Суета сует

Людмила Грицай

© Людмила Грицай, 2020

ISBN 978-5-4498-0309-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1. Морской закат

Средиземное море с трепетом билось о скалы, наполняя прибрежное пространство гулким раскатистым эхом прибоя. Небесная гладь сливалась с кромкой воды, что создавало впечатление бесконечности водного пространства, в котором как в волшебном танце кружились белые облака. Мягкое, чуть красноватое солнце уже не обжигало кожи, оно клонилось к закату, и отдыхающие, уютно расположившиеся на морском берегу, чувствовали себя любимцами судьбы.

Поодаль от остальных устроилась пара туристов. Они только что спустились со склона, где возвышался белый отель, и заняли места в удобных креслах под небольшим навесом.

Дама, в шляпе и солнечных очках, в небрежно наброшенной поверх купальника длинной накидке была грациозна, ее спутник — полноватый брюнет с заметной проседью на висках в светлых бриджах и кремовой рубашке — производил впечатление человека солидного. Он помог присесть женщине на пустующий шезлонг и через несколько минут принес ей из ближайшего бара какой-то напиток. Дама сделала глоток и, с достоинством опершись на спинку своего кресла, сняла солнечные очки.

Она привыкла к тому, что ее узнают на улицах, ресторанах, гостиницах, барах и кафе. Да как было не узнать саму Савицкую — актрису, снявшуюся в сотнях кинофильмах! Ее лицо и голос — правда, наряду с лицами других актеров и актрис — стали своеобразным символом современного мира искусства.

Однако в этот раз должного эффекта не произошло. Никто из окружающих не показал, что узнает актрису, никто не подошел к ней и с улыбкой не попросил автографа, никого в должной степени не интересовало ее присутствие на этом пляже.

Вздохнув, дама обратилась к своему спутнику.

— Боря, иногда я думаю, что зря мы прилетели в эту Грецию. Бывает, так хочется побыть наедине с собой, хоть за границу убегай. А приедешь в эту Европу — и тут все такое чужое. Нет, дома лучше. Помнишь, тогда в 87 году мы с тобой после первых наших съемок отдыхали в «Актере», в Сочи. Помнишь? Как это было здорово! Правда, рядом было полно этих провинциальных дур — актрисок, которым никогда не суждено сниматься в кино. Нам с тобой, конечно, тогда обзавидовались. Ведь мы — такая пара. Молодые «звезды». Чего только они ни болтали! Но зато теперь есть что вспомнить!

Ее спутник молчал. Было видно, что воспоминания тридцатилетней давности не вызывали у него ностальгического самолюбования.

— Ну да ладно, — продолжила Савицкая, — знаешь, в этой поездке тоже есть свои радости. Наконец-то мы вместе по-настоящему. А то роли, съемки, суета сует. А сейчас я — не актриса, а просто женщина, а ты — просто мой муж!

— Дорогая моя, — с горечью отозвался ее собеседник, — я последние 20 лет постоянно исполняю роль твоего мужа, и больше я — никто!

Тема, затронутая супругом, Савицкой не понравилась. Поэтому она решительно заговорила о другом.

— Какой вкусный коктейль ты мне принес! Знаешь, я ведь так люблю лимон и мяту со льдом. Но… сегодня я еще по-настоящему не плавала. Сейчас пойду и попрощаюсь с морем… Жди!

И актриса легким движением сбросила с себя накидку, обнажив стройное, сохранившее упругость кожи тело. Плавной походкой богини она пошла по направлению к берегу, нырнула в прозрачную воду, махнула рукой и поплыла к закату.

Больше живой ее никто не видел. Тело обнаружили спустя десять часов после того, как муж Савицкой обратился в полицию. Вердикт лучшего патологоанатома Греции был прост и жесток — инфаркт и последовавшее за ним утопление.

Глава 2. Спектакль детского театра

В этот вечер Владимиров смог уйти со службы пораньше. Повод был серьезный: дочь пригласила его посмотреть на постановку спектакля, которую они репетировали в театральной студии.

Студия эта располагалась в муниципальном дворце творчества, однако имела свой собственный зрительный зал, расположившийся в переходе между двумя зданиями дворца. Этим залом, созданным из широкого коридора лет 15 назад на деньги меценатов, руководители театральной студии по-настоящему гордились. Ведь далеко не каждый детский любительский театр (даже в столице) может похвастаться наличием собственной сцены.

Однако репертуар для театра выбирался несколько специфический, ориентированный, скорее, на взрослую, чем на подростковую аудиторию. Вот и сейчас на сцене во всей красе был представлен спектакль по пьесе Джона Пристли «Он пришел». Данная пьеса, опиравшаяся на детективный сюжет, рассказывала о позднем раскаянье членов одной богатой аристократической семьи, которые каждый по-своему довели до самоубийства молодую бедную девушку.

Дочь Владимирова Настя как раз и играла роль этой бедняжки. И, наблюдая за всем происходящим на сцене, майор понимал, что испытывает глубокое волнение. Переживание вызывало даже не то, как Настя справится с ролью, а та самоотдача, с которой она все это делала. По мнению Владимирова, она слишком погружалась в сочиненные автором коллизии, слишком отдавала всю себя этой придуманной жизни.

Эту особенность душевного склада дочери майор подметил уже давно, однако полагал, что с возрастом и постепенным преодолением подростковых кризисов, все это несколько смягчится.

Настя увлеклась театром не сразу. По совету бабушки ее в пять лет отдали в музыкальную школу. Училась музыке она терпеливо, однако особого рвения не проявляла. Когда до окончания школы оставалось два года, Настя решительно заявила, что «бросает музыкалку». Упреки и разговоры по душам ни к чему не привели, девочке исполнилось тогда 11 лет, и она уже боролась с родителями за «право свободного выбора своей судьбы». И в тот же год она записалась в театральную студию и стала очень прилежно посещать все занятия. Появились и первых успехи.

Однако Владимиров следил за этим увлечением с некоторой долей настороженности. Он понимал, что дочь (также, как и ее бабушка) человек глубоко творческий. Однако театральное искусство таило в себе такое количество «подводных камней», преодолеть которые могли только люди с очень крепкой психикой. Настя была не из их числа. Она унаследовала от матери тонкую душевную организацию и глубокую впечатлительность. Понимая все это, столь серьезное увлечение дочери театром Дмитрий Владимиров одобрить не мог.

И теперь, стоя в фойе вместе с остальными родителями, он терпеливо ждал Настю. Она выбежала несколько возбужденная:

— Папа, мама, вы слышали? Савицкая утонула, только что в новостях информация появилась, это же моя любимая актриса. Она ведь не такая уж и старая, чуть старше вас.

— Утонула? — спросила Надя. — Жалко. Всегда жалко, когда люди умирают.

Владимиров промолчал. Он вообще не любил новостей о смерти, тем более внезапной.

Глава 3. Круги по воде

Новость о гибели Савицкой мгновенно облетела все СМИ. Кончина актрисы была неожиданной для всех, и это привлекало к ней еще больше внимания. Появились споры, толки, версии. На бесконечных ток-шоу друзья и недруги Савицкой обсуждали, может ли эта смерть считаться несчастным случаем, либо это самоубийство или — что еще хуже — убийство. Привлекали различных специалистов — от профайлеров до обыкновенных экстрасенсов. Много судачили о том, что у актрисы и ее мужа — некогда известного актера Бориса Любимцева — не было детей и что Савицкая оставила после себя огромное состояние.

Волна человеческой молвы поднялась столь высокая, что дошла даже до начальника московской полиции, который был вынужден давать комментарии в СМИ относительно судьбы уголовного дела, связанного со смертью актрисы. Дело не возбуждалось, так как греческая полиция предоставила достоверные сведения о том, что гибель Савицкой носила естественный характер.

При этом начальник полиции все-таки решил подстраховаться и провести негласное расследование с помощью группы опытных сотрудников. Однако как всегда летом — в сезон отпусков — людей катастрофически не хватало. Так, неожиданно для самого себя в эту группу попал и Владимиров. Правда, в отличие от коллег, которые полетели в Грецию для разведки на месте, ему досталась самая незавидная работа — опросить ближайших родственников и друзей умершей, причем сделать это с самой высокой степенью деликатности.

Рассказывать о расследовании никому не рекомендовалось, поэтому в то июньское утро Владимиров, имея предварительные договоренности, решил наведаться к нескольким друзьям покойной.

Он получил от начальника следственно-оперативной группы — моложавого полковника юстиции, с которым прежде ему не приходилось сталкиваться по службе — список тех лиц, с которыми ему предстоит провести беседу, и позвонил одной из женщин. Ее фамилия была ему не знакома — Маргарита Цветкова.

Женщина ответила сразу и после недолгих выяснений о цели визита майора пригласила его к себе домой.

— Да, да, я так и думала, вы будете о Майечке спрашивать? Приходите ко мне домой! Сейчас лето, спектаклей очень мало, а я дома. Приходите, я буду вас ждать.

Владимиров позвонил еще по нескольким телефонным номерам и, убедившись, что его собеседники оказались людьми более занятыми и соглашались на встречу только через два или три дня, а то и через неделю, решил познакомиться с этой Маргаритой Цветковой. Предварительно, он набрал в «Яндексе» ее фамилию и имя и убедился, что беседовать ему предстоит с пользовавшейся когда-то определенной популярностью актрисой — однокурсницей Майи Савицкой по ВГИКу.

В назначенный час майор позвонил в нужную ему квартиру. Дверь открыла полноватая женщина лет пятидесяти пяти. Она была одета в широкий с рюшечками зеленый халат. Несмотря на домашний вид, было ясно, что она готовилась к встрече: наложила на лицо плотный слой косметики, убрала волосы в тяжелую прическу.

— Вот вы какой, — встретила его Цветкова с приятной улыбкой, — мне всегда было интересно, как выглядят живые сотрудники полиции. Вы знаете, когда-то в молодости, в глубокой молодости, я снималась в телефильме о милиционерах. Играла, кажется, девушку-сержанта, так вот у нас был замечательный консультант — такой седоусый полковник. Впрочем, проходите, проходите, я все болтаю. Простите меня, женщины в моем возрасте любят поговорить.

И Цветкова с некоторым кокетством, нередко присущим зрелым дамам, пригласила Владимирова в комнату.

Квартира состояла из одной комнаты и кухни и производила приятное впечатление, несмотря на некоторую запущенность и нагромождение вещей. Кругом на стенах, на комоде, на тумбочке стояли и висели фотографии и картины. Большинство из них изображали хозяйку. Было понятно, что часть фотографий были сделаны на съемочной площадке, другая часть представляла различные торжества: награждения, банкеты, домашние застолья.

Видя внимание майора ко всему изображенному, Цветкова как бы небрежно махнула рукой в сторону одной из фотографий в золоченой рамке.

— Узнаете! Это я на съемках моего первого фильма «Обратно не вернутся». Помните? Я там играю отважную партизанку! Что за съемки были! Снимали в Карелии! Там природа красивая, но по ночам осенью так холодно, а моя героиня должна была реку вброд переходить. Снимали двое суток. Как я там намерзлась! А помощник режиссера — такой злодей, не успею я на берегу отдышаться, все меня обратно в воду, все в воду. Простудилась потом так сильно. Лишилась возможности иметь детей. А у картины был успех. Да. И о моей роли тоже говорили как об удаче.

Владимиров понял, что если он не направит словесный поток своей собеседницы в нужное русло, он рискует провести в ее квартире целые сутки, поэтому поспешил спросить:

— Маргарита Николаевна, а не могли бы вы рассказать о вашей однокурснице Майе Савицкой?

— Да, да, простите, такой внезапный удар. Мы с Маейчкой познакомились еще на вступительных экзаменах во ВГИК, я была такая домашняя неуклюжая девочка, только что с поезда из Воронежа. А она москвичка в пятом поколении, этакая дама из Амстердама. Так она даже мне советы давала, как вести себя перед приемной комиссией, что говорить, на что напирать. И представляете — я поступила. С первого раза. И она, конечно, тоже. А потом мы попали с ней в группу к одному мастеру. Виталий Ефимович был такое чудо, все смеялся над нами, назвал «шерочкой с машерочкой». А на нашем курсе Маечка с Борей познакомилась. С мужем своим. Я тоже вышла замуж за однокурсника — за Володю Пяточкина. Такая нелепая у него была фамилия. Как можно с такой фамилией на сцену или в кино?! Но наш брак просуществовал только 5 лет. Да вот же он, Володя, — и Цветкова махнула в сторону незаметной черно-белой фотографии. — А он сейчас — вы не поверите — монах на Валааме — отец Питирим. Господи, мало того, что фамилия у него никудышная, он и еще и имечко себе взял просто провальное!

— А брак Савицкой был крепким? — спросил Владимиров, уже понимая, как вести себя со своей словоохотливой собеседницей.

— Да, Боря и Майя были просто созданы друг для друга. Такая красивая пара. И такая любовь. Это большая редкость. У меня вот трое мужей было. Законных. А потом я рукой махнула. Все. Больше не хочу. Вот теперь и живу одна. В кино меня ведь редко снимают. Играю в каких-то там сериалах всяких разных старух. Спасибо, театр выручил. Правда, театр небольшой, без громкого имени, но есть еще и антреприза. По России путешествую, а публика там благодарная, не то что в столицах.

— А как вы думаете, то, что произошло с Савицкой — это обыкновенный несчастный случай?

Цветкова насторожилась.

— А вы бы хотели, чтобы это было убийство! Как в детективе. Он ее ненавидит, а она сопротивляется. Отелло душит Дездемону. Но я не знаю, зачем было ее убивать? Боречка ее обожал. Где вы найдете мужа-актера, который при таком успехе жены остался бы рядом с ней! Ведь любого другого человека на его месте зависть бы съела. А Боря жил и радовался тому, что у любимой женщины все хорошо. Если бы вы знали, сколько семей у нас распадется только потому, что муж не может выдержать славу жены или наоборот. Есть лишь некоторые исключения. Так вот Боречка и Майя были таким исключением.

— Вы никогда не спрашивали у вашей подруги, почему у нее нет детей?

— Да все здесь понятно, — отозвалась Цветкова несколько понизив голос, — актрисы вообще очень часто предпочитают не иметь детей, а если уж и имеют, то такие проблемы с ними испытывают. Ведь если ты успешен, если снимаешься — это счастье. Но съемки — это командировки, дороги, еще есть гастроли, подработки. Какие уж тут дети. А если даже ты просто играешь в театре и уйдешь в декрет. Все. Твой репертуар уже завтра отойдет к другим. И возвращаться будет некуда и не для чего. Наверное, так и с ними произошло. Они по молодости с Борей много снимались. Даже непонятно, кто был более известен — он или она. Боря тогда таким красавцем был! Вся женская половина страны по нему сохла. А она больше умом, грацией брала, эпатажем, харизмой. В 90-е годы, когда кино снимать перестали, они тоже очень сникли. Хотели в Америку уехать, в Голливуд. Многие на их месте так и поступили, да кто из нас был в этой Америке нужен? Одни там, в заграницах этих, канули в безвестность, другие здесь у нас погибли — нравственно и физически. И так получилось, что мало осталось тех, кто был готов еще что-то делать. Майя и была одной из таких героинь. Сама держалась и Боре пить не давала. Ходила на все пробы, кастинги, пыталась пробиться куда угодно, хоть в антрепризу, хоть на любую съемку на телевидение. В рекламе памперсов каких-то снималась. И вот ее счастье — о ней вспомнили. Пригласили в сериальчик какой-то проходной. Потом еще и еще. Так вот и пошло-поехало. А Боря пробиться не смог. Так он и стал просто мужем знаменитой актрисы. Она его преподавать пристроила в итоге в какой-то совсем уж простой вуз. Там как-то всему учат. Она мне говорила название, я подзабыла, там библиотекари, танцоры, музыканты, продюсеры, еще и режиссеры, и актеры. Как можно это все совмещать — не знаю. Но он там преподает. Типа даже доцент, ну совсем как в фильме про джентльменов удачи. Да, и заслуженного артиста она ему тоже выбила. Видите, какая сильная женщина.

— А конфликтов между супругами не было?

— Да нет. Майя же была мировая. Все понимала и все прощала. Вы посмотрите на ее интервью. Всегда говорила о муже в превосходной степени. Утверждала, что у них невероятная любовь, благодаря которой все можно принять и простить. Знала всех подруг своего мужа. Он ведь всегда на девушек засматривался. Прямо комплекс Дон Жуана. А как стал преподавать, то пошли студенточки. Хорошо, что хоть не школьницы, а то так и до уголовной статьи недалеко. Так вы знаете, Маечка даже говорила Боре, что его пассии — ее радуют, что ему не скучно, когда у нее съемки.

— Ваша подруга была благородным человеком, — задумчиво проговорил Владимиров, — а какие болезни ее беспокоили?

— Болезни, конечно, были. Мы все-таки уже не девочки, но по врачам она ходить не любила. Мне кажется, что постоянно она посещала только косметолога, дерматолога, фитнес, стоматолога еще. А так ее больше внешний вид беспокоил. А сердце… Оно у нас всех иногда шалит. Вот так вот оборвется. И жизнь прожита.

— Скажите, пожалуйста, а кто-то мог давать ей какие-то лекарства без ее ведома, в еду подмешивать?

— Лекарства? Это вряд ли. У них в последние лет пятнадцать жила очень милая женщина, кажется, двоюродная тетя Бори. Сейчас ей около 70 лет. Но она такая бойкая. Готовила, убиралась. Что-то вроде экономки. Маечка мне уже говорила, что она подумывала взять еще помощницу, но пока никого чужого в дом не приглашала. Но вряд ли кто-то ей подсыпал лекарства. С этой тетушкой у них были вполне милые отношения. Да. И жила она у них только, когда Маечки не было дома. Она специально за Борей приглядывала, чтобы не пил он лишнего. Дом в порядке содержала, трудно ведь без женской руки. А когда Маечка приезжала, то она уходила к себе в квартиру. У нее там рядом квартирка своя была.

Владимиров кивнул.

— А теперь, когда я вам все рассказала, — вдруг перешла на нежный полушепот Цветкова, — расскажите и мне. Вы ведь, конечно, кого-то подозреваете? Неужели убийство? Я прямо не верю. Да и самоубийство невозможно. Ведь у нее было просто все прекрасно. Ладно были бы причины. Ведь у многих актрис это бывает. Трудно на Олимп подняться и упасть. А у нас такое сплошь и рядом: забвение, запой, нищета. Все это тянет смерть за собой. Но у Майи все складывалось, она уже от ролей отказывалась, да и гонорары немалые, многое — очень многое — могла себе позволить.

— Да нет, Маргарита Николаевна, мы никого не подозреваем. Просто смерть получилась громкая, сама Савицкая ушла в мир иной преждевременно. Внезапная гибель за границей вызывает вопросы, которые нужно разрешить в ходе следствия. Необходимо просто досконально проверить все версии. Я прощу прощения, что задержал Вас. Благодарю за такой деятельный отклик. Разрешите мне попрощаться.

И Владимиров поспешил покинуть готовую еще так много ему рассказать Маргариту Цветкову.

Глава 4. Коллеги

Если бы у майора Владимирова спросили о его профессиональной принадлежности, то он, скорее всего, ушел бы от прямого ответа. Нет, он не стеснялся того, что служит следователем, свою службу, несмотря ни на что, он все-таки считал делом нужным. Но ему не хотелось лишних разговоров вокруг того, чем и как он занят. Поэтому на такие вопросы он отвечал уклончиво, используя мягкий юмор. Майор говорил, что «коллекционирует людей», вернее, типы людей, и в его коллекции за долгие годы накопилось уже немало интересных экземпляров.

Вот и это дело неожиданно добавило в собрание человеческих образов майора новые экспонаты, которые вызывали искреннее любопытство.

Он вообще неплохо был знаком с представителями мира искусства. Вырос среди громких застолий, песен под аккомпанемент любого из музыкальных инструментов, горячих споров о значении творчества Шостаковича и вкладе Рихтера в совершенствование мастерства пианиста, но при этом люди театра и кино встречались ему не так часто.

Это была самая необычная категория среди всех творческих людей. Потому что любовь к искусству и стремление к самоутверждению сочеталось у них с огромной жаждой публичной узнаваемости, с желанием любым путем сделать так, чтобы об их персоне говорили как можно больше и говорили все, что угодно. Это были так называемые «эмоционалы» — люди, которые вызывали и собирали человеческие эмоции, нуждаясь в них как в своеобразном «допинге». Такое подчеркнутое стремление к вниманию публики, прямая зависимость от славы как от наркотика пугала Владимирова, который от природы был скромен и полагал, что великие художники прошлого, отказываясь ставить свое имя на собственных бессмертных созданиях, были правы, так как предполагали, что их дар — дар Божий, поэтому они и должны остаться в безызвестности.

Теперь же ему предстояло общаться с теми людьми, для которых была важна не просто суть каждого сказанного ими слова, а та реакция, которую вызовет это слово у публики. Причем реакция должна быть самой что ни на есть бурной, поэтому для нее и слова подбирались особенно эффективные.

— Да, конечно, это было убийство, — услышал майор безапелляционное заявление одного из коллег Савицкой по актерскому цеху, — приезжайте ко мне немедленно, жду вас, поговорим.

Однако голос собеседника показался Владимирову чрезмерно возбужденным, поэтому он подумал о том, что должен будет «разделить на шестнадцать» все то, что услышит от этого служителя Мельпомены.

Владимиров появился в назначенном месте спустя 40 минут. Он был приглашен в небольшое кафе, которое расположилось на шумной центральной улице. По всей видимости, актер был здесь завсегдатаем. Он сидел у окна и задумчиво сжимал пальцами небольшую рюмку.

— А, — отозвался он на служебное удостоверение Владимирова, почему-то забыв о цели его визита, — это вы мне звонили, а я тут уже и заждался. Страшно жить на свете. Вот и нервы сдают, — заключил он и залпом выпил рюмку. Налил себе еще немного.

Владимиров незаметно рассматривал своего собеседника, обладающего громким именем. Антон Викторович Селезнянский был сыном известных актеров. В кино начал сниматься чуть ли не с младенчества. В юности блистал уже в крупных ролях. Его нельзя было назвать писаным красавцем, но он покорял окружающих своей милой улыбкой и обаянием. К тому же его большие чуть на выкате голубые глаза запоминались с первого взгляда. Кинофильмы с его участием пользовались популярностью среди представительниц прекрасного пола. Образ романтического героя прочно закрепился за Селезнянским. Этот образ стал и удачей, и проклятьем его творческой судьбы.

Сегодня, несмотря на то, что актер сохранил свое место на киноолимпе, в нем трудно было узнать прежнего юношу. Его лицо изъели морщины и болезненная краснота, которая покрывает лица алкоголиков, сам он осунулся, полысел, посерел, а в больших голубых глазах теперь читалась какая-то безысходность и тоска.

— Антон Викторович, — вежливо начал Владимиров, — вы сообщили мне в телефонном разговоре, что можете дать существенные пояснения по поводу смерти Савицкой?

— Да, я уже сказал, — отозвался Селезянский, — я ведь трижды в кино играл роль ее мужа, мне ли не знать обо всех ее жизненных обстоятельствах.

— Тем не менее, — продолжил майор, — обвинения в убийстве — это очень серьезные обвинения. На каких основаниях вы можете заявлять такое?

— На основании ее близкого друга, — вдруг неожиданно агрессивно прорычал Селезянский. Он тут же он взял себя в руки.

— Смерть Майи меня тревожит. Я ведь старше ее на 8 лет. А тут все мгновенно так. Страшно. Я все это время после похорон перебираю в голове факты, тасую, как говорится, колоду, так вот я пришел к выводу о том, что муж ее и убил.

— Почему? — спросил Владимиров, решив, что Селезянскому нужно бросать краткие реплики.

— Он ей изменял налево и направо. А это была святая женщина, — с пафосом продолжил его собеседник. — К тому же работала за двоих. Он-то добытчик был никакой. А она где только ни снималась, где только ни играла и ни выступала. Вкалывала будь здоров, а он все на ее шее сидел.

— Это повод?

— Еще какой повод. Вы что сами не мужик, не понимаете.

— А способ убийства?

— Подсыпал ей что-нибудь. Возможность-то у него была. Лекарств сейчас полно. Он давал, она принимала, так вот и погибла.

Владимиров задумался, но все же осторожно задал свой вопрос.

— Антон Викторович, а вы были привязаны к Савицкой?

Его собеседник понял суть вопроса, но быстро пропустив очередную рюмку, ответил на него спокойно:

— Это была божественная женщина, я ее боготворил. Но никаких отношений. Мы только в кино были мужем и женой. А в жизни… В жизни всегда все по-другому. Но я дарю вам версию. Пользуйтесь. Разберитесь с этим Боречкой. Вытрясите из этого подлеца всю пыль, которая там накопилась.

— Понятно, — кратко отозвался Владимиров, — спасибо вам за беседу.

В течение следующей недели майор провел около десяти встреч с коллегами покойной актрисы. Все эти люди несколько удивляли его и укладывались в то впечатление, которое произвела на него беседы с Цветковой и Селезнянским. Одни рассказывали ему о необычайной любви Савицкой и ее мужа, другие делились семейными тайнами относительно романтических увлечений Бориса Любимцева, третьи, отказываясь пересказывать досужие сплетни, все-таки намекали на то, что Савицкая, несмотря на профессиональную востребованность, была человеком несчастным, поэтому могла уйти из жизни добровольно, четвертые предлагали вообще какие-то невероятные версии. Владимиров понял, что смерть актрисы волнует ее коллег, однако простое объяснение, предложенное греческим врачом их не устраивает то ли из-за его банальности, то ли из-за характерного для этой среды стремления к созданию особой ауры вокруг темы ухода в мир иной великих людей.

Однако сколько-нибудь существенных мотивов для насильственной смерти актрисы или мотивов ее суицида майор не обнаружил. Вся информация, полученная им, сводилась к тому, что Савицкая была востребованной актрисой, которая могла еще претендовать на 10—20 лет плодотворной творческой работы. Она была привязана к своему мужу, хотя и знала об его изменах, но находила в себе силы прощать минутные слабости супруга.

— Понимаете, это была ее жертва, — объяснила поведение Савицкой ее пожилая коллега по театру. — Маечка — мудрая жена, она знала, что мужу-актеру нужно дать что-то, чтобы он простил ее за успех, вот она и позволяла ему крутить романы на стороне. Это был их баланс, чаша равновесия — ей слава, ему — амурные интрижки. А так они сохраняли верность друг другу. Я не знаю более преданных людей.

Наконец настал тот день, когда майор пришел на встречу с Борисом Любимцевым. Сначала тот долго отказывался от каких-либо разговоров, просил войти в его положение, однако спустя неделю позвонил сам и назначил беседу у себя дома.

Глава 5. Несчастный муж

Майор вошел в массивное здание высокой «сталинки», поднялся на шестой этаж и позвонил в дверь.

Ему открыл Борис Любимцев. Взглянув на его лицо, Владимиров вдруг вспомнил давно уже забытый им фильм с его участием. Правда, в этом еще советском фильме Любимцеву было от силы лет двадцать пять. Он играл какого-то лейтенанта на Курской дуге. Весь измазанный сажей, в одежде, разорванной от осколков, со струящейся кровью на ладонях он с гранатой бросался под танк и останавливал вражескую атаку. Его красивое молодое лицо поражало зрителей своей несокрушимой решимостью дать отпор врагу.

Любимцев сильно изменился. Хотя его полнота, морщины и заметная седина отчасти шли ему. Он мог бы еще сыграть какого-нибудь холеного барина или изнеженного чиновника, или даже прожженного жизнью олигарха. Но теперь его лицо выражало какую-то безучастность всему происходящему.

Он пригласил майора на широкую, богато обставленную кухню. На столе стоял кофейник, были приготовлены чашки, виднелась изящная вазочка с печеньем и пирожными.

— Со мной сейчас моя тетушка, — пояснил Любимцев, — она всегда мне помогала и до сих пор помогает, хотя, вероятно, это я уже должен ей помогать. Познакомьтесь, это тетя Лиза, вернее, Елизавета Павловна.

Владимиров увидел, что у плиты стояла старушка небольшого роста с лицом как запеченное яблоко и с необыкновенно живыми карими глазами.

— Вы из органов? — просто спросила она, — да, ведь порядок такой. Нужно опросить родственников. Меня тоже или только Боречку? Вы спрашиваете, не стесняйтесь, я ведь тут уже как дома. А с Боречкой мы всю жизнь вместе. Знаете, после войны трудно жилось, вот мы все друг за друга и держались. Меня в детстве мама Боречки нянчила, а потом вот я с ним занималась. И какого богатыря вырастила!

— Я вас долго не задержу, — отозвался Владимиров, — только спрошу о том, как вы оцениваете все случившееся?

— Как оцениваю? Да беда в наш дом пришла. Откуда не ждали. Ведь это меня, старую, нужно было хоронить, а не Маечку. Ей бы еще жить и жить. А видите, как оно вышло. Смерть не разбирает. У меня тоже столько ровесников уже там, с Богом беседует. А мне пока собираться не время. Тут у меня и дом, и Боря. Но вы знаете, вы пока кофе попейте, а мне к врачу назначено сегодня. Больше, наверное, вопросов ко мне нет?

Владимиров покачал головой. Он не совсем был готов к беседе за чашкой кофе, однако понял, что так будет легче завести разговор по душам с хозяином дома.

Как только дверь за тетей затворилась, Любимцев зашел в комнату и принес оттуда уже початую бутылку коньяка.

— Ну, майор? — спросил он.

— На службе, — поморщился Владимиров.

— Хоть по сто грамм, — стал уговаривать Любимцев. — Кофе потом запьем. Мне тоже много нельзя. Жалко тетю Лизу. Да бельчонок бы не одобрила. Не любила она это все.

— Кто, простите?

— Жена моя… покойная. Я ее бельчонком звал. Никто не знает ведь, что наши самые-самые первые съемки прошли в детском фильме. Это даже за съемки-то не считалось. Мы на заднем фоне семью белок играли. Она бельчиха, а я… Как это называется? Вообщем белка мужского рода. Белк. С тех пор я ее так и называл.

— Соболезную вашей утрате, — искренне отозвался майор, — но я вынужден задать вам несколько вопросов. Понимаете, смерть вашей супруги взволновала многих, много слухов, домыслов, нужно разобраться.

Любимцев кивнул в знак согласия, но уже налил себе и майору в чашки, приготовленные для кофе, немного коньяка. Выпил, не морщась. Владимиров, секунду подумав, сделал то же самое.

— Правильно, — одобрил Любимцев.

Однако он, как и обещал, отнес коньяк на место.

— Давайте теперь кофе, — сказал он, вернувшись.

Они налили себе кофе и стали глотать еще горячий крепкий напиток.

— Берите печенье, — угощал хозяин, — еще пирожные, все свежее, вкусное. Мне теперь звонят с утра до вечера. На шоу на телевидение приглашают, на детектор лжи, на расследования какие-то, книгу даже о Майе хотят написать. Раньше я о такой славе только мечтал, а теперь она сама пришла. А мне тошно от нее. Домой я всем дорогу закрыл. Нечего тут топтаться. А вы позвонили, я подумал, решил встретиться. Вы человек подневольный — над вами начальство. Приказало допросить. Я готов — допрашивайте.

— Борис Алексеевич, вы не подозреваемый, чтобы вас допрашивать, — мягко начал Владимиров. — Необходимо, чтобы вы просто подробно рассказали мне о вашей поездке в Грецию, о том, как ваша супруга пошла купаться в море, какие обстоятельства сопровождали это. То есть все, что вы знаете.

— Да я много ли я знаю, — отозвался Любимцев. — Что же попробую. Значит, так. Поездку на море захотела она. Решили в июне, потому что у нее был перерыв между съемками, да и в начале июня все-таки солнце не такое опасное. Грецию выбрали случайно, думали об Испании, Италии, но тут как-то подвернулся этот курорт. Я и ехать не хотел. У меня же сессия. Я все-таки преподаю, но жена уговорила, убедила. Выбрались в общем. Перелет она перенесла хорошо. Распаковали вещи в отеле. Все пошло однообразно: шведский стол, пляж, номер. Никуда кроме пляжа и не выбирались. И вот на четвертый день она решила вечером с морем попрощаться. Был у нее такой ритуал — заплывать в море под закат, кричать что есть мочи все свои желания и возвращаться обратно. Плавала она очень хорошо. С детства занималась плаваньем. Я плаваю гораздо хуже, поэтому всегда берега держусь. Она уплыла, рукой мне еще махнула из воды. Я ждал. Ее не было полчаса, потом час. Начал сильно беспокоиться, сообщил охране, они по-русски вообще не говорят, а я никакой другой язык не освоил, но поняли меня, позвали переводчика, а потом полиция приехала. Стали искать, позвонили в наше посольство, те, как узнали, что пропала Савицкая, стали инструктировать меня, что и как делать. А уже утром ее водолазы нашли. Увезли. А мне потом из посольства позвонили, сообщили, что сердечный приступ, мгновенная смерть, она даже ничего понять не успела. Вот так.

— А сама она о смерти не говорила? — спросил Владимиров.

— Да что вы! Майя в трудные времена всегда только о хорошем думала, а сейчас, на взлете, что ей о конце заботиться, если жизнь била ключом.

— Может быть, у нее обнаружили какую-то болезнь, трудную болезнь с неизбежным финалом? — спросил Владимиров, внимательно вглядываясь в лицо своего собеседника.

— Нет, и этого не было, — покачал головой Любимцев. — Я бы знал. Такие вещи мы друг от друга не скрывали. У нее ведь была однажды операция. Женская. Детей мы же так и не родили. Да какие дети! В молодости только и работали. Потом годы трудные настали, надо было выживать, а потом попробовали. Получилось, но возраст у нее был уже солидный — 40 лет, да и позвали тогда в спектакль на антрепризу, она все бросила, поехала, так мы ребенка и потеряли. А потом у нее болезнь наступила. Вот и операция. Она от меня ничего не скрывала.

— Ваши коллеги высказывает различные версии, — отозвался Владимиров.

— Да они могут, — согласился Любимцев. — Как в дурном фильме. Напали в море водолазы и сделали укол. Но это только в кино, а жизнь… она прозаичнее и страшнее. Как ударит под дых, когда не ждешь. И все. Если можешь — иди дальше, если нет — ложись на кровать и помирай.

Владимиров вдруг понял, что больше ничего он супруга покойной не добьется. Возможно, что тот и не был с ним до конца искренен, но сейчас сказал все, что мог. И вряд ли он ускорил уход своей жены в мир иной. Было видно, что эта смерть стала для него потрясением.

Поэтому майор поспешил попрощаться, оставив на всякий случай Любимцеву свои служебные координаты.

— Если вдруг что-то вспомните, позвоните.

— Да, — отозвался тот, — а вы пирожные домой возьмите, может у вас есть, кого ими угостить.

— Спасибо, не стоит, — отозвался майор. — У меня дети уже большие, чтобы их пирожными кормить.

Фраза о детях вырвалась у него невольно, он осекся, подумав о том, что Любимцеву сейчас не стоит напоминать о том, что он остался на этом свете один: без жены и без детей.

Он еще раз попрощался и покинул эту гостеприимную квартиру.

Глава 6. Неожиданное признание

На следующей неделе Владимиров был занят множеством рутинных дел по службе. Многие сотрудники находились в отпусках, поэтому приходилось справляться и со своими обязанностями, и с обязанностями своих отсутствующих коллег.

Поэтому он никак не успевал написать отчет по итогам проведенных опросов родственников и друзей Савицкой. Да и дело, которого, по сути, никакого и не было, как-то приостановилось. Начальник следственно-оперативной группы, работавший в другом отделении полиции, Владимирова не беспокоил, поэтому майор и затянул с отчетом.

Наконец, в пятницу он решительно сел за компьютер, чтобы обобщить все полученные результаты, но в этот же момент ему неожиданно позвонили.

— Дмитрий Александрович, — раздался в трубке мужской голос. — Прошу прощения, что беспокою вас. С вами говорит Борис Любимцев. Да, я тут кое-что вспомнил. Решил к вам заглянуть. Можно в понедельник?

— В понедельник? — спросил Владимиров, понимая, что теперь в течение дня отчет ему не написать. — Хорошо, приходите ко мне часов в 11 утра. Устроит? Жду.

Владимиров не ждал от Любимцева каких-то особенных сведений, но для порядка решил еще раз побеседовать с этим немолодым актером. В глубине души он считал смерть Савицкой вполне естественной, хотя и преждевременной. Со всем своим опытом многолетней оперативной, а потом и следственной работы он не видел здесь никакого криминального следа. Что же касается ажиотажа вокруг этой трагедии, то он был вызван известностью актрисы, ее относительно ранним уходом и стремлением публики во всем видеть злой умысел.

В назначенное время в кабинет Владимиров вошел Борис Любимцев. Майор обратил внимание, что он как-то осунулся за неделю и еще глубже погрузился в себя.

— Я хочу сделать признание, — с порога начал Любимцев. — Как позвонил вам, так ночи спать не могу.

— В чем же вы хотите признаться, Борис Алексеевич? — спросил Владимиров.

— В том, что убил свою жену, — ровным тоном заявил Любимцев.

Владимиров, слышавший в этом кабинете немало признаний, на этот раз искреннее удивился.

— Как убили! — воскликнул он, — то есть каким способом?

— Подмешал ей в коктейль лекарство, которое вызывает инфаркт. Называется лекарство «Меллерил-ретард». Продается в аптеке без рецепта. Дозу я превысил в десять раз.

— Подождите, — продолжил Владимиров, — а зачем вам было убивать супругу?

— Из зависти, она смогла стать известной актрисой, а я так и остался неудачником. В молодости поснимался, а сейчас весь вышел в утиль. Кому я такой нужен? А она с каждым годом становилась все востребованнее, все успешнее. А я завидовал. Вот и убил.

— Борис Алексеевич, вы меня разыгрываете? — строго спросил Владимиров. — Зачем вам это нужно?

— Совесть замучила, — кратко отозвался Любимцев. — Решил понести заслуженное наказание.

Владимиров замолчал, не зная, что ему сказать. Интуиция и хорошее знание людей, редко подводившие майора, сейчас говорили ему, что Любимцев по какой-то причине оговаривает себя, однако должностные обязанности требовали взять с признавшегося в содеянном письменное заявление.

— Хорошо, — согласился Владимиров, — вот вам бумага, пишите явку с повинной, расскажите все подробно, что мне сейчас пытались объяснить. Укажите, какое лекарство брали, где его приобрели, какую дозу применили, куда добавили. Все напишите, а я пока подумаю.

Любимцев взял чистый лист бумаги, достал очки и стал тонким бисерным почерком выводить строку за строкой. В это время Владимиров действительно задумался. На минуту он почувствовал себя невольным участникам какого-то абсурдного спектакля, будто бы из обычного рядового следователя превратился какого-то сценического «комиссара Мегрэ». Четкое ощущение наигранности всего происходящего не покидало майора.

Поэтому после того, как заявление было написано, он решил еще раз побеседовать с Любимцевым.

— Борис Алексеевич, расскажите мне еще раз, каким образом вы стали давать своей жене препарат, способствующий возникновению инфаркта, сколько она его принимала, почему ничего не замечала?

— Это лекарство — оно успокоительное сильное, у Маечки нервы были не железные, и работала она много, уставала сильно. Не знала о побочном эффекте, что это лекарство приводит к инфаркту.

— То есть ваша жена принимала данный препарат добровольно, зная его название?

— Вроде да.

— А при чем здесь вы?

— Я давал ей его еще больше. Полагал, что так ей будет легче. Я вообще уговаривал ее сходить к врачу, но ей все было некогда, вот она и запивала свои проблемы сильно действующими лекарствами. К тому же еще и витамины пила просто пачками, а я прочитал, что витамин В15 также способствует развитию инфаркта.

— Видите ли, я не могу установить степень вашей вины. Вы же не можете утверждать, что намеренно травили свою жену?

— Нет, как раз это я и утверждаю. Я ее довел до такого состояния. Понимаете, особенно в молодости вокруг меня всегда были женщины. А я и пользовался. Это же так просто. Посмотришь, улыбнешься, женщина уже твоя. А дальше. Я ведь не останавливался только на взглядах и разговорах. А эти барышни… они ведь надеялись на что-то. И Маечка все замечала и переживала. Я даже не знаю, сколько было у меня таких встреч. Иногда думаю, а вдруг у меня где-то дети растут. Даже страшно. И жизнь наказала меня. Это я довел свою жену до смерти! Знаете, у нас в соседнем доме женщина одинокая живет. Еще молодая. Лет тридцать, наверное. Я курить выходил к подъезду. Она с собачкой всегда гуляла. Разговорились. Я ей рассказал, кто я. Она интерес проявила к моему прошлому, вспомнила имя моей жены, а ко мне — нет. Вы понимаете, я как мужчина оказался ей не нужен! И даром бы кто-нибудь у нее был или сама она являлась извращенкой, например, какой-то. По всему видно, что нормальная женщина. А на меня просто ноль внимания. А вчера иду к дому, а она уже с мужчиной каким-то в обнимку шествует. И тут я понял, что все. Так теперь и будет. Даже этой радости я лишился. Совсем один на свете остался.

Слушая Любимцева, Владимиров испытывал смешанные чувства: с одной стороны, он понимал состояние пожилого актера, но, с другой стороны, его слова больше напоминали монолог Паниковского из «Золотого теленка». Тот также сетовал Шуре Балаганову, что его, старика, больше «девушки не любят». Да. Не любят. Вполне естественно, что возраст берет свое, однако это же не повод признаваться в убийстве, которого не совершал.

Майор понял, что должен отпустить домой этого глубоко раскаявшегося вдовца. Предварительно он взял с него расписку о невыезде и расписку о неразглашении информации о ходе следствия.

— Вы не должны выступать в СМИ со своими признаниями, о которых сейчас написали, — строго предупредил он. — По крайней мере, пока идет расследование.

Любимцев вздохнул, кивнул и вежливо попрощался с майором.

А Владимиров остался в своем кабинете с четким ощущением того, что забот у него прибавилось.

Глава 7. Последнее совещание

О признании Любимцева Владимиров, как и положено, сообщил начальнику следственно-оперативной группы. Тот выслушал его спокойно, попросил доставить заявление и, получив его, через три дня перезвонил.

— Завтра в десять утра приходите в наше отделение. Предварительное следствие подходит к концу. В срок мы уложились. Приглашаю всех, кто принимал участие, а также мужа покойной. Думаю, нам удастся поставить «точку» в этом деле.

В назначенное время Владимиров появился в чужом для него кабинете. За широким рабочим столом сидело четыре человека. Это бы начальник следственно-оперативной группы и трое следователей юстиции не ниже звания майора. Владимиров поздоровался и молча сел на приготовленное для него место. Через несколько минут в кабинет вошел Любимцев. За эти дни он еще больше осунулся и даже заметно похудел.

— Гражданин Любимцев, — без особых сантиментов начал начальник следственно-оперативной группы, — нами были получены ваши признательные показания, поэтому вы были вызваны сюда сегодня. Следственная группа завершила свою работу. У вас есть какие-то пояснения, вопросы?

— Нет, — как-то безразлично выдавил из себя Любимцев, — но на своих признательных показаниях я настаиваю.

— Хорошо, — кивнул головой полковник. — Но вы как муж погибшей должны знать, что в свидетельстве о ее смерти была допущена ошибка. Ошибка связана с неправильным переводом медицинского заключения греческого врача. Переводчик либо спешил, либо плохо владел медицинской терминологией. Ваша жена скончалась не из-за инфаркта и утопления, причиной ее гибели явилось обширное кровоизлияние в мозг. В целом это тоже болезнь, связанная с сосудами, но все-таки разница существует.

Любимцев слушал с каким-то недоумением, по всей видимости, пытаясь понять, как изменение диагноза может повлиять на его дальнейшую судьбу.

— В своем признании вы написали, — продолжил полковник, — что ваша жена принимала определенные лекарства, а также указали, что даже давали ей увеличенную дозу данных препаратов. Мы обратились за помощью к эксперту. В своем отчете он подтвердил, что нейролептики действительно могут вызывать болезни сердца и сосудов, однако их побочный эффект в данном направлении невелик. К тому же в клинике, где производилось вскрытие тела вашей жены, был оставлен ее биологический материал. Этот материал был предоставлен эксперту и он пришел к выводу, что содержание данного лекарства в организме не превышало допустимые нормы. Таким образом, вы никак не повлияли на смерть вашей супруги. На этом основании следствие делает вывод, что все произошедшее было несчастным случаем. Добавлю от себя, что наши сотрудники еще раз пообщались с греческим доктором, который делал вскрытие. Он отметил, что если бы все произошло на берегу, и была бы вовремя оказана медицинская помощь, вашу жену, возможно, удалось бы спасти. Однако все равно последствия для ее здоровья были бы весьма тяжелыми.

Любимцев молчал, осмысливая слова полковника.

— А я? — вдруг спросил он.

— Вы не являетесь ни подозреваемым, ни подследственным в этом деле, — отозвался полковник. — С вас также снимаются те подписки, которые вы дали. Можете свободно перемещаться по стране и по всему миру, а также рассказывать, что хотите и кому хотите.

— То есть не будет суда, не будет ничего? — спросил Любимцев.

— Конечно, а на каком основании?

— Но …я думал, — начал несколько обескураженный Любимцев.

— Ступайте домой, — предложил полковник. — Мне кажется, что вы очень устали, отдохните, пригласите друзей, поговорите с ними по душам.

— Да, да, спасибо, я тогда пойду, — проговорил посетитель и, вежливо попрощавшись, удалился.

— Вот чудик! — невольно вырывалось у одного из присутствующих следователей, когда дверь за актером закрылась. — Зачем же он себя оговорил?

— Да кто ж его знает, — с некоторой иронией заметил полковник, — редкий кадр, большинство мужей на его месте доказывали бы, что не причастны, а этот стал себя обвинять. Может быть, нам майор Владимиров пояснит поведение этого человека? Он вел с ним опросы. Правда, ведь странное поведение?

— Предполагаю, товарищ полковник, — проговорил Владимиров, — что все произошло по системе Станиславского. Ведь согласно ей, актер для большей правдоподобности создаваемого им на сцене или в кино образа должен полностью вжиться в судьбу героя, переосмыслить и перечувствовать все то, что может чувствовать этот человек. Вот и Любимцев как актер представил себя в роли убийцы и сам поверил этому. Вспомнил, что лекарства жене давал, прочитал где-нибудь, что лекарства эти опасны, вспомнил об обидах, которые супруге наносил, о ее стрессе, возникающем, в том числе и из-за семейных неурядиц. Ну и решил, что этот именно он вольно или невольно ее до гробовой доски довел. А дальше эти фантазии завели его в мой кабинет со словами признания.

— Возможно, вы и правы, майор, — заметил начальник, — но больно это все сложно. Те, с кем мы обычно имеем дело, как-то попроще мыслят и попроще живут. Но в целом следствие завершено, доказательная база крепкая, поэтому высказываю всем вам благодарность.

Поняв, что совещание завершено, Владимиров и его коллеги покинули кабинет полковника.

Глава 8. Случайная встреча

Владимиров снова погрузился в свою каждодневную работу. Теперь обстоятельства данного расследования припоминались ему только, если он замечал Савицкую на телеэкране в сыгранных ею когда-то ролях.

Спустя год после произошедшего майор с некоторым удивлением увидел сериал, где небольшую роль исполнил Борис Любимцев. Сериал был исторический, обрушивающийся на зрителей всей своей помпезностью и тяжеловесностью костюмов и декораций. Но в этом кино Любимцев с широкой седой бородой, в боярском длиннополом кафтане, окруженный многочисленной челядью смотрелся вполне величаво. Он играл какого-то изменника-царедворца, который ставил свои интересы выше интересов страны, плел при дворе интриги и в конце получал заслуженное наказание. Сам сериал Владимиров особо не смотрел, а вот за Любимцева искренне порадовался, понимая, что значит для него эта работа.

В конце лета майор возвращался домой на метро. Он не заметил, как его кто-то вежливо позвал по имени-отчетсву.

— Дмитрий Александрович, здравствуйте, очень рад вас видеть!

Это был Борис Любимцев в полной красе. Как всегда он производил впечатление человека яркого: его образ оттенял светло-серый пиджак с шелковым галстуком на шее, очки в круглой светлой оправе и светлая летняя шляпа. Вообщем в столичном метро он смотрелся вполне экстравагантно.

— А я вот домой еду, — продолжил актер, — не хотите ко мне на часик заглянуть, Елизавета Павловна будет очень рада. А то так хочется с вами поговорить!

Владимиров подумал и согласился.

Они вышли из подземки и подошли к уже знакомому майору дому, поднялись на шестой этаж.

— Тетя Лиза, встречай гостя. Товарищ майор — мой друг. Мы с ним на кухни чайку попьем — поговорим.

Владимиров увидел совсем не изменившуюся тетю Лизу. Теперь она предстала перед ним в свежем домашнем халатике с накрученными на бигуди волосами.

— Боречка, я ужин приготовила. Тебя дожидается. Но вы уж с товарищем майором особо не кутите. О мере помните. А я тогда пойду в комнату, телевизор посмотрю, вдруг, что интересно покажут, — сказала она с улыбкой и ушла в соседнюю комнату.

Любимцев угостил майора ужином и как в прошлый раз предложил ему коньяк и кофе. И только после этого начал разговор:

— Вы уж простите меня за прошлое, я тогда был в таком эмоциональном состоянии, что сам себя не помнил. У меня, понимаете, вся жизнь перевернулась, когда Маечку потерял. Столько лет с ней прожил и не знал, что без нее так плохо будет.

— Ну что вы, — отозвался майор, — кто прошлое помянет… А я ведь видел вас в фильме недавно. На втором канале показывали.

— Ах да, моя работа, — с некоторой гордостью заметил Любимцев. — Но ведь за это тоже надо мою Маечку благодарить. Оказывается, она со всех режиссеров, у которых снималась, взяла такое полушуточное обещание, что они меня снимут после ее смерти. Обязательно снимут. Те, конечно, соглашались, смеялись, мол, живите, Майя Васильевна, долго. Не все, конечно, снимать сейчас собираются, но, знаете, люди нашей профессии — народ суеверный — и у меня теперь еще приглашение в два фильма. Вот и сценарий третьего прислали. Говорят, что я сохранил хорошую фактуру. А работа — она жить помогает.

— Я рад, что вы смогли оправиться после потери, — отозвался Владимиров. — Терять — всегда трудно, а уж такого близкого человека — тем более.

— Да, я очень многое понял только сейчас, — вздохнул Любимцев, — жалко, что прозрение пришло так поздно, а то бы жил по-другому. Знаете, всегда мечтал сниматься. Играть, выступать, быть на людях. А теперь хочу лишь покоя и тишины. Подумать, природой полюбоваться. Я ведь книгу сейчас о Маечке пишу. Все лето провел с тетей Лизой на нашей даче в Подмосковье, там писал. А там все о Маечке напоминает. Каждая вещица в доме, цветы в поле, которые она любила. Я написал о нашем первом знакомстве, о наших с ней разговорах, о наших путешествиях, друзьях. И не поверите, как будто с нею живой разговариваю.

Владимиров слушал своего собеседника внимательно, не перебивая. Любимцев продолжил.

— Жалею теперь о многом: что ребенка так и не родили, что мучил я ее своими «хотелками», что так часто ей изменял. Не поверите, сейчас даже имен этих женщин не помню, а лица их вообще как-то растворились. Что я от них добивался, зачем обманывал, вступая в эти ненужные мне отношения? Но ведь былого не вернуть. Теперь, думаю, музей ее создать. Наверное, в этой квартире. Она в ней выросла. Это квартира ее родителей. Отец был известным художником, мать — балериной, бабушки, дедушки — все люди образованные, воспитанные. А я-то из простых. У меня родители на заводе работали.

Любимцев говорил еще много. По всей видимости, он испытывал потребность рассказать майору как невольному свидетелю его горя, все пережитое.

Майор умел слушать, он вообще хорошо знал, что того, кто стремится открыть перед вами свою душу, не стоит перебивать. Но и Владимирова удивлял тот переворот, который произошел внутри этого далеко уже не молодого человека. Это было чем-то похоже на реставрацию старинного полотна. Когда-то на нем был изображен чудесный рисунок, но со временем краски стерлись и потускнели, где-то покрылись плесенью, где-то полотно прорезали трещины. Но опытный реставратор умелой рукой убрал все эти нарушения, и перед зрителями вновь предстала картина в ее первоначальном величии и чистоте.

Так и внутренний мир этого человека, преодолев глубочайшее потрясение, изменился. Ушло все ненужное и наносное и осталось только трепетное юношеское чувство к красивой молоденькой девушке, названной им когда-то «бельчонком».

Content

Суета сует
Людмила Грицай

Глава 1. Морской закат

Глава 2. Спектакль детского театра

Глава 3. Круги по воде

Глава 4. Коллеги

Глава 5. Несчастный муж

Глава 6. Неожиданное признание

Глава 7. Последнее совещание

Глава 8. Случайная встреча