магазины. Сначала я по наивности спрашивала – наверное, потому, что еще свежи были воспоминания о разгрузке декораций в пять часов утра где-нибудь в Камергерском переулке, – а почему товары привозят так поздно? Не могут ли их привозить, скажем, до восьми? А потом, когда идет основной поток пешеходов, оставлять улицы свободными? «А как же тогда владельцы магазинов? – отвечали мне. – Ведь они открываются обычно только в десять. Не могут же они так рано вставать!» Бедные, бедные угнетенные торговцы и кустари-ремесленники! В десять они не спеша открываются, в 12:30 они идут обедать, к половине четвертого они возвращаются на рабочее место, а в полвосьмого закрывают свои лавочки. Да, и еще, кроме воскресенья, они отдыхают в понедельник утром – в компенсацию за тяжелую работу в полувыходной субботний день. (Кроме шуток: суббота – это не выходной день и не рабочий, а… суббота. На бюрократическом языке называется preferiale – предвыходной.)

Ситуация эта, понятно, возмущает только меня. Да и меня, по сути, возмущают только магазины, но никак не мастерские художественных промыслов. Если честно, то я этим ремесленникам просто завидую. И вовсе не из-за послаблений в организации своего маленького дела. А из-за самого дела. Artigiani – слово того же корня, что и искусство, – arte. Их непосредственное дело – каждый день создавать маленькие произведения искусства. Шляпы, обувь, платья, перчатки, посуду, сумки, ремни, вазы, стулья – все, что хотите.

Сидит себе, например, человек в мастерской и делает только коробки – все возможные и невозможные: изящные коробочки для писем, элегантные коробки для перчаток, вместительные короба для кладовок, легкие и крепкие ящики для игрушек, футляры с бархатной начинкой, с золотым тиснением, с серебряными замочками и малюсенькими ключиками. Сидит себе, не поднимая головы, и работает, а вокруг него – миллион коробок и футляров: плоских и высоких, круглых и прямоугольных, кожаных и картонных, в цветочек, в полосочку, в клеточку, с райскими птицами и алыми парусами. Утром пробежишь мимо него по дороге в школу – он уже там, ребенка в школу закинешь, зайдешь выпить кофе, а он сидит, работает. Будешь пробегать мимо с работы или на работу, по пути в магазин или на встречу с подружкой, а он так и сидит, склонившись, и что-то там колдует над своими коробочками. Ну как ему, такому, не простить грузовичок с его материалами, потеснивший тебя на узкой улице? Бог с ним, с грузовичком, тем более что свои картонные коробки он мусорщикам точно не сдает – он из них делает произведения искусства. Я теперь в таких произведениях искусства держу самые нежные воспоминания – любимые детские вещички. В коробке с ангелочками – то, что сгодится для Маши, а с парусами – сугубо мальчишечье, то, что Пете безвозвратно мало, а выкинуть рука не поднимается. Будет кому – отдам вместе с коробкой, пусть отправляется наша нежность в свободное плаванье.

Чудеса и Рождество

О мечтах и волшебных предметах

Мы с Петькой вчера не спали. Точнее, не спал он, а я с ним заодно, сидели под елкой, грызли орехи и думали о чудесах. Завтра Рождество, так что это время такое, когда хорошо думается о чудесах. И я вспомнила, как когда-то долго рассуждала, какие бы фильмы я поставила на полке, если бы у меня был видеомагнитофон (это было в давние советские времена, когда видеомагнитофон был… ну чем он был?.. ну в общем о-го-го он был, а не просто бытовое устройство), а мама моего друга детства меня очень подробно допытывала: а еще что? А еще? Я придумывала еще, и еще, и потом только сообразила, что у них-то видеомагнитофон есть.

– А у вас что стоит на полке с видеокассетами? – спросила я.

– Да какая-то солянка сборная, – застеснялась она, – мы вот тоже мечтали-мечтали, а потом совсем не те фильмы, о которых мечтали, поселились на полке. Есть, конечно, и те, самые заветные, но не тех все-таки больше…

У меня давно уже есть видеомагнитофон, который совсем больше не похож на исполнившуюся мечту. Чтобы хоть как-то оправдать детские мечты, я однажды подарила бабушке на день рождения видео, DVD и стопку кассет и дисков с ее любимыми фильмами: «Аты-баты, шли солдаты», «В бой идут одни старики», «Хроника пикирующего бомбардировщика», «Жди меня» и далее по списку. По-моему, бабушка обрадовалась, но с тех прошло уже несколько лет, и некогда модное устройство «два в одном» (DVD и VHS) показывает только мультики для Петьки. А в остальное время моя бабушка телевизор смотрит, потому как это единственный способ увидеть другую ее внучку, мою сестрицу, которая в новостях работает, света белого не видит, а ее белый свет видит исключительно в телевизоре…

И еще о какой-то ерунде мечталось. Например, сколько хочешь «марсов» и «твиксов» («сникерсы» мне не нравились) купить. Или вообще что-нибудь в коммерческой палатке… У нас тогда денег совсем никаких не было – как и у всех, наверное, – а мне было семнадцать, и мне страстно хотелось какой-то бижутерии, волшебной помады, или чудесного шампуня, или еще чего-нибудь эдакого… но больше всего хотелось шоколадного батончика. Всю свою стипендию я отдавала в семейный бюджет (смешно сказать, без этой моей стипендии он совсем у нас не склеивался), и только в день выдачи стипендии я покупала «твикс». Каким он был вкусным! Бабушка, кстати, любит рассказывать, как в самые первые послевоенные годы открылись коммерческие – она всегда выделяет голосом это слово – магазины. И в день стипендии из своего института на Садово-Самотечной бабушка бежала вниз по Тверской, и там, в Елисеевском, покупала мятных пряников на 60 рублей (а ее повышенная стипендия была около 500 рублей). На 60 рублей можно было купить 100 граммов пряников, и, пока она добегала к себе на Софийскую набережную, пряники исчезали. «Знаешь, – всегда добавляет бабушка, – они действительно таяли во рту. До сих пор помню их вкус. Никогда в жизни потом ничего вкуснее не пробовала. Теперь, наверное, такие уже не делают…»

Видимо, в чем-то нам, живущим в эпоху глобализации, повезло. «Твикс» делают до сих пор, и делают его точно таким же. Я до сих пор его иногда себе покупаю и радуюсь тому, что узнаю и вкус студенчества, и неожиданного счастья, и мокрого мартовского ветра, обещающего что-то невозможное, необыкновенное, пока еще совершенно непредставимое – как весна среди унылых черных ветвей и мартовских луж, но запах которой уже ясно слышен…

Но что же тогда получается? Получается, что «твикс» волшебнее видеомагнитофона? То есть «твикс» был изредка, но достижим, а видеомагнитофон казался абсолютно недосягаемым, так же как и разноцветно-глянцевые красоты из коммерческих палаток. Какой-то в этом должен быть смысл, только он от меня ускользает… хочется снова помечтать… о чем? Ну о чем-нибудь таком, что кажется сейчас совершенно нереальным. Как Петька в ГИТИС пойдет учиться, а Машка не только родится и вырастет, но и женихами обзаведется, и как у нас будет большая белая собака, а у меня не будет аллергии, и как однажды возьмем и купим лодку с парусом и будем под этим парусом в море выходить, а однажды возьмем и пойдем на нашей лодочке с парусом, как аргонавты, из Средиземного моря – в Черное… А еще… а еще… а еще, наверное, надо выкинуть к чертовой матери все не те кассеты, а оставить только те, о которых мечталось или о которых не стыдно было бы мечтать.

(Когда я Петруху укладываю спать и говорю ему: «А теперь помечтай о чем-нибудь хорошем. Все сбудется, если правильно мечтать», – он открывает глаза и смотрит на меня недоверчиво. Наверное, чтобы дети нам верили, надо срочно перестать бубнить о том, что телевизор вреден, а вареная рыба, наоборот, необыкновенно полезна. Иначе как они нам поверят, когда мы им будем говорить про мечты?)

Как радистка Кэт

«Мама» будем кричать по-итальянски

…в неделю теперь остается всего пара рабочих дней, свободных от всяких мамских обязанностей. К врачам (последний месяц!) как на работу. А кроме этого – в роддом, в бассейн, на курсы – это для Машки. В бассейне я провожу все свободное время, потому что только в воде я чувствую себя человеком, а не бегемотом. Во второй половине дня – Петькины коллоквиумы, гимнастика и плюс ко всему благотворительный рождественский базар, который устраивает Петькина школа в конце этой недели… И отвертеться от всего этого нет никакой возможности. Можно еще было пожертвовать курсами по подготовке к родам, но я вдруг отчетливо представила себе такую сценку:

– Синьора, тужтесь!

– Извините, а вы не могли бы уточнить, что именно означает слово «тужтесь»?

В общем, поскольку «мама» будем кричать по-немецки, пардон, по-итальянски, лучше приготовиться и выучить нужную лексику.

Кроме лексики, я не нашла на итальянских курсах ничего нового. Более того, что-то в них есть ностальгическое. «Блаженной памяти советских курсов повышения квалификации посвящается». Хоть садись и комедию пиши. У нас в группе есть классический передовик производства – это я. И меня как передовика окружают вниманием и уважением, расспрашивают о разных подробностях, страшно удивляются, что я собираюсь рожать натуральным образом, то есть без щипцов и анестезии, недоверчиво качают головой и возвращаются на свои коврики для гимнастики. Конфликты возникают только между хорошим и лучшим, разрешаются путем содержательных бесед в доверительной обстановке. Есть и мудрая наставница, которая до поры до времени не вмешивается, но потом одним веским словом направляет дискуссию в нужное русло. И все это торжество справедливости и добродетели слегка разбавлено наивными комическими сценками – кто-то разные носки надел и не заметил (ха-ха, как это мило!), кто-то на одном и том же упражнении регулярно теряет равновесие и падает (хи-хи, с таким животом я теперь не знаю, где у меня центр тяжести), вот каким-то ветром занесло сюда будущего папу, он засмущался, покраснел, поторопился спрятаться в уголочек и утонул в мягком пуфике – и десяток смешных теток, толкаясь животами и хихикая, вытаскивают страдальца из его мягкой ловушки. Соцреализм в действии, товарищи! А нам все врали о том, что это нежизненный жанр. Еще какой жизненный! Правда, на любителя.

Семья замирает в ожидании события, все откладывается на потом, а я продолжаю убеждать всех, что потом как раз и будет некогда, это сейчас надо наслаждаться последней свободой, гулять, развлекаться и путешествовать – ОК, согласна, путешествовать в радиусе десяти километров от роддома. Мои мальчики ради меня готовы снова и снова ездить на выходные в рыбацкую деревушку Больяско, где я лежу на скалах, как тюлень, они валяются рядом и грызут яблоки. Прозрачная зимняя вода рассыпается под нами разноцветными брызгами, и… кажется непредставимым, что когда-то мы все жаловались на нехватку времени, жили в цейтноте, никуда не успевали. Куда мы его девали тогда, это время? Вот оно, прямо перед тобой – бесконечное, как море, осязаемое, как солнечный свет – собирай пригоршнями, распихивай по карманам, подставляй лицо его течению, блаженно сощурив глаза.

Странно, кажется, мне нужно было превратиться в женщину-корабль, в монгольфьеру, как говорят итальянцы, чтобы замедлить темп и перестать спешить. А моим мальчишкам нужно было только, чтобы мама угомонилась – вон валяются с блаженными улыбками на рожах, как будто только и ждали всю жизнь возможности вернуться в бессознательное состояние. Одному – шесть лет, другому – сорок, а бессмысленные улыбки одинаковые, мальчишечьи. Интересно, а мальчики никогда не жалеют, что к каждому из них приставлена своя Ева? Пойти, что ли, им яблочка дать…

Benvenuta al mondo!

Добро пожаловать в мир!

Мне всегда нравились итальянские приветствия и пожелания. Некоторые очень похожи на наши. Buona Fortuna! – «Удачи!» Buon viaggio! – «В добрый путь!» Есть и такие, которым сложно найти точный аналог в русском: Buona giornata! – «Хорошего дня!», Buon lavoro! – «Хорошей работы!» (или «Бог в помощь!»), Buon divertimento – «Приятно провести вечер», «повеселитесь от души». Тут уж я даже и не знаю. Каждая осень для меня начинается с многочисленных эсэмэс от моих друзей: Ben tornata! – «С возвращением!» Когда родилась Машка, я познакомилась еще с одним пожеланием добра, на которые так щедры итальянцы: Benvenuta al mondo! – «Добро пожаловать в мир!» Хорошо, что ты появилась на свет!

Машка появилась на свет спокойно и обстоятельно – так же, как мы жили в ее ожидании. Как истинная итальянка, она выбрала самый солнечный и яркий день для своего эффектного появления, как и Петька, она сообразила, что у такой мамы, как я, лучше рождаться так, чтобы день рождения пришелся на какое-нибудь самое простое число, иначе мама, не способная запомнить ни одной цифры, потом ни один праздник как следует не организует (Петя родился 1 сентября, а Маша – 1 февраля. Молодцы, дети!). И если можно определить эталон абсолютного счастья, то этим эталоном должны быть первые четверть часа после рождения ребенка. Не знаю, насколько это верно для пап – их раньше к священнодействию не допускали, может, они и сожалеют, что теперь их привлекли в свидетели. По-моему, им потребуется еще немного времени – хотя бы пару веков, чтобы это как следует осмыслить. Но Сандро мне по секрету сказал, что он себя чувствовал в этом царстве матриархата несколько… непривычно. Я не стала говорить, что даже в царстве матриархата сложно выработать привычку к родам. Я думаю, я поняла, что он имел в виду.

Взрослые мальчики в семье незаменимы. Они привыкли к тому, что от них все время чего-нибудь хотят – чтобы они рассказывали, помогали, чинили, возили, носили, объясняли или объяснялись, – и вдруг, во время центрального семейного события, им приходится возвращаться в состояние детской беспомощности: если хочешь помочь маме – на вот, подержи совочек. Может, раньше они и мечтали иногда как-нибудь избавиться от своей незаменимости. Но, видимо, не до такой степени. Так или иначе, но Сашенька держал бутылку с водой, к которой я поминутно прикладывалась, а все остальное делали то ли четыре, то ли пять симпатичных теток-акушерок – сколько их было в точности, я не знаю. Единственная, кого я запомнила, была медсестра Терри, которая мне безостановочно массировала поясницу ментоловым маслом. Вот интересно, ощущение боли не помню, а прохладное прикосновение пальцев этой волшебной Терри помню совершенно отчетливо. Еще я помню, что я решила, что всех медсестер надо срочно обратно переименовать в сестры милосердия. Жалко, что мне не хватило дыхания, чтобы спросить, как будет сестра милосердия по-итальянски. Все-таки курсы по подготовке к родам оказались неполными. В лингвистическом плане.

Новорожденную Машку положили мне на живот, дали нам ее как следует рассмотреть. Не унося далеко (наша очень домашняя на первый взгляд комната была оборудована всем необходимым как для родов, так и для медицинских осмотров), обмыли, приодели и, кажется, даже причесали. Не забыли надеть на нее заранее приготовленную шелковую рубашечку. Родиться в рубашке, оказывается, очень просто: достаточно, чтобы родители ее заранее купили (за бешеные деньги) и чтобы в роддоме ее сразу же надели.

Меня тоже приодели. То, что я для себя определила как многофункциональный операционный стол, было за несколько секунд превращено в удобную кровать. Нас поздравили, спросили, какую мы хотим сейчас музыку, подкатили к нам поближе колыбельку и оставили любоваться новым членом нашей семьи. В следующие два дня мы жили в холе и неге. Петька играл с другими братишками и сестричками в игровой комнате, а мы, в ожидании необходимых медицинских осмотров, болтали с новоиспеченными родителями в гостиной, купали Машку в специальном высокотехнологичном устройстве, переодевали на обогреваемом пеленальном столе или просто валялись на креслах и диванах, разговаривая, читая или слушая музыку.

Так за нашу смелость – за то, что мы не побоялись экстремальных, экспериментальных и далее по списку, но на самом деле самых что ни на есть естественных родов, – мы были вознаграждены бесплатным трехдневным отдыхом в прекрасно организованном родильном доме, пардон, Центре альтернативной репродукции. Если бы детей не надо было еще кормить, одевать, обучать и воспитывать, я бы здесь рожала каждый год. А где еще за тобой будут ухаживать, как в пятизвездочном отеле, даром? Даром – если не считать библейского обещания рожать в муках. Но не все ж нам яблочки срывать.

Вis dat, qui cito dat[1]

Нищие и проститутки как полезные члены общества

Сегодня у входа в супермаркет сидящая на пороге нищенка вскочила и стала суетиться, помогая мне затаскивать внутрь коляску. Две ступеньки для коляски – это уже серьезное препятствие; кстати, все время думаю, на кой черт теперь во всех общественных местах устроили туалеты для инвалидов на колясках, ведь они со своей коляской шиш куда заедут. Пандусов здесь, в Генуе, еще меньше, чем в Москве. И в последний раз я видела пандус у входа в школу, расположенную на высокой горе, подняться по которой можно только по трехсотметровой лестнице. Зачем, спрашивается, пандус? Или новые модели инвалидных колясок должны быть теперь снабжены вертолетным пропеллером? Но я, кажется, опять отвлекаюсь. Нищенка, помогавшая мне с коляской, очевидно, не ждала от меня денег. Наоборот, было почему-то очень понятно, что она оставила свое рабочее место – ступенечку с аккуратной подстилкой, картонной коробкой для денег и плакатиком, – чтобы предложить помощь от чистого сердца, из любви к детям.

Почти при каждом супермаркете есть своя нищенка, всегда одна и та же, всех клиентов знает в лицо и по функции своей чем-то напоминает хорошего бармена: привет, как дела, ну погодка сегодня, чао-чао. Я по московской привычке отвожу глаза – ну вроде бы если я ее заметила, то надо бы денег дать, а итальянцы все, как один, приветливо здороваются… Может быть, потому, что у итальянцев физиологическая особенность такая – услышав «чао», они просто не способны не произнести то же самое универсальное «чао». Но иногда мне кажется, что, здороваясь со знакомыми нищими, генуэзцы совершают некий акт социального признания: bis dat, qui cito dat – дескать, если я с тобой здороваюсь, то к чему тогда еще и деньги? А генуэзцы очень не любят расставаться со своими деньгами. Вот они и придумали, как избежать лишних расходов: зачислить попрошаек в свои знакомые, а знакомым от них принимать милостыню уже будет как-то неловко.

Еще любопытнее проститутки в узких и темных переулочках исторического центра. Здания в самом сердце Генуи строились в XIII–XIV веках, там есть улочки в буквальном смысле не шире раскинутых рук – сколько ни хожу по ним, все время так и жду, что кто-нибудь на меня помои из окна выплеснет. На этих улочках в определенных местах стоят на посту проститутки, по-генуэзски – багаши, – старые и страшные до невозможности. Те, которые дежурят ближе к нашей школе, следят, чтобы дети не толкались, не упали, на какую-нибудь дрянь не наступили, малышам делают «козу» и складывают в умильную улыбку старый накрашенный рот: у-тю-тю, какая прелесть! Думаете, кто-нибудь хоть раз возмутился, повел брезгливо плечом? Ничего подобного! Даже наша нонна – совершенный образец элегантности и хорошего воспитания – показывает какие-то чудеса демократизма при всплесках этого всеобщего чадолюбия. Стоит рядом и вежливо улыбается, пока потрепанные жизнью уличные тетки восхищаются детьми.

Проститутки, прозябающие в некогда роскошных, а ныне пользующихся дурной славой генуэзских кварталах, знают по именам тех немногих детей, что там живут. Помнят их возраст, их болезни, ушибы, ссадины и визиты в травмпункт, дни рождения, знают их друзей и даты семейных праздников и вообще всецело в курсе событий. Мамаши – владелицы огромных апартаментов с оригинальными фресками XIV века, стометровыми столовыми и мозаичным полом останавливаются поболтать – ну кому же не приятно поболтать о собственных детях? И какая разница, с кем? Тем более что если нет разницы с кем, то нет вроде бы и классовых различий, и уже не важно, кто в каком апартаменте живет. А если твой апартамент уже слишком слепит тебе глаза богемским хрусталем и серебряными инкрустациями, то к ежевечерней болтовне с проституткой можно прибавить чек для врачей без границ, например, или белорусских детей – bis dat, qui cito dat, – а проститутки к тому же страшны настолько, что и ни в одну голову не может прийти беспокойная мысль: уж не заглядывает ли иногда благоверный по дороге домой к этому страшилищу? В Багдаде все спокойно, дорогие товарищи: к таким страшилищам ни один благоверный не будет заглядывать, да и вообще, посмотрев на такую проститутку, каждая начинает себя ощущать Еленой Прекрасной. Таким образом, и проститутки обретают свою социальную функцию, и жизнь становится прекрасной, и демократия пляшет и радуется, что не приходится больше карабкаться на баррикады – всякий знает, что на гладкой поверхности танцевать удобнее.

Непонятно только, как они зарабатывают на жизнь, эти социально полезные создания? Может, католическая церковь придумала какие-нибудь специальные гранты для раскаявшихся магдалин и нищенок-самаритянок?

Клуб по интересам

Социальная функция продавцов

Ничего вроде бы экстраординарного нет в том, чтобы пойти и купить себе штаны. Весна, понимаете ли, джинсы стали тяжеловаты, кроме того, я уменьшилась в очередной раз примерно на два размера, и всего-то мне и нужно было найти себе самые обычные штаны. Просто штаны, которые не соскакивают с попы и не очень пачкаются.

В маленькие магазинчики, столь любимые итальянцами, я уже давно не хожу: четкое знание того, что ты хочешь, воспринимается итальянскими негоциантами как личное оскорбление. Ну разве же это жизнь – достать с полки белую майку 38-го размера или черные чулки 3-го? Интересно жить, когда приходит клиентка в магазин нижнего белья и заводит такую примерно песнь: мы с мужем уже вместе пять лет, у нас все хорошо, но иногда мне кажется, что надо бы его слегка… как бы это сказать… расшевелить. А послезавтра у него день рождения, вот я и подумала, что надо бы… Здесь клиентка делает паузу, и три счастливые продавщицы бросаются предлагать ей самые разные штучки-дрючки. Не обязательно, кстати, самые дорогие, потому что с такими клиентами жизнь их полна смысла. Ну что такое, в сущности, деньги? А тут она и психолог, и дизайнер, и стилист, и консультант по вопросам семьи и брака.

В больших магазинах все-таки должна действовать формула «пришел, увидел и купил», и там (при определенной сноровке) можно уворачиваться от жаждущих что-нибудь тебе объяснить барышень в униформе. Но как быть с покупателями? Вчера в очереди в кассу H&M я неожиданно почувствовала себя одиноким неврастеником. Даже торговые центры итальянцы ухитрились превратить в клуб по интересам! В супермаркетах, например, медлительность кассирш и длиннющие хвосты к кассам должны побудить вас, по замыслу менеджеров, купить от нечего делать прямо у кассы какой-нибудь ненужной хрени. А в больших итальянских магазинах очереди у кассы имеют другое объяснение: люди должны получить то, за чем они пришли! А пришли они отнюдь не за шмотками, а за простым человеческим общением. Они небрежно, но с явным удовольствием держат на отлет вешалку с выбранным платьицем, любовно расправляют складочки, обмениваются короткими репликами в духе Оскара Уайльда, коротают таким образом за утонченной беседой четверть часа, успевая сделать сравнительный анализ цен и товаров во всем городе, а потом еще пять минут беседуют с кассиршей о погоде.

Все это очень мило, но все-таки для таких извращенцев, как я, которым просто раз в год надо купить штаны, – можно уже что-нибудь придумать? Может, надо начать бороться за права глухонемых и добиться учреждения отдельной кассы для тех, кто не может (или – о ужас! – не хочет) разговаривать?

Поискать, что ли, в интернете клуб итальянских глухонемых?

Соседи

Дресс-код генуэзских буржуа и девушки-гей

Над нами поселились лесбиянки, или, как говорят в Италии, девушки-гей.

Раньше был молодой буржуй, работавший в Милане, приезжавший раз в две недели на выходные, чтобы уестествлять очередную невзрачную деловую барышню под ужасающе попсовую музыку. Если бы не музыка, он бы вполне мог выиграть премию на конкурсе «идеальный сосед». Потому что большую часть времени он просто отсутствовал, а когда показывался, за ним было очень интересно наблюдать. Переселившись в Милан, он очень быстро мимикрировал. Средние генуэзские буржуа очень предсказуемы: летом они носят шорты «Ла Кост» и рубашки-поло «Фред Перри», зимой – ботинки «Тоддз» и костюмы от Армани. Их жены также не одобряют погони за модой. У них есть свой дресс-код, и они строго его придерживаются: ботинки Hogan, сумка Luis Vuiton, брючки-дудочки в стиле 50-х годов и удручающе одинаковые приталенные куртки. Зимой – все черное, летом – бежевое. Зимой все дамы миддл-класса носят одинаковые клетчатые шарфы от Барберри, но ближе к лету, когда благословенный «Эрмес» выставляет в витринах новую коллекцию шейных платков, бесконечный поток бежевой униформы наконец-то расцвечивается волшебными фулярами ручной работы. Представляете, какая радость? Я даже полюбила теперь эту фирму.

А наш сосед-буржуй, живущий в Милане, в каждый свой приезд был одет не по времени года, а по новейшему модному сезону – и если вам кто-нибудь скажет, что модных сезонов только четыре, или, не дай бог, два, то вы ему не верьте. Что бы печатали каждый месяц глянцевые журналы, если бы их было всего четыре? Наш сосед был всегда примерно на два номера впереди читателей модных журналов – видимо, свою одежду он покупал на виа Монте Наполеоне одновременно с теми, кто эти журналы делает. Теперь, я думаю, вы согласитесь, разглядывать такого соседа – одно удовольствие. Даже патологически равнодушный к одежде Сандро рассматривал этого молодого буржуя не без любопытства – настолько тот отличался от своих генуэзских собратьев.

Но в конце концов он решил продавать квартиру, и нельзя сказать, чтобы мы удивились, когда он нам это сообщил. Это генуэзцы любят покупать на свободные деньги дополнительные квартиры все в той же Генуе, а преуспевающему миланцу прилично иметь небольшую виллочку в двух шагах от пляжа, а вовсе не квартиру в центре большого города.

Так у нас появилась новая соседка Катерина – очень милая, приветливая, воспитанная – чудо. Перевозил ее папа, продукты приносила мама, потом образовалась прислуга, которая под руководством мамы гудела пылесосом. Словом, все как положено: небедные родители отселили повзрослевшую дочку и…

Потом возникла какая-то устрашающе мужеподобная девица, потом другая, потом вроде бы третья, но такая же страшная, как и первая. Постепенно, когда мы научились отличать страшных девиц одну от другой, выяснилось, что первая и третья – это одно и то же лицо, она же бойфренд, а вот вторая – друг семьи и добровольный помощник.

Сегодня вечером на террасе мы качались вместе с Машей в гамаке, болтали, разглядывали чаек. Сверху выглянула Катерина, поздоровалась и стала рассказывать, как они с бойфрендшей съездили в Гватемалу. Бой-френдша не замедлила появиться – стала рядом, прихватила нежную Катерину хозяйской рукой и неодобрительно на нас посмотрела. На Сандро – потому что мужик, на меня – потому что надо поревновать, на Машу – потому что вообще не очень понятно, зачем оно такое нужно. Пивной живот ей заменяли монументальные целлюлитные бедра, а синие треники с вытянутыми коленками – трусы, близнецы наших советских, пошитых где-нибудь на швейной фабрике в Северодвинске, и вышла она в них с тем же отсутствием смущения, с которым волк из «Ну, погоди!» носил свои семейные трусы в крупную ромашку. Ни «привет», ни «пока» она вообще никогда не говорит – что для итальянца просто из рук вон. Среднестатистический итальянец произносит «чао» раз двести за день. Может, она не итальянка? Или глухонемая? Мы и правда ни разу не слышали, чтобы она разговаривала… Кто их разберет, этих бой-френдш…

Но больше всего меня поражает то, что периодически они закрывают свои ставни-персианы, врубают музыку, пляшут, смеются и лихо визжат, как четырнадцатилетние подростки, у которых родители ушли в кино. А случайно встречаясь с нами на лестнице, делают вид, что не умеют разговаривать.

И мне так грустно делается… ведь так и жизнь пройдет, за ставнями.

Лазурный Берег

Русские и итальянцы на пасхальных каникулах

Одна из многочисленных психологических теорий говорит, что основные представления о жизни формируются в детстве-отрочестве-юношестве, а потом человек их тащит всю жизнь на горбу, как верблюд. Вот, например, мои заочные представления о Ницце, Каннах, Антибе и Монте-Карло гораздо более весомы и, безусловно, важнее, чем все увиденное вживе.

Сюда переехал когда-то уже совсем больным Ренуар; здесь работал Сезанн, здесь бунинский Глебов ожидал свою Генрих; здесь доживал свою жизнь Георгий Иванов:

…четверть века прошло за границей,

и надеяться стало смешным.

Лучезарное небо над Ниццей

навсегда стало небом родным…

Мои любимые герои Ремарка ходили здесь в одно и то же время с героями Сомерсета Моэма, здесь, «среди старой русской аристократии», как написано в биографии, родился и провел детство Итало Кальвино.

Маленькие штампики Nice, Côte d'Azur в моем паспорте, как ни странно, не имеют никакого отношения к Ницце, потому что я пролетала, проносилась через Ниццу вперед, к своей невероятной истории, от которой кружилась голова и замирало сердце. Ницца запомнилась сценой ревности, казино Монте-Карло – напрасным, незамеченным и неоцененным отсутствием белья под вечерним платьем, вилла в Антибе – тем, что Сандро впервые познакомился с моими французскими друзьями и страшно нервничал, Канн – тем, что я ему сказала: «А зачем нам жениться, когда нам и так хорошо…» – и всем, что за этим последовало. Другими словами, собственно Лазурный Берег я так и не разглядела.

А совсем недавно нас занесло в Монте-Карло в аккурат на Пасху – мы не законченные идиоты, собирающиеся каждые выходные на Лазурный Берег, просто там была назначена встреча с моей бывшей преподавательницей французского, – и вместо своего личного литературного рая я обнаружила тщательно сконструированный рай для богатых.

Очень богатые люди, если вы заметили, периодически испытывают некое смутное чувство вины при виде вопиющей нищеты. Русские при этом тренируют выборочное зрение (без него в Москве пропадешь), а западноевропейские буржуи раз в месяц подписывают чек какой-нибудь благотворительной организации. Есть, например, такое изобретение – усыновление на расстоянии: платишь ежемесячно некую сумму денег, и на эти деньги воспитывается голодный африканский или украинский ребенок.

А вот на Лазурном Берегу жизнь организована так, что ничего неприятно бедного тебе на глаза не попадется. Ни один человек с годовым доходом ниже 50 тысяч в год здесь не появится; нищих, надо полагать, тут аккуратно травят по ночам дихлофосом, даже мусора в городе и того нет. Средиземное море, как было обещано, пронзительно лазурного цвета, цветы цветут, фонтаны журчат, небо голубеет, и официант в ресторане похож на банкира, заказ записывает в портативный маковский компьютер и говорит на всех европейских языках.

Но – внимание! Это только фон. А на всем этом фоне – цыганочка с выходом – русские на пасхальных каникулах. Бродят, как по лесу, аукают, перекликиваются («Ой, Вань, смотри, какие клоуны!»). Хуже русских только итальянцы, увешанные детьми, фотоаппаратами и приклеенные к мобильным телефонам («Кьяра! Ты знаешь, где мы сейчас? Вот ни за что не угадаешь! В Монте-Карло!»). Официанты-банкиры делают вид, что не понимают ни слова из того, что им не предназначено, вежливо слушают чудовищный французский и обслуживают публику почтительно и виртуозно. Счет тоже получается… виртуозный.

Как ни странно, нет такого размаха, как в Портофино, – там, например, был круглосуточный магазин бриллиантов «Голубая мечта». А здесь все сдержанно и достойно. Солидно и надежно. Обеспеченно и гарантированно.

И больше всего на всем Лазурном Берегу мне запомнился маленький магазинчик в Монте-Карло, сплошь заклеенный газетной хроникой из жизни королевской фамилии, а среди газетных статей – старая фотография принца, проходящего со свитой мимо дверей этого самого магазинчика. И хозяин в дверях стоит и благоговеет.

Мобили Милана

Мебельный салон в Милане

Слово mobili (мебель) меня почему-то очень забавляет. Immobili – это недвижимость, а mobili получаются ему антитезой – то есть то, что можно сдвинуть. За этой смысловой парой мне мерещатся целые ряды судебных исполнителей из европейской литературы. А из русской литературной мебели мне вспоминается только глубокоуважаемый шкаф, который был такой же частью вишневого сада, как дом и деревья. Здесь, в Италии, мебель – это чаще всего объект искусства. Мебель, выставленная в витринах, мне попадается на глаза гораздо чаще, чем, скажем, лыжи или сковородки. Все антикварные магазины в первую очередь торгуют мебелью, а под картины и прочие штучки отводят лишь то небольшое пространство, что не занимает мебель. И таких магазинов в историческом центре очень много, потому что предметы мебели в первую очередь мобильны, то есть подвижны – простите меня за дурацкий каламбур, – а это значит, что любой охочий до старины американский турист может взять их и увезти к себе домой, чтобы его соседи от зависти поумирали. С этим понятно, а вот почему так много очень скромных и явно не рассчитанных на туристов мастерских-магазинов, забитых исключительно старинной мебелью, где ее чинят, реставрируют, заново заплетают соломой или обивают кретоном и где никогда нет ни одного покупателя? На что живут такие мастерские? Какие у них бывают клиенты? И бывают ли? Я клиентов ни разу не видела, но, проходя мимо, всегда замечала, как прилежно трудится сам хозяин мастерской, опустив голову над своими глубокоуважаемыми стульями, обхаживает их и ни на минуту не оставляет без внимания. Я иногда не могу удержаться и подглядываю немножко в витринообразное окно мастерской – уж очень это все интересно.

Так что как только мне представилась возможность посмотреть на Миланский мебельный салон, я немедленно согласилась. Туда собирались мои русские приятели и попросили меня их сопровождать. Они архитекторы, занимаются в основном дизайном, решили наладить поставки итальянской мебели напрямую. Так, для себя, для своих клиентов. Вот мы по этому Салону и шлялись несколько дней подряд.

Салон необъятный, павильонов много, но «центральное» (или в данном случае «центровое»?) место отведено для мебели, производимой специально для русского рынка. С одной стороны, приятно, конечно, что кто-то специально для нас, русских, старается, с другой – ужасно обидно. Обидно прежде всего за итальянскую мебель, которую я так нежно полюбила в последнее время (заметьте, любовь моя была совершенно платонической, без всяких посягательств на обладание) и которая в экспортном варианте «специально для России» из элегантной дамы, практически музы, стремительно превратилась в вульгарнейшую девку – много краски, много цацок и никакого содержания за всем этим не разглядишь. И за хороший вкус итальянцев обидно – вот уж не думала, что они так легко им жертвуют. Но уж совсем обидно за русских. Неужели стереотипные представления о вкусах нуворишей нужно класть в основу целого сегмента – и немаленького! – мебельного рынка? По этим мобилям было вполне понятно, чтó их производители думают о вкусах русского потребителя, но неужели у них ни разу не мелькнула мысль о том, что русский потребитель подумает о них, производителях знаменитой итальянской мебели?

Из всего, что было выставлено в «русских» павильонах, заслуживало внимания только позолоченное кресло, отдаленно похожее на трон, обтянутое снежно-белой кожей с гигантскими разноцветными кругами. Что за чудо! Все остальное также было китчем и по сути, и по форме, но китчем унылым, без огонька. Золото, красное дерево, резьбы опять же побольше, шелк, кожа и перламутровые инкрустации где попало. Ну, чтобы сразу было видно, за что деньги плóчены.

И при всей этой красоте обязательно девка русская болтается, подробно про все рассказывает с сильнейшим ставропольским акцентом.

А ведь рядом, через два-три стенда, сидят artigiani, те самые художники-ремесленники, и творят настоящие произведения искусства! Так хоть бы кто из русских остановился! Я своим и моргала, и подбородком показывала, и под конец уже за рукав тащила: вон, говорю, гляньте, я вам, не заглядывая в буклет, скажу, что это мебель настоящей флорентийской школы. Нет, говорят, неинтересно это нашим клиентам. Расстроилась до слез. Нажаловалась вечером мужу, а он мне говорит: «Что ты волнуешься? Когда мафиози покупают белые диваны из человечьей кожи, нам волноваться нечего, а вот когда у них неожиданно прорезывается хороший вкус – это значит, что они пришли к власти. Впрочем, тогда уже волноваться поздно».

А я-то всегда думала, что хороший вкус лучше хороших принципов. Может, тогда уж и не надо – культуру в массы?

Некоторое время спустя загорелось мне купить какое-нибудь колечко симпатичное с сапфиром – все потому, что мы с Петрухой изучали книжку по минералогии. От теории пришлось переходить к прaктике и демонстрировать разные бабушкины и прабабушкины драгоценности. А вы думали? Кто же нам, родителям, поверит на слово, когда мы говорим что-нибудь вроде того, что на стекле можно писать, как на грифельной доске? Петька порисовал на стеклах, все пощупал, потрогал, поковырял, как и положено будущему ученому, а потом совершенно неожиданно пожаловался за ужином папе: вот, мол, бедная мама, а сапфира-то у нее ни одного и нету. «А что, – сказал добрый папа, – это мысль. Давай мы ей и подарим. А то мы ей не дарим драгоценностей, а она возьмет и убежит от нас. Говорят, женщинам обязательно надо дарить драгоценности, хотя я лично еще не пробовал, может, потому-то я от них убегал, а не они от меня». Оба принялись хрюкать в тарелку, представляя, как они убегают от разновозрастных девчонок, а я сначала подумала, что вот эти люди потом упрекают нас, женщин, в отсутствии логики, а потом решила присмотреться к сапфирам. А ну как не шутили? Надо было на всякий случай прицелиться.

Я честно стала разглядывать все подряд ювелирные витрины. И чем больше я разглядывала, тем больше понимала, что ничего из того, что я видела, даже в сравнение не шло с украшениями, доставшимися мне по наследству от бабушек и прабабушек. Я быстро потеряла и терпение, и интерес, так что не исключаю, что совсем не то или не так смотрела. Но у меня сложилось впечатление, что современные ювелирные изделия даже не пытаются делать красивыми. То есть они красивы ровно настолько, насколько может быть красив, например, бриллиант в полтора карата ну или в пять каратов – шкала ценности очень простая: чем больше, тем красивее. А эстетическая составляющая не то чтобы не имеет значения, а просто отсутствует изначально. Наверное, наши далекие предки так же переживали, когда вместо полновесных золотых и серебряных монет стали выпускать ассигнации, которые и на зуб не проверишь, и о прилавок со звоном не бросишь. Может быть, надо уже готовиться к моменту, когда женские украшения будут совершенно одинаковы по форме, но будут различаться по номиналу? Только цифру номинала придется очень крупно писать.

Так что, выходит, я к итальянским мебельщикам была несправедлива. Главное – чтобы было сразу видно, сколько товар стоит. А искусство, увы, объективных оценок не имеет.

О мальчиках

Два главных правила обращения с мужчинами

Только когда появилась Машка, я стала понимать, какой долгий путь я проделала в постижении мужского способа бытия. Именно Петька, к капризам которого, хочешь не хочешь, надо было выучиться относиться с пониманием, приучил меня к мысли, что мальчишки на самом деле никогда окончательно не взрослеют, а если и взрослеют, то нам самим становится с ними скучновато. Ну в самом деле, что бы мы делали без наших милых мальчиков, не понимающих, зачем в выходные надо куда-то нестись, если они выходные, а это как раз значит, что можно никуда не выходить и болтаться целый день по дому в пижаме, зевая и почесываясь. Что бы мы делали без мальчишек, способных расхохотаться над случайным ляпсусом в твоей гневной и справедливой речи о том, что, как и когда нужно делать? (Я, например, ничего не могу с собой поделать и начинаю хохотать вместе с ними.)

И что бы мы вообще смогли сделать без мальчишек, которые из всего самого нудного, неприятного, изматывающего или просто неинтересного ухитряются извлекать что-то свое, всегда неожиданное?

Постепенно привыкая к жизни с мальчиками, я сформулировала два главных правила.

Правило № 1. Я МОЛОДЕЦ?

В любой ситуации, даже если вы стоите на одной ноге, пытаясь застегнуть замок сумочки подбородком, правой рукой подносите к уху зазвонивший телефон, левой рукой держите взбесившийся от ветра зонтик, а коленкой поддерживаете сумку с продуктами, на вопрос «Я молодец?» надо обязательно ответить: «Да, милый, ты замечательный молодец, я все-все видела, как ты ловко прыгнул через лужу и даже почти совсем не обрызгал дядю милиционера (простите-пожалуйста-это-он-не-специально), ты прыгаешь совершенно замечательно».

Правило № 2. О, БЕДНЫЙ МОЙ, ХОРОШИЙ!

В любой ситуации, даже если у вас температура 39°, и вы рулите в час пик по Садовому кольцу, и правая ступня реагирует на включение и выключение стоп-сигналов впереди стоящей машины уже без участия вашей головы, а эта мелкая бестия, пожирая перед ужином невесть где подобранную шоколадную конфету, прикусила себе язык и говорит: «А! Как мне больно и плохо и что это за жизнь такая!» – единственный правильный ответ: О, БЕДНЫЙ МОЙ, ХОРОШИЙ!

ВНИМАНИЕ! Неправильные ответы ведут к дисквалификации на долгий срок: вам это будут припоминать, дуться, обижаться, попрекать отсутствием любви и интереса, и, вполне вероятно, даже отправятся искать себе другую маму.

Зато, соблюдая два этих правила, во всем остальном можно расслабиться и получать удовольствие от жизни. Я, кстати, и писать собиралась не о правилах, а о том, как все страшное и плохое по прошествии времени становится смешным. А начав писать, задумалась: как бы оно стало смешным, ежели бы не мальчики? А никак. Была бы просто бесконечная история о самоотверженной борьбе с бытом в экстремальных условиях.

Как грустна вечерняя земля

Тихий вечер в Старой Гавани

Несть числа теориям, объясняющим природу грусти.

Самая удобная – это, конечно, ПМС и любые другие гормональные перепады. По себе знаю: очень удобное объяснение. Только задумаешься всерьез о том, что мир несправедливо устроен, только подопрешь рукой щеку да прицелишься взором в туманную даль, так тебе сразу – хлоп! – под нос календарь: полно, милая, грустить. Выпей но-шпы, запей валерьяночкой, а раз уж ты так любишь Булгакова, пусть будет триста капель, если тебе хочется, чтобы она была эфирная, думай, пожалуйста, что она эфирная, что я, дурак, что ли, с женщиной спорить, когда у нее ПМС?

Еще есть теория широкого спектра действия о каждой твари, которая печалится после соития. Umnia animalia post coitum opressus est[2]. На этот случай придуман супружеский секс. Чтобы одному под фонарями не бродить, в незнакомом троллейбусе людям в глаза не заглядывать, да что уж говорить: тут тебе и легитимность, и социальность, и дом, и дерево (это если вдруг кому надо), и соития, разумеется (чтобы никто на сей счет не обманывался, на всякий случай сразу оговорили: называется «супружеский долг», а если кто будет уклоняться, то от головной боли можно ту же но-шпу принять), и все это чтобы сразу заснуть и ни о чем не печалиться. В сущности, остроумно, но… именно в силу широты спектра действия выявлено множество побочных эффектов. А кроме того, может бессонница случиться. Или этот самый долг может приключиться днем. Или вообще не приключиться. Тогда нарушается причинно-следственная связь между коитусом и печалью, и ни фига теория больше не утешает.

У Булгакова хуже, у него грустна вечерняя земля. Вот так поживи на земле и не почувствуй ее грусти. Если только сначала на метро, а потом на 14-й этаж… и то вряд ли… А если присмотреться, то и море к вечеру грустнеет. Вздыхает тихо, качает лодочки, яхты, парусники. Сегодня такой красивый фрегат в Старую Гавань пришел. Встал, паруса, как крылья, сложил, только что голову под крыло не спрятал, и замер… Негры на пирсе сложили свои дольчи, габбаны, версачи и луи виттоны в пакеты, взгромоздились на парапет и сидят, ноги длинные поджали, нахохлились, молчат. Вечер. Китайцы, как муравьи, успевают спрятаться до захода солнца. А негры – нет. Видимо, они легче мимикрируют. Ни тебе полиции, ни тебе гвардии ди финанца, даже ветра и того нет. Красота. Тишина. Фонари, море, яхты. Даже пальмы. Только мамаши сосредоточенно толкают коляски с присмиревшими чадами домой, да разновозрастные парочки так же сосредоточенно пытаются шагать в ногу. Я думаю, что негры по вечерам наблюдают, кто чаще подстраивает свой шаг под другого – тетки или мужики. А потом издают в Нигерии социопсихологические исследования со статистическими выкладками.

Или, может быть, они тоже грустят о своей милой Африке?

Все возвращается, все проходит, и все возвращается снова. И даже если кажется, что это затянувшееся до бесконечности влажное и сумрачное лето («Вот такое, Мариванна, хреновое нынче лето!») спутало нам все карты и сбило нас с привычного круга, и даже если кажется, что все прошлое – прошло, все пережитое – пережито, что все выгоревшие дочерна проплешины коротенькой нашей биографии затянуло свежей травкой-муравкой, по некоторым и незатейливые собственной, домашней выделки стежки анекдотов и баек за жизнь протянулись, и резвится на них в сумерках сивка-бурка и сколько еще можно про кровь-любовь, ведь кровь, королева, давно ушла в землю, и выросла лоза, и пустила побеги, и даже виноград зреет, протяни только руку, и сорвешь, и вкусишь, и… и протягиваешь руку, и привычно нащупываешь ручку окна, и распахиваешь его – а там все то же: гудок парохода, далекие огни, теплые сумерки, вечная тоска.

Urbi et orbi

Веселый ветер трамонтана и демонстрация под красными флагами

Правы, ах как правы были великие романисты, предваряя всякую сцену развернутым описанием природы. Хоть и язвил Бунин, говоря, что длинные описания нужны русскому читателю, чтобы спокойно заснуть, раз уж он книжку берет в руки в постели как снотворное, – но куда же от них денешься, если без этих самых описаний природы некоторые события начисто теряют свой смысл… вечор, ты помнишь, вьюга злилась… и кто из нас тогда не сидел печальный?

Итальянцы климатозависимы более других. Обыкновенный серенький денек повергает их, бедных, в депрессию, а три дождливых дня подряд – это уже просто национальный траур. Солнце, понятно, не воспринимается как редкое и долгожданное счастье – это некая данность, на которую все честные итальянцы имеют право от рождения и очень обижаются, ежели их лишают этой привилегии хотя бы ненадолго. А вот ветер – это вполне персонаж, точнее, несколько персонажей, поскольку в здешних краях ветра дуют разные, и все обладают своим характером и именем. Мой любимый ветер называется трамонтана – это обжигающе холодный, быстрый и резкий ветер с гор, разгоняющий тучи и приносящий холода.

На вчерашнюю демонстрацию против новой реформы системы образования собралось так много народу, я думаю, не без помощи ветра по имени трамонтана. После недели, проведенной под сплошными потоками воды, за бесконечными разговорами о финансовом кризисе и конце прекрасной эпохи, было более чем естественно выйти на улицу и подставить лицо ветру и солнцу. Где-то внизу море тяжело толкало каменные парапеты набережной и выбивало витрины в прибрежных кафе и магазинчиках, а мы, налегая грудью на тугой и упругий воздух, гордо шагали под рвущимися по ветру красными флагами – такие вот флаги у профсоюза учителей – красные с желтой надписью. Колонну возглавляли школы, потом шли студенты, все это орало, пело и плясало, широко шагая по центру города из одного конца в другой. Петька, конечно, хотел дудеть в дудку и залезать на столбы только вместе со своими одноклассниками, поэтому я «студенческую часть» почти не видела. Может, оно и к лучшему. В нашей же части, кроме красных флагов, были маэстры (учительницы) с мегафонами, скандировавшие речовки, как-то: «Сегодня это коснулось нас, а завтра они доберутся до вас» или «Итальянцы, иностранцы, не стойте и не смотрите, в нашу колонну немедленно входите». Был маленький школьный оркестр – опять же дудки и барабаны, а через некоторое время к нам прибились румынские уличные музыканты, очень удачно вспомнившие «Катюшу» – песня о яблонях и грушах (только с совершенно другим текстом) является одной из программных песен Итальянской коммунистической партии, и под эту «Катюшу» мой родной сын вместе с другими итальянскими мальчишками радостно отплясывал под трепещущими на ветру красными флагами.

Весь этот тарарам был посвящен вполне благородной цели – протесту против реформы, суть которой можно свести к очень простым вещам: урезать вдвое бюджет всей образовательной системы, уволить треть школьных учителей и приписать нолик в платежке за обучение в университете. Даже полицейские, шедшие перед колонной демонстрантов, выражали своими спинами сочувствие и одобрение такому хорошему делу, да что говорить, даже я как-то втянулась, несмотря на весь абсурд красных флагов и «Катюши» с текстом про бури и громы, которые нам нипочем. Зато приятно шагать против ветра, под развевающимся знаменем, с чувством исполнения благородной миссии…

Жалко только, что совершенно зря. Ежели правительство всерьез решило содрать три шкуры с простых смертных, чтобы залатать свои финансовые дыры, ямы и пропасти, то сдерут спокойно и не поморщатся – это же очевидно. Сандро говорит, что мы, русские, фаталисты. Он, даже когда на даче электричество отключается, рвется пойти куда-нибудь попротестовать. Но вот и я наконец пошла протестовать и даже Петьку повела, раз уж так сложилась ситуация. Но какая-то у меня заноза осталась неприятная, даже не заноза, а послевкусие, как от перестоявшего вина: почему-то мне показалось, что все участники сегодняшнего действия слишком сами собой любовались. То есть я так и не поняла, каков был основной месседж городу и миру? Что мы – против? Или посмотрите, какие мы хорошие? И честные, и красивые, и веселые?

Надо было не полениться и в Рим поехать – там во время демонстрации дождь шел.

Ну что, брат Пушкин?

Путешествия. Провинциальные ярмарки. Флоренция, Венеция и Турин

Есть у меня странная привязанность к писателям, не попавшим в разряд великих. Это не значит, что я не люблю великих. Я их как раз очень люблю, но любовь к ним, по-моему, подразумевает некую почтительную дистанцию. К величию Толстого мое самое искреннее и глубокое благоговение ничего не прибавит и не убавит. К бесконечно большому числу можно прибавлять или убавлять какие угодно величины – бесконечно большое останется бесконечно большим. С писателями, не попавшими в хрестоматии, совсем другое дело. Во-первых, как знать, не будет ли моя любовь сопоставима с их даром? Они мне – свой талант, я им – мое читательское восхищение, и вот уже готова иллюзия взаимности. Не то чтобы «брат Пушкин» или «дружище Ивлин Во», но на приятельские отношения ведь можно претендовать? Завораживающей мощи демиургов должно быть противопоставлено простенькое удовольствие похихикать в кулак вместе со старым приятелем. Чем ироничнее и умнее приятель, тем веселее хихикать. В какой-нибудь сумасшедший день, когда за утренней чашкой кофе пришлось прослушать подробный отчет о футбольном матче, в очереди в кассу – анализ экономического кризиса, а на детской площадке – детальный рассказ о том, кто и что будет готовить сегодня на ужин, нет ничего приятнее, чем открыть вечерком Ирвина Шоу или Сомерсета Моэма.

Так однажды, вечером тяжелого дня, я случайно наткнулась в записных книжках Моэма на один пассаж, показавшийся мне очень верным, хотя и не лестным для моего новоявленного, едва начавшегося развиваться здесь, за границей, патриотизма. Моэм удивлялся тому, что сама любовь к Родине у русских носит плохо ему понятный, очень расплывчатый характер, анализируя попутно свою собственную любовь к Англии. «Для меня, – пишет он, – много значат сами очертания Англии на карте, они вызывают в моей памяти множество впечатлений – белые скалы Дувра и изжелта-рыжее море, прелестные извилистые тропки на холмах Кента и Сассекса, собор Святого Павла, Темзу ниже Лондонского моста…» и так далее. «Допускаю, что Россия велика для сокровенных чувств, – заключает он, – и воображению не под силу охватить всю ее историю и культуру в едином порыве чувства». Насчет культуры и истории можно поспорить (вот она, прелесть авторов, оставляющих простор для полемики!), но как быть с географической картой, которая должна была бы вызывать множество впечатлений? Я, кажется, гордилась когда-то, что хорошо знаю русскую провинцию. Что-то вспоминала о поездках в Крым, жизни в Воронеже, путешествиях автостопом на музыкальные фестивали под открытым небом в Белгороде и Старом Осколе. Могла даже похвастаться тем, что жила целую неделю в деревне на самой границе с Украиной. Ну и что? А если взять и заштриховать, как в школе, контурную карту, обозначив места моей необъятной Родины, которые я видела своими глазами? Для начала надо будет как следует отточить карандаш, потому что вместо крупной штриховки придется рисовать тонюсенькие черточки. А Крым – единственное место, где можно было бы смело штриховать от души, на новых картах будет уже за пределами России. Сможем ли мы, не отговариваясь масштабом расстояний, ответить, почему мы так мало путешествуем по своей стране? Почему электрички из Москвы не выплескивают по субботам и воскресеньям потоки семей с детьми во Владимир, Орехово-Зуево или Павловский Посад? А куда я в Москве возила Петьку на выходные? На дачу к друзьям, на шашлыки, на детские утренники в «Пироги» и на джазовый бранч в «Би-2». Я брала его с собой в театр, водила в музеи, в зоопарк и так далее, но мне не приходило в голову повозить его по Золотому кольцу. Да и сама я, без Петьки, никогда по Золотому кольцу не ездила. В Петербург на каникулы – это понятно. А кроме Питера? Вот то-то и оно.

Итальянцы ориентируются в своей географии отлично. Потому что школьные занятия по географии активно подкрепляют практикой.

Каждую субботу на все вокзалы страны ловко и слаженно высаживаются многочисленные десанты семей с младенцами, колясками, рюкзаками, чтобы полумертвыми от усталости вернуться на те же вокзалы в воскресенье вечером, усадив старших детей в малышковые коляски, а малышей – к себе на плечи. В сети придорожных кафе Autogrill по выходным перекусывают бок о бок южане и северяне, буржуа и безработные, клерки и фрилансеры. Из самых разных машин появляются самые неожиданные комбинации попутчиков – из роскошной спортивной «ламборгини» может высыпаться несколько побитых молью старушек в сопровождении рослого красавца средних лет, из семейного рыдвана «фиат уно» вдруг выпорхнет стайка юных прелестниц в бальных платьях, а солидный трехсотый «мерседес» привезет сосредоточенную пожилую пару эквадорцев. Мотоциклы с промерзшими девушками и притороченными по бокам баулами, громоздкие камперы, машины представительского класса с велосипедами на крыше, экскурсионные автобусы и миниатюрные двухместные городские машинки – все куда-то едет, все пребывает в движении.

Зимой и летом в этом движении можно уловить определенные закономерности. Летом жители приморских городов стремятся в горы – к прохладе, а жители гор и равнин соответственно – к морю. Зимой все при первой возможности несутся на горнолыжные трассы. А весна и осень отведены под познавательные экскурсии по стране. Познание может иметь любой характер. Например, гастрономический – маленькие провинциальные городки проводят ежегодные праздники-ярмарки, посвященные ai prodotti tipici: меду, каштанам, колбасе, сырам, винограду, яблокам, белым грибам и чему угодно. Есть специальные праздники пирогов, паштетов, лепешек и даже оладий. Называются такие праздники sagra – от латинского sacrum – сакральный; впрочем, и слово «праздник», festa, оттуда же – от латинского festum – ежегодный священный праздник. Кстати, «Весна священная» Стравинского по-французски называлась Le Sacre du printemps, то есть буквально — «Священный обряд весны», и по-итальянски приводит все к той же сагре – Sagra della primavera.

Именно такие праздники под названием sagra в Италии мне нравятся больше всего. Приедешь в какой-нибудь малюсенький городочек, обойдешь его весь за полчаса, распробуешь продукт, в честь которого устроен праздник, во всех видах, посмотришь на костюмированное шествие, а потом усядешься за длинный деревянный стол вместе с местными жителями – и ешь, пей, веселись, сдвигай деревянные кружки в такт незнакомой песне. Evviva la sagra! Есть во всем этом какой-то очень простой и глубокий смысл: праздник как заслуженный отдых после долгой работы. Щедрость подлинного веселья, которого хватает на всех – и даже на случайных гостей.

Провинциальным гостеприимством можно насладиться в полной мере, даже будучи за рулем – итальянская дорожная служба, к счастью, относится вполне снисходительно к паре стаканов вина, выпитых за обедом. В первую очередь потому, что это вино сопровождает еду, а не наоборот, и, конечно же, потому, что обильная итальянская еда действительно нуждается в том, чтобы ее запивали – и запивали именно вином. Формально допустимые нормы содержания алкоголя в крови в Италии такие же, как и везде, но, чтобы не отбирать права у половины страны, водителей на предмет количества выпитого проверяют крайне редко. Я, во всяком случае, ни разу еще не слышала «я не могу, я за рулем». Но, по-моему, это правильно. Итальянское винопитие не имеет ничего общего с алкоголизмом. Я много раз видела итальянцев «слегка навеселе», но ни разу не наблюдала итальянца, который не может встать на ноги, потому что он пьян.

Что же касается знаменитых итальянских городов, куда я так стремилась поначалу, то к таким поездкам я со временем остыла. Итальянское экскурсионное движение, увы, совпадает по времени с общемировым экскурсионным движением. Каждую секунду, проведенную во Флоренции, любой путешественник запечатлевается как минимум на десятке фотоснимков, на которых его никому не нужное лицо вместе с сотней других лиц останется жить в веках (или сколько лет жизни нужно отводить современной цифровой фотографии?) в Японии, Америке, Австралии, Исландии или в Китае. Не знаю, как вас, а меня такая перспектива почему-то пугает. И вообще, с тех пор, как я ребенком поучаствовала в первомайских демонстрациях, меня настораживают бесконечные колонны людей, от края до края заполняющие улицы, даже если эти люди охвачены возвышенной жаждой прекрасного. Наш друг Валерио, родившийся и выросший во Флоренции, судя по всему, примерно так же думает, хоть ему и не приходилось никогда участвовать в первомайских демонстрациях. Недаром он из своего легендарного города сбежал в средневековую деревушку Поппьяно. Сидит себе у камина долгими зимними вечерами, листает Данте, а если одолеет жажда прекрасного, идет со стаканом в сад – любоваться знаменитым тосканским пейзажем в оригинале. И каждый раз, еле выбравшись из флорентийской туристической толпы, я плюхаюсь рядом с ним и думаю: а может, он не так уж и не прав? Тем более что на полке у камина у него стоят прекрасные альбомы с репродукциями из галереи Уффици – только здесь, в тиши у камелька, и получается рассмотреть как следует все то, что было невозможно разглядеть в толпе.

Иногда я с ужасом думаю, а не Хлестаков ли это маячит на задворках сознания, которому хочется во что бы то ни стало быть запанибрата с великими? Знаменитый бард Джорджо Габер еще в 2001 году говорил, что он «боится не Берлускони как такового, а Берлускони в себе», может, и мне стоит опасаться Хлестакова в себе? Или нет ничего плохого в желании шаг за шагом создавать с культурой и искусством отношения чуть более близкие, чем благоговение?

Только вот Флоренция, к сожалению, отношений хоть сколько-нибудь близких не допускает вовсе. Венеция – другое дело. Благодаря своей двойной транспортной системе она позволяет настойчивому путешественнику подобраться ближе к своей сути. Ходьба по туристическим маршрутам там так же малоприятна, как во Флоренции или в Риме. Но если залучить в гиды коренного венецианца с собственной лодочкой, то окажется совсем другое дело. Венецию действительно нужно смотреть с воды, не спеша переплывая из канала в канал, с острова на остров, высаживаясь где бог на душу положит, чтобы отдохнуть, сидя на парапете, съесть мороженое или искупаться в лагуне. Бутафорские гондолы с горластыми гондольерами для этой цели плохо подходят – хотя бы потому, что шереметьевские шакалы-таксисты просто дети по сравнению с венецианскими гондольерами. Кроме того, в кафе и ресторанах Венеции действует тройная шкала цен – для иностранцев, для итальянцев и для венецианцев. То, что с иностранцев сдирают три шкуры, я думаю, не надо объяснять. Итальянцам, родившимся за пределами Венеции, дают почувствовать при помощи цен, что разумнее им было бы сидеть у себя дома, а своему брату венецианцу отпускают все самое лучшее по номинальной стоимости. Наш друг, возивший нас на своей лодочке по самым интересным местам, входя в любое заведение, первым делом громко здоровался на венецианском диалекте, хозяин отвечал, пару минут они беседовали о чем-то, нам совершенно непонятном, а потом уже хозяин снисходил к нам и советовал – уже на итальянском, – что съесть и что выпить самого свежего и самого вкусного. Оплачивая счет, оставалось только удивляться, насколько прямо может отражаться на кошельке знание языка. Боюсь даже думать, сколько литров белого игристого просекко я выпила за несколько дней в Венеции. Но как было не пить, если благодаря нашему гиду мое самое любимое вино мне предлагали как vino di casa.

Наш друг, слегка поморщившись, свозил нас по нашей просьбе на площадь Святого Марка, подождал, пока Петька распугает всех голубей, и грустно сказал, что прямо здесь, за углом, он родился и вырос, и… можно, мы уже теперь куда-нибудь еще поедем? «Куда-нибудь еще» было просто восхитительным – и лагуна, и остров Бурано, где наш друг жил в маленьком беленом домике, и остров Мурано, где производят знаменитое венецианское стекло, да и сама Венеция, где все, что мы раньше мельком видели из недр марширующей толпы, предстало как бы совсем в другом измерении.

В другом измерении я вдруг увидела и саму жизнь в городе, где нет и не может быть машин. А что делать, когда от усталости валишься с ног и только и мечтаешь, что поймать такси и быстрее добраться домой? Гондолу нанимать? Если не жалко ста евро, то пожалуйста. Катер-такси, кстати, не дешевле. А как переезжать из одной квартиры в другую? А как… миллион вопросов крутилось у меня в голове, когда я случайно увидела здание городской больницы с огромным причалом вместо подъезда и десятком катеров «скорой помощи» у этого причала. Неужели все и вся надо перевозить по воде? Даже больных с острым приступом аппендицита? «Не понимаю, чему ты удивляешься, – несколько холодно сказал наш друг, – а как же еще больных перевозить, если не на катерах?» Действительно, как же еще?

Наверное, в Венеции нам просто повезло, ведь мы там были не совсем туристами: наш папа работал в Венеции больше месяца, а мы просто приехали его проведать и заодно посмотреть на праздник Redentore. Любопытный, кстати, праздник – не какой-нибудь там невнятный День города, а почти что второй акт пушкинского «Пира во время чумы»: каждое лето в третье воскресенье июля празднуется избавление города от чумы 1575–1577 годов, которая унесла больше трети жителей города. И пока патриарх Венеции (таков, в силу исторических причин, официальный титул венецианского кардинала) благословляет праздник и приносит благодарности за спасение у церкви Реденторе, что как раз и значит Спаситель, венецианцы не спеша расставляют вина и закуски, а потом несколько часов подряд пьют и танцуют на набережной острова Джудекка, где церковь расположена, освещаемые многочисленными фонариками. Многие выпивают и танцуют прямо в лодках. А отдельные счастливчики могут принести и установить согласно специальной разметке стол прямо на набережной, смотреть на салют, пардон, пиротехнический спектакль со всем комфортом.

Сандро был приглашен своими венецианскими коллегами разделить с ними стол в двадцати метрах от ступенек церкви Реденторе, что, как я понимаю, очень круто. Собственно, Сандро нас и зазвал в Венецию именно потому, что получил это приглашение. Праздник оправдал наши ожидания, пиротехнический спектакль был не только зрелищным, но и очень долгим, так что стулья, вино и закуски оказались совсем не лишними. А когда Пете надоели разговоры про театр, мы с ним спокойно прогулялись по набережным. Туристы уже спешили обратно в свои гостиницы и штурмовали понтонный мост, специально наведенный для праздника через Канале делла Джудекка, а мы шли и шли сначала вдоль канала, потом вышли к лагуне и все время по дороге видели ровные ряды разномастных столов и стульев, гирлянды огней, свечки в стеклянных стаканчиках и итальянцев – таких, какими они, наверное, были до того, как туристический бизнес принял размах природной катастрофы: веселых, пьющих вино, поющих песни, танцующих вместе с детьми на каменной мостовой, обнимающих смеющихся женщин в широких юбках… Не знаю, что я из этого увидела на самом деле, а что мне только привиделось. Но это как раз было не важно, важно было то, что после этого праздника совсем несложно было поверить, что кроме Венеции сувенирной, Венеции бутафорской, Венеции туристической есть Венеция настоящая, и мы уже примерно знали, с какой стороны к ней можно подступиться.

Сандро часто говорит, что меня подводят мои ожидания и предвкушения. Наверное, это правда, я сама не люблю оказываться в положении, когда нужно оправдывать чьи-то ожидания. Но можно ли ехать впервые в Рим, в Венецию или в Лондон и начинать знакомство с ними с чистого листа, без ожиданий и предвкушений? Я бы и рада, только откуда взять этот чистый лист, если он давно уже вдоль и поперек исписан? Впрочем, с одним городом мне в этом смысле повезло – с Турином.

В Турин мы собрались очень неожиданно, вышли однажды из дома, не могли решить, в какую сторону идти гулять, пошли на вокзал – и уже через два часа гуляли по Турину. Я аккуратно несла свое огромное брюхо с Машкой, Сандро вел и подталкивал Петьку, поминутно отлепляя его то от витрин, то от канализационных решеток, мы фотографировались втроем в кабинках мгновенных фотографий, требовали соленых огурцов в самом элегантном кафе и мало думали о культуре. Что-то нам папа рассказывал про театры, в которых он работал, что-то нам рассказывал Петька о занимавших его тогда сверхновых и черных дырах – словом, шли мы куда глаза глядят и болтали по дороге. И только через несколько часов я осознала, что город, по которому мы гуляем, мне нравится, и еще как нравится – столько было достоинства в его спокойном величии. «Странный город, – подумала я вслух, – похож на покинутую имперскую столицу». – «Так он и был имперской столицей», – удивился моему невежеству Сандро. И прочитал нам с Петрухой небольшую лекцию об итальянском Рисорджименто. Было мне ужасно стыдно. Жить в Генуе, откуда Гарибальди отправился на Сицилию со своей знаменитой Тысячей, раскрашивать красные гарибальдийские рубашки в Петькиных домашних заданиях, а в Турине не сложить два плюс два… Но я действительно совсем не помнила, что первой столицей объединенной Италии был именно Турин! Достаточно было подумать хоть чуть-чуть, и можно было бы догадаться. А я без единой мысли ходила по незнакомому городу – как плохой актер в новых декорациях. Значит, и вправду где-то во мне обретается некий Хлестаков со своим мелким хвастовством, глубоким невежеством и жаждой панибратства. Вот тебе и брат Пушкин! Вот тебе, бабушка, и Юрьев день…

В оправдание себе могу лишь сказать, что вся нежность и даже интимность моих нынешних отношений с Турином (куда я теперь приезжаю достаточно часто) никак не мешает почтительному благоговению. А мое невежество, мне кажется, Турин мне простил, ибо ни в одном другом городе Италии я не чувствую себя так хорошо, как в нем. Если не считать Генуи, конечно.

Больяско,

где мне открылась вся красота мира

И было нам счастье, то есть немного свободного времени, немного солнца, немного хлеба, сыра и груш, были с нами дети, получившие наконец возможность трогать, ковырять и пробовать на зуб все, что им попадется, и вокруг нас не было никого – только море и теплые, шершавые скалы. Бухта, желтые, красные, оранжевые дома, пальмы, сиреневые цветы, море, горы, небо, солнце. Пейзаж на самом деле самый заурядный для Лигурии; езды – полчаса от Генуи (то есть ближе, чем из центра Москвы в Новые Черемушки); местечко рыбацкое, ничем не примечательное, называется Больяско. Я, правда, всегда говорю: Больяско-где-мне-открылась-вся-красота-мира. Генуэзцы надо мной смеются. Сами они, когда у них выдается свободная минута, отправляются на променад в Нерви, знаменитый своими садами и живописной изогнутой прогулочной дорожкой вдоль моря. Рейсовые пароходики и круизные корабли везут пассажиров к главной для лигурийской Ривьеры точке паломничества – городку Портофино. Туристы-знатоки, охочие до местного колорита, обычно ездят в Чинкве-Терре – Пять Земель – пять малюсеньких очень красивых городков, втиснутых между скалами и морем вплотную друг к другу. Один из этих городков – Монте-Россо – я однажды с удивлением опознала в пазле, который собирал целый месяц наш дачный сосед. Картинка так ему понравилась, что, собрав пазл, он аккуратно закрепил его на картонном листе, соорудил рамочку и повесил у себя на веранде. И только здесь, среди зыбкой тени яблоневых веток, старомодных обоев и довоенной мебели, я вдруг поняла, что и Монте-Россо хорош, жаль только, что я его уже не могу увидеть глазами нашего дачного соседа или, на худой конец, в подзорную трубу из открытого моря. И что даже теперь, глядя на такую милую картинку, я уже не могу представить себе это прелестное местечко без бледноногих американских туристов, длинных рядов палаток, в которых продаются одни и те же китайские шлепанцы и парео, оберток от мороженого «Альгида» на мостовой и стандартных открыток с теми самыми видами, что на давешнем соседском пазле, – на каждом углу.

Пейзажи в Лигурии хороши почти везде. И везде в них проступают типичные черты – суровые скалы над морем, мрачноватые долины, больше похожие на расщелины, узкие полоски террасного земледелия среди темной зелени гор, и – как солнечные зайчики – маленькие клочки прибрежной земли, утыканные разноцветными домиками. Между горами и морем петляет древняя римская дорога Аурелия. Иногда она становится современной дорогой с асфальтом и светофорами, иногда превращается в узкий боковой переулок, иногда – в мощенную крупными замшелыми камнями пешеходную тропу, увенчанную горбатым римским мостом.

Каждый клочок земли в этих краях отвоеван у гор с определенной целью. Ни один квадратный сантиметр не достался даром предкам лигурийцев – суровым лигурам, решившим осваивать местные неприступные берега. Каждую пядь земли они использовали по назначению. Строгая красота и совершенная гармония их поселений продиктована простым здравым смыслом – рисунком скал, изгибами моря, сутью их жизни и работы.

Но когда вместо рыбацких таверн появляются рестораны со звездами Мишлен, когда разноцветные домишки, вместо того чтобы переходить из поколения в поколение со всем скарбом и утварью, продаются по астрономическим ценам в качестве загородных дач, пустующих большую часть года, когда в узкую бухту тяжеловесно втискивается круизный лайнер, от некогда стройной композиции не остается и следа. Аутентичные камни, стены и башни кажутся плохо продуманными декорациями, не рассчитанными на такую большую массовку. Форма, не соответствующая содержанию, начинает казаться фальшивой.

Мне нравится Больяско тем, что там до сих пор идет потихоньку своя, сложившаяся за долгие годы жизнь, тем, что там мало яхт и много лодок. Тем, что там так трогательно гордятся своим небольшим, ни от кого не зависимым благосостоянием.

И в конце концов еще и тем, что именно здесь мне открылась вся красота мира. Жаль только, что я об этом рассказала. Потому что теперь вам придется искать какое-нибудь свое, отдельное Больяско. Ибо в поисках красоты мира засчитываются только сугубо личные открытия.

Часть 3

Необратимые изменения

Энигма салата с помидорами

Побочные эффекты космополитизма

Сегодня исполнилось пять лет нашей совместной жизни с Сандро и заодно нашей с Петькой жизни в Италии. Я бы не вспомнила и не заметила, конечно, если бы мне не напомнил муж. Пять лет… За это время я успела родить Машку, отправить Петю в первый раз в первый класс и, не успев умилиться и уронить слезу над быстротечностью времени, начать страстно ненавидеть школьные собрания и прочие родительские комитеты, сменить профессию театрального организатора на профессию университетского преподавателя, полюбить своих студентов и разлюбить театр – по крайней мере, в его итальянской версии. И при этом – выпустить в качестве переводчика и составителя сборник современных итальянских пьес. Первая в моей жизни книжка, между прочим. Я даже научилась попадать из пункта А в пункт Б в этом самом волшебном городе на свете…

Может, надо перестать говорить всем, что мой способ жизни – это совсем не ПМЖ? Нет, все-таки меня эта аббревиатура – ПМЖ – все равно очень пугает. И потом, что значит постоянное место жительства? Я так считаю, что у меня их два – постоянных. И вообще мне больше всего нравятся люди, у которых постоянных мест жительства два, три и даже больше. Как-то я с ними сразу нахожу общий язык. Мне кажется, что у них взгляд на жизнь незашоренный, и это очень приятно. Приятно легко подтрунить над итальянцами, вскользь обсудить достоинства и преимущества больших городов, обменяться опытом воспитания двуязычных детей. Вот только последнее время я стала задумываться, а только ли это нас объединяет? Не скрываем ли мы под нашей легкой иронией, широким кругозором, легкостью восприятия нового запоздалое сожаление о необратимости произошедших с нами изменений? Не стали ли мы вечными агасферами? Осталось ли у нас хоть какое-нибудь местечко на земле, где мы безусловно принимаем все правила бытия? Почему мы тащим за собой старые привычки и привкус легкого сожаления о том, что в новых условиях привычные вещи бывают лишены своего изначального, неподдельного вкуса? Сандро называет это энигмой салата с помидорами – в том смысле, что хорошо бы к итальянским помидорам да русской сметаны. То, что в Италии не сыщешь правильной сметаны, а в России не бывает таких помидоров, как в Италии, – это понятно. «Но как это я раньше не думал о сметане, когда ел помидоры?» – вопрошает патетически мой муж. Ну, он итальянец, понятно, что большая часть его метафор и парадоксов сводится либо к еде, либо к футболу.

Вот, кстати, еще одно из моих необратимых изменений: я даже полюбила эти нисходящие метафоры. Стоит мне восхититься худенькой и бледненькой актрисой, как он немедленно отвечает: Questa? Sessuale come un sedano! («Эта? Сексуальна, как сельдерей!») Что, видимо, должно означать: плоская, худая и зеленая. Да, и вкус сразу вспоминаешь, такой… действительно совсем не сексуальный. Такие-то шутки любой жене будут приятны. Но кроме шуток, если бы речь шла только о помидорах со сметаной, все было бы слишком просто…

Например, Сандро любит говорить о том, что мы еще пожалеем о советских порядках – то ли в шутку, то ли всерьез. Я предпочитала считать это шуткой – вроде той, про сельдерей. А живя в буржуинстве уже который год, нет-нет да и сама подумаю: эх, нет на вас советской власти. Подумаю и ужаснусь – я ли это? Или приеду в Россию и давай объяснять хорошим людям, как им салат готовить, или в море купаться, или еще что-нибудь из области итальянских смертных грехов, как-то: о взаимоисключаемости носков и сандалий или о неприемлемости аперитивов до пяти вечера. Потом прихожу в себя, опять же думаю, куда это меня понесло. Живут люди, как привыкли, живут хорошо, зачем бы им менять свои привычки? Оказывается, это мои привычки изменились, а я никак не хочу это признавать.

Каждый раз, когда я собираюсь быстренько проглотить кофе летом – а лето мы всегда проводим в России, – я вспоминаю сценку, подсмотренную в баре одного из московских отелей. Группа итальянцев рано поутру просила барышню сделать им кофе, она кивала головой в знак того, что поняла, и широко поводила рукой в сторону столиков, говоря: «Да вы присаживайтесь», на что итальянцы отвечали: «Да нет, нам только кофе», а она отвечала: «Да вы присаживайтесь», а они: «Нет, нам только кофе», а она: «Да вы присаживайтесь». За те пять минут, что я за ними наблюдала, ни гора, ни Магомет не сдвинулись. Было совершенно очевидно, что итальянцы думают, что барышня в баре – идиотка, а она думает, что все иностранцы кретины, но эти – просто что-то из рук вон выходящее. А все было очень просто: они не знали, что русские пьют кофе сидя, а она не знала, что итальянцы пьют кофе стоя. Но я-то все знаю! Так почему в воронежском бистро «Робин Бобин» – единственном месте, где можно в этом городе добыть рано утром кофе, – я демонстративно пью его стоя? И кстати, не первый год уже мы с официантками «Робин Бобина» танцуем один и тот же балет. Я прошу кофе, мне его ставят на поднос, я пытаюсь выпить его, не отходя от кассы, барышня выбегает из-за стойки и несет мне поднос к свободному столику, я иду к столику и пью кофе стоя, барышня летит обратно и спрашивает, что я еще буду заказывать. Что мне стоит уважить официанточек и выпить уже этот кофе так, как его пьют в России? Вроде бы ничего, а я не могу – привыкла.

Причем в Москве я этого не делаю. А сажусь себе за те же столики в тех же кафе, что и пять, десять лет назад. Видимо, московская привычка пока что сильнее. Или просто в Москве я заказываю полноценный завтрак? Да, но почему в той же Москве я удивляюсь, когда в дорогом ресторане на моих детей смотрят с опаской? И даже в недорогом. В какой-то средней руки забегаловке около Литинститута меня пытались выставить вон, потому что очень опасались трехмесячной Машки. Тут уж никакая московская привычка не помогла – я вызвала менеджера и подробно объяснила ему что почем. Видимо, за кратчайший срок жизни в Италии просто поверила, что носить с собой везде грудных детей – это правильно, полезно, морально и все что хотите, а главное, что никаких других вариантов нет и быть не может.

Я привыкла заходить в парикмахерскую по дороге, только чтобы вымыть голову. Привыкла есть по часам (и до сих пор не верю, что это случилось со мной), привыкла не покупать ветчину к завтраку, чтобы не травмировать папу, привыкла ждать хорошей погоды, чтобы запустить стиральную машину (нельзя же сушить белье в доме – оно потом плохо пахнет!), привыкла к тому, что после дружеского ужина по кругу пускают косячок и никого это не удивляет (и ничего из этого не следует!), привыкла путешествовать по выходным, здороваться с продавцами, улыбаться любому прохожему, с которым случайно встречаешься взглядом, привыкла к миллиону разных итальянских штучек и уже не замечаю, как делаю так же… Неужели правда бытие определяет сознание?

Но что еще хуже – то, к чему я так и не привыкла, перестало казаться мне забавным, а стало раздражать ужасно. Так, у меня определились некоторые темы, на которые я стараюсь не разговаривать со своими итальянскими друзьями – я сама себе не нравлюсь во время таких разговоров, вместо легкого юмора из меня прет черный сарказм, того и гляди, начну громить с трибуны ужасы системы. Так и в прокурора Вышинского превратиться недолго. А ругать в разговорах с русскими милых, добрых и приветливых итальянцев, которые меня ни словом, ни взглядом никогда не обидели, тоже как-то некрасиво. Теперь только и остается, что вести дневник. Здравствуй, гордое одиночество юности! Впрочем, психоанализ делает чудеса – может, я как-нибудь и разберусь со всеми внутренними противоречиями?

Только вот можно ли считать самоанализ психоанализом?

Рай под зонтиками

Светская жизнь на пляже

Когда я была совсем маленькая, я очень боялась есть рыбу – именно боялась, даже гипотетическая возможность соприкосновения языка с маленькими и гибкими рыбьими косточками повергала меня в ужас. Кстати сказать, я думаю, что зря детей перестали пугать бабаем и букой. Если их не пугать специально, они сами себе находят какие-нибудь страхи и фобии – от стандартной боязни собак до экстравагантного ужаса перед пуговицами (есть у нас одна знакомая девочка, которая до судорог пугается пуговиц). Мой папа, выросший в портовом городе Венспилсе, не находил ни одного оправдания моей нелюбви к рыбе. Тем более что я вряд ли могла внятно объяснить, что именно меня так пугало. А мой строгий дед, капитан первого ранга в отставке, как ни странно, относился к моей боязни очень спокойно. «Ничего страшного, Наташенька, – неизменно говорил он мне, – вот будешь жить у моря, тогда и оценишь вкус рыбы».

Откуда дедушка мог знать, что однажды я действительно буду жить у моря? Наверное, ему, старому морскому волку, казалось, что жизнь, прожитая вдали от моря, – это жизнь, потраченная зря. Так или иначе, но теперь я действительно живу у моря, и… поразительно, как мало чувствуется в каждодневной жизни наличие моря в двадцати шагах от дома.

Наверно, если бы мы были моряками или торговцами рыбой, то все было бы по-другому. Но если ты не моряк и не рыбак, то твоя жизнь завязана не на море, а на графике выходных и каникул. Можно, конечно, жить не в центре, где линия горизонта перечеркнута волнорезом и вместо моря старинный порт, полный чего угодно, но только не моря. Да, можно было бы жить в пригороде, где море плещется у самого подножия твоего дома, но такой способ жизни не сильно отличается от решения наслаждаться свежим воздухом и собственным садом за пределами МКАД – в довесок ко всем прелестям жизни за городом полагается вырезать целый кусок жизни, потратив его на многочасовые стояния в пробках. Тут каждый должен решить за себя. Для меня возможность совсем отказаться от машины и ходить везде пешком (пять минут сюда и десять минут туда) после московских расстояний казалась подарком судьбы. На море Сандро возил меня на скутере – в то самое Больяско, где мне открылась вся красота мира. Там мы лежали на скалах, ласточкой сигали в воду и были счастливы, как никогда.

А когда мы привезли Петьку, бабушка подарила нам золотой ключик от другого райского местечка – частного пляжа Сан-Надзаро. Сандро шипел и плевался, в том смысле, что ноги его не будет в этом Элизиуме для престарелых буржуа, а я, хоть и вздохнула пару раз с сожалением о дикой красоте прибрежных скал, согласилась с бабушкой в том, что организованный и расчищенный пляж с зонтиками, лежаками, душами, бассейном и рестораном не в пример удобнее. С нашей стороны италийского сапожка море очень глубоко, берег почти везде скалистый, крутой, а иногда почти отвесный, натуральных пляжей очень мало. В окрестностях Генуи почти все пляжи искусственные – узкие площадки, вырезанные в горной породе, слегка засыпанные привезенным серо-черным песком и намытой угловатой галькой. Но какие бы ни были, детей-то приучать купаться в море надо там, где они сами могут хотя бы зайти в воду. Мы обзавелись главным детским атрибутом для купания – резиновыми босоножками со смешным названием «трилья» (на самом деле так зовется маленькая, очень вкусная и необычайно колючая рыбешка – барабулька, или средиземноморская султанка) и начали потихонечку запускать Петьку в воду, параллельно знакомясь с целым миром пляжной генуэзской жизни.

Знакомиться было интересно. Ездить на пляж – не очень. Генуя – город совсем не подходящий для велосипедов и категорически неудобный для машин: запарковать машину практически невозможно почти нигде, ближайшая платная парковка, кстати, самая дорогая в Италии, всегда оказывается гораздо дальше от нужного места, чем автобусная остановка. Кроме того, для автобусов выделена отдельная полоса движения, и там, где машины стоят в пробках, автобусы гордо проносятся мимо на крейсерской скорости. Так что, взвесив все за и против, пришлось согласиться, что автобус гораздо удобнее личного автомобиля – и мы в этом убеждались буквально каждый день. Только точил меня маленький червячок сомнения: уж не советский ли это подход к решению транспортной проблемы в большом городе? Был у нас в запасе и нью-йоркский подход – взять такси и быстро доехать. Но и здесь итальянцы организовываются как-то по-другому. Почему-то «поймать» такси почти невозможно, его надо заказывать по телефону или… идти на стоянку такси, которая неизменно располагается бок о бок с автобусной остановкой. Вот и получается, что доехать на автобусе всегда быстрее, проще и дешевле.

Так или иначе, доехав до пляжа – десять минут на такси или шесть остановок на удобном автобусе с кондиционированным воздухом, – мы попадали в отдельный мир, где жизнь текла по своим законам. И, честно сказать, поначалу мне все в этом мире казалось удивительно разумно устроенным. Ежегодный «пляжный контракт» стоит немало – от тысячи до полутора тысяч евро, но предполагает массу различных удобств. Главное из которых – это собственная кабинка, к которой приписывается целая семья и в которой можно хранить полотенца, тапочки, купальники, игрушки и все прочее. Там же можно и переодеться. То есть в отличие от «советской» модели транспортной системы частные пляжи представляют собой идеальную «капиталистическую» модель. Максимум удобств для занятого работой (и готового платить за эти удобства) человека. Достаточно иметь при себе ключик от кабинки и клубную карточку, и в любой момент можно заскочить на часок искупаться. В хорошо проветриваемой кабинке занятого человека будут ждать купальные костюмы, в ресторане – вкусная еда, зонтик будет заботливо раскрыт, а шезлонг – разложен при твоем появлении специальным служителем, спасатель со своей вышки проследит за безопасностью, а если вода в море покажется недостаточно чистой, то искупаться можно в бассейне. Кроме того, разумеется, там же будут и детская игровая площадка, и бассейн для малышей, и медицинский кабинет, и бильярд, теннис и прочие развлечения, до которых никто из уставших на работе взрослых не доходит. Каждый лежит под своим личным пляжным зонтом, на своем личном шезлонге, закрыв глаза и мечтая пролежать здесь, не двигаясь, до окончания лета, а работа – пусть она горит синим пламенем.

Формально все городские пляжи такого типа называются публичными, и каждый желающий может прийти сюда, чтобы искупаться, заплатив за вход. Но на самом деле внутри местного общества существует строжайшая иерархия. Пляжные зонтики в «партере» записаны за членами клуба с тысяча девятьсот какого-то года – точнее не знаю, могу только сказать, что наша бабушка продлевает свой абонемент уже больше тридцати лет. Она же поехала вместе с нами, чтобы торжественно представить нас своим соседям по зонтику. Формальности представления не помешали даже пляжные костюмы – я чувствовала себя как дебютантка на первом балу в большом свете. Теперь я так же представляю пляжным соседям своих друзей и знакомых, чтобы им не пришлось ютиться с жалкими полотенцами под палящим солнцем где-нибудь на пляжной галерке – вдали от удобств, предусмотренных для «чистой публики». К одной из моих подружек соседи по зонтику настолько привыкли, что предлагали ей устраиваться под нашим зонтиком даже в наше отсутствие. При других обстоятельствах занять чей-нибудь личный шезлонг и зонтик решительно недопустимо. Не знаю, что делают с нарушителями – втихушку линчуют, наверное, – иначе я никак не могу объяснить, почему итальянцы, в целом легкомысленно относящиеся к разным правилам, так неукоснительно блюдут право на место под зонтиком. Ведь это же не пресловутое место под солнцем, а как раз наоборот. Впрочем, раскрытым зонтиком обозначается лишь факт присутствия его владельца, а от места под солнцем никто не отказывается. По-моему, когда итальянцам рассказывают о раке кожи и вреде прямых солнечных лучей, они просто-напросто не верят. Мода на густой темно-коричневый загар здесь не проходит и еще долго не пройдет.

Ровный бронзовый загар наших соседей по зонтику – нескольких трогательных пожилых пар коренных генуэзцев – для меня загадка. Когда мы в первый раз приезжаем на пляж в начале мая, торжественно открывая сезон водружением полосатого зонта, наши соседи уже сидят там бронзовые, как щиты ахейцев, непоколебимые, как спартанцы при Фермопилах, невозмутимые, как олимпийцы. Именно они, эти завсегдатаи пляжного партера, вызывают такой панический ужас у Сандро. Я думаю, что, глядя на них, он немедленно представляет себе такой свою спокойную старость – и только и думает, как бы улизнуть на дикие скалы в Больяско. Я-то знаю, что его пугает не перспектива старости как таковой, а предопределенность жизни на закате дней. «Италия становится страной стариков, – говорит он в сердцах, – я, когда выйду на пенсию, поселюсь на даче, буду себе свою печку топить». – «А как же электричество?» – подначиваю я его. «Куплю генератор, – сварливым голосом отвечает он, – и вообще, у меня керосиновая лампа есть». Не знаю, чем ему не угодила идея спокойной итальянской старости… Я-то как раз с удовольствием думаю о маленьком домике у самого синего моря… Но это действительно когда-нибудь потом, надеюсь, еще не скоро.

А пока мы все меньше бываем на море. Летом торчим до последнего на русской даче, пользуясь тем, что в Италии школа начинается только в середине сентября, прихватываем немножко бабьего лета, грибов, прогулок по рыжему осеннему лесу, и никакими обещаниями моря и лета уже не удается уговорить детей не расстраиваться по поводу отъезда. Даже наших русских гостей я уже начала отговаривать ездить на пляж – попадетесь, говорю, в ловушку, будете ездить туда каждый день как на работу, никакой свободы. Не верят мне. Ну и слава богу. Это мы, видимо, вместо того чтобы цивилизовываться, дичаем все больше с каждым годом от дачной жизни. Дети не хотят одеваться – да пусть бегают в трусах, мы же на даче. Мы и сами можем запросто выйти к завтраку в пижамах, сесть за сосновый стол под яблоней, съесть каши, выпить чаю. Правда, вот мама купила гигантский зонтик на дачу, очень, говорит, не люблю солнце в глаза. Ну что делать, пусть будет зонтик. Наш дачный элизиум, я думаю, от этого не пострадает.

Liberté, égalité, fraternité

Моя печальная история отношений с прислугой

Начала я этот год с того, что уволила домработницу. Я пыталась привыкнуть три с половиной года и вот наконец решила, что хватит.

На помощницу по хозяйству я целилась давно, особенно тогда, когда в Москве совсем пропадала на работе, и даже кого-то мне сватали, но как-то так ни разу не срослось. Зато я о ней мечтала: после долгого рабочего дня войти домой, скинуть каблуки и воскликнуть: что за диво, все так чисто и красиво! В общем, я и сейчас мечтаю, только чтобы без побочных эффектов.

Но обо всем по порядку. Почти у всех моих итальянских знакомых есть домработницы – приходящие каждый день или раз в неделю, иногда даже раз в месяц, но все-таки есть. Как правило, это тетки из Южной Америки, и, как правило, именно эти тетки содержат своих южноамериканских или – как вариант – марокканских мужей, потому что рынок труда для теток просто необъятен. Не скажу, что спрос превышает предложение, но в любом случае найти подобную работу не сложно. Немаловажно и то, что эквадорки, которых в Генуе видимо-невидимо, невероятно, неправдоподобно даже некрасивы. Хозяйке дома, я думаю, это должно быть приятно – одной заботой меньше: за верность мужа можно не беспокоиться хотя бы в собственном доме. И цены вполне приемлемые. Коли только за русский газ платишь по счету 170 евро, 20 евро за капитальную уборку начинает казаться очень скромной ценой.

Когда родилась Машка и наша бабушка в очередной раз повела атаку на то, чтобы разрешить ей присылать к нам свою домработницу хотя бы раз в неделю, я согласилась – и немедленно обнаружила, что весь мой опыт рабочих отношений не годится ни к черту. Я-то думала, что мы все давно уже выработали профессиональный подход к своему делу и к отношениям в рамках этого дела. Товары и услуги, сотрудничество и взаимодействие – схемы, по которым я привыкла жить, казались мне простыми и ясными. Но, обзаведясь домработницей, я вдруг обнаружила, что вступила в круг отношений совершенно патриархальных, где двадцать первым веком даже и не пахнет. На деле мои отношения с домработницей были скорее похожи на что-то такое до 1861 года: я в качестве барыни-крепостницы, а полуграмотная Александра из совсем дикой, затерянной где-то в горах провинции Эквадора в качестве крепостной девки. Еще бы какого-нибудь глухонемого Герасима, но, видать, их уж нет таких, остались только Александры.

Сначала я решила, в своей бесконечной наивности, что заботу о чистоте дома можно полностью доверить Александре, выдала ей некоторую сумму на покупку орудий труда (вдруг ей удобнее работать каким-нибудь специальным типом швабры? Пусть он у нее будет, главное, чтобы у меня был результат) и предложила ей самой следить за количеством чистящих средств дома и тратить постепенно деньги из выданной суммы на докупку необходимого. Может, вам уже смешно, но мне все казалось очень логичным. Деньги закончились немедленно. Чистящие средства тоже. Чеков у Александры не было, сколько и на что она потратила, она не помнила. Я снова выдала ей денег, записала в календаре сумму и попросила Александру сохранять чеки. Через две недели деньги снова все вышли, чеки потерялись, чистящие средства закончились. Вот тут-то мне надо было бросить все свои дела и поругать ее. Но я, на мое несчастье, ужасно не люблю ругаться. Как-то я преодолеваю эту нелюбовь ради блага своих детей. Когда нужно, собираюсь с силами, становлюсь в позу и произношу необходимый текст с суровым выражением лица. С выражением у меня особенно плохо, каждый раз я очень некстати вспоминаю «сидит милый на крыльце с выраженьем на лице», понимаю, что это про меня, и стараюсь не расхохотаться. В общем, не получается у меня ничего.

Ну и хрен с ними, с деньгами, подумала я, себе дороже. Пришлось, правда, держать в голове информацию о том, что и в каком количестве у нас есть и сколько примерно это может стоить, чтобы в нужный момент посылать Александру в магазин, давая ей деньги на строго определенную вещь. Далее последовала битва за хлор. То есть Александра боролась за хлор – ей с ним быстрее и удобнее работать, а я от него задыхалась. Параллельно наш папа боролся за то, чтобы запретить Алексендре чистить духовку каким-то очень вонючим средством против жира – после него любое блюдо, приготовленное в духовке, приобретало вкус данного средства. Обе битвы мы выиграли, но понеся тяжкие потери: Александра избавилась от необходимости следить за своими орудиями труда, а у нас стало одной заботой больше.

Следующие две баталии мы проиграли: Александре нравилось перестилать постели (а мне нравилось, что каждый член нашей семьи это делал самостоятельно и сам оставлял под подушкой то, что ему хотелось – трусы, книжку или плюшевого мишку) и не нравилось мыть полы под кроватями. Для того чтобы было по-моему, надо было проверять работу за полчаса до ухода Александры, опять же ругать ее, если она делала неправильно, и заставлять ее переделывать то, что было сделано плохо. Но я-то мечтала вернуться домой и воскликнуть: что за диво, все так чисто и красиво, – а красиво чтобы сделалось без моего участия, иначе какой смысл? Ну и ладно, подумала я. Научим детей работать «свиффер дастером» (это, в общем, такая усовершенствованная швабра). Им полезно иметь какие-то домашние обязанности.

Далее последовали более серьезные вопросы подарков к Рождеству и Новому году, тринадцатой зарплаты и бюллетеня. Суровый юмор анекдота «нету ножек – нету мультиков» Александра не оценила. Напрасно я рассказывала ей, что мне в университете тоже не платят за пропущенные по болезни часы. У меня есть определенное количество лекций, которые я должна прочитать по контракту. И если никто не может меня заменить, я обязана наверстать пропущенные часы в конце года. «Так что, как видишь, – говорила я ей, – у нас с тобой одинаковая ситуация». Александра недоверчиво смотрела на меня исподлобья и молчала. Теперь уже я вспоминала левинских крестьян из «Анны Карениной». Решение вопроса нашла сама Александра, причем очень оригинальное. Когда у нее был какой-нибудь особо сильный грипп, она приходила с красным и опухшим носом, пару раз чихала в тарелки моих детей, немедленно получала разрешение идти домой, но не уходила, пока не получала денег. Вот она, борьба пролетариата за свои права! Я так понимаю, что мне надо было договориться все-таки о компенсациях за пропущенные по болезни рабочие дни.

Идея подарков меня сначала удивила, но потом я случайно взялась перечитывать Аверченко и, наткнувшись на рассказ о пасхальных подарках домашним и прислуге, вспомнила, что и бабушкиной Мане (сначала няне, а потом домработнице) что-то дарили к праздникам, и прабабушка рассказывала, как еще в Петербурге у них в доме дарили женской прислуге колечки и брошечки, надоевшие барышням, и именно на Рождество и на Пасху. Видимо, так надо, решила я и добавила еще пару дел к обязательному списку семейных забот. Через некоторое время нонна добавила к этому списку такие важные события, как первое причастие сына Александры, свадьба Александры, окончание сыном Александры начальной школы, долгожданную поездку Александры к маме на историческую родину и т.д.

Сверяясь с русской классической литературой, я каждый раз понимала, что расширение круга моих обязанностей неизбежно, и все больше чувствовала себя в ловушке. Мне ведь не нравится думать даже о том, что купить на ужин, – только кто еще, кроме меня, будет помнить, есть у нас подсолнечное масло или оно еще позавчера закончилось. Ну хорошо, хорошо, уговаривала я себя. Вот так вот мы и взрослеем, у нас прибавляется обязанностей. Пометок в календаре становилось все больше и больше: по вторникам – физкультурную форму Пете, по четвергам – Маше, по средам и пятницам Петьке в рюкзак положить форму для айкидо, по понедельникам – для студентов нужны диски с песнями и мультфильмами, по вторникам – грамматика, по четвергам – тексты. К выходным нужно подготовиться заранее. К праздникам тоже, составив предварительный список обязательных подарков. За курсы английского, айкидо и танцев нужно вспомнить заплатить до определенного числа (для каждых курсов – разного)… по-моему, нет ничего удивительного, что я не помню ни одного дня рождения.

Но я думаю, что я бы со всем этим справилась, если бы моя домработница не разговаривала. Мы много раз переносили ее часы работы с утра – на вторую половину дня, и наоборот, но со временем я убедилась, что совсем не пересекаться с Александрой невозможно: когда я работала дома или когда в дождливый день вела детей сразу после школы домой, на нас немедленно обрушивался поток сведений о бедствиях Александры и ее семьи. За работой я слушала ее монологи о нехватке денег, за укладыванием Маши – о проблемах Брайана в школе, за Петькиными уроками – о менструациях и гинекологах, а за едой – о глистах и ленточных червях. Когда ей не хватало внимания аудитории, она бежала мне наперерез к звонившему телефону, чтобы прокричать в трубку: «Тебе кого? Наташу? Наташа дома! Я сейчас Наташу тебе позову!» На то, что звонивший спрашивал не Наташу, а професорессу Осис и мог оказаться известным драматургом или уважаемым профессором, так же как и на то, что к ней обращались на «вы», ей было глубоко наплевать. Она ведь приехала жить в демократическую страну и практикует исключительно демократические отношения.

Ситуация вырисовывалась более чем ясная: надо было воспитывать. Только как? Александра, в моем присутствии изволь заткнуться? Или: не смей разговаривать со мной, если я ни о чем тебя не спрашиваю? Или: изволь, разговаривая по телефону, называть меня синьорой? Патриархальные отношения предполагают предельную ясность требований. Никакие «если тебе несложно…» или «не могла бы ты…» не действуют.

Когда я начала сочувствовать махровым крепостникам, я поняла, что хватит. И даже при расставании у меня не хватило духу сказать: «Ты дура, Александра, и сил моих больше нету». Меня выручил кризис. «Мы все теперь оказались в сложных финансовых условиях, придется нам теперь обходиться без тебя» – так я по своей душевной слабости сформулировала итог наших трехлетних отношений. И ведь даже нельзя сказать, что причиной всему хорошее воспитание, ведь как-то наши прабабушки совмещали ведение дома, полного прислуги, со своим воспитанием? Спокойно, но твердо объясняли очевидные вещи, повторяли по двадцать раз сказанное, проверяли результаты работы, поправляли ошибки и постепенно приучали делать все как следует – другими словами, воспитывали как детей. Только мне кажется, что для того, чтобы это все проделывать, надо полностью отказаться от идеи равенства и братства, то есть допустить, что не все люди изначально равны, что отношения свободных профессионалов не всегда достижимы, не удивляться незнанию элементарных правил и понимать, что нельзя сложить с себя даже части ответственности. Но это же отдельная огромная работа! И главное, мне было не совсем понятно, почему это взрослого человека надо учить всему на свете начиная с азов. Ну и хрен с ним, в очередной раз подумала я, мне дай бог со своими детьми справиться, а на дополнительных воспитуемых у меня нет ни сил, ни времени.

Но главную причину я от себя утаила. Я не готова всерьез пересматривать идею всеобщего равенства людей – я с этой идеей выросла, я к ней привыкла, а Александра своим присутствием каждую секунду ставила эту базовую для моего сознания идею под сомнение. Вот и сейчас – написала и внутренне содрогнулась. Нет, проще считать, что я непригодна на роль воспитателя.

Но у этой эпопеи с прислугой оказался совершенно неожиданным побочный результат: мне стало совсем неинтересно мечтать, как я вдруг сказочно разбогатею и мне не придется больше беспокоиться о практической стороне жизни (что скрывать, я всегда этого хотела). Теперь все потенциальные садовники, повара и гувернантки представляются мне разнополыми и разновозрастными александрами. Я понимаю, что согласно теории вероятности такой поразительной дуры, как наша Александра, скорее всего, больше нам не попадется. Но если даже бессловесный автомобиль требует, чтобы в него вовремя заливали масло, антифриз и бензин, то живые люди, призванные облегчить нашу жизнь, приготовив за нас обед, убрав комнаты и проверив уроки у наших детей, наверняка потребуют к себе внимания не меньше, чем те неодушевленные механизмы, которыми мы уже привыкли пользоваться.

Удивительно, но с этой мыслью мне вдруг стало гораздо легче держать в голове список продуктов, необходимых купить к вечеру.

Трусы свободы

Vox populi и способы его выражения

Итальянцы к концепции города-музея относятся, прямо скажем, прохладно. Что вполне понятно – слишком велик риск превратиться в страну-музей, а жить тогда где? Но кое-какие ограничения все-таки ввели. В Венеции, например, отменили вообще мусорные контейнеры – не слишком-то они вписываются в общую декорацию, в культивируемую здесь ауру XVIII века с его треуголками и плащами. Предполагается, что мусор жители центра Венеции будут выставлять прямо за дверь в строго определенные часы. Забирают его действительно в строго определенные часы, а вот выставляют когда как. Когда попадут в эти определенные часы, а когда и не попадут.

С фасадами и историческими памятниками сложнее. Владельцы домов и квартир владеют не только внутренними квадратными метрами, но и внешними стенами своего дома. Из чего следует, что помывка, покраска и ремонт должны осуществляться за счет квартиро– или домовладельцев. Это значит, что их надо собрать, уговорить, и – что гораздо сложнее – снять с них денег. Отобрать у людей деньги даже на самое хорошее дело – задача в принципе не из легких, а часто она осложняется тем, что какой-нибудь из владельцев в доме своем не живет, а где он живет – неизвестно. И пока председатель домового комитета вкупе в мэрией шлют письма по разным адресам этого владельца, дом стоит себе, роняя куски штукатурки и год, и два, и десяток лет.

Зато, раз уж внешние стены наших домов принадлежат нам и за ремонт фасадов тоже платим мы, то мы из своих окон и вывешиваем, что хотим. Бóльшую часть времени нам нравится вывешивать из окошек собственное белье. Кстати, я обратила внимание, что наличие стиральных машин и, как следствие, необходимость стирать черное отдельно и белое отдельно вовсе не лишило итальянцев врожденной любви к красочным сочетаниям.

Поперек узеньких улочек, вдоль лепных карнизов, над головами кариатид и атлантов в хорошую погоду полощутся на ветру портки и рубахи самых ярких расцветок. И все это каким-то непостижимым образом еще и контрастирует с окраской самого дома. Если стена оранжевая, то на ней будут болтаться красные, синие и зеленые тряпочки, если голубая – то белые, желтые и фиолетовые, так или иначе, ничего однотонного… как это, интересно, у них такое получается?

Длина шнура, на котором можно просушить на солнышке свое свежепостиранное белье, – это повод к гордости и соревнованию. Однажды у нас отключился телефон, потому что хрупкая и интеллигентная старушка, живущая по соседству, ухитрилась употребить наш телефонный кабель для развешивания своих кружевных панталончиков и вышитых скатертей. А в другой раз я своими глазами видела шнур бельевой веревки, привязанный к свободной руке барельефа Мадонны. Другой рукой Мадонна, как и положено, придерживала младенца.

Больше всего переживает по этому поводу, не поверите, Сильвио Берлускони. Когда он принимал в нашей Генуе-Супербе Большую восьмерку, он отдельно обращался к генуэзцам с призывом не позорить страну и бельишко с веревочек поубирать. На что гордые жители одной из самых могущественных некогда морских республик вывесили на все доступные веревки все свои самые разноцветные трусы.

Напротив Палаццо дожей, в котором встречалась Большая восьмерка, в небольшой комнатке с террасой живет профессор Генуэзского университета. Точно к началу саммита главных глобалистов он аккуратно развесил все, что у него нашлось самого красочного, ровно перед окнами зала заседаний. Разумеется, к нему немедленно послали гвардейцев кардинала, пардон, полицейских с категоричным требованием снять с террасы белье, чтоб не мозолило глаза высоким гостям. Профессор, натурально, ни в какую. Мое, говорит, белье, моя терраса, где такой закон, чтобы мне запретить собственное белье сушить на собственной террасе? После долгих препирательств белье сняли, но его пример другим наука – на следующий день разноцветное белье появилось уже и на тех фасадах, где его отродясь никто не вывешивал на просушку. Ну и в самом деле: сушить чистое – это ведь совсем не то, что стирать грязное на людях!

Возможности использования фасадов для собственного политического самовыражения практически неограниченны. Например, во время американского вторжения в Ирак все несогласные вывесили из своих окон радужные флаги с надписью «Мир» – PACE. Лозунг вполне достойный, видимо, поэтому большинство флагов так до сих пор и висит. Выцвели сильно, конечно, со временем, и непонятно уже, что на них написано, но все равно висят.

Еще мы приучились по команде Гринписа выключать раз в год свет, по команде ЮНИСЕФ – ставить на окна горящие свечки в знак траура или солидарности, по команде ЮНЕСКО… впрочем, по команде ЮНЕСКО приходится только реставрировать за свой счет внезапно открывшуюся во время ремонта квартиры фреску, так что ЮНЕСКО не в счет.

Так или иначе, мы свою сигнальную систему вполне разработали. Надо только дождаться подходящего события, и уж мы всем покажем, что такое vox populi – глас народа.

Свое согласие или несогласие в демократических странах можно выражать сколько влезет – все равно из этого никоим образом ничего не следует. То есть ровным счетом ни-че-го. Накопленный демократический опыт подсказывает, что, разгоняя разные марши протестующих и вообще несогласных, можно только цену набить этим самым несогласным, а так – несогласные ходят-ходят по городу, флаги вешают, свет выключают, но на их vox populi никто не обращает решительно никакого внимания. По крайней мере, из тех, кому, собственно, волеизъявление народа или его отдельных граждан было предназначено. А что? Существенная, наверное, экономия получается в государственном бюджете, если марши не останавливать, демонстрации не разгонять и чужие трусы с веревок не снимать. Глядишь, дождь пойдет, вот владелец свои трусы с веревочки и снимет. Чего за ним бегать-то? А того пуще за его трусами…

Наше Прекрасное Далёко

О старых песнях для нового поколения

Моя Машка очень любит сидеть на ступеньках, как увидит ступенечку – бежит к ней и присаживается. Я похожу, похожу вокруг и тоже присаживаюсь. Сегодня я вот так присела, Машка привалилась к моему боку, подперла кулачком щеку, призадумалась, и внезапно я увидела нас с ней откуда-то издалека, как чужое воспоминание: сидят мама с девочкой, усталые, в неожиданном ореоле нежности, и вдруг к этой картинке добавилась старая песенка: «Ты да я, да мы с тобой, ты да я, да мы с тобой, хорошо, когда на свете есть друзья…»

Такие песенки мы всегда горланили с моей подружкой Маринкой, когда плелись в школу или когда скакали из школы домой. Сначала песенки из мультфильмов, из «Голубого щенка» и из «Мэри Поппинс», а потом «Ничего на свете лучше нету», «Крылатые качели» и «Прекрасное далёко».

А сегодня я для детей постарше – я имею в виду своих студентов – записывала другую старую песенку – «Дорогою добра» из «Маленького Мука». Сплошное повелительное наклонение – как раз то, что нужно по программе. И целый день она теперь в голове крутится: тари-та-та-тарам, тари-та-та-татарам, не хнычь, когда судьба себя ведет не как сестра, но если с другом худо, не уповай на чудо, спеши к нему, всегда иди дорогою добра…

И в очередной раз думаю: на каких фильмах, песнях и книгах мы выросли! Интересно, это тоска по юности или банальное «сахар был слаще и бабы глаже»? Ведь когда-то мы смеялись, капая мороженым на выходное платье в темном зале кинотеатра на детском сеансе. А теперь я слушаю и плачу.

О чем? О том, что у нас, как у всех юных циников, все-таки были свои иллюзии? Или о том, что нам некого упрекать за то, что они у нас были? Или о том, что в восемьдесят каком-нибудь году иллюзии казались не иллюзиями, а твердым обещанием Прекрасного Далёка? Может быть, наше Далёко еще не наступило? И мы еще будем восторженными и счастливыми старичками держаться за руки в полупустом зале кинотеатра и смеяться, утирая слезы? Или вот такая кто-нибудь из поколения наших внуков напишет о нас хорошую, большую пьесу… С любовью. Но мы же опять будем плакать. Только уже совсем другими слезами.

А пока что я просто невозможно благодарна моей подружке Маринке за то, что у меня до сих пор в голове болтаются разные человечки, которые грустят на оранжевой речке, потому что долго нету нас… И хочется ей написать, ссылочку прислать, что ли, на ютьюб, чтобы она посмотрела вместе со мной, как он славно шагает, этот милый мальчишка, по своей дороге добра, под нашу любимую песенку, только вот у моей Маринки нет электронной почты, или есть, но у меня нет ее адреса, а есть только какой-то пятый по счету номер мобильного и его надо выудить из запасного телефона, который я подключаю только на даче, а в нем надо активировать симку, а где, черт возьми, пин-код от этой симки, я сейчас и не помню, лучше, наверное, позвонить ей вечером домой, слава богу, этот номер я еще помню, и я уже знаю, что вечером я, конечно, не позвоню, потому что вечером на мне дети висят, как обезьяны на пальме, и надо ужин готовить, и уроки проверять, и… Главное, что же я ей скажу вечером? «А ты помнишь?» Глупо, наверное… Или все-таки попробовать?

А может быть, это все не важно – она и так услышит летом, как смешно поет наши наивные школьные песенки маленькая полуитальянская девочка.

Эмансипация

О правах и обязанностях итальянок

Лучший период года для меня – это начало осени. В середине сентября итальянские дети идут в школу, а лекции в университете начинаются только в октябре. И до начала семестра можно со вкусом заниматься самой интересной работой – принимать экзамены у талантливых двоечников и консультировать по вопросам перевода самых старательных отличников. Я вообще люблю начало учебного года, хотя и никогда, кажется, еще не признавалась в этом публично, а вот такое неспешное возвращение в рабочий ритм мне еще больше по душе – слишком уж летняя жизнь расслабляет. Во время каникул сделалось мне лень бегать вперед-назад в университет, точнее, вверх-вниз. Сто пятьдесят ступенек вниз, из нашего дома до улицы Бальби, и с улицы Бальби – в три раза больше уже внутри университета. Если бы не бегом на работу, а так по этим лестницам ходить, присматриваясь, разглядывать, просто глазеть, то можно было бы получить большое удовольствие. Основное здание Генуэзского университета строилось почти сто лет и предназнaчалоcь для Колледжа иезуитов. Но не успели иезуиты освоиться в этом роскошном здании, как их орден был распущен, и вместо Колледжа иезуитов был основан университет – Università degli Studi di Genova. Мой уже наметанный на генуэзские дворцы взгляд теперь вылавливает типичные черты стандартного палаццо синьориле, то есть попросту дворца, но, когда я не спешу, меня каждый раз поражает величественный каскад лестниц, ниспадающий между мраморных львов, леса стройных колонн, резных цветов на дубовых арках и портиках. А на самом верху – прекрасный сад с прагматичным названием Orto Botanico (что значит «Ботанический огород»). Только, к сожалению, когда я бегу на лекции, то почти всегда спешу – дело мамское такое, никуда не денешься: одному найти тетрадку по английскому, а другой вынь и положь туфельки как у принцессы… Вот ведь интересно, в первые месяцы в Италии я все время думала: как же они тут живут в такой красоте и не поражаются. Потому что я поражалась в буквальном смысле. Застывала на одной ноге и смотрела, как между крыш и куполов неожиданно открывается кусочек моря и полощется на ветру генуэзский флаг на средневековой башне. А когда внутренний голос мне командовал «Отомри!», я удивленно крутила головой и не могла понять, что ж это все вокруг не замерли вместе со мной? Неужели не видят, где живут? Н-да, а теперь сама скачу по лестницам Доменико Пароди и думаю только о том, правду ли говорили в рекламе моего нового дезодоранта или наврали, как всегда.

Вот после целого месяца такой беготни вверх-вниз мне и пришло в голову зазвать студенток из магистратуры к себе домой – и там, на свободе, рассуждать о русской драматургии в совершенно свежей рубашке. Девочки принесли (ласточки!) разных сластей к чаю (у меня очень правильные студентки – они уже все были в России на стажировках), трогательно вытягивали шеи, боролись с желанием все услышанное законспектировать и старательно пили чай. Но когда я уже вывалила на них все сведения о современных русских драматургах и выдала на руки по два-три текста для перевода – на выборку, как говорила бабушкина няня, – из девочек вдруг посыпались вопросы на самую неожиданную тему: о материнстве. Вопросы, в сущности, сводились к одному: стоит ли заводить ребенка? И самое главное, что надо делать, чтобы, родив ребенка, из гомо сапиенс (они сказали essere umano, «человеческое существо») не превратиться в… как бы это повежливее?.. я обычно говорю – в мамочку, а Толстой радостно обозвал в эпилоге свою поэтическую Наташу «самкой», и я прямо вижу, как он потирал руки, ожидая истерических воплей со стороны лучшей части человечества, уже настроившейся на полную и бесповоротную эмансипацию.

Я тоже боялась, и все мы боялись, как эти девочки, но дело в том, что предмет наших ночных кошмаров совсем не один и тот же. Итальянские девочки даже не представляют себе, как прелестные русские феечки на тоненьких ножках за пару лет декрета превращаются в угрюмых теток. Муж мой, кстати, очень полюбил слово «баба», как только разобрался в том, что это такое, и внес его в свой активный словарь вместе со словами «дача», «спутник» и «матрешка»… Я регулярно предлагаю ввести в наш семейный словарь слово «зануда», но в последнее время мне стало казаться, что Сандро думает, что у него такая же смысловая нагрузка, как, скажем, у обращений «зайчик» или «Масечка», но всему свое время, раз уж мы «баба» прояснили, то и со всем остальным рано или поздно разберемся…

Сначала мне и в голову не приходило оценивать степень эмансипации итальянок, но очень скоро пришлось задуматься о собственной эмансипированности. Началось все с выходных. Я, например, считаю, что воскресенье у работающей мамы должно быть таким же выходным, как и у всех членов семьи. В свой первый год в Италии я все время пыталась вытащить семью на дальнюю прогулку, и каждый раз все заканчивалось тем, что мы оставались без обеда. Сандро пытался мне что-то объяснить – про католическую страну, про святой день воскресенье, про нежелание рестораторов и негоциантов ссориться с католической церковью, про воскресный обед, который мама начинает готовить прямо с утра, чтоб всю семью собрать за праздничной трапезой… Я, правда, никогда до конца не понимаю, серьезно мой муж такие вещи говорит или шутит. Не исключено, что шутит, конечно, только как выйдешь на улицу Бальби в воскресенье (на которой одних только баров, кафе и ресторанов не меньше двух десятков) – так там пустыня Сахара. Все закрыто железными ставнями, из прохожих попадаются только нарядные негры, и ветер по улицам какие-то клоки метет. Справедливости ради надо сказать, что за те пять лет, которые я здесь живу, кое-что изменилось. Походив минут 20–30, теперь уже можно найти, где выпить кофе. Сугубо туристические заведения торгуют разогретой в микроволновке псевдопиццей. Открыли новую сеть супермаркетов, которые работают по утрам в воскресенье, но только до 12:30. Это уже большое достижение, но как насчет выспаться хоть раз в неделю? Впрочем, даже если прибежать в какой-нибудь супермаркет до 12:30, все равно там не найдется гастрономического отдела, в котором можно купить все готовое и скормить семье. Может, Сандро не шутил, и действительно в Италии обед непременно нужно готовить, воскресный семейный обед с пятью переменами блюд, а не покупать разные там суши или котлеты по-киевски? Впрочем, я погорячилась: в нескольких точках города все же есть гастрономические магазины – в принципе можно специально запланировать поездку туда, отстоять получасовую очередь и купить нечто готовое. Заранее. Потому что, во-первых, как уже было сказано, в воскресенье (святой день в католической стране) приличные магазины и заведения закрыты, а во-вторых, концепция совсем другая – там покупают деликатесы, а не готовую еду, которой можно перекусить на скорую руку.

В обычные дни, кстати, супермаркеты работают до 19:30. Мне потребовался год, чтобы привыкнуть к тому, что еду можно купить только в определенное время суток. В своей московской жизни, даже в ее «мамском» варианте, я, по-моему, ни разу не попала в супермаркет до 19:30. Вообще не представляю себе, как это можно сделать, если ты работаешь целый день и если под работой не подразумевается должность конторщицы, которой все до лампочки, или преподавателя на полставки. Но может, это просто жизнь в мегаполисе накладывает на меня свой отпечаток?

Или вот еще. Когда у нас в Генуе идет снег или кому-нибудь в муниципалитете кажется, что может пойти снег, то все школы и детские сады закрываются. В прошлую зиму эту операцию проделывали как минимум пять раз. Магазины открыты, кафе – тоже, в офисах кипит работа, все государственные службы работают, а детские сады – закрыты. И когда я в который раз начинаю вопить «почему?», мамочки мне спокойно объясняют: во-первых, чтобы никто не поскользнулся и вчинил иск муниципалитету, а во-вторых, чтобы разгрузить движение на городских улицах за счет тех родителей, которые вынужденно останутся дома с чадами. При этом мы сидим с этими самыми чадами и мамочками в кафе и пьем горячий шоколад. Все – в полном восторге, и лицо подергивается нервным тиком только у меня. Ну что ты так переживаешь, говорят, ты позвони на работу и скажи, что сегодня не можешь, или с собой ребенка возьми…

Казалось бы, мы же все в одной лодке, проблема у нас одна и та же. Неужели мне одной видится полное неуважение местных властей к работающим матерям? Хорошо, допустим, мои переводы какие-нибудь или лекции для филологов-русистов имеют сравнительно низкую социальную значимость, но если я бы была хирургом и у меня была плановая операция, почему я бы все равно не могла рассчитывать на такую простую услугу, как детский сад? Или мой ребенок должен был бы ошиваться вместе со мной в операционной? Хотя, наверное, те немногочисленные мамы, которые действительно относятся серьезно к своей работе, уже пережили с утра двухчасовой кошмар поисков внепланового бэби-ситтера, видимо, что-то нашли и, видимо, уже оперируют. С легким сердцем, ясной головой и полной концентрацией. Ну да.

Правда, чтобы меня успокоить, один папа однажды пошутил, что в следующий раз, когда найдет школу закрытой, приведет детей в здание мэрии (еще один палаццо синьориле – великолепный дворец Турси) и оставит их на попечение чиновников. Мне эта мысль очень нравится, только я думаю, что, когда я по снегопаду дойду с двумя своими бармалеями в Палаццо Турси, мы как раз с этим самым папой там и встретимся, а ни одной мамы там все равно не будет. Они и без снегопада детей разбирают из детского сада около четырех часов пополудни. Я помню, что, записывая Петю в детский сад, очень удивилась, что вечернее время в детском саду, с 16:30 и далее, называется servizio speciale – специальной услугой, а потом поняла, что ее можно было бы назвать и экстраординарной – из сотни детишек нашего сдержанно буржуазного детского сада после 16:30 оставалось два-три ребенка, и те, по-моему, не были итальянцами.

С точки зрения большинства моих знакомых, все, чем я так активно возмущалась, никоим образом не является ущемлением прав женщин. Всему есть свое объяснение, говорят, во-первых, ты же вот сама уже сказала – страна католическая (многие добавляют – ужас, позор); во-вторых, здоровье детей – ты и сама должна понимать – это важно, а кухня итальянская неслучайно самая знаменитая в мире. Мы к ней все серьезно относимся – и женщины, и мужчины.

Я долго не могла понять, что именно меня так раздражает в этих предлагаемых обстоятельствах, а потом вспомнила: церковь, дети, семья – это ли не Кирхе, Киндер и Кюхе? Получается, что вся структура общества недвусмысленно подталкивает меня к тому, чтобы внимательнее относиться к своим обязанностям матери, жены и хозяйки. Оно, может, и неплохо, а в моем конкретном случае, может быть, это было даже необходимо, но не знаю, как вы, а я вот очень раздражаюсь, когда меня к какому-то решению подталкивают.

Когда я в шестнадцать лет читала о волшебном превращении Наташи Ростовой в… мамочку, мне казалось, что я очень понимаю и разделяю идеи Толстого. Оказавшись здесь, я поняла, что все не так просто, как я думала. Одно дело самостоятельно решать, какое место в жизни отводить семье и детям, а другое – когда уже все решили за тебя.

Внимательно приглядевшись к итальянкам и их образу жизни, я в первый раз подумала, что у советской власти есть свои заслуги перед русским обществом. Как минимум перед русскими женщинами. Мысль меня испугала. Точнее, я очень испугалась, что могла вообще такое подумать. Обычно на это Сандро мне говорит: видишь, как положительно повлияла на вас (русских) советская власть. А я, конечно, доказываю, что это мы, русские, сами на себя повлияли, а советская власть нам при этом только мешала. Но про то, как русским женщинам раздали сразу все права и обязанности, вы и сами все знаете, а вот исследование вопроса женской эмансипации в Италии меня заставило задуматься.

В католической стране, где до 1974 года развод был запрещен, отдельным аспектам семейной жизни была посвящена целая группа прелюбопытнейших законов. Один из них назывался abbandono del tetto coniugale – закон, обязывавший супругов жить под одной крышей, и даже вроде бы некоторым образом защищающий интересы женщин – нерадивого супруга, оставившего семью, можно было по закону вернуть под семейный кров (tetto coniugale, буквально – «супружеская крыша»), а не бегать за ним с исполнительным листом, но действовал закон и в обратном направлении: если сбегала от семейного крова жена, ее тоже можно было вернуть назад. В противном случае предусматривался серьезный штраф или год лишения свободы. Отдельная статья закона была посвящена так называемым «преступлениям чести» (delitto d’onore) и, согласно этому закону, «защита поруганной чести» являлась смягчающим обстоятельством (и более чем!) в случае убийства. Под поруганием чести, разумеется, подразумевались внебрачные сексуальные связи (с отдельной оговоркой про честь сестры и дочери). Чтобы представить себе действие этого закона, достаточно пересмотреть веселую старую комедию «Развод по-итальянски» с Марчелло Мастроянни, где герой прямо-таки толкает свою жену в объятия любовника, чтобы получить возможность от нее избавиться. Только это раньше этот фильм мне казался смешным. Теперь как-то уже и не очень.

Конечно, жизнь не стоит на месте. На общенародном референдуме 1974 года итальянцы проголосовали за разводы и против «права на честь». Только вот вступили в силу решения референдума аж в 1981 году! Я из этого заключаю, что до создания продуманной и хорошо действующей структуры, которая бы обеспечивала работающей женщине возможность спокойно управляться и с покупками, и с детьми, у итальянцев просто еще руки не дошли. Тем более что остаются еще острые и вполне понятные всем вопросы рабочих отношений, декретов, пособий (я, например, как мать двоих детей не получаю ни копейки, пардон, ни чентезимо пособий)… Оказывается, понятные и привычные сложности, даже очень серьезные, вызывают куда меньшее возмущение, чем сложности мелкие, глупые, несерьезные, но непривычные… Впрочем, про привычку еще Пушкин писал, так что стоило ли огород городить, чтобы прийти к давно известной истине?

Может, стоило лучше подумать о том, как женская эмансипация влияет на мужчин?

Дети

Большие и маленькие

Я часто думаю, что все итальянцы – немножко дети. Я за ними уже достаточно долго наблюдаю – и за детьми, и за итальянцами, – и чем больше я наблюдаю, тем больше мне кажется, что именно эта гипотеза могла бы многое объяснить. Вот, например, сначала я удивлялась: ну как это могут взрослые люди, случайно встретившись на улице, остановиться в самом неудобном месте и болтать пятнадцать минут, вынуждая прохожих сходить с тротуара на проезжую часть, чтобы их обойти. Во-первых, взрослому человеку было бы неудобно перед прохожими, а во-вторых, неудобно в самом прямом смысле – стоять с сумками и портфелями посреди уличной толпы, перекрикивая шум уличного движения. Какой смысл? Не проще ли зайти в соседний бар и те же пятнадцать минут провести на удобном диване, попивая что-нибудь вкусное? Удобнее, но не для итальянца. Стоит выйти на улицу и пройти метров двадцать в любом направлении – и вы немедленно увидите двух, трех, четырех человек, стоящих посередине тротуара шириной в два с половиной метра, занятых оживленной беседой и обтекаемых сплошным потоком прохожих. И никто, кстати, не возмущается. Для меня это было сплошной загадкой, пока я не пригляделась к детям. Вы никогда не замечали, как они умеют найти самое неподходящее и, главное, совершенно непредсказуемое место для увлекательной игры? Но стоит предложить им переместиться куда-нибудь и продолжить игру, как игра сразу же становится неинтересной. Может, они и перейдут куда-нибудь в более подходящее место, но играть уже будут во что-нибудь другое – совершенно неподходящее и абсолютно непредсказуемое.

Никак не могу понять, все-таки радуют меня итальянцы или раздражают. Потому что раздражают иногда просто ужасно. Например, тем, что они даже не подозревают о правостороннем движении для пешеходов… о левостороннем, впрочем, тоже. Единственный метод движения на улице – хаотический. Они одержимы очень понятной мне лично страстью к говорению: как только прекрасные итальянские слова начинают разноцветными леденцами попадать им на язык – они, как дети, уже не могут остановиться и расстаться со сладким.

В мои бедные уши постоянно поступает какая-то совершенно ненужная мне информация о том, кто, что, где и когда сегодня делал. Такие удобные конструкции, как «у меня есть дело», «сейчас я занята», «у меня еще две встречи, и после пяти я свободен», здесь не в ходу. Вместо того чтобы услышать одну из таких формул, я обычно узнаю, к кому сегодня приходил сантехник (и сколько взял за работу), кто возил собаку к ветеринару (бедную собаку сегодня тошнило целый день, теперь весь дом воняет), кто делал эпиляцию (за весь месяц ни минуты свободной не было, можешь себе представить, во что я превратилась?), кто наконец-то выбрался с друзьями чтобы вдарить по пивку, впрочем, здесь подробная информация уже не лишняя, потому что в большинстве случаев подразумевается, что можно подтягиваться туда же и ударять по алкогольным напиткам всем вместе. Это все очень приятно, но вот от всех остальных подробностей я бы с удовольствием отказалась. Или бы послушала вечерком, за аперитивами, а не на бегу, не в телефоне и не тогда, когда нужно просто задать вопрос и получить такой же простой ответ.

Зато простота и свобода в отношении собственного тела, которой я сама не обладаю, со временем стала мне казаться очень милой. Кавалер, которому приспичило сгонять в туалет, весело пошутит, что, наверное, это уже простата дает о себе знать, а жаль – могла бы еще десяток лет подождать. Для интимных частей тела в разных районах Италии придуманы самые неожиданные имена, большинство из которых (о чудо!) не являются ругательствами. Из самых смешных и труднообъяснимых – картошечка, воробушка (женск.) или птичка, горошек (мужск.). «Закрой клетку, а то птичка улетит», – всегда говорит Сандро Петьке, когда тот забывает застегнуть молнию на штанах. В сумме этих названий страшное количество. Роберто Бениньи стал национальным героем, когда однажды в прямом эфире выпалил их все подряд, попутно пытаясь залезть под юбку телеведущей и приговаривая: «Ну покажи уже, что у вас там есть такое, что нас всех сводит с ума». Счастливы были все, включая теледиву.

В Италии, как и во всей Европе, активно обсуждается вопрос иммиграции. И вроде бы даже много есть сторонников ее запрета. А еще вроде бы многие не любят иностранцев – по крайней мере, левые при любом случае упрекают за это правых. Но на меня, то есть на эту самую пресловутую иммигрантку, никто, никогда, ни при каких обстоятельствах не посмотрел косо. Ни разу мне не случилось почувствовать себя незваным гостем в этой стране. Есть у нас сосед карабинер, выгуливающий по утрам гигантского бульдога и очень на своего бульдога похожий. Он как раз любит поговорить «об этих иностранцах», и именно со мной, и каждый раз, когда я напоминала ему, что я-то и есть иностранка, и не просто иностранка, а экстракоммунитария (то есть не из объединенной Европы), он отвечал с широчайшей улыбкой: «Но вы-то, синьора, совсем другое дело!» То же касается и гомосексуальных членов общества. Если завтра устроить референдум по вопросу прав и свобод гомосексуалистов, то еще неизвестно, какой процент жителей Италии выскажется в том смысле, что все мы равны и что у геев должно быть столько же прав на заключение законного брака и воспитание детей, сколько и у остальных. Но если у самых активных противников однополой любви вдруг окажется в соседях приятная и воспитанная гомосексуальная пара, они эту пару немедленно полюбят, будут с ними пить чай, пардон, кофе, болтать на лестнице, в том числе и о том, что хорошо бы запретить во всем мире гомосексуальные браки. А на вопрос соседей-геев «А как же мы?» – они ответят: «Ну вы-то совсем другое дело, синьоры! Сразу видно, как вы друг друга любите, и вон сколько времени вы уже живете вместе, а ведь знаете есть какие? Им бы только по кустам в парке шастать и СПИД разносить!»

Итальянцев в целом вообще не нужно убеждать любить ближнего своего. Они как раз про дальних не очень понимают – как их, дальних, можно любить, если они далеко. А для ближних у них всегда найдется и приветливое слово, и улыбка.

Как лучезарно светятся итальянские улыбки даже самым ранним утром, когда я, например, даже рот открыть еще не в состоянии. La vita non è facile, ma è fantastica! (Жизнь не легка, но невероятна!) – как бы говорят они мне, когда я мычу у стойки бара что-то очень отдаленно похожее на «кофе». Как терпеливо они помогали мне учить итальянский, угадывая, что мне было от них нужно, аккуратно перестраивая мои корявые фразы и выделяя интонацией правильные слова. А ведь сколько раз могли сказать: ничего не понимаю! И имели бы на это право – свои первые опыты общения на итальянском я проводила, имея в запасе не больше десятка стандартных фраз. Они не могут удержаться от подробного рассказа о своих делах – это да, но зато мне не попадалось еще ни одной мамаши, которая говорила бы, что ее ребенок все ест, всегда слушается и идет спать в полвосьмого без единого писка (на детской площадке у Патриарших прудов таких мамаш было полно, и, что самое ужасное, я им долгое время верила). Итальянская страсть входить в детали во время любого разговора может помочь сэкономить массу времени и сил, потому что о детских капризах, поломках машин, ценах в магазинах и других практических вещах итальянцы вам расскажут очень искренне – ничего не утаивая и не приукрашивая. И, кстати, не без юмора. Чудесный, искристый итальянский юмор скрашивает многие разговоры, которые без этой волшебной приправы могли бы показаться… пресноватыми.

С какой радостью нарушат все старательно выдуманные правила, если для этого найдется весомая причина! Мало ли что написано «туалет только для служащих». Если вы находитесь в Италии и при вас есть ребенок, которому приспичило, – смело идите к первому попавшемуся служащему, и он для вас откроет не только туалет, но душ, если только это зачем-нибудь понадобится ребенку. Мало ли что призы положены только участникам рекламной акции, а если в рекламной акции никто не участвовал? Тогда кассирша в супермаркете будет выдавать премии детям, которые помогают мамам делать покупки. Вообще Италия кажется скроенной и сшитой специально для детей. Детей здесь замечают, с ними считаются, их развлекают, ими занимаются – и не обязательно родители. В поезде с ребенком будут играть и разговаривать соседи по купе, в ресторане – соседи по столику, в парке – случайные прохожие, в баре бармен бросит обслуживать всех взрослых клиентов, чтобы расспросить вашего ребенка о его жизни, сделать ему «кофе» – ячменный, молочный или еще какой-нибудь пригодный для малыша. При этом взрослые клиенты ни в коем случае не будут обижены. Они тоже включатся в разговор – не с вами, конечно, а с ребенком. Не беда, если ребенок еще не умеет разговаривать – оживленной беседе незнакомых взрослых с вашим чадом это никак не помешает.

Однажды в ресторане я наблюдала такую сцену: годовалый малыш во что бы то ни стало хотел колотить инструментами для разделки лобстера по тарелке, а родители хотели ему это запретить. Но, как только у него отбирали шипцы и молоточек, он разевал рот и вопил, как пароходная сирена. Родители объясняли ему, что держать в руках эти инструменты можно, а колотить ими по тарелке – нельзя. Малыш кивал головой, но, получив обратно вожделенные предметы, снова принимался колотить ими по тарелке. Родители отбирали молоток, и малыш снова разражался плачем. Все до одного посетителя ресторана бросились к малышу, чтобы его утешить. Родителям было строго сказано: «Дети есть дети. Он же ничего плохого не делает» – и ребенок был уведен стучать по коллекционному фарфору в другом месте, подальше от злобных родителей. Все, кто был в ресторане, с удовольствием подставляли свои тарелки малышу, советовали постучать еще здесь и там, любовались деятельным мальчиком и умильно улыбались. Хозяин ресторана появился в дверях и подбадривал малыша, приговаривая: «Ты как только здесь закончишь, пойдем на кухню – там еще та-а-акие супницы есть и салатницы!» Тут, понятное дело, мальчик потерял интерес к своим инструментам и пулей умчался осматривать кухню. Все были счастливы, особенно родители, которые смогли спокойно доесть наконец, своего лобстера.

Не знаю, чем можно объяснить замедление демографического роста в Италии. Казалось бы, в стране, где так относятся к детям, рожай – не хочу. Но проблему снижения рождаемости замылили уже и левые, и правые. Причем так, что даже страшно делается. Удивительная, кстати, проблема – не ключ, а отмычка – подходит для вскрытия и обоснования какой угодно политической программы. И быстрое обогащение, обещанное правыми, вроде бы должно сподвигнуть людей на размножение, и развитая социальная структура, обещанная левыми, – тоже. Но мне кажется, что корень проблемы надо искать совсем не там. Скорее всего, дело в том, что средняя европейская юность длится очень долго. В Италии диплом получают лет в двадцать пять, а то и в тридцать, потом едут куда-нибудь в Испанию, как бы на стажировку – еще несколько лет. Потом еще несколько лет ищут работу, точнее, место работы, потому что итальянцы, как правило, ищут именно место работы, а не работу. Потом еще несколько лет на то, чтобы оглядеться, подумать, найти дом и, что еще важнее, просто пожить в свое удовольствие.

Когда-то давно мы шутили с моей подружкой Маргошей, что все, почти все мужчины так или иначе застревают в своем эмоциональном развитии – кто в пятилетнем возрасте, а кто в восьмилетнем. И не дай бог только связаться с мужиком, застрявшем в пубертатном периоде. Шутили, конечно, шутили, и даже не на трезвую голову – нами был изобретен специальный коктейль, подвигающий на выдумывание самых невероятных гипотез. Но шутки шутками, а и правда я стала замечать, что чем больше осталось от вихрастого неугомонного мальчишки во взрослом дядьке, тем с ним веселее и интереснее. С девчонками сложнее, я же сама девочка. Модели легко придумывать для других, и чем меньше их знаешь, тем проще уложить все, что знаешь, в одну модель (вот почему я столько моделей для итальянцев выдумала и ни одной – для русских!). И все же гипотеза вечного детства в применении к итальянцам мне очень нравится. Она и вправду многое объясняет. И то, что итальянцы постоянно оглядываются на взрослых серьезных северных соседей, предпринимая отчаянные и безуспешные попытки обустроить свою жизнь как у больших. И ту легкость, с какой они эти попытки оставляют, как надоевшую игру. «Посмотрите, как в Германии и Швейцарии работают, посмотрите, как они живут, – передразнивает иногда Сандро журналистов. – Посмотрите лучше на их лица!» Очень я люблю своего старшего мальчика, когда он так решительно отказывается быть взрослым. Люблю и соглашаюсь: и что это, действительно, за жизнь с такими лицами? Точнее, какая же это должна быть жизнь, если от нее становятся такие лица? Мне, оказывается, жизнерадостные разгильдяи нравятся гораздо больше, чем благовоспитанные зануды.

В одном только мы с мужем не сходимся: Сандро очень жалеет, что дети так быстро растут, а я просто сплю и вижу, как бы наши дети поскорее выросли и начали вести себя как ответственные, взрослые и хорошо воспитанные люди – словом, чтобы не было так уж сразу заметно, что мои дети воспитываются в Италии. Ну или чтобы они хотя бы посередине улицы не застревали, со всем остальным я уже почти смирилась…

Поход в кино

О понятиях «левый», «правый», «мещанский» и «буржуазный»

Поскольку я теперь в состоянии воспринимать фильмы на итальянском языке, Сандро решил наконец-то возобновить свои традиционные походы в кино с друзьями. Вы только не подумайте, что я его в кино с друзьями не пускала, просто я даже не догадывалась, что мой муж привык смотреть почти все новые фильмы на большом экране. Когда я только к нему переехала, ему было не до новых фильмов – ему надо было меня напичкать всей итальянской классикой на языке оригинала. Но вот – ура! – весь Феллини уже выучен наизусть, и Саша решил, что пора меня приобщать к массовому искусству.

Итак, мы отправились в кино. Уже когда вышли и встретились, не меньше часа выбирали фильм. Это, насколько я поняла, такой национальный спорт – обсуждать фильмы до просмотра, а не после. Способ обсуждения был такой: Марко Джорчелли – один из лучших друзей Сандро и по совместительству молодой человек той самой Сильвии, к которой мы ездили на сбор винограда, расписывал прелести концептуального итальянского кино восьмидесятых годов (ну не люблю я 80-е, ну что делать!), Сильвия – новый фильм Альмодовара, Сандро не хотел Альмодовара (потому что там буличи – педики) и не хотел концептуальный фильм (потому что там кинотеатр неудобный), я хотела «Гарри Поттера», где можно на два часа гарантированно отключить мозги. Все это хорошо, но от описательной части надо было переходить к каким-то решениям. Тогда Марко, не глядя на Сильвию, стал бубнить, что он лучше пойдет, куда скажут, потому что ему еще с Сильвией жить да жить (что правда: пошел, куда сказали – впрочем, все фильмы, кроме концептуального, шли в одном и том же «Чинеплексе»), Сильвия слагала оды Альмодовару, а Сандро твердил, что жизнь и переживания буличей его не трогают – можно понять: он только что закончил огромную театральную работу с режиссером-геем, а я пела дифирамбы незамысловатым голливудским фильмам, довела бедного концептуального Марко (он у нас коммунист и высокий интеллектуал) до паранойи. Кончилось тем, что он сказал, что, может, я и права, но десять евро за бездумное развлечение «просто так» ему жалко, на чем и был уличен в буржуазном образе мыслей…

Мне нравится говорить «буржуазный», хотя это тоже неправильный перевод. Правильнее было бы сказать «мещанский». Это слово здесь очень в ходу, и это страшное слово – почти как в довоенном Советском Союзе. Творческие люди, люди, занятые умственной работой, преподаватели, ученые, врачи и инженеры, – словом, все те, кого по-русски мы называем интеллигенцией, традиционно относятся к левому лагерю. А средние и мелкие предприниматели обычно голосуют за правых. С крупными предпринимателями все не так просто.

Живы еще легенды о знаковых фигурах послевоенной Италии – Джанджакомо Фельтринелли – убежденном коммунисте и основателе одного из крупнейших в Италии издательств, носящем его имя, или, скажем, владельце концерна «Фиат» Джанни Аньелли, воевавшем в Сопротивлении и принадлежавшем к лагерю умеренно левых. Энрико Маттеи, основатель итальянской нефтяной компании ENI, также воевал в Сопротивлении и всю свою жизнь посвятил тому, чтобы наладить честный нефтяной бизнес, что, по-видимому, и послужило причиной его смерти. Он погиб в авиакатастрофе, при разборе причин которой выяснилось, что на борту самолета произошел взрыв, причем косвенные данные указывают, что в убийстве Маттеи замешано ЦРУ. Прямых данных, как вы понимаете, в таких случаях не бывает.

Мне пришлось волей-неволей вникать в итальянскую послевоенную историю для того, чтобы лучше понимать своих новых друзей. Поэтика коммунистического движения до сих пор достаточно сильна. Фашисты, опрометчиво поддержанные католической церковью, Вторую мировую войну, как известно, проиграли. А вот участники итальянского Сопротивления из нее вышли победителями. Несложно понять, на чьей стороне были симпатии. Итальянские партизаны-коммунисты, спустившиеся с гор после войны, были настоящей хорошо организованной и вооруженной армией и ждали только сигнала для того, чтобы начать революцию. Дальновидный Тольятти, имевший возможность на практике ознакомиться с устройством коммунистического государства в Советском Союзе, предложил компромисс: амнистию всех военных преступлений, ну и, разумеется, продолжение активной деятельности Итальянской коммунистической партии. «Революция: сегодня – нет, завтра – может быть, а послезавтра – обязательно», – подвел итог с горькой иронией все тот же Джорджо Габер, частенько напоминающий мне Александра Галича, с той только разницей, что Галич обличал коммунистическую систему, а Габер – капиталистическую.

Да, а смотрели мы в результате фильм Альмодовара – чтобы никто не посмел упрекнуть нас в буржуазности.

Коммунисты

Юные ленинисты и большевики. Идея равных прав и возможностей в ее практическом воплощении

Сегодня не удержалась и ввязалась, как маленькая, в дискуссию с юными ленинистами, круглосуточно раздающими листовки у входа в университет. И сегодня вдруг вспомнила, как они меня поражали поначалу. Я даже тогда пару их газет прочла из любопытства, но на тот момент наличие молодых, веселых и обаятельных коммунистов в стране, где мне предстояло жить, я просто занесла в список необъяснимых особенностей Италии… Ну мало ли здесь странного? И поесть нельзя между тремя и семью часами, потому как рестораны закрыты, и знакомые в обморок налаживаются, как только слышат, что горячую еду можно проглатывать и в пять часов дня (с тем же успехом, что и в семь, кстати, только кому это объяснишь), и скауты удивительные с голыми коленками зимой (все походы с палатками – это скауты, а все скауты – это католическая церковь. Почему они тогда «скауты», а не юные крестовопоходцы какие-нибудь – непонятно), ну что еще, я не знаю, дети в детском саду не спят днем, раз в год священник рвется совершенно бесплатно благословить и освятить твой дом, билет в автобусе немыслимо передать, чтобы его закомпостировали (вообще не поймут, что ты от них хочешь, но, если будешь настаивать, положат твой билетик себе в карман и скажут «спасибо»), да, а еще в рабочие дни до семи вечера билетик нельзя купить у водителя, после семи – пожалуйста, а до семи изволь заходить в автобус с билетом… Длинный список в общем, и коммунисты в нем как-то терялись.

Но время идет, ко всему или почти ко всему я либо привыкла, либо притерпелась, а молодые итальянские народовольцы меня поражают по-прежнему. На 7 ноября они вывесили везде плакатики с Лениным и призывами отметить годовщину сами знаете чего… И главное, они такие чистенькие, умненькие, воодушевленные, ветер им волосы треплет, и они так небрежно их с чистого лба отметают, чтоб не застили ясного взора – ну хоть сейчас в социальную рекламу жизни без наркотиков, «все против СПИДа» или еще какую-нибудь «сбережем наших детей от…». Кроме шуток, если бы эти юные народовольцы не были ленинистами и большевиками, я бы всерьез сказала, что мне хочется, чтобы мои дети выросли такими… Вот тебе, блин, и единство и борьба противоположностей.

Да что тут говорить. Еще недавно я наотрез отказывалась подавать документы на итальянское гражданство – только потому, что было бы непонятно, за кого мне голосовать (Италия не требует отказа от первого и основного гражданства, так что более серьезных вопросов передо мной не стояло). Может, кому и смешно, но я-то точно знаю, что мой ответственный муж погонит меня палкой на выборы, едва у него появится такая возможность. А там против какой партии ставить галочку? Католической? Или партии Берлускони? Здесь даже и вариантов нет, все приличные люди голосуют за левых. Непонятно, каким это образом Берлускони который год побеждает на выборах… Но это уже совсем другой вопрос: видимо, некоторые придерживаются левого направления только на словах и только из соображений хорошего тона. Ведь именно левых поддерживает большинство писателей, актеров, деятелей театра и культуры. Именно левые твердят, что политических иммигрантов нельзя отправлять обратно в объятия диктаторов, именно левые ратуют за высокие налоги на большой бизнес, которые позволяли бы поддерживать на должном уровне образование, культуру и искусство. Берлускони, наоборот, говорит, что иностранцев нам тут не надо, бизнес надо всячески развивать и поддерживать, а культура по нынешним временам могла бы и затянуть поясочек, и образование тоже, правильно ли я говорю, дорогие сограждане? Ведь они там, культурные и образованные, поди уж и забыли, чей хлеб едят!

Я так думаю, что, если бы во времена Лоренцо Медичи спросили у тосканских крестьян и торговцев, согласны ли они и дальше горбатиться, чтобы позволить Микеланджело свободно творить, они бы сказали: «Микеланджело? Это хто такой? Ему надо – пусть он и горбатится». Та же история и с образованием: «Что-то их много развелось, этих образованных. Пусть лучше поработают, не все ж им за наш счет учиться…» Сыграть на том, что своя рубашка ближе к телу, совсем не сложно – не понимаю, почему коммунисты так удивляются своим поражениям.

Но и к левым у меня лично накопилось достаточно претензий, и теперь уже не только исторического характера. Видимо, из идеи всеобщего равенства и братства неизбежно вытекает дискриминация по новому признаку. Мне, как всегда, приходят в голову примеры из личного опыта.

В муниципальных и городских яслях Генуи уже сейчас абсолютное большинство детей иммигрантов, причем, разумеется, не из Англии или Голландии, а латиноамериканцев и африканцев. Рядом с нами есть два детских сада, в которых в этом году не было принято ни одного белокожего ребенка, потому что пройти «имущественный ценз» даже с очень скромной зарплатой невозможно: легальная заработная плата всегда «белая», то есть вся до копейки учтенная в декларации о доходах, а иммигранты получают деньги наличными и декларируют только минимум, необходимый для получения вида на жительство. Детский сад, согласно идее равных возможностей, должен предоставляться тем, кому он нужнее, у кого меньше возможностей нанять няню и отказаться от работы на год-другой. Но из этого также следует, что там, где есть нуждающиеся иммигранты, итальянцам ничего не светит.

Следуя идее интеграции, в школах стараются создавать смешанные классы – классы, где учатся вместе итальянцы и дети иммигрантов. Но все чаще получается, что следовать министерской программе обучения у таких классов не выходит, и ученики смешанных классов топчутся на месте и год, и два, пока все не выучат итальянский. Правые хотели было предложить вступительный тест на знание языка – ой, что тут началось! Митинги, демонстрации, петиции. Я попыталась воззвать к здравому смыслу на собрании совета школы – на правах иммигрантки, ибо иммигрантов на собрании не было, впрочем, и никогда не бывает, им за свои права бороться некогда, им надо делом заниматься и семью кормить. Я встала и громко сказала, что я лично первая готова подвергнуть моих русских детей таким тестам. Мне кажется, тут все очень просто – приехал жить в страну, изволь выучить язык. Тут уж я не узнала итальянцев, которых я успела так нежно полюбить, – куда только девалось их врожденное дружелюбие? Все до одного собравшиеся припомнили гетто, заголосили о трюкачестве правых, о том, что средняя школа обязана не учить, а предоставлять равные возможности, на то она и средняя, чтобы усреднять. Но если усреднять, а не учить, то зачем тогда и школа? И как быть с правом коренных итальянцев на образование? Непонятно. В другой раз меня вызывали в школу по очень важному вопросу: ваш, говорят, сын Пьетро мало общается с иностранными детьми – все его друзья итальянцы, а как быть с испаноязычными детьми, может, вы внушаете ему шовинистические настроения? Пришлось напомнить им, что Пьетро – не совсем Пьетро, а Петр Михайлович, русский, экстракоммунитарий, родившийся в Москве. Да и я, собственно, не итальянка. Не помогло. «Да, но вы-то совсем другое дело!» – ответили мне. И действительно, как это я могла забыть, что я – совсем другое дело?

Испаноязычные дети, кстати, совершенно нормальные. После пяти лет дискриминации по расовому признаку самыми отсталыми в Петькином классе сделались итальянцы – не все, конечно, а те, у чьих родителей не хватило терпения, методично затыкали дыры, прорехи и зияющие пропасти школьного образования в течение всех пяти лет начальной школы. Так что с равными правами и возможностями все не так просто. Или мы это и раньше знали?

Вот и получается, что на этом фоне взгляд может отдохнуть только на юношах-ленинистах с ясными глазами, которым хочется вообще весь нынешний строй порушить и свой, и новый мир построить. Строить им, конечно, ничего не дадут (и слава богу! им бы сначала историю как следует почитать), но пока они стоят вот так на ветру со взором горящим, так и хочется поверить, что и вправду можно идти другим путем. Каким? О, этого никто не знает. Но все-таки было бы недурно куда-то двигаться, не правда ли?

Снежная ностальгия

Горнолыжные курорты в Доломитах

Переезжая жить за границу, я твердо обещала себе, что ностальгией мучиться не буду, я так много про нее читала, что пресытилась ею заранее. Впрочем, когда-то я еще обещала себе не страдать от несчастной любви – это тоже мне казалось слишком банально. Когда наступил мой черед, страдать пришлось в два раза больше – не только от несчастной любви как таковой, но и от невыносимой мысли, что приходится страдать так пошло и банально. И все-таки к возможным приступам ностальгии мы как следует подготовились. Серьезнейшим образом разобрали этот вопрос и решили каждое лето проводить на даче в России, а в случае обострений посылать меня на несколько дней в Россию-матушку свежим зимним воздухом подышать. Удивительно, как быстро забылась и московская слякоть под ногами, и воронежские ледяные торосы на улицах, и всеобщие грязные серые сугробы по краям тротуаров. С первым дуновением зимы я действительно начинала отчаянно скучать по снегу. Я злобно щурилась на мокрую, колючую взвесь в воздухе, которая висит здесь почти весь декабрь, и думала: а вот была бы я в России, то был бы это не дождь, а снег. Снег при этом мне представлялся хрестоматийно: легкий морозец, прозрачный воздух, ни ветерка, и все кругом искрится, блестит и переливается. Мороз и солнце, да.

Но, кроме шуток, тяжело переживать мрачный декабрь, если не ждать того волшебного утра, когда, даже не выглядывая в окно, знаешь, что выпал снег, знаешь и все равно бежишь, разглядываешь, смотришь оценивающим взором вниз, на тротуар, чтобы понять, настоящий ли это снег выпал, или просто так – ненадолго крыши побелило… Даже лазурное итальянское небо не радует меня зимой. Я все жду молочно-белого свечения из окна по утрам, лилового предзакатного разлива, когда день идет на убыль. Случайно подняв глаза к небу, каждый раз удивляюсь: куда же девался тот насыщенный фиолетовый цвет, за который я так люблю зимние вечера? В первую нашу итальянскую зиму мы как-то утерпели, никуда не поехали, решив провести рождественские каникулы в итальянском стиле – надо же нам было понять, как проходит главный праздник страны. Во вторую нашу итальянскую зиму мы были заняты рождением Машки, а на третью мы, конечно, уже не усидели и поехали на новогодние каникулы в Россию – за снежком. Уже за месяц до поездки мы начали подробно рассказывать мало что понимающей Машке, сколько всего интересного нас ждет зимой в России – санки, коньки, лыжи, снежки, снежные бабы. Даже наш итальянский папа начал нам завидовать – ведь ему предстояло остаться дома и работать, вместо того чтобы наслаждаться новогодними каникулами. В том, что мы будем наслаждаться, мы не сомневались ни секунды.

Проблемы начались уже на границе: именно в эту поездку мне предстояло узнать, что путешествия с детьми без папы крайне проблематичны, особенно если у детей разные фамилии и разные папы. Меня с пристрастием допрашивали, мои ли это дети, разглядывали чуть ли не с лупой детские свидетельства о рождении, детально изучали разрешения на вывоз ребенка итальянского формата, придирались к каждой запятой и совершенно не интересовались тем фактом, что все до единого документы были заверены в Генеральном консульстве РФ. Казалось бы, достаточно твердо знать, что твои документы в порядке, но когда рискуешь опоздать на свой рейс и застрять в аэропорту с двумя детьми, один из которых еще носит памперс, это знание не утешает. Наоборот, раздражает, и еще как. Забегая вперед, скажу, что после серии скандалов с русскими детьми, живущими в Европе, которых возили туда-сюда то русские мамы, то иностранные папы, а то послы и консулы, провезти собственных детей через границу стало еще сложнее. Повторяю, наличие всех необходимых документов отнюдь не является достаточным условием для спокойного путешествия. В последний наш перелет из Москвы пограничники не имели к нам, как ни странно, никаких претензий, зато начиная с регистрации билетов и вплоть до посадки в самолет над нами вилась, как коршун, тетка, проводившая регистрацию, и твердила, что свидетельство о рождении у нас неправильное и что пограничники недоглядели, а что она вот ходила к начальнику и он точно сказал, что таких свидетельств о рождении не бывает, и что, может, все-таки не отправлять наши чемоданы, пусть они еще постоят у стойки регистрации, где она их оставила на всякий случай. В следующий раз, по логике событий, к нам должны будут приставать уборщицы и грузчики – кому, как не им, разбираться во всех тонкостях международного права?

Да и сами по себе путешествия с двумя маленькими детьми – то еще удовольствие. После того как мы однажды потеряли Петю в аэропорту Мальпенса, для каждой поездки мы обшиваем и обвешиваем детей ярлычками и этикетками. Самое остроумное изобретение нашего папы – пристегнутый к ребенку офисный брелок для ключей, на котором вместо номера комнаты написаны имя-фамилия ребенка и номера телефонов родителей. Я, признаться, всегда с завистью слежу за многодетными скандинавскими парами, смотрю на их послушных детей, на неизменно спокойных родителей, говорю себе, что, если они так могут, значит, и я смогу, но в гигантском пространстве аэропорта не могу чувствовать себя ни на секунду спокойной. Для моих бармалеев поездка – приключение, и они переступают порог аэропорта с твердым намерением оттянуться по максимуму. Может, мне не стоит удивляться, если меня спрашивают, мои ли это дети?

Преодолев все препятствия, отделяющие нас от волшебных новогодних каникул в России, снега мы не застали. По серым улицам мел пыль ледяной ветер. Маша боязливо упрятывала нос в высокий воротник комбинезона, а Петька, побродив пару дней по промерзшему асфальту, устроился перед телевизором, заявив, что пойдет снова гулять, только когда пойдет снег. В разных кафе, куда мы продолжали заглядывать по итальянской привычке, на моих мелких детей посматривали с опаской. Кофе был ниже всякой критики. Мои родители с ужасом обнаружили, что я и дети привыкли теперь есть по часам. А большая часть моих друзей никак не понимала, зачем детей нужно таскать за собой, если можно оставить их бабушкам. Когда же нам пришло время уезжать, все вздохнули с облегчением. И снег, разумеется, выпал на следующий же день после нашего отъезда.

Мне до сих пор странно думать, что «за снегом» быстрее, удобнее и дешевле ездить не в Россию, а в Альпы. Больше скажу, мне такая мысль вообще не могла прийти в голову, несмотря даже на то, что итальянская школа в феврале устраивает недельный перерыв в занятиях, называемый settimana bianca – белая неделя, которую положено посвящать лыжам и снегу. Меня потащила за собой моя подружка Джузи, по совместительству – мама Петькиной одноклассницы, в две секунды доказав, что ничего сложного в такой поездке нет и быть не может. Папа неожиданно обрадовался идее сбагрить нас куда-нибудь на неделю и собственноручно заняться воспитанием Машки, которой уже надоело к тому времени прикидываться ангелом. Мы в один заход купили все необходимое за две с половиной копейки в «Декатлоне» и поехали.

Действительно, оказалось все очень удобно. На основные горнолыжные курорты прямо из Генуи ездят автобусы, можно ехать и поездом – с парой пересадок, что даже приятно, если не тащить с собой лыжи. В любом случае дорога занимает меньше чем полдня, и можно успеть в тот же день записать ребенка в горнолыжную школу, взять напрокат горнолыжное оборудование, купить ски-пасс и потом еще весь вечер, не торопясь, переползать из сауны в бассейн, а из бассейна – в гидромассаж.

В Доломитах никаких проблем со снегом не было. Петя был почти весь день в лыжной школе, где, кстати, выучился кататься не только быстро, но и на удивление прилично. Я обнаружила большой выбор черных трасс, Джузи проводила больше времени в горных приютах, чем на склоне, но никто никому не мешал, и все были довольны. Утром нас будило молочно-белое сияние за окном, после пяти небо наливалось пурпурным и лиловым, и к вечеру, когда мы отстегивали лыжи перед входом в отель, вокруг нас уже сгущались фиолетовые сумерки – все было точно так, как мы хотели. Медленные снегопады, сплошной пеленой закрывающие все вокруг, слепящий глаза снег, переливающийся под солнцем, санки, снежки и даже тройка с бубенцами – все слагаемые ностальгии по классической русской зиме мы неожиданно нашли в Южном Тироле – области Итальянских Альп, в Италии называемой Alto Adige. И там же я неожиданно обнаружила в себе новую разновидность патриотизма – любовь к итальянцам.

Итальянцев в той части Южного Тироля, куда мы поехали кататься на лыжах, было абсолютное меньшинство. Было сколько-то славян, в основном поляков, практически не было англоговорящих туристов, зато был миллион немцев. Может, они были не только немцы, но говорили они все по-немецки, очень громко и очень… неприятно. В горнолыжных приютах в любой час дня пили пиво из гигантских кружек. Пили тоже громко. Еще громче ржали. Ни разу не слышала, кстати, чтобы немцы на горнолыжных курортах смеялись. Тихо, иронично, весело, по-детски, беззаботно, бездумно – как угодно. Но зато повсюду меня преследовали взрывы оглушительного ржания – так, что я вздрагивала. Не спорю, я не понимала и не понимаю ни слова по-немецки, но держу пари на что угодно, что шутка, над которой так смеются, не может быть ни умной, ни тонкой, и сомневаюсь даже, чтобы она могла быть приличной. Но все бы это я пережила спокойно, если бы не баня. Милые мои итальянцы, может быть, и не знали как следует, что можно и что нельзя в бане, но в незнакомых условиях нормальные итальянцы руководствуются своим ярко выраженным эстетическим чутьем. Не принято в банной зоне носить купальные костюмы? Они вспомнят что-нибудь из жизни древних римлян и как-нибудь сообразят, как правильно завернуть (или оголить) собственное тело, чтобы оно гармонично вписывалось в окружающую среду. Устраивая свое тело на полке, любой итальянец инстинктивно сделает так, чтобы оно, то есть тело, не оскорбляло бы ничьего эстетического чувства, и в первую очередь – собственное чувство прекрасного. Практически получается, что нормальный итальянец, руководствуясь принципами разумного эгоизма, неизменно следует чеховской максиме о том, что в человеке все должно быть прекрасно. Теми же принципами разумного эгоизма руководствуются и немцы, но, к сожалению, в основе их эгоизма лежит не чувство прекрасного, а практическое удобство. Удобно старой и морщинистой тетке снять купальник и сесть, раскинув ноги на полке? Значит, она так и сделает. Удобно кошмарному мужлану с гигантским пивным животом пройти к выходу перед сидящей юной барышней? Значит, так он и пройдет, и хорошо, если она успеет вовремя отклониться назад, чтобы он ее по лицу чем-нибудь болтающимся не задел. А если их безобразные тела не нравятся каким-то там итальянам, так это их проблемы.

Может быть, все дело в том, что область Альто-Адидже, она же Южный Тироль, – область до сих пор в некотором роде спорная: она отошла к Италии после Первой мировой войны, и жители Южного Тироля совсем не хотят считаться итальянцами. Они получили максимальную административную и финансовую независимость, но, как я понимаю, одна только мысль, что их могут принять за итальянцев, их очень раздражает – попробуйте однажды назвать шотландца англичанином, и вы сразу поймете, о чем я говорю. В маленьком магазинчике всякой всячины, куда мы зашли однажды, чтобы купить солнцезащитный крем, на самом видном месте висел портрет кайзера Вильгельма, и хозяин магазина все время норовил стать поближе к портрету и молодецки подкрутить точно такие же, как у кайзера, усы. По-итальянски, понятное дело, он принципиально не говорил ни слова. В прелестных горных приютах обходились без кайзера, но перекричать горластых немцев и добиться чашки кофе подчас было непросто – италоговорящих клиентов в них тоже старались не замечать. Не везде, конечно, но гораздо чаще, чем если бы это было простой случайностью.

Однажды, когда Петька, пару раз споткнувшись об вытянутые в проход ноги, вдохнув тяжелый запах перегара, совсем оробел от воплей и ржания за те десять минут, когда нас старательно не замечали, и только усилием воли удерживал навернувшиеся ему на глаза слезы, я не выдержала. Звонко хлопнув его по спине, я громко сказала по-русски: «Не робей, сынку, войну с немцами мы выиграли». Не знаю, из каких глубин подсознания у меня это выскочило, я сама даже удивилась. Но эффект был значительный. Мгновенно воцарилась тишина, ноги, перегораживающие проход, убрались под лавки, и хозяин осторожно спросил нас по-итальянски, не русские ли мы, случайно (то есть слышал, подлец, как мы просили кофе). Я не стала говорить с ним по-итальянски. «Русские, – громко сказала я на своем родном языке, – и хотим кофе и капучино. Ферштейн? – потом, подумав, прибавила: – Битте. Вот так-то, Петруха, теперь тебе все понятно?» Так мы в первый раз выпили кофе в приятной тишине.

Не исключаю, что у себя в неметчине немцы являют собой образец хорошего тона. Может быть, так разнузданно они ведут себя только на отдыхе. Или только в Южном Тироле, но в любом случае благодаря обилию плохо воспитанных немцев на этом райском горнолыжном курорте я вдруг впервые увидела итальянцев как рыцарей без страха и упрека, рядом с которыми не нужно прилагать никаких усилий, чтобы во всей полноте ощущать земную красоту.

Leggende metropolitane

Городской фольклор

Я так много размышляла о национальных стереотипах, что теперь даже посвящаю одну лекцию в году этой теме, и мои студенты неизменно удивляются самой идее «национального итальянского стереотипа». Для них совершенно очевидно, что у туринца и, например, сицилийца нет ничего общего… И паче того – что общего может быть у них, генуэзцев, с калабрийцами, или с пьемонтцами, или с неаполитанцами? А между тем я своими глазами видела, как в итальянском спектакле о путешествиях Марко Поло татар играли русоголовые кудрявые вьюноши с голубыми глазами, и не просто играли, а то и дело пускались вприсядку. Есть у Василия Аксенова очень милый рассказ об американце ирландского происхождения, который рассказывал, как ему во время войны жизнь спас то ли казах, то ли казак, то ли узбек, который, конечно, как и все русские, был татарином. Только вот, когда его самого назвали англичанином, вознегодовал: все, говорит, земляне похожи друг на друга, только мы, ирландцы, очень сильно отличаемся от этих англичан… потому что мы лучше.

Хорошо, что все свои теории про итальянцев я начала придумывать тогда, когда с Италией и ее обитателями была знакома без году неделю. Сейчас, перечитывая написанное, я понимаю, что ни слова из сказанного мною на основе наблюдений за генуэзцами не подходит, например, к жителям Милана. Милан – это нормальный, вполне космополитичный мегаполис, и я, кстати, в последнее время все чаще думаю, что работать мне надо в Милане. Но жить – жить, конечно, только в Генуе. Это значит, что и я заболела главной итальянской болезнью под названием «кампанилизм», любовь к своей колокольне-кампаниле, – то есть обычным местечковым патриотизмом. Я так и не научилась еще как следует различать акценты, но существенную разницу быта, образа мыслей, поведения и характеров в разных провинциях Италии я вижу теперь без труда. И особенно меня, как можно догадаться, занимает то, что говорят про генуэзцев, и то, что они сами про себя рассказывают. В сумме это называется здесь leggende metropolitane – буквально: городские легенды, или городской фольклор.

Вообще я заметила, что со временем стала все меньше интересоваться фактами и источниками – ох, зря на меня тратили свой пыл преподаватели истории. Я перестала хватать буклеты в музеях, палаццо и монастырях, потому что всегда там найдется какая-нибудь заноза, какой-нибудь лишний факт, противоречащий не только тому, что мне старожилы об этом месте рассказывали, но самому духу этого места. До сих пор жалею, например, что зачем-то полезла за информацией о Паганини и местах его обитания в Генуе. Жил бы лучше в моем сознании Дом Паганини, и жил бы очень гармонично, а теперь все время у меня каким-то острым краем страшно неудобно в мозгу поворачивается информация о церкви, перестроенной под концертный зал. Такая красивая картинка была, пока я не обременила ее ненужными фактами: справа церковь Санта-Мария дель Кастелло, при ней – музей, при музее – бывший церковный дворик, convitto, в котором устраиваются разные детские праздники, за церковью на горе – пустырь с благородными руинами (они мне всегда напоминают последние кадры из фильма «Сказка странствий»), а по другую руку возвышается строгий фасад Дома Паганини. Сразу за ним – средневековая темная арка, под ней – полукруглая длинная лестница, ведущая вниз, а дальше уже целая путаница лестниц, расходящихся во всех направлениях среди башен, домов, перестроенных из старых крепостных стен, террас, садов и площадей. Но я, кажется, отвлеклась.

Итак, про моих любимых генуэзцев обычно говорят, что они ужасно замкнуты, неприветливы и скупы. И в некотором роде это правда. Действительно, если сравнивать жителей, скажем, Рима с жителями Генуи, то на фоне римлян генуэзцы действительно покажутся, мягко говоря, необщительными. Только вот фокус в том, что генуэзская общительность – для них самих уже граница допустимого. Даже и не граница, а нейтральная полоса с цветами, то есть за границы допустимого мы уже вышли, а дальше идти будет прямым самоубийством. А такому неврастенику, как я, остается только благодарить Бога за то, что хоть мне и попался в мужья итальянец, – он живет в Генуе, вместе с полумиллионом страшно замкнутых и необщительных, на взгляд остальных итальянцев, генуэзцев.

Но если генуэзская необщительность – величина относительная, то есть может быть признана таковой только в сравнении с общительностью других жителей Апеннинского полуострова, то генуэзская скупость могла бы стать мировым эталоном. Она – не относительна, она абсолютна, самодостаточна и совершенна. Генуэзцы своей бережливостью очень гордятся и сами о ней с удовольствием рассказывают. Вот, например, анекдот о знаменитом соусе песто. Его делают из листиков специального, генуэзского зеленого базилика с добавлением кедровых орешков, сыра пармезан, твердого овечьего сыра, чеснока и оливкового масла. Но все-таки главный ингредиент – очень нежный базилик с маленькими ярко-зелеными листиками, который растет только в Лигурии. Настоящие генуэзцы стараются поэтому на балконе выращивать не цветы, а базилик. Ведь лучше, чем свой, не может быть, верно? Так вот, одна генуэзская старушка рассказывала мне, в чем секрет соуса по-генуэзски, а то взяли, говорит, моду каких-то шеф-поваров по телевизору показывать, а что они понимают в нашей национальной кухне? А я вот вам расскажу, как еще наши бабушки делали. Сначала, говорит эта синьора, надо взять все ингредиенты, кроме базилика, да и начать все растирать в ступке (забыла сказать, нельзя растирать все в кухонном комбайне – или по крайней мере нельзя в этом признаваться! – надо иметь специальную мраморную ступку и в ней толочь все пестиком). Так вот, толчет себе настоящая генуэзская женщина кедровые орешки с сыром в ступке, толчет и все поглядывает на базилик на балконе. Пока все растолчется, глядишь, у базилика листики и подрастут чуток. Ну хоть на полмиллиметра, да побольше съедим.

Другая замечательная исторая – наша фамильная. У нашей бабушки, когда она только переехала в Геную из Милана, появилась подружка-соседка, которая время от времени заходила поболтать. Она заходила, оставалась в небольшой темной прихожей, отказывалась проходить дальше, наша бабушка зажигала свет, но через пару секунд истинная генуэзка говорила: «Синьора, что же это мы свет понапрасну расходуем, может, выключим?»

Наша нонна, с присущим ей спокойствием, отвечала: «Нет, ну что вы, мы же ничего не будем видеть». Соседка еще пару минут пыталась болтать, потом решительно выключала свет в прихожей своей новой соседки, говоря: «Ну, мы друг друга уже увидели, верно?»

И продолжала болтать в темноте.

По правде говоря, даже про моего замечательного мужа первым делом мне насплетничали знакомые барышни (родом из Специи, а не из Генуи), что «бумажник у него на резиночке». Я даже переспросила: что-что? В каком это смысле – portafoglio al elastico? Слова были мне понятны, но смысл сказанного как-то совсем не вязался с Сандро. «Да, он, конечно, хороший парень, – поспешила оправдаться сплетница, – но бумажник у него на резиночке, как и у всех генуэзцев. Он его только потянет наружу, а бумажник – тонг! – и скрывается обратно в кармане. Не иначе как на резинке привязан». Я решила промолчать. Может, эта барышня на моего мужа, пардон, на тот момент еще жениха, какие виды имела, тогда, наверное, нетактично было рассказывать, что он, уходя даже на час по делам, обязательно оставляет мне свою кредитную карту, несмотря на самые мои энергичные протесты. Зачем ее расстраивать, подумала я. Но со временем поняла, что в концепцию генуэзской скупости очень органично укладывается идея долгосрочных капиталовложений.

Жители Генуи искренне считают, что покупка маек «Ла Кост» и «Фред Перри» – это серьезная экономия семейного бюджета. Знаете почему? Потому что майки эти вечные – не линяют, на вытягиваются и не рвутся, так мне объяснял модный тридцатилетний интеллектуал, одетый в рубашку-поло, купленную ему на шестнадцатилетие.

Да что я все про мелочи какие-то говорю. Это же они, генуэзцы, снаряжали Крестовые походы и экспедиции по исследованию новых земель, они устроили у себя первые в мире банки в современном понимании этого слова, а потом еще и продавали – и очень выгодно – новейшие банковские технологии англичанам. Интересно еще и то, что обретенный в Крестовых походах флаг святого Георгия (касный крест на белом поле) они сумели использовать по максимуму: сначала назвали именем святого Георгия все самое важное у себя дома – первый банк, например, Палаццо Сан-Джорджо до сих пор стоит между Старым портом и Банковской площадью, потом отправились расширять границы республики под флагом святого Георгия, а потом еще и очень удачно сам флаг святого Георгия продали все тем же англичанам.

Последнее я услышала от англичанина и сначала даже проверять боялась, а ну как, думаю, врет легенда… ан нет, все так и было: в 1190 году Англия официально испросила у дожа Генуэзской республики для своих судов право ходить под генуэзским флагом – уж больно в Средиземном и Черном морях корсары шалили. А вот генуэзцев корсары не трогали – ушлые генуэзцы сумели и с пиратами договориться. По легенде, рассказанной мне англичанином, генуэзцев английский король, конечно, не о флаге просил, а просил свести как-то с пиратами, помочь договориться. Но генуэзцы решили, что им свои контакты сдавать невыгодно, и предложили англичанам ходить под своим флагом «за определенный годовой взнос». Другими словами, зачем платить пиратам, ходите под нашим флагом, платите нам за «крышу», то есть за флаг. Английский король поскрипел, конечно, зубами, но согласился. Заодно и Англия обрела свой флаг. Генуэзский.

И в Крыму генуэзцы так прочно обосновались когда-то именно благодаря своему умению договариваться. Пока их вечные соперники венецианцы махали саблями и мечами, генуэзцы договорились с татарами о долгосрочной аренде побережья. Татары вообще-то не очень понимали, зачем нужно море – вода в нем соленая, кони такую воду пить не могут… но если уж кому охота оплатить на пару сотен лет вперед аренду ключевых точек Черноморского побережья – пусть платят, что мы, дураки, что ли, отказываться… Так что умение вовремя вложить капитал в прибыльное дело никак не противоречит идее сбережения и приумножения денег.

В разных мелочах это проявляется и сегодня – я, например, обожаю генуэзскую традицию к аперитивам в барах бесплатно выставлять закуски. В больших количествах причем. С точки зрения коммерции это очень выгодно. Вот в других регионах Италии выпьют люди по стаканчику, кинут в рот пригоршню сиротливых орешков и побегут ужинать. А у Генуе, да под закусочку, да с фокаччей, да с маслинами, да с бутербродиками, да с соусами, да с овощами и фруктами – как сядут за аперитивы в семь вечера, еще по одной, да еще по одной – так до одиннадцати и не встают. Вот и угадайте, какой бар больше заработает – тот, что выставил клиентам миниатюрную чашечку с арахисом, или тот, который невостребованную утром фокаччу красиво нарезал и подал вечерним клиентам? Тем более что и бежать генуэзцам некуда, да и неохота. Денег они своих еще пятьсот лет назад заработали, за покупками им тоже не надо – их свитерки или маечки, купленные двадцать лет назад, до сих пор имеют достойный вид. Так почему бы и не посидеть в свое удовольствие с друзьями, не выпить вина теплым вечером с друзьями? А если сегодня они заплатят за друзей, значит, завтра друзья заплатят за них.

Инвестиции моего мужа тоже оказались вполне долговременными (он обычно говорит, что еще и удачными, но тут уж не мне судить). Живу я себе среди необщительных скупердяев уже который год и даже не представляю, как это я раньше без них жила. Даже экономить научилась. По-генуэзски. Базилик – тот даже на дачу привезла. Теперь у меня заодно и мама будет учиться толочь в ступке дополнительные ингредиенты и поглядывать, насколько миллиметров подрастут листочки.

Развесистая клюква

Об экспорте национальной культуры

Почему-то получилось так, что все время я писала о практической стороне жизни в Италии, как бы о материальной культуре, хотя самым значительным моим открытием была культура нематериальная – и в первую очередь музыкальная. Я как-то раньше себе представляла итальянскую современную музыку как один гигантский, размазанный по всему Апеннинскому полуострову фестиваль Сан-Ремо, и то, что доносилось до меня по радио, неизменно это представление подтверждало. Видимо, мало кто силен в экспорте своей музыки – кроме англосаксов, разумеется. И то сказать, даже если мы вдруг учредим еще один национальный проект по экспорту какого-нибудь национального музыкального достояния, чего мы сможем добиться? А ничего, потому что все песни, в которых есть хоть какой-нибудь смысл, нуждаются в переводе. Марина Влади уже сколько лет работает с наследием своего гениального мужа – и очень, кстати, хорошо работает. В Италии вышел диск под названием Il Volo di Volodya («Полет Володи») – просто замечательный альбом. Для его создания она пригласила лучших музыкантов и исполнителей, некоторые включили потом песни Высоцкого в свои альбомы и концерты. И переводы, что немаловажно, были сделаны прекрасно, и вообще все получилось отлично. Ну и что? Много ли итальянцев теперь знают Высоцкого? Нет, конечно. И очень жаль.

С оперой – ровно наоборот. Я бы сейчас многое отдала, чтобы понимать текст великих итальянских опер в той мере, в какой они излагаются в либретто. Но теперь все эти глупые, фальшивые, помпезные тексты просто ввинчиваются в мои мозги, совершенно отравляя удовольствие от музыки Беллини, Россини и Верди. Н-да, во многая знания многая печали.

Зато в моей жизни появились песни Васко Росси, Джорджо Габера, Паоло Конте, Ивано Фоссати и конечно же и особенно – Фабрицио Де Андре. Писать о них бессмысленно, их надо слушать и понимать, и с того момента, как я начала понимать, вы не поверите, мне даже как-то страшно стало, что могла бы и всю жизнь прожить и думать, что итальянская музыка – это бесконечная череда разных Тото Кутуньо.

С литературой еще драматичнее. Я ведь серьезно рисковала никогда не познакомиться с книгами Итало Кальвино. В Италии это абсолютный must, что я выяснила очень быстро, и тут же обнаружила, что Кальвино переведен и издан в России, но тем не менее я на него никогда раньше не попадала. Итальянисты, конечно, мне попеняли за дикость, но как-то так снисходительно, с оттенком понимания. Тогда, чтобы окончательно уяснить, насколько важное место занимает Кальвино в итальянской литературе, я бросилась спрашивать об этом итальянцев. И немедленно убедилась, что очень важное. Но насколько, насколько? «Вот, например, Умберто Эко и Итало Кальвино – величины сопоставимые?» – наконец-то додумалась я до точки отсчета. Постановка вопроса была явно некорректной, тем более что мучила я своими вопросами не филологов, а рядовых читателей. Про то, что филологи думают, можно и в учебнике по литературе прочитать, а мне было интересно, какую градацию выстраивает для себя обычная читающая публика. Общий смысл их ответов можно было свести к одному: «Ну, когда Умберто Эко не станет (дай Бог, ему, конечно, долгой жизни), то, может, и действительно он станет сравним с Кальвино».

Чтобы убедительно проиллюстрировать мою мысль, нужны какие-нибудь статистические данные. У меня их нет, и я понимаю, что ссылки на знакомых и друзей несерьезны, но тем не менее у меня есть четкое ощущение, что культурные вехи при переносе с одной почвы на другую перестают быть вехами и не могут более служить четкими ориентирами на зыбком поле культуры и искусства.

Вполне понятно, что и свое погружение в итальянское кино я начала, ступая на твердую и хорошо знакомую мне почву знаменитого итальянского неореализма – можно ли было устоять против искушения пересмотреть фильмы-легенды в оригинале? Как и следовало ожидать, я обнаружила целый кладезь информации для лингвиста-неофита. Ни в коем случае я не могу пожаловаться на переводы, нет-нет. Но в оригинальном звучании эти фильмы дают такой богатый спектр диалектальных оттенков и полутонов, что я очень надолго закопалась в фильмы Феллини, Висконти и Пазолини. Дальше пошли всенародно любимые итальянские фильмы, которые здесь называют «классикой» (хотя правильнее было бы сказать «культовые», или cult), от которых я получила огромное удовольствие. «Новый кинотеатр Парадизо» Джузеппе Торнаторе, «Ночь святого Лоренцо» братьев Тавиани, «Marrakech express» Габриэля Сальватореса и много, много других – более чем достойных, которые помимо чистой радости принесли мне и легкое сожаление о том, что наша «классика» – подчас даже смешные в своей наивности, но все-таки очень важные для нас советские фильмы, так и останутся совершенно неизвестными для западной публики. Главный русский режиссер, которого все знают, – это, конечно, самый русский из всех русских Никита Михалков – отчасти потому, что в его фильме «Очи черные» снимался Марчелло Мастроянни. Но как бы мне хотелось, чтобы помимо михалковской версии загадочной русской души за пределы России просачивались и другие версии. Да в конце концов и бог с ней, с душой, но вот что интересно: почему в процессе международного обмена между высоким искусством и развесистой клюквой всегда зияет такая гигантская дыра? Наверняка и даже совершенно точно в России люди, занимающиеся кино, знают Сальватореса и Торнаторе, так же как и здесь знают… ну, допустим, Серебренникова и Звягинцева.

На другом полюсе будет какой-нибудь удивительный «Волкодав» и… или итальянская кинематографическая клюква не доходит до русского кинопроката? Ну, может, оно и к лучшему. Я имела в виду дешевый интертеймент. Так или иначе, но он тоже прокатывается широкой волной по городам и странам. А нечто среднее – не по качеству, а по жанру – то есть все, что стоит между высокоинтеллектуальным фестивальным кино и блокбастерами, оказывается вне оборота? Впрочем, что я спрашиваю, я же все знаю про формат и неформат. Но сколько было радости у моих студентов, когда они нашли на ютьюбе нарезанный на мелкие кусочки и снабженный английскими субтитрами фильм «Москва слезам не верит»! Прыгали вокруг меня, как дети, и требовали еще. Всю ночь, говорят, смеялись и плакали и снова будем смотреть.

Ну что ж, ежели вместо сакраментальных «доколе?», «что делать?» и «кто виноват?» можно просто сказать спасибо мастерам-умельцам из ютьюба – уже хорошо. Вот кому надо давать гранты и премии от государства за пропаганду русской культуры за рубежом. Впрочем, как только начнут распределять гранты, боюсь, снова попрет такая клюква, с таким Михалковым, что даже всетерпящему ютьюбу жарко станет. Нет, уж лучше без премий, на чистом энтузиазме, но зато от чистой души.

Жена Ансельма

Об одной из песен Фабрицио Де Андре

У Фабрицио Де Андре есть песня под названием «Дольченера» (буквально: «сладкая черная», а вообще переводов и определений по нашему запросу не найдено). Песня с его последнего альбома, в котором, как и во многих последних альбомах, весомость сказанного, как говорят математики, стремится к бесконечности. В песенке – незамысловатая по сюжету история о вышедшей из берегов реке (она и есть дольче и нера – почему нера, понятно, а дольче – потому что пресная вода называется «дольче» в противовес к «салата», то есть соленой) и жене Ансельма, которая зашла погостить на часок, и…

…e l’amore ha l’amore come solo argomento

e il tumulto del cielo ha sbagliato momento.

… у любви всего один довод – любовь,

а смятение неба лишь ошиблось моментом.

Жена Ансельма – это тебе не жена Лота, например. Жена Ансельма – это просто чужая жена, какого-то никому не нужного и неинтересного Ансельма, у которого, видимо, кроме имени (и жены) ничего и нет. Но ведь поди ж ты… ведь большая часть мира заселена такими вот ансельмами, а у нас у всех есть свои жены ансельмов. Больше того, они даже и не наши, а, как было указано с самого начала, Ансельмовы. И вся функция Ансельмовых жен сводится к тому, чтобы мы их хотели. Хотели так, как только в детстве можно хотеть луну с неба или петушка на палочке. Чтобы вынь и положь. И чтобы немедленно. И никакого после обеда или завтра, а уж тем более на Новый год. Это что-то такое, что надо хотеть как в первый или в последний раз в жизни, чтобы свет мерк и дыхание останавливалось. И в тот момент, когда мы это получаем… вот тут-то и наступает знакомое больше по литературе, чем по личному опыту, мгновение, когда можно смело сказать Небу о том, что оно ошиблось, что его, Небесные, планы ни в какие ворота не лезут, потому что у меня здесь и сейчас наконец-то есть Ансельмова жена, и плевал я не только на эту самую заповедь про чужих жен, но даже и на то, что ты, Небо, сейчас можешь рухнуть, потому что это и есть моя луна с неба, мое «остановись, мгновенье, ты прекрасно» и «меня выпьет Грей, когда будет в раю», и…

Но вот что интересно, кажется мне теперь – или меня божественный Де Андре навел на эту мысль? – дело-то не в том, чтобы получить заветный леденец на палочке, а в том, чтобы дожить до того дня, когда можно обратить лицо к Небу и сказать: ты ошиблось. Я точно знаю, что я делаю, и что это совсем не момент Всемирного потопа, как ты думаешь, плевал я на твой Всемирный потоп, потому что у меня есть жена Ансельма, ибо к чему вообще все, если оно не приводит тебя к диалогу с Небом?

В общем, практически все я про жизнь теперь поняла, кроме того, как же тогда живут атеисты и агностики, если им не надо ничего доказывать Небу?

И что такого должно быть в Ансельмовых женах (если вы понимаете меня), чтобы в одну секунду с легким сердцем противопоставить правоту земную правоте небесной?

И снова – Тоскана

Вдали от туристических троп

Основная тема последних лет – это неожиданные открытия. Например, недавно я окончательно поняла, что всякий туризм бессмыслен и что с первого раза разглядеть ничего нельзя. С первого раза вообще что-либо распробовать сложно. До сих пор помню, как я некультурно выплюнула первую в жизни оливку – так возмутительно не соответствовал ее вкус ожиданиям, которые рождала эта восхитительная округлость и сочная синева. Мне было пять лет, но я хорошо помню.

С Тосканой все проще. Она настолько хрестоматийна, что сразу знаешь, чего от нее ожидать, еще Бунин писал, как ему надоел Данте в своем бабьем шлыке и русские провинциальные баре, разглагольствующие про Кватроченто. Возрождение, Медичи, Макиавелли, Леонардо, апогей международного туризма во Флоренции и просто богатые англичане, наводнившие ее окрестности. Все кишит как муравейник. Какое-то непрерывное броуновское движение, отдающееся звоном в ушах и зудом в конечностях. А мы, бедные, ездим в эту самую Тоскану довольно часто – раза два-три в год, практически как культурные люди на дачу в какой-нибудь средней полосе. В шезлонге покачаться, по окрестностям пройтись, закатом полюбоваться, нарезать букет одичавших цветов, проредить заросли мяты около туалета (пригодится для мохито) – и домой, к работе и цивилизации.

А в этот раз просто чудо случилось, никак иначе не объяснишь. То ли гул сам собой стих, то ли мы к нему наконец-то притерпелись, то ли попросту догадались к Флоренции даже близко не подъезжать. Все с самого начала разворачивалось как скатерть-самобранка для не верящего в чудеса младшего научного сотрудника: начало осени, прозрачное небо, солнце, краски, листья, ветер, путешествие… Простые вещи, предстающие в своем истинном обличье.

Как в хорошем полузабытом фильме: смотришь и не узнаешь. Сначала сквозь горы наши лигурийские, выныривая из тоннеля, только чтобы жадно вобрать в себя, как воздух, ослепительную солнечную картинку и снова нырнуть в глубь следующей горы… Потом горы отступили влево, бесстрашно показывая свое вывороченное нутро в окрестностях Каррары, и долго еще после Каррары вдоль автотрассы виднелись ровные ряды одинаковых кубиков каррарского мрамора, сложенные вокруг игрушечных подъемных кранов и коробочек складских помещений. Промелькнула и пропала из виду деревушка Винчи – поразительно, даже съезда с автострады в этом месте нет, только аккуратная синяя табличка. Ну и в конце концов Тоскана – страна сказок. Холмы, пинии, замки, виноградники, оливковые рощи. Оливы даже в солнечном свете блистают совершенно серебряными листьями, интересно, какие же они тогда в лунном свете – может быть, золотые?

Наш друг Валерио (в конце письма поставить Vale – так его мой муж и зовет: Вале) живет в двухэтажном средневековом доме, вокруг – десяток таких же домишек, непрезентабельных снаружи, но удобных и поместительных внутри, теснящихся вокруг замка Поппьяно. Группка домов и единственная улочка длиной в тридцать метров тоже называется Поппьяно. На соседнем холме – еще один замок, Монтеспертоли, от Монтеспертоли направо – еще один замок, потом еще… Я так и вижу какого-нибудь средневекового рыцаря, не спеша переезжающего с холма на холм на своей благородной кляче. Погостит в одном замке с неделю, откормится, отоспится, отработает славными рассказами о походах и сражениях, побряцает струной, оседлает снова свою благородную клячу – и дальше, к следующему замку – благо недалеко ехать.

Сандро шутит, что греки две тысячи лет назад сделали практически все возможное для современной цивилизации, а потом застыли – вот так (демонстрируется поза знаменитого дискобола) еще на две тысячи лет. Тоскана застыла, взрастив на своих холмах Ринашименто, ездить по ней на машине бессмысленно, намозолившие глаза замки мелькают, как верстовые столбы, оживление вокруг супермаркета (единственного на двадцать верст) кажется нездоровым, и только у камелька в здоровенной кухне-столовой с видом на сад, озеро и очередной замок вдали успокаиваешься и перестаешь думать о тщете всего сущего. Какая уж тут тщета, когда местный пейзаж тебя практически приобщает к бессмертию. Ни суеты, ни спешки, ни времени нет, а значит, и смерти тоже нет. Есть только солнце, краски, холмы, пинии, кипарисы и ты со стаканом кьянти в руке и куском пресного хлеба, застрявшего на зубах, уподобленный точке в пространстве на равных правах с улиткой, ползущей по ножке стола.

100 дней счастья

От перемены мест слагаемых…

Наш дом похож на небольшой кораблик. Все в нем миниатюрно и компактно. Окна, самых разных форм и размеров, смотрят на четыре стороны света. Летом его продувает всеми ветрами, а зимой, прозрачной итальянской зимой, мы прячемся за этими окнами от резких ударов трамонтаны и задергиваем шторы, чтобы пронзительная синева неба за окнами не резала нам глаза. Иногда нас заливает сплошными потоками воды, и тогда уж иллюзия корабля оказывается полной. А мы все себе плывем, плывем куда-то…

И так долго мы путешествовали, что даже не заметили, как кратковременные высадки к дикарям на берег превратились в долгие стоянки, а верткая, нагловатая, ухватистая портовая жизнь стала казаться конечной целью. От перемены мест слагаемых… или от перемены мест? Или это просто счастье закончилось и началась жизнь? Но счастье и раньше, когда подходили к концу запасы вяленого мяса и галет, надо было вылавливать, как рыбку на прокорм – скользкую, серебристую, норовящую проскользнуть сквозь пальцы. И сколько же, интересно, можно было наловить ее за год? А за два?

Мы когда-то с Сандро подсчитали, что при самом удачном раскладе – при участии в лучших фестивалях, при работе с лучшими режиссерами мира – все равно удается увидеть за сезон не больше двух-трех хороших спектаклей. Я имею в виду – действительно хороших, настоящих, таких, чтобы внутри что-то зазвенело. Или вот, к примеру, из курса студентов – сколько останутся в профессии? А сколько хороших книг удается прочитать за год? Куда ни посмотришь, КПД получается какой-то… не очень. И своего личного, маленького, эгоистического счастья тоже много не наберешь. Так, болтается что-то на донышке копилки, звенит, если встряхнуть…

А в моих записках давно уже пора поставить точку. Прекрасное Далёко при ближайшем рассмотрении оказывается преступно будничным и проблематичным. Попробовать, что ли, продолжать высматривать его издалека, с расстояния, не причаливая и не сходя на берег, сквозь голубоватую дымку, ага.

А рыбок сколько попадется, столько и ладно. И потом, ведь одной только серебристой рыбкой сыт не будешь. Так что пусть скользит мимо: показалась, хвостом по воде плеснула и ушла в глубокое море.

Действующие лица

Вместо эпилога

Наша подружка Сильвия, Сисси белла, прекрасная Сисси, приглашавшая нас на сбор винограда, ходившая с нами в кино и катавшая Петьку на целлофановом пакете по заснеженным генуэзским мостовым, недавно стала мамой. Отцом ее маленького Тито (как Тит Андронник) стал вовсе не Марко Джорчелли, который говорил когда-то, что ему еще с ней жить и жить, – шутил тогда, наверное. У него новая барышня-красавица, у нее – отличный парень из Венеции, тезка моего Сашеньки-Сандро, только мы все никак не можем привыкнуть к тому, что Сильвия и Марко больше не вместе.

Наш друг Валерио (в конце письма поставить Vale) живет себе в своем Поппьяно, но начинает думать о том, чтобы отказаться от аренды дома. Говорит, старость не за горами – купить дом невозможно (все дома в городе принадлежат маркизе, той самой, у которой замок и винокурня, и она их принципиально не продает, а сдает в аренду по относительно невысокой цене), а к концу жизни нужна будет крыша над головой. Со своей парижской подружкой он окончательно разругался, зато, кажется, появилась новая, в том же самом Поппьяно, так что, по-моему, никуда они теперь от своей маркизы не денутся.

С Катериной, живущей над нами, мы очень подружились. Ее бойфрендша уезжала на год то ли в Боготу, то ли в Кению – ухаживать за обездоленными детьми, и Катерина по ней сначала ужасно скучала, стала чаще к нам заходить, звать к себе наших детей на ужин, а иногда и просто забирать их на пару часов. Дети ее обожают, зовут Катенькой и, приходя домой, всегда стараются незаметно подняться на несколько ступенек и поскрестись в ее дверь: а вдруг позовет? Бойфрендша Марта вернулась, наша Катенька снова поскучнела, спряталась за ставнями, но потом вдруг позвала меня на решительный разговор, рассказала, что с Мартой давно уже все не ладится и… не хотим ли мы познакомиться с ее новой пассией? Так мы обрели действительно идеальных соседей – точнее, соседок. Новая пассия под стать нашей Катеньке – такая же милая и приветливая. Да и бывшая бойфрендша не очень расстроилась – укатила снова куда-то в Африку, мы так и не спросили, куда именно, но какая, в сущности, разница – мало ли в Африке стран с обездоленными детьми?

Мою подружку Маринку я по-прежнему вижу каждый год, когда перевожу детей на русскую дачу, и совсем недавно я наконец-то получила от нее письмо по электронной почте. Я на радостях напихала ей в ответ столько музыки и клипов, что она, наверное, до сих пор закачивает мое письмо с сервера.

Наши бабушки не стареют, как это ни странно. Восьмидесятисемилетняя нонна все так же выкрадывает из бельевой корзины детские вещи, чтобы постирать их руками, и обижается, если ее не пускают в проливной дождь везти Петьку в спортивную школу. Моя бабулечка все так же лукаво мне улыбается, когда Машка хулиганит, и так же делает с Петькой домашние задания по-итальянски.

Молодые коммунисты все так же стоят около университета и предлагают купить газету под названием «Коммунистическая борьба». Некоторые покупают, может быть, потому, что девочки предлагают газету исключительно лицам мужеского полу, а мальчики, соответственно, дамам.

А вот аргентинская тетка с баяном оказалась румынкой, и это мне почему-то ужасно жалко. Так мне было жалко расставаться с мыслью о том, что и в дальних, экзотичных краях умеют наяривать на баяне про мой костер… Единственное, что как-то позволяет мне мириться с грубой действительностью, так это то, что по-итальянски она за все это время не выучила ни полслова. Моих детей она зовет мамай. «Эй, — кричит с другой стороны улицы, — эй, мамай!» — и рукой машет.

Петька и Машка растут. Иногда – совершеннейшие бармалеи, иногда – ангелы чудесные… Вот вырастут, и я возьмусь писать воспитательный роман (длиннющий – а как иначе о процессе воспитания писать?), а пока что я про воспитание ничего не понимаю, я даже не понимаю, кто кого воспитывает.

А мой Сандро, Сашенька, не зря меня так настойчиво приучал с первых дней к местоимению мы. Что-то у меня уже ничего не получается рассказать в единственном числе. Все время получается: «мы поехали, мы увидели». Скоро, наверное, доживем до «мы подумали». Хотя и у нас есть свои достижения: и ссорились пару раз вплоть до упаковки чемоданов, и ревновали, и ругаемся периодически вполне в итальянском стиле и всегда по одному вопросу – по поводу воспитания детей. А как только помиримся, вспоминаем старичков, которых мы видели однажды в Елисеевском, где старенький муж говорил своей жене, указывая на разноцветные полки: «Скажи, Ринок, а МНЕ это нравится?» И Сашенька мне всегда говорит: «Правда, мы будем такими же? Ты же ведь мне скажешь, что мне нравится, правда?»

Генуя, 2010

Краткий итало-русский разговорник

Bella ciao!

Есть в лингвистике такой закон – закон экономии языковых ресурсов (смысл которого вполне ясен из названия – язык, как и экономика советских времен, стремится быть экономным). Итальянское слово «чао» – это абсолют экономии языковых ресурсов: «здравствуй» и «прощай» в одном флаконе. Очень удобно, и думать много не надо. Самим итальянцам это слово страшно нравится, и они говорят его по сто раз на дню. Обращаясь к барышне, не важно, красивая она или нет, прибавят «белла». Впрочем, не только к барышням. Итальянцам чужда любая форма дискриминации, поэтому молодые люди тоже могут услышать в свой адрес: «Эй, белло!» – что значит всего лишь «Эй, парень!» – и ничего больше. Вообще слово bello в частотном словаре итальянского языка должно идти сразу после «чао». Che bello – это не только «как красиво!», это нормальная реакция на все подряд: уже готов ужин? Ке белло! Хотите пойти в этот собор? Ке белло! Наконец-то вытянули ноги в кресле после долгого дня? Ке белло!

Оптимистам-экстравертам может понадобиться еще слово bravo – это не только об актере, но также о парикмахере, банкире, мойщике окон и продавщице, которая наконец-то догадалась, что вам надо. К услугам пессимистов и невротиков – многофункциональное слово scifo (скифо). Обозначает оно все оттенки гадости, и мне напоминает всякий раз о тех самых скифах, которые неустанно поражали весь античный мир отсутствием культуры и отвратительными привычками.

Как не уронить гордое звание представителя великой русской культуры

Чтобы блеснуть своей культурой, надо освежить в памяти еще три ключевых слова: grazie (спасибо), prego («пожалуйста» в смысле «на здоровье»), per favore (в смысле «дайте мне всего, и побыстрее») – и тогда никто не вспомнит, что славяне живут нынче и на тех территориях, где когда-то с гиканьем носились скифы, и будут видеть в вас представителей великой русской культуры, до которой им, бедным неграм Европы, как до звезды. Это, кстати, почти серьезно: русскую культуру в Италии очень любят, неплохо знают, и к русским вообще очень тепло относятся, хотя и мучают периодически мечтательными разговорами о коммунизме. И вот здесь как раз вам поможет ваше незнание языка, которое можно выразить следующей фразой: «Ио нон парло итальяно», и всё! Баста! Фине дель дискорсо! (конец беседы).

Халява или спецпредложения

Халява для итальянцев – это святое, и обозначается она звонким и пафосным словом «оммаджо» (в буквальном переводе – «дар» или «дань уважения»). Обычно «дань уважения» выражается в бесплатной проявке пленки, компьютерной сумке в подарок при покупке компьютера или просто наборе косметических пробников при покупке крема за 50 евро.

Другие виды уважения к деньгам, которые вы собираетесь потратить в магазинах, могут быть выражены скидками (sconti), рекламной распродажей (vendita promozionale) или даже тотальной ликвидацией (la liquidazione totale). В процессе покупки нелишним будет вопрос quanto costa? (сколько стоит?), а также чудесные, заменяющие все на свете слова quello и questo («тот» и «этот»). Добавить по вкусу несколько вежливых слов из первого раздела.

Манджаре

Ключевой глагол всей итальянской жизни, обозначает «есть» в смысле поглощения пищи. И это главное, что нужно знать из ресторанно-обеденной лексики. Все остальные слова являются либо давно знакомыми (pizza, pasta, lasagna, martini, grappa, etc.), либо легко узнаваемыми: zuppa (суп) или insalata (салат). Важные, но никак не вычисляемые слова – pesce (пеше) и carne (карнэ) – стоит запомнить: это «рыба» и «мясо». Безумцам, решившим сэкономить время на еде или не поспевшим к фиксированным часам обеда в ресторане, придется ограничить аппетиты сандвичами, которые здесь называются panino.

«Сено-солома», или Слова ненужные, любопытные или просто странные

Не советую заучивать никому не нужные слова a destra и a sinistra («направо» и «налево») – в эмоциональной и мелодичной речи итальянца, которого спросили, как пройти к вокзалу, слова «дестра» и «синистра» сможет различить только очень чуткое ухо. Гораздо лучше тыкать ему под нос карту города и повелительно мычать, как булгаковский господин в сиреневом пальто, тогда, может быть, удастся получить внятное объяснение.

Кроме этого, есть еще масса слов, которые учить не надо: passaporto, hotel, documenti, taxi и так далее. Вместо этого советую запомнить несколько странных, но часто встречающихся слов: «помериджо» (вторая половина дня) – способы приятно провести помериджо обсуждаются бесконечно. «Экстракомунитарио» – бедняга, которому не довелось родиться ни в одном из государств единой Европы. «Банкомат» – что означает не только банкомат, но и электронную платежную карту, при расплате которой вы нигде не ставите подпись, а вводите свой персональный код.

А также стоит приготовить правильный ответ на вопрос бармена: caffè liscio? (кафэ лищо?) – что примерно значит «кофе обычный, в него ничего не добавлять?». Здесь уместно вспомнить наконец про sì (да) и no (нет), а после этого расслабиться и получать удовольствие от Италии. В случае возникновения спонтанной жажды общения рекомендую следовать примеру итальянцев и прибегать к языку жестов. Они вас поймут.

Примечания

1

Дважды дает тот, кто дает быстро.

2

Всякая тварь после соития печалится.

Content

Наталья Осис
У самого синего моря. Итальянский дневник

Часть 1 Простые открытия

Как начинается день в Генуе Лестницы вместо улиц

Кой черт занес меня на эти галеры? Как я оказалась в Генуе

Мелкий бес Генуя и Рим – первое знакомство

Квартал Пре Старый город и Старая Гавань

Casa dolce casa Дом и его устройство

Чай и кофе О нормальном и ненормальном

О пользе женских журналов Роль итальянской мамы в жизни молодой семьи

Vendemmia Сбор винограда

Accidente Дорожное происшествие, или О том, как важно иметь свое мнение

Дождь Как непросто страдать в компании человеколюбивых итальянцев

Довезет ли нас извозчик? Об особенностях генуэзской географии, дворцах, дожах, Никколо Паганини и Христофоре Колумбе

Театр и красота Воспоминания бабушки о театре Пикколо и театре Ла Скала

Рождество Часть первая. Описательная

Рождество

Снег Из ряда вон выходящее событие

Сицилия Катанья и Палермо

Пасха Messa, Pasqua e Pasqualino

Долгие проводы Смерть Иоанна Павла II, конклав и новый папа римский

Casta diva Опера в Генуе, музыкант-буржуа и Мстислав Ростропович

Nucleo antisofisticazione Отделение по борьбе с софистикой

Сирокко Ветер со сложным характером

Часть 2 Изобретая велосипед

О нормальном и ненормальном Русская дача глазами итальянца

Naturale или tradizionale? Неожиданная врачебная терминология

Negozianti Экскурсия по старинным генуэзским лавкам

Зачем и куда мы бежим? История про грузинского сапожника и сломанный каблук

Artigiani Итальянские мастера-искусники – не путать с кустарями!

Чудеса и Рождество О мечтах и волшебных предметах

Как радистка Кэт «Мама» будем кричать по-итальянски

Benvenuta al mondo! Добро пожаловать в мир!

Вis dat, qui cito dat Нищие и проститутки как полезные члены общества

Клуб по интересам Социальная функция продавцов

Соседи Дресс-код генуэзских буржуа и девушки-гей

Лазурный Берег Русские и итальянцы на пасхальных каникулах

Мобили Милана Мебельный салон в Милане

О мальчиках Два главных правила обращения с мужчинами

Как грустна вечерняя земля Тихий вечер в Старой Гавани

Urbi et orbi Веселый ветер трамонтана и демонстрация под красными флагами

Ну что, брат Пушкин? Путешествия. Провинциальные ярмарки. Флоренция, Венеция и Турин

Больяско, где мне открылась вся красота мира

Часть 3 Необратимые изменения

Энигма салата с помидорами Побочные эффекты космополитизма

Рай под зонтиками Светская жизнь на пляже

Liberté, égalité, fraternité Моя печальная история отношений с прислугой

Трусы свободы Vox populi и способы его выражения

Наше Прекрасное Далёко О старых песнях для нового поколения

Эмансипация О правах и обязанностях итальянок

Дети Большие и маленькие

Поход в кино О понятиях «левый», «правый», «мещанский» и «буржуазный»

Коммунисты Юные ленинисты и большевики. Идея равных прав и возможностей в ее практическом воплощении

Снежная ностальгия Горнолыжные курорты в Доломитах

Leggende metropolitane Городской фольклор

Развесистая клюква Об экспорте национальной культуры

Жена Ансельма Об одной из песен Фабрицио Де Андре

И снова – Тоскана Вдали от туристических троп

100 дней счастья От перемены мест слагаемых…

Действующие лица Вместо эпилога

Краткий итало-русский разговорник

Примечания