Дыхание мегаполиса

Людмила Грицай

© Людмила Грицай, 2020

ISBN 978-5-4498-3202-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

1.Закон бумеранга

Эта детективная история началась с рядового происшествия в столичном театре. У чиновницы пропало дорогое манто. Следствие было поручено вести майору Дмитрию Владимирову, который оказался свидетелем цепи трагических событий.

Рассказ первый в ряду цикла «Дыхание мегаполиса», посвященного судьбам людей, с которыми каждый из нас соприкасается ежедневно. В сутолоке будней мы часто не замечаем друг друга, забывая о том, что время жизни дано всем нам, чтобы понять смысл нашего земного пути.

Глава 1. Пропавшее манто, с которого все началось

— Она просто безумна. Кричит на всех. Хочется убежать, не оглядываясь.

Эти слова курсанта-практиканта, произнесенные полушепотом в коридоре, ведущем в вестибюль театра, заставили майора Владимирова в душе усмехнуться. Молод парень, не привык к тому, как ведут себя потерпевшие, особенно если это потерпевшие женщины солидных лет и с высоким статусом.

А между тем гул от голоса пострадавшей уже был слышен в громоздком фойе. Кричала женщина каким-то баритоном с повизгиванием, свой гнев она обрушивала на низенького толстячка в деловом костюме, который как-то нелепо пытался вжаться в дорическую колонну, стоящую около огромного зеркала.

— Я вообще не понимаю, Яков Михайлович, как такое могло произойти? Вы пригласили меня в свой театр. Я пришла на премьеру. Как обычный человек разделась вместе со всеми зрителями, вышла на сцену, поздравила ваш театр от имени самого министра культуры, подарила розы, эти чудесные розы, которые выбирала именно для вас, для вашей Мельпомены, так сказать, и что, что я получила? Где мое манто? Как я поеду домой без него? Между тем я его не на турецком рынке покупала, я его…

— Светлана Петровна, будьте так добры, — вежливо обратился к ней Владимиров, — я — следователь органов внутренних дел, майор юстиции, вместе с дежурной следственно-оперативной группой мы прибыли на место происшествия. Не могли бы вы кратко рассказать нам о случившимся?

Светлана Петровна Подколесова оценивающе посмотрела на своего нового собеседника быстрым взглядом разъяренной львицы. Это была грузная высокая женщина лет пятидесяти с ярким несколько вызывающем макияжем, слегка растрепанными коротко стриженными волосами, одетая в длинное темное платье с глубоким вырезом. Внешностью своею она производила подавляющее впечатление: угнетали ее многочисленные золотые украшения, богато нанизанные на пальцы, окутавшие шею и пронизывающие мочки ушей.

— Наконец-то, — бросила она. — Мы ожидаем вашего приезда уже 40 минут. Где вы были? Почему так поздно?

— Светлана Петровна, вызов на пульт дежурного поступил в 20 часов 57 минут, сейчас 21.20. Мы прибыли за 20 минут, — ответил Владимиров вежливо, но твердо. — Но мы теряем время. Мне сообщили, что у вас украли шубу, простите, манто. Скажите, как это произошло? У вас пропал номерок гардероба? Опишите, пожалуйста, все события с максимальной точностью.

Пострадавшая несколько успокоившись, вновь заговорила. Говорила она твердо и четко. «А это умная женщина, волевая, с характером», — неожиданно промелькнуло в голове Владимирова.

Выяснилось, что на премьеру спектакля она прибыла в качестве официального лица. Однако по какой-то причине отказалась пройти через служебный вход и раздеться в кабинете директора (того самого Якова Михайловича, который стоял сейчас возле нее с поникшим видом). Разделась как все остальные в гардеробе (благо зрителей за час до спектакля было еще мало).

Номерок, полученный от сотрудницы театра, положила в свою сумочку, где он спокойно и пролежал вплоть до конца небольшого банкета, куда ее пригласил Яков Михайлович. Директор театра провожал ее до дверей, и именно с ним она обнаружила, что ее манто с вешалки исчезло. Сотрудницы гардероба — две пожилые женщины — растеряно разводили руками. Они клялись, что гардероб во время спектакля не покидали. Самого манто они даже не могли припомнить, да и Светлана Петровна не могла сказать, кому из сотрудниц она отдавала его. Если верить номерку, оно должно было висеть ровно посередине гардероба в глубине центральной вешалки.

Пока шли расспросы, Владимиров мысленно просчитал, что времени у вора было предостаточно. Подколесова появилась в театре около 5 вечера, спектакль начался в 6, покинула она банкет почти в 9, украсть это манто можно было и с номерком (пусть и фальшивым), и без него. Надежда оставалась только на камеры видеонаблюдения. К счастью, в театре они были, однако обозревали только входную дверь. В фойе театра камер не было. Поэтому теперь самую большую информацию можно было получить из этих видеозаписей.

Ощущая поддержку со стороны прибывших сотрудников МВД и понимая, что шумливая чиновница устала, Яков Михайлович мягко, но настойчиво стал уговаривать свою незадачливую гостью отправиться домой.

— Светлана Петровна, милая наша, — тихим говорком убаюкивал он ее, — вы поезжайте домой, время уже позднее, вы устали, а наши доблестные сотрудники милиции, простите, полиции, во всем разберутся. Камеры у нас есть, видео снимают, мы все предоставим, найдем этого вора. Все вам вернут… А вы сейчас переживаете, нервы свои не бережете… Как такое только могло произойти, да в нашем театре! Совсем народ распустился, пойти на такое хамство в храме искусства!

Владимиров отошел в сторону. Сейчас нужно было заняться просмотром записей. В целом этой работой должен был заниматься не он, а оперуполномоченный уголовного розыска, но сегодня с ним смог поехать курсант Петр, а он только учился азам оперативно-розыскной деятельности.

Описание самого манто у майора уже было, также он забрал у потерпевшей номерок, который ей уже не пригодится. Следовало еще заняться гардеробщицами, не исключено, что они имели отношение к этому происшествию, и также проверить сотрудников театра. Хотелось верить, что повезет найти хоть какую-то ниточку, которая выведет к вору и самой этой шубе. Потому что если дело превратиться в «висяк» (а такое вполне возможно), расплачиваться за это манто начальство может заставить чуть ли не из собственного кармана. Да и нервов помотает предостаточно.

Владимиров отчасти сожалел, что именно ему выпало сегодняшнее вечернее дежурство, провел бы вечер спокойно с семьей дома, а тут эта дама из министерства со своими заграничными мехами.

Но, поразмыслив еще пару минут, майор пришел к выводу, что ему достался в помощники достаточно толковый курсант Петр, вдвоем с которым они должны справиться с первоначальной оперативно-розыскной работой, тем более что сам Владимиров в течение 12 лет служил оперуполномоченным и только уже потом стал работать следователем.

Владимиров и Петр быстро отыскали сторожа, который по совместительству отвечал за наружные камеры наблюдения, нашли нужные видеозаписи, перемотали запись на 5 вечера, увидели на камере в несколько размытом спектре, как Подколесова в широком белом манто с тонкой дамской сумочкой вошла в театр. Перематывать видео в ускоренном формате было нельзя, пришлось наблюдать за всеми постепенно заходившими в театр зрителями. Ничего особенного: люди в верхней одежде, конечно, не такой шикарной, но добротной. В театр все заходили, но никто не выходил. Через 15 минут просмотра к ним вбежал еще более растерянный Яков Михайлович.

— Светлана Петровна, — выпалил он, — она вас ищет, она говорит, что ее машина, «Lexus», тоже пропала…

Это было уже слишком…

«Ну и денек. Возместить стоимость Лексуса — это мне точно не по зубам», — иронично подумал про себя Владимиров.

Глава 2. Хлопотное дело

На следующее утро Дмитрий Владимиров был уже на работе. В окно его служебного кабинета, занавешенного жалюзи, светило яркое зимнее солнце. Поэтому и сам кабинет — небольшая комната в пять метров шириной, которую он занимал вместе со своим сослуживцем из оперативного отдела и давним приятелем Егором Левиным, — казался более светлым и просторным.

Но на душе у Владимирова было сумрачно. Неожиданно обрушившееся на него вчерашнее дело грозило новыми неприятностями.

Автомобиль «Lexus», пропавший вчера также неожиданно, как и меховое манто, уже нашли. И Владимиров читал в оперативной сводке, что данный автомобиль был подожжен и сгорел в 2 часа ночи на окраине города.

Более того, была также подожжена и загородная трехкомнатная квартира потерпевшей, находившаяся в пятидесяти километрах за МКАДом. Пожар удалось потушить достаточно быстро, сработала пожарно-охранная сигнализация, хотя внутреннее убранство квартиры все равно пострадало.

В итоге причиненный ущерб оценивался уже сотнями и сотнями тысяч рублей.

Подколесова пока не давала о себе знать, хотя майор понимал, что общаться с нею ему теперь придется долго. Владимиров догадывался, какой скандал она будет готова учинить, если следствие по ее делу зайдет в тупик. Да и что скандал, теперь она подключит все свои связи, а их, как понимал майор, у нее было предостаточно. Эта женщина напоминала ему крепкого бульдога: если схватиться за что-то своими зубами, то отодрать ни за что не получится.

Но теперь следовало действовать. Действовать в рамках закона, грамотно и четко. И сначала, конечно, осмотреть место преступления.

Владимиров еще в 9 утра был с докладом у начальства и попросил включить в его следственно-оперативную группу капитана полиции Егора Левина. Курсант Петр — это, конечно, неплохо, но так как дело приобрело такой серьезный оборот, нужен был еще один опытный человек. И хотя у Егора было сейчас не менее важное задание, начальник в виду резонансности произошедшего разрешил использовать все возможности Левина.

Егор уехал вместе с Петром и несколькими экспертами на осмотр сгоревшего автомобиля. Звонок от него Владимиров ждал с минуты на минуту. Сам он уже готовился выехать на осмотр сгоревшей квартиры. Но для этого нужно было связаться с Подколесовой.

Нехотя майор снял трубку своего служебного телефона. Набрал мобильный номер чиновницы, через три гудка услышал ее зычный голос:

— Алло. А это вы? Вы все уже знаете? Вы не понимаете, как я возмущена. Как это вообще могло случиться со мной? Да и кому это надо? Тут без наводки никак…

— Светлана Петровна, — вежливо перебил ее Владимиров, — вы сейчас где находитесь? На работе? Дома? А где? Сможете сопровождать меня? Я имею в виду, что мне необходимо осмотреть вашу загородную квартиру, которую вчера пытались поджечь.

Подколесина согласилась на то, что майор заберет ее перед выездом в город. Ее местоположение для Владимирова так и осталось загадкой. Впрочем, сейчас это было неважно. Нужно было ехать. Еще утром он попросил помочь осмотреть ему место нового преступления молодого эксперта, который, несмотря на свой возраст, успел уже завоевать себе славу неплохого специалиста. Артем был готов поехать с ним на служебной машине.

Перед самый выходом с работы по мобильному позвонил Егор Левин.

— Ну что, мы закончили, — без особого энтузиазма сообщил он, — эксперты взяли образцы. Предварительно поджог произошел в 2 часа ночи. Машину поставили с темной стороны улицы, около мусорных контейнеров. Угонщик открыл капот, залит туда бензин, осуществил поджог. Пожарные прибыли быстро. Однако машина вряд ли будет еще когда-нибудь бегать. Ей точно конец. Камер тут никаких не стоит. Опрос свидетелей результатов не дал. Во-первых, было уже поздно, во-вторых, тут темень тьмущая — никто бы ничего не разглядел. Город называется — работают только два фонаря. Бригаду пожарных вызвали сразу, как загорелось, зарево было сильное. Да, еще. Не могу утверждать со стопроцентной уверенностью. Но, кажется, манто потерпевшей было в салоне и тоже сгорело. Эксперты взяли на экспертизу оплавленные пуговицы и все, что осталось. Там немного. Но, скорее всего, разыскивать эти меха уже не имеет смысла. Вообщем, опять втянул ты меня в дело, — заключил Левин.

Владимиров выслушал его внимательно. Он как ответственный за организацию предварительного следствия готовил документы по возбуждению сразу нескольких уголовных дел. Теперь к краже манто и автомобиля присоединилось ограбление квартиры и умышленный поджог. Выводы Егора совпадали с его внутренним пониманием этого преступления, безусловно, единого преступления, разбитого на несколько этапов. Преступления непростого. Заранее спланированного, просчитанного. Оно было больше похоже на личную месть, чем на стремление к обогащению. Но судя по личности Подколесовой, у нее не только могли, но должны были быть враги.

Только почему искать этих врагов и наказывать их должны они с Егором?

Глава 3. Сгоревшая квартира

Служебный автомобиль мчался по зимней проселочной дороге. Кругом, куда хватало глаз, стояла удивительная зимняя тишина. Та, что бывает за несколько часов до заката. Деревья, покрытые инеем, чем-то походили на сказочных великанов, простиравших к солнцу свои белоснежные руки. Спокойствие и умиротворение пронизывали все вокруг.

Владимиров и его спутники ехали молча. Худой Артем, уложивший весь свой рабочий инструмент в багажник автомобиля, прижимался к окну заднего сидения. Ему явно трудно было находиться рядом со своей спутницей, которая тяжело дышала, но от диалога воздерживалась.

Сегодня в Подколесиной трудно было узнать вчерашнюю уверенную в себе диву из министерства. Она едва заметно накрасилась, оделась в какой-то красный пуховик, по всей видимости, когда-то дорогой, но сейчас несколько потрепанный от времени. Пуховик был Светлане Петровне явно мал и плохо гармонировал с крупной меховой шапкой, которую она отказывалась снимать, опасаясь сквозняков. У Владимирова желания разговаривать было еще меньше, он сидел рядом с шофером и старался думать о чем-то постороннем, хотя мысли вновь и вновь невольно возвращались к странному преступлению, которым ему приходилось заниматься.

Через несколько минут пути они подъехали к шлагбауму, который преграждал путь в коттеджный поселок, где у Подколесиной была квартира. Перед тем, как заехать на территорию, Владимиров подошел к охраннику, который дежурил в небольшой сторожке у входа.

— Добрый день, — майор представился и предъявил свое служебное удостоверение. В глазах охранника мелькнуло любопытство и понимание, — подскажите, пожалуйста, кто вчера вечером дежурил здесь?

— Вечером — это когда? Если до семи вечера, то мой напарник, а после семи — я. Мы дежурим по суткам. Смена в 19.00.

— Очень хорошо, — оживился Владимиров. — Скажите, меня интересует, не проезжал ли вчера здесь автомобиль «Lexus».

— Марку не помню, но вот по номеру скажу. Мы ведь автомобили по номеру запускаем. Он подъезжает, мы номер сканируем и открываем шлагбаум. Если в базе номер был, то все возможно.

Охранник углубился в небольшое устройство, стоявшее на столе.

— Да, был, даже могу точное время сказать, проезжал в 23.13. Но этот номер у нас в базе зарегистрирован. Принадлежит машина….

— Нет, не нужно, знаю, кому она принадлежит. Спасибо, вы нам очень помогли, а теперь пропустите нас на территорию. Мы едем с хозяйкой одной из квартир.

— А, наверное, в ту квартиру, где был вчера пожар?

— Да, туда. Скажите еще, а когда точно приехали пожарные? И вы их вызвали?

— Нет, не я. Соседи снизу. Они в этой квартире живут постоянно. А пожарные прибыли ровно в 00.35. У меня так в системе зарегистрировано. А как эта ваша машина уехала, я не видел. У нас только сканер на въезд работает, а обратно автоматически шлагбаум открывается.

— Спасибо, понятно.

Майор сел в машину и подъехал к коттеджу, на который указала Подколесина. Все вместе они вошли в дом, поднялись на третий этаж, хозяйка открыла дверь ключами.

— Артем, посмотрите, пожалуйста, как последнее время открывались замки, не было ли взлома? — обратился Владимиров к эксперту-криминалисту.

Его молодой коллега быстро взялся за дело. А сам майор вместе с хозяйкой зашли в помещение.

В квартире было холодно и пахло едкой гарью. Очаг возгорания находился на кухне. Она обгорела почти вся. Когда-то дорогая кухонная мебель превратилась теперь в обугленные остова тумбочек и навесных полок. Окно на кухне было разбито.

— Это пожарные постарались, — поймав взгляд Владимирова, неохотно отозвалась Подколесина, ей, по всей видимости, было чрезвычайно неприятно смотреть на такое разорение своего жилья. — Кухня пострадала больше всего, затем коридор, а вот в комнатах лучше. Пройдемте тогда в мой кабинет, если уж вам так хочется со мной поговорить.

«А между тем эта женщина может быть выдержанной», — заметил про себя Владимиров, — о вчерашнем манто уже не вспоминает, о сгоревшей машине не говорит».

К ним незаметно подошел Артем.

— Замки не вскрывались, повреждений нет, скорее всего, были открыты либо родным ключом, либо дубликатом.

— Спасибо, — ответил Владимиров, — но я так и думал, это непростая кража, если в этой квартире кража имела место быть.

Подколесина услышала его слова, но промолчала. Оставив Артема работать на кухне, Владимиров и хозяйка прошли в комнату, которую она называла кабинетом. Комната была светлой и просторной, следов гари здесь практически не было. Дорогая помпезная мебель, книжный шкаф, большой письменный стол, компьютер, — все это производило впечатление респектабельности и высокого социального статуса хозяйки.

Владимиров обратил внимание на стену перед столом, которая вся была увешана грамотами и иными дипломами в красивых рамочках, тут же висели фотографии с процедуры вручения данных дипломов. На каждой из фотографий можно было без труда узнать саму Подколесину. Вдруг о чем-то догадавшись, Владимиров обратился к своей спутнице.

— Скажите, а у вас в рабочем кабинете в министерстве и в квартире в городе тоже есть такие стены с дипломами и фотографиями?

Подколесина отвечала утвердительно.

— Конечно же, я ведь всю жить работаю на ответственных должностях. Но у других и стажа-то может быть больше, но нет такого количества наград. И заметьте, все это я получала за свой труд, за то, что практически живу на работе. Если бы вы пришли в мой кабинет в министерстве, то я бы вам показала и дипломы о том, что я являются заслуженным работником культуры, и кандидатом экономических наук, и лауреатом премии в области возрождения национальных традиций и еще…

Владимиров перестал слушать свою собеседницу. Его внимание привлекла одна деталь. Нижняя фотография рядом с очередным дипломом в рамке была снята. Да, снята, а на ее месте остались чуть более темные обои и маленький крючок, на котором, вероятно, крепилась фотография.

— А что это за фотография здесь висела, вы случайно не помните? Да, вот тут, на благодарственной грамоте для вас написано «Детский театр „Созвездие добра“». А вот фотографии нет. Вы ее сами случайно не снимали?

— Да нет. Не снимала. Не снимала, потому что люблю порядок во всем. Зачем мне дырка вместо фотографии. Но я уже не помню этого диплома и самого этого театра. Знаете, забот так много… целый день крутишься — вертишься…

Рассказ о собственных заслугах неожиданно придал Подколесиной уверенности в собственных силах. Она вальяжно, не снимая пуховика и шапки, так как в кабинете было холодно, уселась в свое рабочее кресло, кивком приглашая Владимирова сеть на стул. Майор понял, что сейчас ему нужно успеть донести до потерпевшей важную информацию.

— Светлана Петровна, — начал он. — Преступление, которое было совершено против вас не совсем обычно. Это не похоже на почерк преступников, которые стремятся к наживе, это больше напоминает личную месть. Поэтому злоумышленника или злоумышленников нужно искать среди вашего окружения. Послушайте, вероятнее всего, события развивались в следующей последовательности: кто-то украл из гардероба театра ваше манто, скорее всего, для того, чтобы отвлечь ваше внимание. Затем преступник вышел на улицу и сел в ваш автомобиль. Потом он приехал сюда, пробыл тут около часа, поджег квартиру и скрылся. Доехал до города, поставил машину в безлюдное место, оставил в ней ваше манто и поджог теперь уже автомобиль. Корысти никакой не заметно. Но, может быть, в квартире у вас что-то пропало, может быть, действия преступника имели еще какую-то подоплеку?

Подколесина выслушала его с непроницаемым лицом.

— Личная месть, — усмехнулась она, — много их таких, кто готов мстить. Низкие люди. Разве всех их упомнишь. Нет, ничего у меня не пропало, если не считать этой фотографии. Убрать сама я ее не могла. Я была тут утром вместе с моим мальчиком, не пропало ничего, все проверила.

— Простите, — прервал ее Владимиров, — вы были тут с сыном?

— У меня нет сына, — холодно отрезала Подколесина. — Я свободная сильная женщина, у меня могут быть и друзья, и поклонники. Это мой коллега: толковый и исполнительный парень. Мы все осмотрели: ничего не пропало. Но если меня хотели ограбить, чтобы разозлить, а потом просто все сжечь, то этим людям не удастся причинить мне моральные страдания. Я их из-под земли достану, а вывести из себя саму Подколесину у них ни за что не получится.

— Да, Светлана Петровна, вы сильная женщина, — спокойно отметил Владимиров.

— А что вам это нравится? Я считаю, что женщина всегда сильнее мужчины, крепче духом, хотя и мужчинам нужны женщины, а женщинам мужчины. Я люблю помогать моим молодым коллегам. Например, тот парень, что привез меня сегодня сюда с утра на своей машине. Он обходителен, умен. Высокий приятный блондин, чем-то похожий на вас. У вас вот волосы темно-русые, но глаза голубые, такие же выразительные, как и у него. И он такой же, как вы, стройный, подтянутый, спортивный. Меня такие люди всегда привлекали.

Последние слова Подколесина произнесла с каким-то особенным жаром и даже с некоторой нежностью.

Владимиров посмотрел на свою спутницу с недоумением. Порыв внезапного женского кокетства со стороны этой далеко не молодой чиновницы его удивил. И стремясь побыстрее закончить разговор, который стал приобретать какой-то неожиданный оттенок, он добавил:

— И все-таки, Светлана Петровна, вы подумайте, мне кажется, что преступник вам знаком. Иначе нам придется очень долго перебирать все ваше окружение, а это много разных людей, да и часть из них вовсе не стоит тревожить в виду их особенного положения.

Подколесина ответила ему несколько небрежным кивком. В это время в кабинет заглянул Артем и заявил о том, что он закончил свою работу. Владимиров, в душе обрадовавшийся, что они уже могут ехать обратно, стал собираться. Подколесина встала и направилась к выходу из своей квартиры.

Глава 4. Новые обстоятельства

Бессонница и мысли о работе — что может быть неприятнее ночью! А днем все это превращается в головную боль и ощущение незатихающей внутренней разбитости. Но работать было нужно. И не просто работать напоказ. Дело это чем-то привлекало Владимирова. Он чувствовал, что перед ним необычный преступник и далеко не рядовое преступление. И чем-то все это было связано с театром, который стал не просто местом преступления, но и местом начало какого-то жизненного сюжета, который майору нужно было распутать, чтобы докопаться до истины.

Но также было важно раздобыть побольше информации о самой Подколесиной, которая, по всей видимости, была знакома с теми людьми, которые совершили или заказали данное преступление.

Поэтому Владимиров попросил Егора Левина разузнать, как можно больше информации о Подколесиной в министерстве. Он знал, кому поручить такую работу. Егор слыл балагуром и обаятельным холостяком, который был способен разговорить практически любую женщину, а уж всезнающих секретарш из министерства тем более.

Сам же Владимиров — хоть и занимался этим делом как следователь, призванный больше времени уделять кабинетной работе, получая нужную ему информацию от оперативников — все-таки решил сегодня нанести два визита. Первый из них был, скорее, его интуитивным порывом. Поэтому он никому ничего про него не докладывал. Второй визит официальный. В театр. Для уточнения деталей позавчерашнего преступления.

«Детский театр „Созвездие добра“» — набрал он в Яндексе. Посмотрел координаты, время и место работы. Этот театр располагался во Дворце детского творчества в Ясенево. «Далековато, — подумал майор, но съездить стоит. Тем более что метро мне в помощь».

Владимиров приехал к зданию Дворца после двух часов дня. На вахте спросил о театре.

— Вы за ребенком своим пришли? — недоверчиво спросила его пожилая полная вахтерша. — Так они еще на репетиции.

— Нет, — ответил Владимиров. — Хотел дочку к Вам определить, решил с педагогами познакомиться.

— Что-то вы поздно с дочкой-то. Разве что теперь на будущий год. А педагогов-то там было-то всего двое, а теперь вот пока одна Ольга Владимировна. Но вы зайдите. Спросите ее. Сейчас как раз будет перерыв.

Владимиров поднялся на третий этаж и пошел по темному коридору к указанному на вахте кабинету. Двери его распахнулись, и навстречу майору выбежала вереница детей разных возрастов, но не старше лет четырнадцати.

Он заглянул в класс. Это было что-то среднее между кабинетом и залом. Окна задрапированы темной тканью, небольшая сцена, занавес из той же темной ткани, полукруг стульев на несколько ярусов.

Владимиров вошел во внутрь.

Спиной к нему стояла миниатюрная женщина с распущенными темно-русыми волосами. Она обернулась.

— Ольга Владимировна? — вежливо спросил майор.

— Да, — ответила женщина.

На вид ей было около тридцати пяти лет. Искусственное освещение зала подчеркивало мягкие черты ее лица. Трудно было назвать эту женщину красавицей, однако что-то в ней, несомненно, привлекало. Особенно выделялись серые глаза — живые и выразительные, отражающие душу человека тонкого и творческого.

— А я пришел познакомиться с Вашим театром, — начал Владимиров. — Такие отзывы о Вас. Дочка у меня любит театр.

— Приводите, мы всем здесь рады, — улыбнулась ему женщина.

— А я слышал, что Вы места занимаете в областных конкурсах, лауреатские. Вас начальство ценит.

— Да что Вы, — отозвалась женщина. — Дипломы — это больше для Дворца. А для нас главное, чтобы дети себя в этом находили. У нас, конечно, есть отбор при поступлении, нужно еще конкурс небольшой выдержать, а сколько Вашей дочке лет?

— Двенадцать, — ответил Владимиров. — А вы знаете, а бы еще хотел фотографии театра посмотреть. На сайте не все есть…

— Фотографии есть, они сейчас в фойе висят на первом этаже, — как-то рассеянно ответила Ольга. — Простите, сейчас вернуться дети с перемены. Мы должны продолжить.

— Да, конечно, — отозвался Владимиров.

Он спустился на первый этаж. Фотографий, действительно, висело много. Театр был успешный. Для детского объединения такого уровня гастролировал много, тут же висели и дипломы. Владимиров обратил внимание, что кроме Ольги Владимировны Соловьевой на фотографиях был изображен другой человек — мужчина ее возраста. И тут он остановился. На одной из фотографий вместе с детьми из театра и педагогами гордо возвышалась в полном боевом параде Светлана Петровна Подколесина.

Глава 5. Весь мир театр…

О своем открытии во Дворце детского творчества Владимиров никому не сказал. Он молча вышел из фойе, спустился в располагавшееся поблизости метро. Сидя в вагоне метро, он думал, тщательно взвешивая каждую деталь.

Его размышления прервал звонок Егора Левина. Владимиров, глядя на экран смартфона, поморщился. Опять эти разговоры в общественном транспорте. Тем более что Егор всегда говорил много. А громкую связь майор включать не любил, даже если людей рядом было мало.

— Ну вообщем так, — начал Егор, что свидетельствовало о том, что полезной информации он накопал ни одну тонну. — Подколесина дамочка еще та. Крупный зверь. Но по порядку. Родом из провинции, из районного городка. В Москву приехала учиться, закончила с красным дипломом. Была замужем. Сын умер от почечной недостаточности в четыре года. Карьеру делала стремительно. Уже в тридцать лет занимала серьезные должности. Бескомпромиссна и резка. Подчиненные ее боятся и ненавидят, сплетничают за спиной еще как. Да есть о чем. У Подколесиной есть слабости: дорогие наряды, украшения и молодые мужики. Обычно приближает к себе мужчину лет на 10—20 себя моложе. Играется с ним год-два, от силы три. Потом находит нового. Кого смог из ее кавалеров, записал, сейчас тоже есть такой один, ее помощник. Парень смазливый, недавно кандидатскую по экономике защитил, сказали, она все для него пробила. Обещала похлопотать на счет должности хорошей.

Владимиров слушал Егора, ощущая в себе какое-то неприятное чувство, ему невольно вспомнился его последний разговор с Подколесиной, ее нелепые попытки произвести на него впечатление. «Похоже, что у этой женщины явно какие-то особенные комплексы. Дедушка Фрейд был бы в восторге от такой пациентки», — усмехнулся про себя Владимиров.

— Слушай, — обратился он к Егору, выслушав до конца его монолог, — а что враги? Явные враги были?

— У такой женщины, да как тут бы врагов, — не без уважения ответил Левин. — Но ты знаешь, у меня сложилось впечатление, что она хоть над подчиненными и измывалась, но так без подлости особой. Больше самоутверждалась. Мол, цените меня, уважайте, комплименты говорите. Начальство ее и ценило. Покровители высокие у нее есть, что ли. Вообщем, далеко не глупая женщина. И никогда себе ничего особенного публично не позволяла. Этакая принципиальная львица…

— Понятно, — отозвался Владимиров.

Через полчаса он вышел на нужной ему станции. Теперь минут двадцать предстояло пройтись пешком. Теперь путь майора юстиции лежал в настоящий театр.

Конечно, это могло быть простым совпадением. Преступник мог схватить первую попавшуюся фотографию. И чем могли быть связаны между собой Подколесина и эта женщина-педагог? У той должность замминистра, у этой маленький детской театр на окраине города. «Пазлы» совсем не складывались, нужна была дополнительная информация.

Между тем он уже пришел к зданию, построенному лет 30 назад и имевшему несколько вычурное название «Театр современной пьесы». Тогда в моде были новые архитектурные решения. Странная конструкция из бетона, стекла и металла выглядела несколько нелепо. Около театра бил фонтан с масками и разнообразными мифологическими персонажами. Про себя Владимиров отметил, что за этим фонтаном совсем не разглядеть стоянку для служебного транспорта. Именно это обстоятельство не дало им с Петром в вечер преступления рассмотреть человека, который сел в автомобиль Подколесиной.

Размышляя об этом, Владимиров вошел в театр. Было около пяти вечера, спектакля в этот день не намечалось, поэтому театр был пуст. Однако гостя из полиции ждали. Около пустых вешалок в гардеробе, несколько насупившись, сидели две пожилые женщины, ожидая опроса. Директор театра — Яков Михайлович встретил Владимирова с характерным для него радушием, которое, впрочем, показалось майору несколько наигранным.

— Дорогой, дорогой Дмитрий….

— Александрович, — подсказал Владимиров.

— Да, дорогой Дмитрий Александрович, — а мы Вас ждем. — Все сотрудники, которые дежурили тогда, собрались. Вот, правда, актеры не все, что были, но Вы должны нас понять. Актеры — люди занятые, у многих есть еще занятия. Преподают, играют, выступают. Несут свет искусства в массы.

— Яков Михайлович, я хотел бы поговорить с Вами и гардеробщицами. Этого пока достаточно, тем более что особо занятых мы можем пригласить к нам официально.

— Конечно, конечно, — заторопился Яков Михайлович. — Давайте пройдем в мой кабинет.

Немолодой грузный директор поспешил отвести Владимирова в кабинет, располагавшийся на первом этаже. Кабинет представлял собой, скорее, каморку папы Карло в семь метров шириной и пять метров длиной. Там каким-то чудесным образом размещался шкаф и довольно-таки массивный стол. Все стены были увешаны фотографиями и наградами. На самом видном месте красовался достаточно точный дружеский рисунок-шарж на самого Якова Михайловича. «А это весьма неглупый человек с хорошим чувством юмора», — заметил про себя Владимиров.

Однако разговор с директором ни к чему существенному не привел. Яков Михайлович кратко пересказал события того злополучного вечера. В кабинет он свой не спускался, провел все время за приготовлениями к банкету, который происходил на третьем этаже в малом репетиционном зале.

Светлане Петровне уделял внимание чуть больше, чем другим гостям, взялся ее проводить. И тут такое.

На вопрос о том, как бы он мог характеризовать саму Подколесину, Яков Михайлович уклонился от прямого ответа.

— Вы понимаете, — ответил он. — Мы ее давно уже знаем. Она для театра многое сделала. Помогла деньги на ремонт получить в прошлом году. Ну как тут без уважения к масштабу личности…. так сказать. Женщина она серьезная, деловая… Не без характера, конечно, но это вообще черта настоящих русских женщин…

Владимиров вдруг подумал, что сам Яков Михайлович даже сейчас Подколесину боится. У него, наверное, совсем другая жена. Умная, тонкая, образованная, возможно так же, как и он, живущая искусством.

— А наши сотрудницы из гардероба ждут Вас, — продолжил Яков Михайлович. — И все-таки согласитесь, неприятная для нас эта история. Ее бы как-то разрешить. Мы даже можем подумать о том, чтобы вернуть Светлане Михайловне часть суммы за манто. Вы поймите, мы ее очень уважаем.

Майор поднялся, чтобы побеседовать с гардеробщицами. Яков Михайлович в это время схватил что-то со стола и стал совать в руки Владимирова какие-то небольшие бумажки.

— Это пригласительные, — быстро объяснял он, — на любой наш спектакль. Мы Вас тоже очень уважаем. Хотим, чтобы и сотрудники наших органов правопорядка приобщались к искусству, так сказать.

Владимирову пришлось нехотя сунуть в карман две бумажки, остальное он взять категорические отказался. Впрочем, Яков Михайлович на этом и не настаивал.

Майор поспешил в пустой гардероб. Встреча с его работницами тоже поначалу ничего не дала. Женщины категорически не соглашались с тем, что хоть ненадолго в течение того рабочего дня покидали гардероб. Даже в туалет ходили по очереди, когда шел спектакль. Да и женский туалет располагался тут же, буквально в трех шагах от гардероба.

— Но, может быть, кто-то к Вам подходил поговорить? — уточнил Владимиров.

— Чужих никого не было, — отрезала одна из гардеробщиц (она была посмелее и чуть помоложе второй). — Зрители вещи отдавали, номерки получали, шли потом в зал. После спектакля номерки сдавали, вещи получали.

— А много осталось вещей после спектакля?

— Верхней одежды штук десять, это тех, кто на банкете, значит, — отозвалась вторая гардеробщица.

— Да, они на банкет идут, а нам их жди, — добавила первая. — Просила я Якова Михайловича, ну пусть эти — особенные гости — у Вас раздеваются, а он куда там. Ему, видите ли, некогда. А мы что — сторожа вещей этих приглашенных гостей. Ведь они даже за билеты не платят…

— Ну, может быть, кто из своих мимо проходил, может, поздоровался только с Вами? — настаивал Владимиров.

— Ну, — отозвалась вторая гардеробщица, — и поздоровались они, что же теперь обязательно украли что ли?

— Никого особенного не было, — добавила первая, — суеты было много, все-таки премьера, а вот здоровалась только Ася.

— Что за Ася? — заинтересовался Владимиров.

— Актриса наша. Она прямо в гриме перед выходом на сцену к нам забежала.

— А что ей было забегать? — быстро спросил Владимиров.

— Да так, по делу пустяшному, — нехотя отозвалась вторая гардеробщица.

— Знаете, если бы не кража большая, то и говорить бы не стали, —почему-то рассердилась первая гардеробщица. — Ася по личному делу приходила, платье она свадебное принесла.

— А платье-то зачем? — еще больше удивился Владимиров, вернее, сделал вид, что удивился.

— А вот для чего, — откровенно призналась вторая гардеробщица. — У сына моего младшего свадьба намечается. Они уже долго живут вместе, вот теперь пополнение ждут, надо все оформить по закону. А у них долги, ипотека. Денег особых нет, вот Ася и решила отдать свое платье свадебное, красивое, она сама себе его шила, бисером украшала.

— Ну и что, платье-то взяли? — спросил майор.

— Нет, не стали, хоть и красивое очень и по размеру должно было подойти, — вздохнула вторая гардеробщица.

— А почему?

— Много вы хотите знать, гражданин начальник, — вдруг совсем взъерепенилась первая работница. — Муж у нее умер, вернее, повесился, не захотели мы платье брать от такой свадьбы, вроде как примета плохая.

— А… понятно, — отозвался Владимиров. — А кого Ася-то в спектакле играла, я смотрел у Вас актрис с таким именем вроде нет.

— Играла в каком-то эпизоде что-то там из массовки. Вы не думайте, она актриса стоящая. При мне еще стольких переиграла. А вот приехал новый режиссер, и теперь она редко на сцену выходит по-настоящему, — более спокойным тоном отозвалась первая гардеробщица. — А Асей я ее с детства зову, я с ее матерью знакома была, в театре-то служу уже 45 лет. Отработала заведующей пошивочным цехом, а на старости лет в гардеробщицы подалась. А так по паспорту она Ольга.

— Ольга Соловьева? — спросил Владимиров, чувствуя некоторое волнение.

— Да, так.

— А ее муж? Как его звали, кем он был?

— Муж был актер тоже. Игорь Королев. А она фамилию никогда не меняла.

— А что с мужем-то случилось? Поподробнее можно?

— Там история сложная была, — заметила женщина со вздохом, — они учились вместе в театральном, свадьба была студенческая, но жили хорошо, правда, без детей. Все для сцены, играть стали ведущие роли почти сразу. Прямо в звезды выбились от молодых ногтей. А потом новый худрук у нас появился, что-то оборвалось прямо как. А вы знаете, когда наверх-то поднимешься, падать больно очень. Ася она покрепче была. Театр создали детский, стали ребятами заниматься, в конкурсах участвовать, даже побеждать. Игорь с ней был. А потом что-то у него случилось. Вот он и решил так вот… уйти…

Владимиров почувствовал, что женщина что-то явно скрывает, но настаивать на своем не стал, он и так узнал о многом. «Пазлы» стали складываться, и хоть некоторых деталей пока не хватало, майор понял, что смог ухватиться за какую-то важную ниточку, которая приведет его в процессе предварительного следствия к разрешению всех противоречий, накопившихся за последние дни.

Глава 6. Трепетная муза

— Ты что — Кашпировский что ли? — голос Егора Левина в телефонной трубке был немного обиженным и одновременно насмешливым. — Ну как ты догадался? Тебе бы не в органах работать, а на «Битве экстрасенсов» деньгу зашибать.

Владимиров понимал, что Егор с первого слова ему ничего не скажет, но само начало было хорошим. Его коллега в это утро даже обиделся, когда Владимиров отправил его снова в министерство выяснять имя предыдущего кавалера Подколесиной.

— Был ты прав, звали его Игорь Королев. Актер. Познакомились они с Подколесиной три года назад. В «мальчиках» у нее был полгода. Причем даже непонятно зачем. Карьеры она ему никакой не сделала. В театре как играл он какие-то проходящие роли, так и продолжил играть, несмотря на эту влиятельную «мадам». В чиновники она его не перетащила. Так, побаловалась и бросила. А он потом на самом деле повесился. То ли от любви, то ли от позора. А ты эту Подколесину видел. Аж смотреть страшно. На нашего брата действует прямо, как удав на кролика. Что бы я да с такой женщиной, — Владимиров понял, что Егору хочется сказать что-нибудь острое, но он себя сдерживает, его коллега вообще не позволял себе излишне грубых слов по телефону.

Владимиров отключил связь. Теперь у него в голове все встало на свои места. Он все понял в этом деле, хотя, по сути, не имел никаких улик.

Да, Ольга проходила мимо гардеробщиц, принесла свадебное платье, но ни одна из них не подтвердит, что она вообще прошла к вешалкам с одеждой, камеры видеонаблюдения ни возле театра, ни возле коттеджного поселка ее не зафиксировали. Ну увела Подколесина у нее мужа, повод для ненависти был, но обычно несчастные жены как-то по-другому мстят своим обидчицам, а тут украсть шубу, поджечь квартиру, автомобиль. Как-то все это не вязалось с обликом хрупкой актрисы-педагога. Слишком было все поверхностно, а эта женщина более сложна и глубока. Да и если бы она сразу все это сделала, спустя несколько месяцев после смерти мужа, это был бы более или менее понятный эмоциональный порыв, а так спустя уже два года с хвостом, да и зачем. Материальный урон Подколесина понесла для нее не такой уж большой. Да, вчера она опять звонила Владимирову, пожаловалась, что с ее карты кто-то снял около 100 тысяч рублей, она уже написала официальное заявление, сотрудники банка отправили запрос службы Яндекс-денег, потому что средства были отправлены на один из кошельков. Впрочем, это обстоятельство было уже не таким важным для хода расследования.

Владимиров понял, что сейчас ему необходимо установить наличие алиби у Ольги, а также поговорить с ней уже в совсем другом тоне. Однако ему почему-то не хотелось рассказывать о своих догадках кому-либо, и он решил снова нанести визит во Дворец детского творчества.

Ольга встретила его без удивления. Ее взгляд был спокойным, а улыбка вежливой и ровной.

— Наверное, нам стоит пройти в мой маленький кабинет? — спросила она. — Мне кажется, что нам есть о чем поговорить.

Отдавая должное ее догадливости, Владимиров прошел с ней к краю сцены, где была задрапирована небольшая дверка. Дверь вела в крошечное помещение, которое, по всей видимости, служило местом ожидания своего выхода для юных актеров. Здесь не было даже письменного стола, вместо него стояло несколько стульев, висели зеркала и забавные картинки по стенам.

— Я Вас слушаю, — сказала Ольга, опускаясь на один из стульев и приглашая жестом Владимирова последовать ее примеру.

— Ольга Владимировна, — начал майор, — как Вы понимаете внимание к Вам продиктовано не просто любопытством. Это профессиональное любопытство, так сказать. Дело в том, что в театре, в котором вы работаете, в прошлое воскресенье было совершено преступление. После спектакля у женщины было украдено очень дорогое манто. Потом у нее же украли автомобиль и на этой машине проехали к ней на квартиру, там же был совершен поджог помещения, автомобиль также сгорел.

Ольга слушала Владимирова внимательно. Ее лицо оставалось вежливо безучастным, однако она чуть-чуть подняла брови в знак некоторого удивления.

— Сожалею, — вежливо отозвалась она, — но простите, чем я могу помочь в этом деле?

— Ольга Владимировна, вы в этот день беседовали с работницами гардероба, приносили им свадебное платье, предлагали его. Вы были в театре.

— Да, — усмехнулась Ольга, — правда Ваша — приносила, предлагала. Но кроме меня в театре было еще человек пятьсот, и вы подозреваете меня одну?

— Ольга Владимировна, но именно вы имели право считать Подколесину своим личным врагом. Мне бы не хотелось напоминать Вам историю о Вашем покойном муже…

Губы Ольги слегка побледнели. «Даже будучи хорошей актрисой, она не смогла сдержать себя», — подумал Владимиров.

— Вы даже об этом знаете, — горько улыбнулась его собеседница. — Впрочем, это узнать нетрудно. Да, к сожалению, я, как и многие женщины, оказалась брошенной женой. Хотя эта ситуация личная. Мне бы в свою очередь не хотелось обсуждать ее публично.

— А где вы были после спектакля в воскресенье?

— Ушла с банкета сразу, — отозвалась Ольга. — У меня были обстоятельства, — заметила она, поймав взгляд Владимирова, — меня пригласили стать членом жюри детского конкурса. Театрального конкурса в городе Торжок. Я села на автобус в 23.00, поехала на конкурс.

— Что за автобус? Откуда он уходил? Да и когда вы были на месте?

— Автобус с автовокзала, ехать, правда, долго, аж десять часов. Была в городе только утром. В десять утра пришла на конкурс, жюрила там до пяти вечера, потом уехала на таком же автобусе. Вообщем день работы, ночь в пути, день работы, потом еще ночь пути и новый день уже на работе…

— Это нетрудно проверить, — отозвался Владимиров.

— Конечно, — улыбнулась в ответ ему Ольга и встала, показывая, что просит его завершить разговор.

Глава 7. Трудный день

Весь следующий день Владимиров занимался проверкой алиби Ольги Соловьевой. В целом все сходилось. Билет в кассе автовокзала был куплен за три дня до поездки на ее имя и паспорт. На ее месте было зафиксировано прибытие пассажира, в Торжке подтвердили, что конкурс в этот день проводился, и Соловьева была одним из членов жюри, также было документально подтверждено, что она купила билет на автовокзале этого города обратный билет.

По опыту Владимиров знал, что пассажиров того автобуса было допрашивать практически бесполезно, прошла уже почти неделя с того дня, да и кто может вспомнить лицо человека, с которым столкнулся на ночном рейсе автобуса. Майора заинтересовало, что путь автобуса был по времени очень затяжным, открыв карту в Яндексе, он отметил, что сам путь от столицы до этого города составляет примерно 240 км. Это часа четыре в дороге, однако автобус по своему маршруту заезжал почти во все города и городочки, поэтому его путь был больше похож не на прямую, а на какую-то полувосьмерку с овалом. К тому же конечной точкой его маршрута был даже не Торжок, а Тверь.

Получалось, что у Владимирова практически не было доказательств причастности Ольги Соловьевой к этому делу. Были догадки, серьезный мотив мести, но все улики носили сугубо косвенный характер. С такой доказательной базой к начальству идти нельзя, так как результаты предварительного следствия, проведенного им, не могли подтвердить причастность подозреваемой к совершенному преступлению.

К тому же Владимиров как бы он этого и не хотел, был на стороне Ольги. За свою профессиональную жизнь он успел повидать всякого. Самые лучшие психологи — это те, кто постоянно работают с людьми, а уже если приходится работать с людьми в экстремальных условиях, то становишься просто ассом психоанализа.

Но незавершенность дела угнетала. И от этого вольно или невольно Владимиров весь вечер мысленно возвращался к нему. Жена, привыкшая к его задумчивости, не задавала вопросов, дети, вернувшиеся со своих вечерних дополнительных занятий: сын со спортивной секции, а дочка из театральной студии, также молча делали уроки, привычно обращаясь за советами лишь к матери. Его никто не тревожил по пустякам. Майор знал, что этим он обязан своей жене, и очень ценил ее за мудрость и такт.

Когда утром он переступил порог своего служебного кабинета, Егор Левин ошарашил его вопросом:

— Ты смотрел вчера в новостях? Даже на Первом это показали!

Увидев недоуменное лицо своего коллеги, Егор пояснил:

— Вечно ты не в курсе. Подколесину уже взяли. Открылись ее махинации: там целый воз всего: вывод средств за рубеж, оффшорные счета, откаты, аферы, крупно брала дамочка. Прямо Рокфеллер в юбке.

Пока Владимиров осмысливал переданную ему информацию, Егор продолжал:

— Я уже и в новостях в Интернете посмотрел, и там про нее есть. Прославила на всю страну, даже на весь мир. Теперь прокуратура занимается ее делом. А нас к себе начальство вызывает.

Как бы желая удостовериться в правдивости слов Левина, Владимиров сел за свой рабочий стол и сразу полез в смартфон. Действительно, новость об арестованной замминистра культуры уже была в Интернете, конечно, не в топе новостей, но этого было достаточно, чтобы поверить. Тут же Владимиров понял, что события недельной давности и сегодняшний арест — это звенья одной цепи. И визит в загородную квартиру имел целью не просто поджог, скорее всего, имело место похищение информации из личного архива Подколесиной.

Однако его поток мыслей был прерван звонком начальства. Вместе с Егором и откуда-то появившимся Петром Владимиров пошел в высокий кабинет, действительно, располагавшейся на последнем верхнем этаже их здания.

В кабинете у начальника уже сидел молодой для своего звания подполковник — старший следователь по особо важным делам из прокуратуры. Невысокий блондин, достаточно вежливый, но с каким-то холодным блеском голубых глаз. Его представили, он попросил вести его в курс дела по возбужденным уголовным делам, пострадавшей в которых была признана Подколесина. Владимиров кратко изложил факты, однако о своей догадке насчет Соловьевой предпочел пока промолчать.

Подполковник бегло пробежался по бумагам.

— Нестандартное преступление, — хотя есть свои «ниточки», можно зацепить, — проговорил он. — Ввиду сложившейся ситуации мы освобождаем вас от ведения этого дела. Можете даже порадоваться, все это вообще попахивает «глухарем». А теперь с вас взятки гладки.

Владимиров предпочел не отвечать на такие шутки, он вежливо попрощался и вышел из кабинета.

Весь рабочий день он провел, занимаясь рутинными заботами. Бумаг приходилось писать как всегда много. Подобная бюрократия раздражала, однако майор принимал ее как не самую приятную, но часть своей работы. С самого своего появления на службе он приучил себя дисциплинированно составлять все эти бумаги, с грустью иногда удивляясь тому, что начальство, да и все проверяющие службы оценивали его деятельность по правильно или не совсем правильно составленным бумагам. Поэтому он привык, что бумаги живут несколько «сами по себе», а он со своей деятельностью от них отдельно.

При этом Владимиров удивился, когда в конце рабочего дня, спускаясь к выходу, застал у дверей Ольгу Соловьеву. Та стояла недалеко от входа в длинной до пола юбке, которая шла ее стройной фигуре и небольшой шубке до пояса.

— А я Вас жду, Дмитрий Александрович, — с некоторой наигранностью сказала Ольга. — Вы на машине? Нет, а вот я сегодня за рулем. Давайте подвезу.

Владимиров быстро понял, что садиться в машину Соловьевой не должен. Просто потому, что он подозревал эту женщину в нескольких преступлениях. Поэтому он решил вернуться в свой кабинет, благо тот после окончания времени службы, был свободен. Ольга достаточно спокойно согласилась и на этот вариант.

Пока они поднимались по служебной лестнице, Владимиров про себя отметил, что совершил ошибку, не проверив, имеет ли Соловьева права, а ведь была угнана машина. Хотя права сейчас имеет такое количество женщин, что искать преступника по этому критерию было бы глупо.

— Я не знала ли, стоит ли мне к Вам приходить, — начала разговор Соловьева.

Что-то в ее лице выдавало, что она ждет сейчас психологической помощи от Владимирова. Но майор не высказывал никаких эмоций, просто слушал свою собеседницу. Догадавшись об этом, Соловьева продолжила:

— Но я все равно решилась прийти. Знаете, сначала я думала, что с этим будет легко жить, но вот уже четыре ночи совсем не могу спать. Даже снотворное не помогает. И я решила все-таки на шаг… Но это неважно, я решила все Вам рассказать. Как все было.

— Это сделали Вы? — мягко без нажима спросил Владимиров.

— Да, — просто ответила Соловьева. — В целом все оказалось нетрудным. Игореша. Он рассказывал, где она хранит бумаги. Понимаете, она была умна и жестока, но при этом каждую бумажку хранила. Такая привычка. Даже такую, которую лучше было бы вообще не хранить. Он случайно увидел, разобрался и испугался. Дурачок. Слабый он был. Душа тонкая, доверчивая. Как он переживал, что мы с ним в театре потеряли наши роли. Ведь он даже Вронского репетировал, а мне Анну не дали, ну да Бог с ним. А потом Николай Алексеевич уехал, а новый худрук нас как-то быстро задвинул. Он все какие-то комейдики стал ставить, зритель валом повалил, а это ведь деньги, но нас в этих комейдиках не видел. Старые спектакли ушли, а новых нет. Вроде числимся в штате, а на сцену два-три раза в месяц выходим.

Соловьева вздрогнула, несколько поддалась вперед всем телом, однако заметив взгляд майора, встрепенулась, продолжила:

— Да, зачем я о театре… Это не ваше, это наше. Игореша переживал тогда сильно, но я решила, надо искать выход какой-то. А тут как раз театр детский, чтобы устроиться на эти должности мы уже себе что-то заработали, авторитет я имею в виду. Взялись за дело. Втянулись. И дети. Знаете, у нас своих не было. Сами виноваты. А дети помогают. Поддерживают как-то. И зря говорят, что современные дети только гаджетами живут, это все внешнее, а внутри — они мягкие — еще многое с ними можно сделать. Я опять отвлеклась. Простите. Страдаю многословием. Мой порок…

Соловьева вздохнула. Странно, но Владимирову казалось, что она перед ним вовсе не играет. От того и говорит несколько путано. Искренне волнуется. А ведь актриса, но быть настоящей еще не разучилась.

— Да. А вот с чего началось. Мы с детьми конкурс выиграли. Большой. Международный. Нас поздравляли во Дворце. И там эта женщина была. Она сразу на Игорешу как-то нехорошо посмотрела. А я сразу не заметила. Он потом стал как-то странно пропадать, не ночевать сначала, а через месяца два совсем ушел. Я переживала, даже похудела сильно. Но ничего. Дети меня спасли. Работала. Он из Дворца уволился. А в театре мы с ним иногда виделись. Я думала, что эта женщина за него хоть похлопочет, чтобы ему роли какие-то достались, знаете, он всегда хотел играть серьезное что-то. Смешно. Доктора Живаго хотел сыграть. Так это же роман, не пьеса, ее вообще почти не ставят на сцене. А через полгода он вернулся. Измученный какой-то. Я приняла. Простила. Стали жить. Во Дворце он не захотел работать. А однажды мне все рассказал. Все про эту женщину. Она бумаги хранила в электронном виде в компьютере. У нее за городом квартира, без Интернета компьютер. Даже на флешку себе ничего этого не скидывала. Документы были в экселе. В специальной папке и все.

Ольга замолчала. Владимиров понял, что в это раз он должен ей помочь.

— Вы решили достать эти документы, когда Ваш муж умер?

— Сначала нет. Я не думала, — отозвалась женщина. — Не поняла я, зачем он решился на такое. Но он сломился совсем. Особенно после этой истории. Не видел для себя ничего хорошего в будущем. Я себя виню, в наших отношениях холод какой-то пошел после всего. Я все-таки обижалась. А он… Видимо, давно эту мысль вынашивал. И осуществил. А я потом жила. Работала. Актрисам — им легче. Они могут маску надеть. А что там в душе. Бог весть. Но решила все сделать не сразу. Все как-то забавно получилось. Как у Агаты Кристи. Скажите, а из меня получилась бы какая-нибудь мисс Марпл?

Соловьева чуть прищурила свои серые глаза, однако почувствовав, что ее шутка не удалась, продолжила:

— Сейчас же век детективов. Очень они популярны. На сценах театров теперь что в репертуаре: комедий штук пять или семь, мелодрамы какие-нибудь, может быть, хоть что-то из классики и детективы. Их зритель любит. Идет охотно. Голосует, как говорится, ногами. И я в юности детективов перечитала достаточно. А спланировать все было легко. Манто забрала. Оно ведь белое, тонкое, вместе с платьем своим запросто в пакет положила. Никто и не заметил. Своя я ведь в театре. Для своих здесь особые законы. Ведь знала я, что платье не возьмет Анна Васильевна, примета дурная, кто же после такой свадьбы — считай от покойника — платье-то захочет. Потом на банкете только показалась, фужер разбила, чтобы меня еще больше запомнили, что была, осколки собрали вместе. А дальше я к машине, за МКАД, в квартиру. Ключи-то у Игореши остались от машины и квартиры. Почему-то эта женщина у него их не забрала. А там за компьютер, все скачала. И даже позабавилась: пароли доступа к карте ее зарплатной забрала. В ту же ночь, когда в Торжок ехала, с ноутбука, который специально купила для этого, перевела все на Яндекс-деньги, а затем в фонды для детей благотворительные. А когда домой вернулась, то и ноутбук магазин обратно сдала.

Опять повисла пауза. Владимиров решил задать вопрос.

— А как вы добрались до Торжка? И ведь на вашем месте в автобусе кто-то сидел?

— Это сейчас очень просто. Познакомилась на рынке с бабулей. Она там торгует, работает, а сама из Твери. Внуков видит редко, переживает. А я ей рассказала, что меня командируют в Торжок, да я ехать автобусом не хочу, а мне дорогу только так оплачивают. Потом купила на свой паспорт в кассе билет на тот день, когда надо, билет перепечатала с ее фамилией и паспортными данными. Контролеры в автобусах проверяет лишь паспорт, чтобы с билетом совпадал, время и дату и крестик ставит на месте, которое пассажир занял. А на какой паспорт был куплен билет — это уже никого не волнует. Сама сколько раз ездила. Так всегда было. Вот бабуля и прокатилась за меня до Торжка бесплатно. А я просто попутку взяла. Сейчас это можно. Так с ветерком за четыре часа и добралась. Еще подождать пришлось немножко.

Ольга вздохнула.

— Можно теперь мне вопрос задать?

Владимиров кивнул.

— А где же моя ошибка? Почему Вы так быстро обо всем догадались? Фото, правда? Мы — женщины — так сентиментальны. Не удержалась я. Не видела я квартиры этой. А как вошла. На меня мои дети смотрят и Игореша. Взяла и оторвала, а потом домой унесла. Испугалась. Фото разорвала как не больно, рамку выбросила. Видите, не получилось из меня преступника настоящего… Хотя… Я своего добилась. Документы переслала, куда следует. Да и не в одно место. Шум подняла еще тот.

Соловьева снова замолчала. Владимиров понял, что он должен завершить разговор.

— Думаю, Вам это все нужно рассказать завтра самой. Можете ко мне прийти. Можно к начальству. Напишите официальное заявление. На условный срок такое дело, наверное, не потянет. Все-таки кража и поджог. Но закон есть закон. Мне кажется, Вам труднее было бы с этим жить…

— Да, да, — ответила Ольга. — Мне так смешно. Я — преступница. Хоть детектив с моими детьми ставь на сцене. Хотя я и детей теперь долго не увижу. Вернее, совсем не увижу. Будет судимость, а с судимостью с детьми работать нельзя… Это ведь тоже по закону. А Подколесина? (Ольга впервые назвала ее по фамилии). Сколько лет она для всех жила по закону. Посмотришь на то, что человек говорит. Прямо радеет за судьбу отечественной культуры. А на деле? Разве не она ворует? И у кого ворует? У домов культуры, которые и так в провинции полуразрушенные стоят, у тех же детей, педагогов? И мне, чтобы доказать ее вину, нужно самой превращаться в Бог знает что! Но кто прав из нас: она или я?

Владимиров предпочел на этот вопрос не отвечать.

Впрочем, его собеседница замолчала сама. Она не требовала ответа от майора юстиции. Ей был нужен собеседник. Живой собеседник. Это была одна из тех женщин, которые всегда принимают решения самостоятельно. И за ценой этих решений не стоят.

Спустя несколько минут они вежливо и спокойно попрощались. Владимиров остался в кабинете, ему не хотелось, чтобы Соловьева вновь предлагала подвести его до дома. Из окна он увидел в темноте зимнего вечера ее силуэт, садящийся в машину, припаркованную рядом со служебной стоянкой.

Глава последняя

— Меня никто не спрашивал? — поинтересовался Владимиров, войдя с утра в здание отделения полиции.

На его вопрос дежурный ответил отрицательно. Владимиров поднялся к себе. Невольно опустил руки в карман куртки и нащупал там что-то твердое. Это были контрамарки! А он о них совершенно забыл.

В театр идти не хотелось. Ни с женой, ни с детьми, ни одному.

Однако контрамарки почему-то стало жалко. И он, увидев на месте Егора, решил подарить их ему. Холостому Левину всегда было с кем прогуляться в храм искусства. Егор взял билеты с радостью и тут же вышел в коридор. «Звонит, договаривается о походе», — понял Владимиров.

Соловьева между тем весь день так и не появлялась. Майор понял, что если ее не будет завтра, то в конце дня он обязан написать рапорт о случившемся у него в кабинете признании. И хотя дело передали в другую инстанцию, все равно он был обязан сообщить все, что он услышал от Соловьевой по этому делу. А если нет, то какой он после этого сыщик? Хотя и сыщик, возможно, самый рядовой, но все равно он должен был быть последовательным в своих действиях. Подчас его работа заставляла душить человечность в себе самом. Как после этого остаться человеком?

Утром следующего дня он увидел Егора. Тот выглядел немного устало.

— У них в этом театре одни сплошные происшествия, — ответил он на вопрос о том, как прошел спектакль. — Артистка вот разбилась. Позавчера в ночь. На зимней дороге, там, где мы машину этой чиновницы нашли. Взрезалась прямо в столб. А красивая, судя по фотографии…

У Владимира в груди что-то отчетливо защемило. Он спросил имя актрисы.

— Да я уже и забыл. Лицо такое милое, молодое. Волосы длинные. Да ты если интересуешься, позвони в театр или на сайте у них посмотри.

Владимиров не стал смотреть на сайте, он позвонил. Ему сообщили имя актрисы и место похорон.

— На похороны дети еще придут из ее театра «Созвездие добра», — добавила напоследок его собеседница.

2. Ловец снов

Что только не делают люди ради любви?! Но это сильное чувство, опьяняющее подобно наркотику, приводит к гибели молодого героя рассказа. К гибели нелепой и случайной. А вот кто виноват в смерти студента столичного вуза, предстоит понять следователю Дмитрию Владимирову.

Рассказ второй в ряду цикла «Дыхание мегаполиса», посвященного судьбам людей, которые живут рядом с нами в бесконечном ритме современных городских будней.

Глава 1. Новый поворот

— Ты собрался в теплый кабинет? Не получится. Поехали, у нас тут труп, — окликнул Владимирова у входа в здание полиции Егор Левин. — Кстати, тебя как следователя включили в группу, будешь уголовное дело возбуждать, так что поехали сразу с нами.

Владимиров, все это холодное мартовское утро протолкавшись в кабинетах территориального отдела полиции, где он оформлял документы по одному из своих старых дел, которое вдруг обросло неожиданными подробностями, поморщился. «Ну вот, — подумал он про себя, — мне бы пообедать, чаю попить, посидеть спокойно хоть чуток, и опять тебе… Смерть, труп. Эх, работа, работа. Зачем я выбрал тебя такую?».

— Куда хоть едем? — спросил он у Егора, садясь в служебную машину.

— Недалеко тут. Наш район. Подробностей пока мало. Компания студентов на съемной квартире. Что-то отмечали весь вечер. Выпивали, разумеется. Утром встали, один из них все спит. Погодя немного стали они этого малого будить. И не добудились. Вызвали скорую. А врачи только смерть парня констатировали. Вот и все. Возможно, передоз. Но сказать пока сложно: что и почему. Да и те — студентики — вроде очухались быстро, протрезвели, а от наркоты такое сразу не бывает. Вообщем сейчас все увидим.

Владимиров снова пожалел, что едет сейчас с Егором, а не обедает в столовой своего отделения. Сколько уже лет прослужил он в полиции, а к этой банальной привычности смертей так и не смог привыкнуть. Что-то внутри его всегда протестовало при виде этих неестественных и бессмысленных способов лишения человека жизни: убийств на бытовой почте, убийств из-за ревности или корыстного умысла. Да мало ли из-за чего. Смерть забирала людей раньше назначенного им Свыше срока, безжалостно обрывая все то, чем жил человек, превращая в прах все его надежды, помыслы и свершения, и это казалось и нелепым, и жестоким одновременно.

Машина скоро подъехала к одноподъездной свечке-многоэтажке, которая стояла чуть поодаль от остальных зданий. Владимиров с Левином вышли вместе с несколькими экспертами, которые должны были осмотреть место происшествия.

— Квартира номер три, — сказал Егор. — Похоже, что первый этаж.

Квартира действительно располагалась на первом этаже. Это была небольшая двушка еще советской планировки со скромным, но вполне приемлемым ремонтом. По всему ее внешнему убранству было понятно, что квартира съемная. Таких квартир сегодня по Москве — уйма. Вполне обычное жилье для студентов среднего достатка. Место застолий и бесшабашных тусовок. Но сегодня здесь было как-то необычно тихо.

Дверь им открыл молодой человек с каким-то чрезвычайно бледным, вытянутым от страха лицом.

— Вы приехали, а мы тут уже ждем, — как-то тихо и безучастно промямлил он. — Мы тут на кухне. Почти все, кто был вчера. А Слава… Он там… на кровати лежит…

По его растерянному виду было понятно, что случившееся происшествие потрясло его до глубины души и в целом он готов рассказать почти все, что знает о нем.

Владимиров с Левином и экспертами-криминалистами прошли в указанную им комнату. Там на кровати в совершенно спокойной позе спящего человека лежал юноша. Лицо его было чуть бледным, но эта бледность даже шла к его черным волосам и очень тонким немного «восточным» чертам лица. На вид молодому человеку было около 20—22 лет.

«Как же он был красив! — вдруг промелькнуло в голове у Владимирова. — Брови, волосы, губы. Как все изящно и выдержанно. Будто бы грузинский князь какой-то»

Эксперты, которые приехали вместе со следственно-оперативной группой, приступили к делу.

Скрывая охватившее его сожаление о молодом человеке, которого так нелепо забрала к себе смерть, Владимиров отправился на кухню — пообщаться с очевидцами событий прошлого вечера. Через несколько минут к нему присоединился и Егор Левин.

На кухне сидело четверо молодых людей. Они были испуганны, молчаливы и абсолютно трезвы, что в целом говорило о том, что выпили они вчера не так уж и много.

Глава 2. Студенческая вечеринка

Еще раз оглядев своих собеседников, Владимиров твердо и спокойно начал разговор.

— Расскажите, что у вас тут вчера происходило? Кто был? Как вел себя Слава? Да и он нем поподробнее… Откуда, что, где учился…

— Да мы тут все из разных вузов, — отозвался молодой человек, открывший им дверь. — Я вот в меде учусь. На третьем курсе. Саша, — он кивнул в сторону примостившегося у окна курящего высокого блондина, — на экономике, Толя в автомобилке. А вот Серега, — еще раз кивнул в сторону полноватого молодого человека с заспанным недовольным лицом, — вообще с нами тут постоянно не живет. Он приходит ночевать. В баре работает официантом. Тут недалеко. Бар до двух ночи. А ему домой через весь город. Вот он и договорился к нам приходить, когда после смены. Он в коридоре спит. Но и мы были не в обиде. Серега всегда продукты приносил. Полные пакеты. Холодильник забивал. Да, но это между нами. Хозяйка квартиру четверым сдавала. Иначе потребует за пятого человека. Да и Серега ночью со смены пришел. Он вообще не при делах, что у нас было.

— А что было? — еще раз спросил Владимиров.

— Да ничего. Решили вечером посидеть. Застолье небольшое для своих. Слава и Олег зачет какой-то наконец сдали. Они-то все и затеяли. Принесли еды побольше. Спиртного тоже так чуток. Олег же много не пьет. Слава тем более. Нас было-то всего пятеро: все мы, кто тут живет, да еще и Олег.

— А кто такой Олег этот? — перебил рассказчика Егор.

Его собеседник усмехнулся.

— Олег, он вроде того — «наследный принц», папашка у него крутой мужик, говорят сначала в бандитах был, потом в бизнесе. У отца деньги серьезные. Он со Славой вместе в магистратуре учился. Летом уже дипломы должны были получить. На мировой экономике или как-то еще.

— А где этот Олег? Растворился-то куда? — еще раз перебил Егор.

— Да его водитель увез еще ночью. При нем же водитель всегда. Он во дворе в машине ждал. А когда Слава ушел спать, то Олег напился здорово, так водитель его и увез домой.

Владимирову хотелось расспросить про этого Олега, да и не мешало бы узнать побольше о самом погибшем. Но в дело снова вмешался Егор, который использовал свое природное обаяние только при беседах с начальством и с представительницами прекрасного пола, а со всеми, кто казался ему младше статусом и возрастом, вел себя подчас несколько грубовато.

— А женщины с вами вчера были? Или так сказать мальчишник только для своих….

— Да не было с нами баб этих, — буркнул Саша, который докурил уже третью сигарету. — С ними что — посидишь что ли…

— Да, не приглашали, — согласился Николай — так звали словоохотливого будущего медика. — Правда, Татьяна — однокурсница моя заглянула минут на десять. Так она случайно зашла. И ушла.

— А что заходила? — не унимался Егор.

— Да, комп меня просила ее посмотреть. Выключаться стал безо всякой причины. Я отказался. Но она ко всем стала приставать. Мол, у нее курсовая по срокам горит. Посидела немного. Мы ей сказали, что завтра заглянем. И все. Ушла.

— Ладно, — сказал Владимиров, снова беря нить разговора в свои руки. — Давайте поподробнее о Славе. О том, что он делал вчера. Желательно поэтапно и по минутам.

— Да какие уж там минуты, — начал было Николай, который явно в этой компании вел себя за старшего.

— Приехали они в седьмом часу. Я по компу время помню, — добавил Саша. — Привезли пиццу, еду из Макдонольса, водки одну бутылку. Разложились. Олег что-то злой был. Славка ничего. Как всегда все у него шито-крыто. Потом сели. Выпили. Поговорили. Вроде еще соседка, которая Татьяна эта, зашла. А дальше еще времени с получаса прошло. Слава как-то незаметно ушел. Олег без него совсем разбушевался. Мы уже сами за Славкой, а он на кровати лежит и спит. А тут за Олегом уже водитель его зашел. Мы Олега проводили. А сами прибрались и спать. Вот и все.

— А кто в комнате со Славой спал? — спросил Владимиров.

— Я спал, — признался Николай. — Я даже свет зажег, когда вошел ночью уже, на него и не глянул толком, а утром проснулся, мне показалось, что он все спит. Мы все уже встали, стали пиццу доедать, решили ему тоже оставить. Пошел я его будить, а он уже холодный. Синюшний какой-то. И тут с сдрейфил. Нет, мы покойников видели. В анатомичке. Но тут вообще жесть. Он же живой с нами вечера был. Вот я скорую вызвал, хотя понял, что все уже, — добавил Николай.

Владимиров кивнул. Его собеседники производили впечатление людей напуганных и в целом искренних. Говорили без утайки, смотрели в глаза и вины вроде никакой за собой не чувствовали. Вряд ли здесь могла идти речь о наркотиках или о чем-то подобном.

— А Славе что скажите? — спросил он.

— Слава… он парень ничего… был, — отозвался до той поры молчавший Толя. — Договориться с ним было можно. Умный такой.

— Мы вместе с ним два года уже живем, — добавил Саша, — свое он, конечно, не упустит, но вообще людей как-то сторонился. Девчонки за ним многие бегали. А он все смеялся. Говорил, что не нужны они ему. Типа карьерист он. А девчонке только дайся, она живо залетит и в загс затащит… Вообщем предусмотрительный такой… Да и с Олегом не просто так дружил. По расчету.

— А в чем расчет? — заинтересовался Владимиров.

— Они после магистратуры должны были работать в фирме у отца Олега. А у него там бизнес, командировки. Да, говорили, что в магистратуру на экономику его тоже отец Олега устроил. Славка ведь бакалавриат закончил по социальной работе. С девчонками четыре года скучал на никчемной специальности. А с Олегом где-то познакомился, вот и был при нем вроде смотрящего. Берег от пьянок лишних да перед отцом его выслуживался, — сухо заметил Саша.

— Слава — сирота, — задумчиво добавил Николай. — Я знаю, что сирота круглый. Вообщем мне о семье ничего не рассказывал. Да он и стипендию социальную получал поэтому.

— Что детдомовский? — спросил Егор.

— Да, вроде нет. В семье вырос. Но что там точно случилось — не знаю. Но доход у него какой-то постоянный был, кроме стипухи. Он подрабатывал, но так по минимуму. Фрилансил. Значит, ему кто-то помогал.

— А наркотой он не баловался? Или там о суициде не размышлял? — еще раз резко спросил Егор.

Его собеседники испугано покачали головами. А Владимиров уже понял, что смог узнать здесь все, что эти ребята в силах ему были сейчас сказать. Каким-то внутренним чутьем он понимал, что случай перед ним непростой, но понимание всего случившегося может открыться через более тесное знакомство с личностью самого погибшего.

А вопросов оставалось много. Что стало причиной смерти? Можно ли все-таки говорить о самоубийстве или это убийство? Или случайная смерть по неосторожности? Кем был погибший? Есть ли у него хоть какие-то родственники? Кто его друзья и враги? Почему его друг Олег был в тот вечер так раздражен?

Дело уже начинало вызывать интерес у майора юстиции. И испытывая это знакомое чувство, он понимал, что пытается распутать этот хитроумный клубок человеческих отношений, которые привели к такому печальному финалу.

Глава 3. Чужая родня

К вечеру пришли результаты экспертизы. Они были ожидаемы.

— Парень действительно уснул. Вернее, впал в коматозное состояние, в результате которого произошло летальное нарушение функции дыхания и сердечнососудистых сокращений. Да, это было, скорее всего, снотворное. Что-то из группы барбитуратов. Но его было немного. Видимо, из-за алкоголя оно дало такой эффект: действие усилилось. И заметь, так происходит именно со снотворными такой группы. Некоторые алкоголь, наоборот, нейтрализует, — хрипловатый голос эксперта, который говорил по внутреннему телефону, заставил Владимирова задуматься. И все-таки может сам этот Слава Коромыслов выпил на ночь сильную дозу. Был пьян. Не рассчитал. И вот так и умер.

— Слушай, — спросил он у эксперта, — а можно ли узнать, принимал ли человек это лекарство раньше?

— В том-то и дело, что не принимал. Мы уже установили. Может быть, принимай раньше — от такой дозы не отправился на тот свет. А тут его почти случайно убило. Один случай из десяти, что уснет человек в таких обстоятельствах и уже не проснется. Даже на третей стадии в глубокой коме при передозировке лекарства кого-то еще можно откачать. Но этому не повезло.

— Понятно. Спасибо, — отозвался Владимиров.

«Да, — подумал он, — все-таки не похоже все это на самоубийство. Но кто же его тогда?»

Размышления майора прервал резкий звонок служебного телефона. Его вызывали к начальству.

Когда Владимиров поднялся на четвертый этаж, где располагался широкий служебный кабинет, то он увидел, что за гостевым столом сидит посетитель. Это был несколько полноватый мужчина лет под шестьдесят с седыми волосами и хорошей выправкой, которая чем-то напоминала военную.

— Дорогой Олег Иванович, — донеслись до него слова начальника. — Вы не должны так переживать. Этим делом занимаются наши лучшие сотрудники. Вот один из них — познакомьтесь — следователь Владимиров.

Посетитель обернулся к майору лицом. Владимиров увидел прямой волевой взгляд его усталых серых глаз. Как опытный оперативник, он умел понимать людей с первого мгновения их встречи. Этот незнакомец был умен, опытен, солиден и по-настоящему взволнован.

— Рад познакомиться с Вами, — протягивая Владимирову руку, — произнес посетитель. — Я Олег Иванович Старостин. Мой сын Олег и… Слава. Они дружили. И я только сегодня узнал о трагедии…

«Да это отец того самого Олега, которого ребята называли крупной шишкой, — вспомнил Владимиров. — Странно, но на бывшего бандита он совсем не похож. Что-то они напутали».

— Вы, наверное, уже в курсе этого дела, — продолжал Олег Иванович. — Я очень волнуюсь за сына. Понимаете, мне утром наш водитель такие подробности рассказал. А потом позвонили и сообщили о Славе. Ведь его отравили? Точно так? Я совсем голову потерял. Решил, а вдруг это хотели Олега отравить, а Слава случайно выпил эту водку вместо него….

— Подождите, Олег Иванович, —заметил Владимиров. — Если у Вас есть какие-то подозрения, то рассказать о них нужно поподробнее. Может быть, мы пройдем с Вами в мой кабинет?

Предложение показалось посетителю дельным. Начальник взглядом дал понять, что тоже доволен. При этом в знак уважения к посетителю он проводил его до дверей своего кабинета и вежливо попрощался.

Спустя несколько минут в комнатке Владимирова Олег Иванович, немного успокоившись, рассказал обо всем, что его так волновало.

Оказалось, что он действительно был когда-то военным. Даже в Афгане в 1988 году успел повоевать. Но занимался там снабжением. После пришел в кооперацию. Наладил бизнес. Долгое время перепродавал товары из восточных стран. Торговал в основном техникой. Сейчас переживал трудные времена, но пока держался на плаву. Несколько смутно с легкой запинкой гость попытался объяснить, почему некоторые его партнеры по бизнесу стали ему угрожать, что заставило его даже беспокоиться за свою семью.

Что касается семьи, то у него она вся сосредотачивалась на сыне. С женой он развелся десять лет назад. Жена вышла замуж и отношения с сыном и бывшим мужем практически не поддерживала. Сын был единственный, поздний, долгожданный и…. трудный. Последнего факта Старостин не скрывал. Олегу-младшему было двенадцать лет, когда мать ушла от них. Сам Олег Иванович много работал, сына запустил. А денег на его нужды не жалел, о чем потом пришлось раскаиваться. Пристроил его после школы в престижный вуз, но парень учиться совершенно отказывался. Пьяные вечеринки, легкодоступные девушки, ненадежные приятели… Олег твердо шел по дурной дороге. Из вуза его выгнали. Отец тут же пристроил его в другой университет. Попроще, но тоже с именем.

Именно в этом вузе Олег и познакомился со Славою. Причем познакомился необычно. Большой студенческой компанией они поехали весною загород на шашлыки. Олег выпил лишнего, полез купаться, начал тонуть. Слава, который хорошо умел плавать, вытащил его из реки уже в бессознательном состоянии. Олега привели в чувство, и он то ли от испуга, то ли из чувства благодарности привел нового приятеля к себе домой, где рассказал отцу о произошедшем. Через некоторое время Олег Иванович понял, что Слава положительно влияет на сына: не дает ему сильно пить и отчасти контролирует круг его общения, да и в вуз благодаря Славе Олег стал регулярно наведываться. Посерьезнел, даже девушки появились у него постоянные, не то, что раньше.

Нетрудно догадаться, что новый друг сына стал для Олега Ивановича очень дорогим человеком. И приглядевшись к нему, он понял, что Слава практически бедствует. Обиженный родственниками сирота, он жил на скромную стипендию и свои подработки. А между тем, как узнал Старостин, у Славы от матери, скончавшейся, когда ему исполнилось пятнадцать лет, осталась большая трехкомнатная квартира в подмосковном Воскресенске. Но этой квартирой практически сразу завладел его дядя — брат матери, который сразу, после того, как Слава остался один, стал жить в ней со всем своим многочисленным семейством. А после того, как племянник поступил в московский вуз, вообще прекратил с ним общение, да и в квартиру перестал пускать.

Подобная несправедливость показалась Олегу Ивановичу вызывающей, и он решил парню помочь. Тем более что вся помощь заключалась в том, что он сначала нанял Славе хорошего адвоката, который выиграл дело в суде о выселении прописавшихся туда родственников, а затем поспособствовал тому, что судебные приставы быстро привели решение суда в исполнение. Квартира оказалась свободной. Правда, Слава, сам в ней жить не стал, но удачно сдал ее, а с помощью вырученных денег поправил свое материальное положение.

Пока Старостин рассказывал все это, Владимиров слушал его внимательно, не перебивая. Однако история о семейной распре Славы Коромыслова его заинтересовала, так как именно с ней могло быть связано его убийство. Но сначала майор решил уточнить у Олега Ивановича все, что тот знал об обстоятельствах жизни погибшего.

— А что кроме умершей матери и дяди у Вячеслава никого не было? — мягко спросил он.

— Нет, — покачал головой Старостин. — Отца не было совсем. У Славы я сам не спрашивал, но Олег сказал мне, что мать Славы родила его поздно, уже глубоко за тридцать. Она была женщиной обеспеченной. Этакой бизнес-вумен по местным воскресенским понятиям. Поехала летом на Кавказ отдохнуть. Вернулась уже в положении. Славу родила. И все бы было ничего. Но когда Славе было лет девять, у нее обнаружили рак. Боролась она долго. Денег на лечение много ушло. Поэтому финансово она ему мало что оставила. Только квартиру.

— Получается, — отозвался Владимиров, — что теперь наследником этой квартиры станет дядя. И подумал про себя, что надо бы познакомиться с этим человеком. И нужно узнать о нем как можно больше информации. Потому что квартира — тем более спорная — в целом очень серьезный мотив для преступного деяния.

А между тем Олег Иванович перешел уже к рассказу о том, что его волновало больше всего. Но подходил он к этой теме осторожно, как бы боясь и сказать лишнего, и не договорить о чем-то важном.

— Понимаете, Дмитрий…, — начал Старостин и запнулся.

— Александрович, — подсказал Владимиров.

— Да, Дмитрий Александрович. Я все про вчерашний злополучный вечер. Как все произошло. Я в последние месяцы весь был в запарке. Дела. И все трудные дела. А мне уже и на е-майл стали писать и звонить. Мол, отдать нужно деньги. Я тут задолжал денег. Взял за товар. А там с товаром проблемы. Вот они стали угрожать, что с сыном что-нибудь случится. Я, конечно, всегда около Олега водителя держал. Он мастер спорта по рукопашному бою. Но Олег не любил, чтобы тот около него маячил. И опять-таки Слава был рядом. Так вот. Он после университета поехал со Славой в Макдональдс — перекусить. А к Олегу там парень какой-то подошел — и бутылку водки протянул — мол, выпей, раз не дурак. Олег соблазн преодолеть не смог, взял, а тут Слава увидел и не дал ему выпить. Они поссорились, и Слава как-то сам из горла эту водку глотнул, а потом пошел и бутылку всю в раковину в туалете вылил. Олег, конечно, рассердился. Все-таки зависимый он у меня. Но потом они вроде помирились. В супермаркет сходили, продуктов купили и еще чего-то — решили съездить к ребятам, с которыми Слава на квартире жил, мол, посидеть. Об этом мне водитель рассказал. А я вот думаю, может отравленная была эта водка. Вот Славик вместо Олега и смерть себе нашел?

По лицу Олега Ивановича было видно, что этот вопрос его волнует чрезвычайно. И даже Владимиров на секунду задумался.

— А в каком часу это все было?

— Около шести вечера, — отозвался Старостин.

— Я понял Вас, — ответил майор. — Сказать пока что-то определенное не могу. Смерть Вячеслава Коромыслова была насильственной. Он действительно умер от отравления. Однако это отравление было не совсем обычным. Пока это все, что я могу вам сказать. Нужно еще внести ваши показания в протокол, а также побеседовать с вашим сыном и шофером сына, так как они непосредственные свидетели произошедшего. Единственно, что могу обещать, что буду держать вас в курсе дела. И посоветую: пусть пока ваш сын остается дома. И дома находится не один. Так ему пока будет безопаснее. Да, — добавил он, — помолчав еще секунду, — вы можете написать заявление об угрозах в ваш адрес, если хотите, конечно.

Старостин заявление писать не стал, что было ожидаемо. Однако спустя час Владимиров зафиксировал показания шофера, а еще через полчаса сына Олега Ивановича, который показался ему испуганным до крайности.

Олег-младший производил впечатление холенного молодого человека с какой-то очевидной неуверенностью в себе, несмотря на весь внешний лоск. Вел он себя подавленно. Казалось, что случившаяся трагедия полностью выбила его из привычной колеи. Его рассказ о произошедшем был запутан и не давал никакой новой информации. Что же касается той злополучной бутылки водки, якобы подаренной ему в Макдональдсе незнакомцем, то Олег сначала мямлил о ней что-то невразумительное, что навело Владимирова на мысль о том, что водка была просто куплена им самим тайком в ближайшем магазине. Когда майор задал этот вопрос собеседнику в лоб, тот еще более растерявшись, подтвердил его догадку. Так что версия его отца о попытках отравления сына была явно надумана под воздействием тяжелой психологической ситуации, в которой тот сейчас находился.

Впрочем, и шофер Старостина — крупный мужчина лет тридцати пяти с угрюмым недоверчивым взглядом — не сказал ничего полезного. Его показания тоже стали, скорее, формальностью, связанной с привычной бюрократией процесса предварительного следствия.

Уже покидая свой служебный кабинет, Владимиров все снова и снова возвращался к этому делу. Перед ним как живой стоял молодой человек с обрамленным темными волосами лицом, приходили на память образы его родственников, которые бились с ним за наследство его матери, и друзей, которые оказали поддержку в трудную минуту.

«Да, — вдруг подумал Владимиров, — он же был по отцу с Кавказа. — Вот почему мне показалось, что у парня восточные черты лица».

Глава 4. Университет

На следующее утро, когда Владимиров вошел в свой кабинет и занялся обычными делами, его работу очень скоро прервал вызов к начальству. Начальник был краток, он просил майора отчитаться о ходе расследования по делу Коромыслова, а также рассказать о планах по скорейшему установлению всех обстоятельств произошедшего.

— А у этого Старостина хорошие связи в наших структурах, — подумал про себя Владимиров, понимая, что его начальник действует по приказу «сверху».

В кратком устном отчете майор указал, что были опрошены прямые свидетели произошедшего, сейчас устанавливаются личности ближайших родственников погибшего, с которыми также будет проведена работа. Был послан запрос для детализации звонков Коромыслова в день смерти, планируется посетить вуз, где он обучался.

Начальник, бегло выслушав донесение, потребовал работу все-таки ускорить, на что Владимиров ответил, что именно сейчас он поручил Левину в рамках оперативно-розыскной работы посетить учебное заведение, где числился Коромыслов.

— Знаете что, Дмитрий Александрович, — заключил начальник, — поезжайте и вы вместе с Левиным, он, конечно, парень толковый, оперативник грамотный и со стажем, но вдвоем как-то сподручнее будет, и опросы свидетелей проведете прямо на месте.

— Есть, товарищ полковник, — отрапортовал Владимиров.

Спускаясь из высокого кабинета, Владимиров отметил про себя, что никогда не хотел бы оказаться на этом месте. Не то, чтобы карьеризм ему был вообще не свойственен, все-таки в свои сорок пять лет он дослужился до звания майора юстиции. Начинал трудиться в полиции оперуполномоченным, теперь уже работал следователем, был на хорошем счету, имея достаточно высокие показатели раскрываемости и ни одного возвращения дела из суда для дополнительной проверки. Однако выше своего сегодняшнего положения подняться не стремился, вполне удовлетворяясь свой должностью, позволявшей ему заниматься следственной деятельностью, погружаясь в сложный мир человеческих отношений и поступков.

Уже в кабинете Владимиров встретился с чуть запоздавшим сегодня Левиным. Еще вчера он поручил ему узнать всю необходимую информацию о родственниках Коромыслова и теперь ждал, что тот ему расскажет. Чтобы не терять даром времени они спустили вниз, планируя поговорить в машине по дороге до вуза, который, к счастью, располагался относительно недалеко.

— Слушай, — начал Левин, — об этом дядюшке собрал информации немного. Проживает в Воскресенске, на работу приезжает в Москву, работает вроде вахтовым методом, по профессии электромонтер или что-то близкое, женат, детей трое. Пробил его номер телефона и пообщался. Пригласил к нам на сегодня. Обещал подъехать. Договорились после четерых вечера, так что сегодня и увидим этого «бедного родственника».

Владимиров слушал своего товарища вполуха. Дядя Коромыслова, конечно, представлял для него интерес, особенно в виду открывшихся вчера подробностей его взаимоотношений с племянником, но он как будто чувствовал, что дело как-то не клеится. Ему казалось, что они все время ходят с Егором рядом разгадки произошедшего, но не могут понять что-то главное, путаясь в незначительных и в целом ненужных подробностях. Владимир интуитивно чувствовал, что упустил какого-то важного свидетеля, который помог бы ему до конца разобраться в ситуации.

Как знать? Может ему удастся узнать что-то новое в этом университете? Но вот что?

А между тем машина уже въехала во двор вуза. Владимиров, заранее договорившийся о встрече с деканом факультета, на котором учился Коромыслов, отправился к нему, поручив Егору пообщаться с однокурсниками Вячеслава. В целом это отражало привычный стиль работы следователя и оперуполномоченного. Владимиров всегда спокойный вежливый и внимательный чаще всего общался с начальством и прочими состоявшимися людьми, предоставляя бойкому и словоохотливому Егору Левину (который к тому же был его на восемь лет младше) поговорить по душам с молодежью.

Деканат располагался на четвертом этаже витиеватого здания вуза с многочисленными коридорами и коридорчиками. Около кабинета толпился народ. Молодые веселые лица студентов и студенток невольно напомнили Владимирову о том времени, когда и он сам учился в университете.

В его случае это был факультет психологии одного крупного столичного вуза. Владимиров был отличником, которому профессора прочили блестящую научную карьеру. Однако он, женивший на пятом курсе, пошел не в аспирантуру, а на службу в милицию. Выбор был понятен: в те годы страна переживала сложные времена, в результате которых ценность образования оказалась практически утраченной. Хотя и служба в тогдашней милиции также не рассматривалась как сколько-нибудь уважаемое занятие. В милицию тогда его из-за кадрового голода взяли даже без профильного юридического образования. Он получил его позже, уже в университете МВД, но получил как-то между прочим с помощью профессиональной переподготовки, уже не испытав особенного вкуса яркой студенческой жизни.

Тогда же в молодости в его положении даже служба в милиции простым опером была куда более прибыльным делом, чем копеечная стипендия аспиранта, чуть увеличенная нищенской зарплатой лаборанта или ассистента на кафедре.

Но все равно каждый раз, когда Владимиров невольно соприкасался с университетскими людьми, ему на память приходила мысль о том, правильно ли он тогда поступил, отказавшись от продолжения учебы.

В деканате ему навстречу вышел несколько полноватый человек с открытым и добрым лицом.

Приветливо и несколько смущенно пожимая майору руку, он представился: «Артур Николаевич, кандидат юридических наук, декан факультета».

— Мы опечалены этим событием, — заговорил декан. — Я немного знал Вячеслава, вел, правда, всего один курс, но помню его. Выразительный молодой человек. Держался чуть особняком. Хорош собой, обаятелен. Его однокурсники всегда в деканат наш посылали, когда было нужно о чем-то договориться…

В последующем разговоре выяснилось, что это практически все, что декан может сказать о своем студенте. Он отметил, что Коромыслов получал дополнительную стипендию как сирота, успеваемость у него была хорошая, общественными делами интересовался, но в лидеры не лез.

При этом из приемной комиссии Артур Николаевич предварительно запросил дело Коромыслова и показал его майору. Дело было тонкое: копия диплома об окончании бакалавриата по специальности «Социальная работа», копия паспорта, медицинские документы, результаты вступительных испытаний, написанное Коромысловым заявление на поступление в магистратуру.

В заявлении, написанным чрезвычайно тонким убористым почерком, не было указано никаких дополнительных сведений, а в графе «члены семьи» стоял выразительный прочерк.

Мысленно анализируя эти скудные сведения, майор уже хотел попрощаться с деканом, но тот добавил:

— Понимаю, что информации мало, но вы должны понять, у нас на факультете почти 600 студентов, если считать и бакалавриат, и магистратуру. Уж куда мне всех знать. Но ведь Вячеслав учился у нас раньше только на другой специальности. У них в группе была замечательный куратор — Анастасия Александровна Златоревская. Так вот они с Вячеславом общались достаточно близко. Я ее пригласил сюда. Она должна быть минут через пять. На перемене обещала заглянуть. Мне кажется, она переживает из-за смерти этого молодого человека. Может, ее слова чем-то помогут вам.

Владимиров согласился подождать.

Спустя обещанные пять минут в деканат вошла высокая статная женщина лет сорока пяти. Скромно, но со вкусом одетая она, несмотря на свой возраст, сохранила женскую привлекательность. Ясные голубые глаза, тонкие черты лица, длинная светло-русая коса — даже майор невольно залюбовался. Он понял, что эта женщина привыкла производить впечатление на мужчин. Однако, несмотря на умение держаться достойно, в ее глазах таилось неподдельное горе. Именно горе, а не печаль или сожаление.

Декан представил Владимирову вошедшую. Это действительно была Анастасия Александровна Златоревская, о которой он говорил. Из вежливости он даже оставил их с майором в кабинете, заметив, что ему нужно пройтись по университету по каким-то делам.

Оценив такт Артура Николаевича, Владимиров обратился к своей собеседнице.

— Мне сказали, что вы были куратором у Вячеслава Коромыслова, делом которого я занимаюсь.

Златоревская подняла на него глаза, испытывающее разглядывая майора.

— Да, — ответила она. — Слава был одним из лучших моих студентов… и даже моим другом.

Владимирова вдруг осенило. Это же чувства! В ее словах ощущается чувство любви к погибшему. Да, но разница в социальном статусе, в возрасте наконец. Хотя… Разве Владимирову не знать, сколько всего в жизни людей вериться вокруг внезапно нахлынувших чувств! Как эти переживания меняют само содержание жизни!

— Вы были с ним близки? — неожиданно для себя задал он прямой вопрос.

— Да нет, что вы, — спокойно ответила Златоревская. — Нам это было не к чему. Я уже не девочка. А у него вся жизнь впереди. Эти прелести он должен был вкусить с другой. Или, наверное, уже вкусил. Мы не переходили черту. Это могло все разрушить. Понимаете, между нами была духовная связь. Глубокая и прочная. Я всегда чувствовала, что он делает, хотя мы могли не общаться неделями. Мне кажется, и он многое понимал. Слава был… нет. Так не могу, — с болью вздохнула она. — Казалось, все бы отдала, чтобы он вернулся. Чтобы просто жил. И все. Подождите минутку.

Она вздохнула. Смогла продолжить более сдержанно

— Мы общались. Переписывались. Перезванивались. Иногда общались за обедом или ужином. Он помогал мне, когда я готовила открытие нашего университетского музея. И еще во многом помогал. Но я поставила общение так, что он сам в основном звонил мне и писал. То есть тогда, когда сам того хотел. Мне нужно было просто наблюдать за его жизнью. Быть недалеко. И все. Понимаете, он развит был чрезвычайно. Внутренне развит. Мать любил и тяжело переживал эту раннюю потерю. А я… Я одна. Без мужа, без детей. Классическая «старая дева» с учеными степенями и званиями. Вот мы и встретились. Поздно, конечно, для меня. Но так уже дано… И даже этому я была рада.

Она еще раз вздохнула.

— Я и не рассказывала об этом никому. О своих чувствах, о Славе. Боялась осуждения или даже зависти со стороны людей, друзей, моих коллег. Но теперь Славы нет. И перед лицом его ухода все теряет свое былое значение, все меркнет, гаснет. И теперь мне совершенно все равно, что обо мне скажут или что подумают. Не могу понять, кто его убил. Он сам не мог. Никогда не смог бы. Это сделал кто-то. Но не чужой. Кто-то близкий. Но я совсем не знаю, кто это, не вижу и не понимаю.

Владимиров молчал, немного потрясенной глубиной ее признания.

— Анастасия Александровна, — обратился он к своей собеседнице, — я в последние два дня слышал много определений личности Вячеслава Коромыслова, и это были разные определения, а каким его видели вы?

Златоревская грустно улыбнулась.

— О, это был романтик. Но романтик, рожденный в наш век, хорошо научившейся скрывать свою душу от людей, укрывшейся под маской карьериста и расчетливого дельца. Из него бы мог получиться великий человек. И как больно, что все это оборвали….

Несмотря на то, что Златоревская знала о погибшем практически все, гораздо больше, чем его друзья, родственники и однокурсники вместе взятые, Владимиров счел нужным их диалог временно прекратить. Он оставил свой номер телефона, взял ее контакты для связи и вежливо попрощавшись, вышел из кабинета декана.

Глава 5. Мелочные люди

С Левиным он встретился уже во дворе около машины, возле которой чуть не упал, поскользнувшись на заскорузлом мартовском льду.

— Слушай, тут студенческая столовая есть неплохая, мне ее уже рекомендовали, давай зайдем — поедим, а то на работе опять загрузят под завязку, — обратился к нему Егор.

В столовый был самый час-пик, однако они смогли достать две порции какого-то пюре с двумя тонкими и длинными сосисками.

— Вообщем так, — начал Левин, быстро разделавшись с содержимым своей тарелки. — Парень был общительный, успешный, но себе на уме. Из ребят общался в основном с Олегом этим, прямо-таки опекал его, а с девочками со всеми вел себя вежливо, но близко не с кем. Я так догадался, что многие девчонки были бы не против познакомиться с ним поближе, некоторые даже инициативу проявляли, но он особо на поводу им не шел. Девушки у него постоянно не было. Вообщем мутноватый такой товарищ. А кто его траванул — вообще никто себе не представляет, да и что было его травить — ни с кем не ссорился, никому ничего такого не сделал. Вообщем дело наше как-то глохнет. Если только из родственничка этого что-то удастся выцарапать. А у тебя как?

— Без особых успехов, — отозвался Владимиров. — Пообщался с деканом, с куратором Коромыслова. Общая информация. Как-то тоже особых зацепок нет.

— Ну, раз нет, — вздохнул Левин. — Поехали тогда в отделение. Там сейчас этот дядя должен уже быть.

И действительно, через минут двадцать после того, как Владимиров и Левин вернулись в свой служебный кабинет, дежурный доложил, что к ним пришли посетители. Ими оказались дядя и тетя погибшего Коромыслова. Видимо, дядя Вячеслава решил захватить в отделение еще и свою жену.

Впрочем, когда эта пара переступила порог кабинета, Владимиров догадался о причине их совместного прихода. Николай Сергеевич Коромыслов — худой брюнет с несколько помятым лицом — как-то подобострастно смотрел на свою спутницу — женщину средних лет чуть выше его по росту с коротко стриженным крашенными рыжими волосами и карими выразительными глазами. Всем своим видом женщина выражала силу и железную волю. Возможно, и в отделение полиции она пришла по своей инициативе, чтобы контролировать все, что будет говорить ее муж о племяннике.

При этом посетительница не смогла скрыть своей радости от случившегося, которая даже Владимирову в данной ситуации показалась слишком уже бесчеловечной.

— Мы родственники и наследники Коромыслова, — сразу заявила тетя Вячеслава. — Доигрался, парень. Говорила я ему, что нужно правильно выбирать себе компанию. Вот они и отравили его. Подлецы эти.

— Простите, кто кого отравил? — спокойно осведомился Владимиров. — Мы с вами в таком учреждении, где принято отвечать свои слова. А что касается огульных обвинений, то за них можно даже срок получить.

Супруга Коромыслова бросила на майора пронзительный взгляд, но мысль его поняла. Поджала тонкие губы и замолчала.

Продолжил разговор уже ее муж.

— Вы вызвали меня для разговора, — начал он.

— Да, — отозвался Владимиров. — Вы как родственник погибшего приглашены для опроса. Замечу, пока не для допроса. Меня интересует все, что вы можете сказать о племяннике. Кратко о смерти его матери, о квартире, которая стала яблоком раздора между вами. О ваших отношениях в последние годы.

— Да какие отношения, — резко заметил дядя. — Я Славе всегда отца заменял. Возился с ним, как с родным сыном. И что? Вика поздно его родила. Избаловала. Да и родила от чурки какого-то. И что с него взять с сына чурки этого.

Слушая своего собеседника, Владимиров отметил, что именно такими он представлял родственников Вячеслава. По всей видимости, хорошие манеры и элементарный такт им были не присущи.

— Давайте перейдем к обстоятельствам того, когда вы стали опекуном Славы. Как вы стали жить в квартире его матери?

— Да я в этой квартире столько всего сделал своими руками! — воскликнул Коромыслов. — Электрику всю сам, столярные работы, уже после смерти Вики мебель всю сменил, ремонт сделал. Да и как можно было парня в пятнадцать лет одного в квартире оставить. Вот мы все и переехали к нему. Но по совести. Мы ему свою комнату оставили. А уж своих детей всех троих в одной комнате разместили. И заметьте — в меньшей комнате. А сами стали жить в комнате моей сестры. Кормили его, поили, одевали, обували. В институт он поступил. Все, как сестра хотела.

— Да, это понятно, но речь идет не о ремонте квартиры и не об образовании Вячеслава. Как получилось, что вы и племянник судились из-за квартиры?

— Да это все этот Старостин. «Богатей» проклятый. Парня против нас настроил. С панталыку сбил. Чем мы Славе мешали в квартире-то. Он в Москве учился, мы в Воскресенске жили. Все хорошо. Нет, надоумил мальчишку: мол, дядя у тебя квартиру отбирает. А кто что отбирал? Я же просто прописался в квартире этой с семьей и все! Да и как можно жить не прописанными. Мы и квартплату платили сами.

— И, тем не менее, племянника на его жилплощадь вы не пускали? — вежливо, но твердо спросил Владимиров.

— Конечно, не пускали, — вдруг встрепенулась жена Коромыслова. — Ему же для чего квартира отдельная была за городом нужна? Чтобы девок своих водить! Он же был как Ален Делон! Все девчонки в него влюблялись. Танька, например, моя двоюродная племянница, сколько лет по нему с ума сходила! Да еще девчонок была куча!

— А вы прямо-таки свечку держали с кем он и как! — неожиданно для себя вмешался в разговор Левин, до той поры молчавший.

Его реплика дала понять Владимирову, что диалог с парочкой невоспитанных родственников нужно завершать.

— Знаете что, — вдруг заметил он, обернувшись к посетительнице. — Я вам дам лист бумаги, а вы напишите имена и фамилии всех девушек, с которыми у вашего племянника были амурные дела. Будем и их опрашивать. И вас потом расспросим, где — правда, а где — прямая клевета.

— Давайте бумагу и ручку. Напишу, — ответила Коромыслова. — А как нас выбросили с детьми из квартиры зимой на мороз из-за этого племянничка я никогда не забуду. И мне в радость, что нет его теперь. Потому как нет у него никого. И мы с Колей единственная его родня. Вот родила Викуля себе забаву, но недолго он мир забавил.

— Ладно тебе, Наташа, — вдруг обратился к жене Николай Коромыслов. — Вику хоть не трогай. Сестра все-таки. Парень тоже умер рано. Мы на него, конечно, обижались, что против родни пошел, чужих людей больше слушал, чем родных. Но все-таки смерти ему не желали.

Между тем Наталья Коромыслова уже написала мелким быстрым почерком несколько имен и фамилий. Машинально положив листок с ее каракулями себе на стол, Владимиров поспешил распрощаться со своими посетителями.

— Сволочи они, — услышал он слова Левина, когда дверь за четой Коромысловых затворилась. — Хоть бы вид сделали, что переживают. Такая родня хуже чужих. Будут теперь в его квартирке жить.

Владимиров на его слова промолчал. В эту минуту он неожиданно вспомнил с сожалением об Анастасии Александровне Златоревской, сумевшей увидеть истинную суть этого молодого человека, тело которого сейчас лежало в морге.

Глава 6. Новые обстоятельства

Немного успокоившись после визита родственников Вячеслава, Владимиров бегло взглянул на донжуанский список, который составила для него тетушка Коромыслова. Список содержал четыре фамилии, причем у последней фамилии стоял жирный знак вопроса. Начинался список именем и фамилией «Татьяна Токарева».

Татьяна. В этом деле была одна Татьяна. Соседка, однокурсница Николая, которая приходила в тот вечер попросить починить ее компьютер.

Владимиров, вспомнив этот эпизод, отметил про себя, что хотел побеседовать с этой девушкой, но как-то упустил ее из виду.

Посмотрев в материалах дела номер медика-студента Николая, майор позвонил ему. Тот быстро взял трубку. Владимиров уточнил фамилию девушки, с которой ему нужно поговорить, записал ее телефон и координаты. Вежливо попрощался. Соседку звали Татьяной Токаревой. Однако это еще ничего не значило. Мог быть, и ложный след. Или даже специально подстроенная ситуация. С этой девушкой нужно было поговорить лично. Не спугнуть, вызвать в отделение.

Размышления Владимирова прервал звонок дежурного. Он доложил, что на имя майора пришло письмо с официальным штемпелем компании мобильной связи. «Это детализация звонков Коромыслова», — подумал про себя майор. Ответ на его запрос. Он быстро спустился и забрал письмо. Вскрыл его уже в кабинете. Письмо содержало исчерпывающую информацию. Вплоть до имен и фамилий владельцев телефонных номеров, на которые были совершенны звонки. В этот день Коромыслов звонил несколько раз Олегу Старостину и два раза своему дяде Николаю Сергеевичу Коромыслову. Причем три раза ему звонил сам Коромыслов-старший.

«Так дядя или эта девушка, якобы влюбленная», — подумал про себя Владимиров. И как он опять совершил оплошность. Почему в разговоре с дядей он не задал вопроса о том, когда тот в последний раз видел своего племянника или говорил с ним.

Но эту ошибку можно исправить. Причем помочь ему мог как всегда такой нужный Егор.

Левин уже собирался домой, когда Владимиров, показывая ему распечатку звонков, предложил неожиданно нагрянуть завтра в Воскресенск, чтобы прижать дядюшку Вячеслава к стене вопросом о том, о чем он говорил со своим племянником в тот злополучный день. Причем майор предложил коллеге прийти прямо на съемную квартиру Коромыслова-старшего, чей адрес он указал, когда заполнял сегодня документы в отделении.

Левин согласился с этим предложением. У него уже чесались руки хорошенько проучить этого родственника, который произвел на его самое неприятное впечатление. Конечно, без рукоприкладства, но с истинным задором бывалого опера.

Таким образом, Левин завтра будет в командировке. Себе же Владимиров оставил более тонкую и сложную работу. Общение с Татьяной Токаревой. Загадочной соседкой Вячеслава Коромыслова.

Глава 7. Догадки и предположения

«Ужель та самая Татьяна?», — с некоторой грустной иронией подумал Владимиров, набирая мобильный телефон девушки. В трубке ему ответил высокий твердый голос. Собеседница майора была вежлива и спокойна и обещала завтра к нему прийти в отделение.

Уже по дороге домой Владимиров думал, правильно ли он поступил, заранее вызвав эту девушку, дав ей таким образом ночь на размышление. Версию Старостина о том, что Вячеслав стал невольной жертвой злоумышленников, которые пытались убить его сына, майор отбросил сразу. Люди такого уровня не травят никого снотворным. Месть родственников, мечтающих о наследстве, тоже плохо укладывалась в рамки реалистичности. Чета Коромысловых могла ненавидеть племянника, желать ему смерти и находиться в этом состоянии сколько угодно долго. Но перейти к убийству они вряд ли осмелились. И если бы осмелились, то убили бы банально и просто в запале семейного скандала: ножом пырнули бы или чем-то тяжелым по голове ударили.

Могла ли это сделать Златоревская? Нет. Она любила этого человека. Своего не искала. Не хотела связывать Вячеслава даже телесной близостью. Для нее он был компенсацией несостоявшейся личной жизни. Глубокой внутренней радостью и болью. Тем более что в душевном общении они, по всей видимости, друг друга удовлетворяли. А дальше не шли. И кстати, правильно, что не делали этого.

Олег Старостин-младший. Мог ли он подсыпать другу снотворное, чтобы просто в тот вечер отдать дань своему стремлению к спиртному? Нет. Не тот тип человека. Да и зависел он от Вячеслава. Психологически зависел. Это была постоянна потребность в старшем брате, в няньке, которая всегда придет на помощь в трудную минуту. Нет, Олегу Вячеслав был нужен живой и здоровый.

Но кто же тогда подсыпал ему это лекарство?

«Да, лекарство. А Николай. Он медик. Фармаколог», — вдруг вспомнил Владимиров. — Эта Татьяна, она получается его однокурсница. Да, ведь одногруппница. Он это же говорил. Но не может ли будущий врач так ошибаться. Тем более, если она была в него влюблена. Не из мести же? Почему тогда?»

Владимиров понимал, что снова мысленно возвращается к этой Татьяне. Она была тем самым последним недостающим звеном в его цепочке человеческих судеб и характеров, которые окружали Вячеслава Коромыслова в последние годы. Но если это не она? Что тогда? Да и, может, не влюблена она была в него вовсе? Или была влюблена когда-то, да все это прошло, быльем проросло. Сломался у нее компьютер. Пришла к мальчишкам, они ничего ей и не починили. Вот и все. И если это не она, то где искать истинного виновника?

Интуитивно Владимиров понимал, что это было какое-то случайно убийство. Убийство не ради убийства, а ради стремления вызвать определенную реакцию. Но пока истинные мотивы и намерения преступника он понять не мог. Этого его и смущало

И даже дома мысли об этом деле майора не покидали.

Глава 8. Развязка

Утром следующего дня — погожего и по-мартовски солнечного — Владимиров зашел в свой кабинет. Ему доложили, что уже с полчаса его дожидается посетительница. Майор попросил проводить ее.

Дверь отворилась, и та самая Татьяна твердой походкой земной богини вошла в маленький кабинет майора.

Что ни говори, но девушка была хороша собой. Тонкие черты лица, темные вьющиеся волосы, карие внимательные глаза, чуть насмешливо с вызовом смотревшие из-под бровей. Этакая орлица.

Майор вежливо поздоровался.

Но разговор их как-то не клеился. Токарева не отрицала, что знала Коромыслова по Воскресенску, куда ее каждое лето отправляли из шумной Москвы на каникулы к бабушке, знала об обстоятельствах смерти его матери, да и саму Викторию Владимировну помнила. Она знала о том, с каким трудом Слава смог поступить в столичный вуз, поступал он в пять высших учебных заведений сразу, но никуда толком не прошел и уже в последний момент смог пристроится на «социальную работу» ввиду малочисленности конкурса на бюджетные места. А вот в Москве соседями они оказались почти случайно. Раньше Коромыслов никогда не бывал у нее дома, адреса не знал, а тут в подъезде встретились. Разговорились. В итоге она иногда заходила в гости к Славе или Николаю — своему однокурснику.

Понимая, что его собеседница просто так ему ничего не расскажет, Владимиров решил перейти к делу. С этой умной девушкой он выбрал тактику прямого и открытого диалога, понимая, что именно этим можно добиться наибольшего эффекта.

— Простите, что затрагиваю ваши личные чувства, но должен спросить: Слава Коромыслов нравился вам как молодой человек?

— Ну, — Токарева слегка откинулась на спинку стула, — кому он не нравился. Симпатичный был. Многие мои подружки вздыхали о нем.

— А вы?

— И я слегка. Вроде за компанию. Да в Воскресенске мы гуляли вместе. Разговоры говорили. Представляете, он однажды меня даже от хулиганов защитил.

— Татьяна, а вам его не жалко? Вы уже смирились с его смертью, говорите о нем в прошлом времени.

Владимиров почувствовал, что задел свою собеседницу за живое. Она поморщилась.

— Да. А как это оказывается легко. Умер человек. Потеря. Больно. А сама уже говорю о нем в прошедшем времени. Нет. Славу мне жалко. Очень. Только мне все кажется, что не он это умер. Что кто-то другой вместо него. А домой пойду, и он из своей квартиры выходит, мол, Танечка, здравствуй! Смешно.

Токарева замолчала.

— Татьяна, а как вы могли ошибиться с лекарством? Вы же фармаколог! Почему доза снотворного оказалась смертельной?

Собеседница майора побелела, как смерть.

— Я не ошиблась, — прошептала она, — я положила всего четыре таблетки. Они по 0,25 грамм, суточная норма один грамм. Он не должен был…

И тут она поняла, что призналась. Лицо ее вдруг из белого стало пунцово-красным.

— Ах, вы! — только и сказала она и заплакала.

Владимиров молча ждал, когда она прекратит истерику. Он понял, когда нужно задать этот вопрос, застать врасплох, ему удалось это сделать, однако признание Токаревой его смутило. Она явно не хотела убивать. И, скорее всего, сказала сейчас правду.

Еще всхлипывая, Татьяна продолжила, с какой-то злостью теребя в руках края своего рукава.

— Это был всего лишь «Барбитал». Его еще как «Веронал» продают. Там целая группа названий. Классика. Я его уже давно пью. Хотя есть и другие лучшие средства. Привыкла. Я вспомнила о лекарстве в последнюю минуту. Понимаете, я была в детстве так в него влюблена, а он не обращал внимание. Совсем. Ну что я гадкий утенок в свои тринадцать лет. А он меня старше. Ему уже тогда шестнадцать было. Красивый. Я как-то все это перенесла, хотя даже отравиться от любви надумала. Этим вот как раз «Барбиталом». Если таблеток пятнадцать махнуть разом — точно уже не проснешься. Но передумала. Мать пожалела. А потом школу закончила, в мед поступила. Жизнь как-то пошла. Кавалеры даже появились.

Она замолчала, как бы собираясь с мыслями.

— А два года назад выхожу из квартиры, а мне навстречу Славка идет. Такой же, как и был красавец. У меня прямо сердце защемило. Все вспомнилось. А он даже не понял. Узнал, поздоровались. Подумала, может, сейчас я его получу. Я ведь лучше стала гораздо. Нравиться научилась. А он как нарочно на девчонок даже не смотрел, все смеялся, что они его в загс загонят. А у него карьера. Карьерист проклятый. Ведь привыкла уже без него. Нет, появился. Только меня дразнил. Но я, конечно, сдерживалась и с ним, и на людях. А тут с полгода сердце совсем разболелась. Вот, думаю, закончит он сейчас свою магистратуру, уедет с этим Олегом куда подальше, и потом я его вообще не увижу. А он даже никогда не узнает, как я мучилась из-за него.

— И вы решили его отравить?

— Зачем отравить? Травят так вообще-то ядами. Да и не нужен он мне мертвый. Он мне нужен был униженный, чтобы знал, кто кого. Я решила снотворное ему дать для того, чтобы в квартиру свою увести под любым нормальным предлогом. Он в квартире бы моей уснул, а я его в свою постель положила, сама бы легла рядом, а потом под утро ребят бы позвала, чтобы все знали, что не устоял Славка Коромыслов перед моими чарами.

— Ведь вы не одна живете? А родители? — спросил Владимиров, размышляя о тонкостях женской логики и женского ума.

— Что родители? — отозвалась Татьяна, пожимая плечами. — Они уже три года как развелись, а мать в ночные смены часто работает.

— И вы утверждаете, что таблеток было четыре, и это суточная норма, — вновь обратился Владимиров к самому важному в этом допросе вопросу.

— Да, я положила ровно четыре. Подмешала в колу. Он всегда кока-колу обожал. Знала, что ведь всю выпьет.

— А где вы оставили таблетки? Остальные я имею в виду.

— Да у себя на кухне. На столе. Они у меня всегда в уголке лежат. Мама знает, не берет.

— То есть вы взяли колу и пошли к ребятам в квартиру? Что дальше?

— Да что дальше? — отозвалась Татьяна, к которой, по всей видимости, возвращалось самообладание. — Я пришла туда, позвала Славу и сказала, что прошу его посмотреть мой компьютер хотя бы минут на пятнадцать. Он вроде бы согласился. Я ему уже в коридоре колу протянула. Он сразу открыл, выпил. А потом взял и не пошел со мной… Сказал, завтра. А что завтра. Для него завтра это так и не настало!

— Да, — отозвался Владимиров, — для него завтрашнего дня уже не будет.

— И вы думаете, что это я его убила?! — вдруг возмутилась Токарева. — Да я эти таблетки с тринадцати лет пью. Пока еще жива. Не хотела я его убивать. Да и не смогла бы. Нельзя умереть от такой крошечной дозы.

— Он был пьян, — сухо заметил Владимиров.

— Знаю, — отозвалась Татьяна. — Я потом уже поняла, алкоголь и барбитураты — вещь мало не совместимая, но все равно даже при опьянении от четырех таблеток он не мог бы впасть в кому. Даже бы ребенок в кому от такой дозы не впал. А тут парень здоровый. Поэтому хоть вы хитростью и выбили из меня эти показания, но я буду настаивать на своем. Я положила в колу только четыре таблетки.

— Есть вероятность, что на суде вам не поверят, — также сухо заметил Владимиров. — Он недаром сказал про суд, хотел посмотреть на ее реакцию.

Но Татьяна даже бровью не повела. Вот характер-то. Или, правда, вины за собой не чувствует.

— Знаете что, — спокойно продолжил Владимиров. — Я дам вам бумагу. Мой совет: пишите явку с повинной. Укажите, сколько таблеток вы положили, все пишите, как считаете нужным. Я вам не отец и не судья, чтобы разбираться в ваших сердечных делах. Но одно могу сказать: Слава Коромыслов мертв, а мы с вами здесь сидим и ведем светскую беседу. Поэтому в мои обязанности входит допрашивать вас, даже если вам это кажется неприятным.

И закончив свою тираду, Владимиров протянул своей собеседнице чистый лист бумаги.

Она ближе придвинулась к столу и стала писать. Брови ее чуть приподнялись, все лицо было сосредоточено и как-то трагически красиво.

— Слишком много сильных женщин вокруг этого Горемысла-Вячеслава собралось. Вот и не поделили они его, — подумалось Владимирову.

Между тем его мысль работала интенсивно, как никогда. Очень похоже, что Татьяна говорила правду. Она могла на самом деле положить в колу всего четыре таблетки. Как жалко, что он не эксперт-медик, чтобы точно сказать, может ли алкоголь и четыре таблетки этого барбитурата довести человека до комы. А, может, у парня было что-то вроде аллергии и это усилило смертельный эффект? Сложно понять.

Межу тем Татьяна уже закончила свое послание. Она подняла на майора глаза, ее взгляд показался ему рассеянным и встревоженным.

— Что сама подписала себе приговор? — как-то небрежно произнесла она.

— Почему приговор. Приговор выносит суд. Это не в моей компетенции. Но вы можете идти. Вас потом вызовут.

Татьяна все поняла и, попрощавшись, вежливо удалилась.

Когда дверь за ней закрылась, Владимиров подошел к своему сейфу, где хранил кроме положенных бумаг много всякой всячины и налил себя небольшую рюмку коньяка. Спиртное он не любил. Но иногда нужно было расслабиться. Не «Новопассит» же ему пить. Хотя алкоголиком становиться не хотелось совсем. Так что коньяк он берег. Растягивал, как мог, хотя бы на месяц работы.

И все-таки это был трудный допрос. И вопросы еще остались. Поэтому в радостном волнении к начальству с докладом о раскрытии дела он не побежал. Решил сходить пообедать. Нужно было еще подумать. Да и дождаться Егора. Все-таки это он его вчера в Воскресенск отправил.

Глава 9. Нелепость ценою в жизнь

Когда майор вернулся после обеденного перерыва в свой кабинет, по внутренней связи ему доложили, что его дожидается посетитель. Имя посетителя почти ничего не говорило. Николай Петров. «А, да это же тот Николай, сосед, студент-медик», — догадался Владимиров и попросил проводить посетителя до его кабинета.

Николай не то чтобы вошел, а он прямо-таки вбежал к нему.

Растрепанный, бледный, с нелепо болтавшимся на шее шарфом он напоминал не двадцатилетнего студента, а какого-то несчастного дворового щенка, которого бросили на произвол судьбы.

— Я знаю, она здесь у вас была и во всем призналась, — сразу же без объяснений начал он. — Так вот я должен тоже рассказать.

— Хорошо, — спокойно продолжит Владимиров, — быстро понимая, что к чему. — Вы можете говорить. Я слушаю.

— Как-то глупо так получилось. Началось все с того, что мы искали квартиру, чтобы снимать в Москве. Да, кажется, так. И я хотел поближе к Тане найти, чтобы видеться с ней чаще. Нашли, квартира на первом этаже, а она на шестом живет. Даже в том же подъезде. Откуда я мог знать, что она с этим Славой знакома была. Да и понял я это сам только недавно. Шли мы с ней по улице. А тут она его увидела. И как ее подменили. Пока шли, общалась со мной более-менее, а тут только на него смотрит. А мне обидно. Я уж сколько раз хотел Славке сказать, мол, что ты девушку мою уводишь? Но он и не уводил, он так чисто по-приятельски больше. Уже решил квартиру новую искать, а Слава говорит, куда теперь искать: я жить-то буду только до лета, осталось несколько месяцев. Я и решил потерпеть до лета.

— Что же случилось в тот вечер? — спросил Владимиров.

— Слава с Олегом приехали. Сначала все ничего. Но тут Таня пришла. Не любил я, когда они виделись. Попросила его к ней зайти — компьютер посмотреть. Меня внутри всего передернуло. Я говорю ей, мол, сам сейчас схожу — посмотрю. А она не довольна. Говорю, давай, ключи от квартиры. Она дала, а сама все на Славика этого глядит. Я сгоряча поднялся в ее квартиру, к компьютеру даже не подошел. Так обидно мне стало. Вошел на кухню. А там лекарства лежат. Она снотворное принимала. Лучше бы другое выбрала. Нет, все это пила. Я упаковку одну схватил. Думаю, хоть сам выпью таблетки две. Завалюсь спать, чтобы ничего не видеть.

— А как так получилось, что снотворное выпил Слава?

— Да я ему сгоряча в стакан его кинул: решил — уснет, никуда не пойдет.

— А сколько там было таблеток?

— Не помню даже. В упаковке их шесть обычно. Вот я, кажется, все шесть и туда. Размешал.

— А шесть таблеток — это смертельная доза? — как-то горько поинтересовался Владимиров.

— Не должен он был умереть! — как-то отчаянно не сказал, а даже крикнул Николай. В пределах шести таблеток допустимо! Откуда же я знал, что Таня ему тоже четыре уже дала. Она сказала мне, что вам в этом призналась. Так десять и получилось. Да еще алкоголь этот.

— Да, — горько и безжалостно отозвался майор, — убили вы все вместе вашего товарища.

— Да не хотел я убивать, — хмуро отозвался Николай. — У меня в детстве собака была дворовая, — вдруг неожиданно продолжил он, — родители не хотели ее в квартире держать, а она на улице уже не жила, забежит в подъезд с людьми и под дверью моей скулит. Так вот мать что придумала: дала мне таблетки и говорит, мол, угости Дружка своего, он поспит немного, а потом мы ему новый домик сделаем — теплый, хороший. Так я своими руками щенка и усыпил. Он так и не проснулся. Его отец потом где-то закопал. А я рыдал аж три дня. До сих пор матери не простить не могу предательства такого.

— Значит, вы осознанно Славу убили? — спросил Владимиров.

— Не знаю, — признался Николай. — Почему-то только сейчас про Дружка вспомнил. А убивать не хотел. Просто хотел, чтобы ушел он с моей дороги. Достал просто. Красавец проклятый.

Владимиров понял, что продолжать разговор уже нет смысла. В целом ему все стало ясно. Однако нужно было проверить, не выгораживает ли Николай Татьяну. И протянув Петрову лист бумаги для признания, он набрал номер Татьяны Токаревой.

— Добрый день, Татьяна, вы дома? — спросил майор. — Скажите, а те лекарства, что у вас на кухне лежат вы с того дня в руки не брали? Нет? А сколько было таблеток помните? Оставалось две упаковки? После того, как вы? Ну да, уже после. Хорошо, идите на кухню, скажите. Сколько сейчас в коробке лежит? Одна упаковка? Точно? Спасибо. Это все. До свидания.

Судя по голосу, она была удивлена, что не обнаружила целой упаковки. Версия Николая была похожа на правду. «Пазл» соединился окончательно.

И в этот самый момент, когда майор уже подумал о том, что нужно дождаться Егора, чтобы вместе с ним подняться на высокий этаж под светлые очи начальства с докладом о раскрытии дела, в кабинет вошел сам Егор в несколько раздраженном состоянии духа.

— А, ты их все допрашиваешь? — небрежно бросил он, глядя на писавшего заявление о явке с повинной Николая. — А меня послал к этим… Вообщем если послал, то давай выбивай ордер на арест. Этот дядя тогда с племянником виделся, поругался, поссорился. Все по полной программе. И меня он достал!

— Егор Васильевич, — официально начал Владимиров, давая понять коллеге, чтобы тот вел себя сдержаннее. — Я вам сейчас тоже доложу о результатах моей работы.

Егор, тут же поняв, что его просят вести себя спокойнее, с несколько недовольным видом сел за свой стол. Но замолчал.

Николай, наконец, написал свое заявление. Владимиров мелком глянул на него. Почерк был неровный, буквы плясали какой-то заморский танец, но, впрочем, это было уже неважно. Выполнив все необходимые процедуры, холодно попрощавшись с Петровым и дождавшись, когда за посетителем закроется дверь, Владимиров вопросительно посмотрел в сторону Егора.

— И ты хочешь мне сказать, что это сделал этот мальчишка? — спросил уже о кое-чем догадавшейся Егор.

— Давай сначала ты мне все расскажи, что да как, а потом уж я, — отозвался Владимиров.

Егор начал. Говорил он уже без подробностей, потеряв часть боевого энтузиазма, но суть дела передал. За день до смерти Вячеслав Коромыслов созванивался с дядей и даже встречался с ним по дядиной инициативе из-за того, что кто-то из приятелей Славы распространил в Воскресенске слух о том, что тот якобы собрался материнскую квартиру продавать, чтобы подобрать себе что-нибудь в столице. Дядя просил у племянника отдать ему мебель, которую покупал на свои деньги. Встретились они около часу дня в дешевеньком кафе около университета, где Коромыслов учился. По всей видимости, поссорились. Поругались. Но дядя клялся, что ничего племяннику в еду не подсыпал. Да они даже не ели, а так выпили только немного спиртного.

— Да не он это, Егор, — отозвался Владимиров и пересказал своему коллеге события прошедшего дня.

— Ну ты как всегда на коне, майор, — несколько обиженно подвел итог Егор. — А я как всегда понятно в чем. Ты, значит, меня в этот Воскресенск посылаешь, а сам тут великие дела вершишь. Как один не догадался с докладом к начальству побежать?

— А без тебя бы не побежал, капитан, — подбодрил друга Дмитрий. — Не надо забывать, что мы вообще-то работаем вместе. А я так такое количество ошибок в этом деле налепил, что непонятно даже, как оно в итоге все и раскрылось.

— Раскрылось же, — проворчал Егор. — Ладно, оформляй свои документы, следователь, и пошли что ли по домам. А у нас дело-то раскрылось. Надо радоваться, но что-то на душе тошно.

Глава 10. Подводя итоги

На следующий день начальник выслушал доклад следователя Владимирова с удовлетворением. И рекомендовал тут же позвонить Старостину.

— Да, еще, — сказал он, обращаясь к Владимирову. — Старостина в целом можно максимально вести в курс дела, хотя тайна предварительного следствия — вещь важная, как всегда основные детали и мотивы преступления, как и имена подозреваемых, конечно, разглашать нельзя. Если я правильно понял, именно он будет заниматься организацией похорон. Родственники отказались. Так что, как видите, принимает участие в судьбе погибшего по полной программе. Позвоните ему.

Уже около собственного кабинета Владимирову подумалось, что все это дело своей нелепостью чем-то напоминает ему какую-то пьесу из школьной программы. В этой пьесе было полпуда любви и все от нее становились только несчастными. Да и в этой пьесе в финале от любви застрелился герой. Как же она называлась? Кажется, «Чайка». Да, это «Чайка» Чехова.

Через пару минут он набирал телефон Старостина. Голос его собеседника был ровен и тверд. Он выслушал краткий рассказ майора и проворчал что-то вроде слов «Такого парня погубили, дурни». Затем Старостин спросил:

— А мне ведь адвокат мой только что звонил. Оказывается, Слава завещание оставил. Еще тогда его написал. После суда с дядей. Завещал свою квартиру А. А. Златоревской. Вы такую не знаете? Я что-то не пойму, кто это?

— Знаю, — отозвался Владимиров. — Это куратор университетской группы. Слава учился у нее на бакалавриате. Кажется, дружил с ней. Приятная женщина бальзаковского возраста.

— Ну, да, возможно, я даже понимаю, — ответил его собеседник. — Слава все-таки рано потерял мать. Так дайте тогда телефон этой дамы. Я ее на похороны приглашу. Родственники ведь отказались его хоронить. Спасибо, что хоть дали согласие на погребение в могиле матери. А после похорон я дяде его все расскажу. Расскажу, что наследство они не получат! За что боролись — на то и напоролись.

В глубине души Владимиров был даже рад такому повороту событий. Он обещал скинуть смс-кой телефон Златоревской и вежливо попрощался.

Послесловие

В целом результаты суда по этому делу были ожидаемы. Николай и Татьяна получили условные сроки. Это был мягкий приговор, все-таки квалифицировано было «причинение смерти по неосторожности», но доказать мотивы убийства, как и предварительный сговор подсудимых прокурор не смог, да и установить, кто же совершил это преступление в виду его обстоятельств тоже было сложно. К тому же у ребят были хорошие адвокаты. Отец Николая вообще оказался непростым человеком, похлопотал за сына, где нужно. Нашли и заступники, и покровители. Вообщем колонии студенты-медики так и не увидели. Но может оно и к лучшему. Из мест не столько отдаленных многие возвращаются с таким негативным опытом, что ни о каком исправлении говорить не приходится. Остались ли Николай и Татьяна вместе или их жизненные дороги разошлись, Владимиров не знал. Хотя ему казалось, что пережитая ими история вряд ли может укрепить чувство взаимной симпатии.

Постепенно майор, живущий в рутине каждодневных дел, уже стал забывать об этом преступлении, но однажды мартовским утром ему позвонил Старостин и неожиданно пригласил к себе в гости.

— Дмитрий Александрович, — приезжайте хоть на немного. У Славы вчера год был. У нас перемены произошли. Посидим, его вспомним. Вы все-таки тогда это дело распутали. Я шофера своего за вами пришлю.

Владимиров подумал и согласился.

Старостин встретил его у калитки своего загородного дома. Дом был внушительный и говорил о достатке хозяина. Хотя и Старостин выглядел гораздо лучше, чем это было в прошлом году. Он как-то приободрился. Будто бы даже помолодел.

— Я тут шашлычок готовлю в беседке с помощником. Пойдемте там и поговорим, — мягко позвал он майора.

Беседкой он называл красивое каменное сооружение с кованными из железа украшениями, которое стояло неподалеку. Внутри было тепло и приятно пахло свежеприготовленным мясом.

— Ну что нам мужикам нужно! — воскликнул Старостин. — Угощение на все времена! А вы ведь тогда, Дмитрий Александрович, мою судьбу устроили. И Слава опять помог. Хоть уже и приказал всем нам долго жить! Эх, славный был парень.

Увидев недоумение на лице майора, Старостин продолжил.

— Это вы мне телефон Анастасии Александровны дали. Помните. А когда она на похороны пришла, я сразу ее увидел. Горе у нее было неподдельное. Искреннее. Понял, что одинокая она. Детей нет. Так она горевала о Славе, как о сыне. Да и с завещанием этим. Дядя, как узнал, чуть не убил ее. У работы ее караулил, жена его скандалы ей закатывала. Она, бедная, от наследства хотела уже отказаться. Но я вмешался. Адвоката своего делом этим занял, ей даже охрану на некоторое время нанял. Ну и родственников успокоил. Дядя хотел в суд подавать. Но нашлись нужные методы. И нужные люди. Вообщем оформили мы на нее эту квартиру. А тут уж я, честно признаюсь, влюбился. Стал ухаживать. Сделал предложение. А она не отказала. Вот так вы со Славою мою судьбу и устроили. А я ведь, когда развелся с матерью Олега, на женщин прямо смотреть не мог. Но все отошло. Да и перед Олегом я виноват. Матери его лишил сознательно. Тогда я работал много. Разбогател. А когда узнал, что жена мне изменяет, чуть не убил ее. Развелся, денег ей дал взамен на обещание, что с сыном видеться не будет. Навсегда исчезнет из нашей с ним жизни. Обещание она свое сдержала. Но сам я только сейчас понимаю, что не надо было так. Мать ему была нужна. Ну да ладно… Что уж теперь…

Владимиров молча слушал своего собеседника, размышляя над его словами.

— Да, — продолжал Старостин. — И дела мои с бизнесом как-то разрешились благополучно. Но самое главное, что Олег, слава Богу, за голову взялся. У него девушка в положении, хотят через месяц свадьбу играть. А Светлана хорошая, волевая. Если удержит его в руках, считай, что ее счастье. Так что скоро стану дедом, — подытожил он.

Владимиров, наблюдая за своим собеседником, вдруг подумал о том, что зря молодые люди в двадцать лет так убиваются из-за несчастной любви. Многим из них кажется, что после тридцати лет жизнь кончается. А у кого-то, как у Олега Ивановича Старостина, она в шестьдесят только начинается. Так что надо жить хотя бы потому, что никогда не знаешь, что тебя ждет за новым жизненным поворотом.

— Заговорил я вас, — как бы отозвался на его мысли Старостин, — Пойдемте ко мне в дом, там жена, Олег должен скоро со Светой приехать.

И вдвоем с Олегом Ивановичем они направились по расчищенной от снега дорожке к светящимся в сумраке вечера окнам его дома.

«А все-таки, — решил про себя Владимиров, — в этой истории, действительно, оказалось „пять пудов любви“. Но самое главное, что хоть кому-то это любовь смогла принести счастье. Счастье, которое уж точно ни за какие деньги не купишь».

3. Собиратели слонов

Многие наши современники мечтают о богатой жизни, проводимой в комфорте и в удовольствиях. Но как достичь желаемого? Находятся люди, готовые в погоне за высоким достатком совершить преступление. Но принесет ли им это долгожданное обогащение? Смогут ли они избежать наказания?

Рассказ «Собиратели слонов» третий в ряду цикла «Дыхание мегаполиса». Главным героем его является следователь Дмитрий Владимиров, которому в этот раз предстоит найти человека, совершившего дерзкое ограбление инкассаторов.

Глава 1. Тревожное утро

На службу Владимиров опаздывал. Не из-за пробок.

Добираться до работы он старался на метро — так как это был самый быстрый вид транспорта в утренней сутолоке будней многомиллионного города. К тому же в метро он занимался своим любимым делом — наблюдал за людьми. Только в столичной подземке можно было увидеть такое разнообразие человеческих лиц, их выражений, образов внешности, типов и видов поведения. Поэтому он не читал, не смотрел видео на планшете или на телефоне и даже не слушал музыку. Он смотрел по сторонам, думал, анализировать и просто жил в этой разноликой людской толпе.

Дмитрий был москвичом во втором поколении, он вырос в этом городе и привык к нему, хотя часто его тянуло подальше от бесконечного шума и суеты. Но он сумел приспособиться к московскому быту и сутолоке, потому что человек в целом умеет приспосабливаться ко всему.

Его родители были родом из провинции. Оба они в свое время приехали в столицу учиться. Мама — в консерваторию, а отец — в университет на биофак. Встретились на какой-то студенческой вечеринке. Завязались отношения, результат которых не замедлил себя ждать. Их сын появился на свет в первой половине 70-х годов, когда социализм еще казался достижимой мечтой, а с экранов телевизоров к гражданам необъятной Родины обращался мягким баритоном Леонид Брежнев. Эпоху перемен Дмитрий застал подростком и хорошо ее запомнил: и надежды, которые страна возлагала на нового энергичного генсека Горбачева, и веру в лучшее будущее «в мире со всем миром», и трагическую развязку, которая ознаменовалась крушением СССР.

Родители его переживали произошедшее в стране непросто и к тому моменту каждый уже по отдельности. Их развод совпал с периодом юности Дмитрия и дался ему нелегко. В повторные браки они не вступили. И сын жил с каждым фактически по очереди, ночуя то в их квартире с матерью, то в университетском общежитии отца, который так до конца жизни и не смог больше ни получить, ни купить себе отдельное жилье. Мама пропадала в музыкальном училище, подрабатывая в музыкальной школе, а отец, раньше такой энергичный, совсем сдался на волю обстоятельств, наблюдая за уничтожением науки и образования, которое в стране в те годы велось с какой-то чудовищной планомерностью.

Матери было все-таки легче, она давала частные уроки, выступала на концертах, и вместе с сыном они сводили концы с концами. К тому же мать была безудержной оптимисткой и всегда надеялась на что-то лучшее.

А отец, как человек наблюдательный, деятельный и умный, просто погибал от собственного бессилия перед изменившимися обстоятельствами. Его угнетала даже ни нищенская зарплата вузовского доцента, ни разграбление и уничтожение научного потенциала страны и последовавшее за ним массовое бегство ученых за границу в поисках лучшей доли. Поражало, как его коллеги — люди, которые еще вчера рассуждали о нравственности и высоких ценностях, уже сегодня превратились в беспринципных дельцов, создающих коррупционные схемы поступления в вузы, при которых на студенческой скамье престижных университетов оказывались не самые способные и талантливые выпускники школ, а самые пронырливые и богатые, сумевшие найти нужные связи и дать, кому требуется, «на лапу».

Отец был сознательным атеистом и последовательным гуманистом и не мог примириться с тем, что его окружало. Единственное утешение он находил в алкоголе и в вечерних разговорах по душам с сыном. Дмитрий старался как можно чаще бывать у отца, так как это несколько ограничивало его тягу к спиртному. Но все равно отец постепенно опускался: даже в университет позволял себе ходить небритым и неряшливым. Весь холодный сезон года носил какую-то выцветшую от времени куртку и старую меховую шапку. В теплое время одевался не лучше. Дошло до того, что прохожие начали его сторониться, принимая за бездомного. Университетское начальство уже подумывало уволить незадачливого биолога, но болезнь — скоротечная форма рака — опередила их планы. Отец сгорел за пять месяцев. И умирая с какой-то горькой обидой на несостоявшуюся жизнь, он так и остался верен своим убеждениям.

Дмитрию тогда едва исполнилось 22 года. Он собирался жениться, и смерть отца произвела на него тягостное впечатление. Горе от потери, чувство вины и боли за все произошедшее с отцом, за происходящее в стране не покидали его. Это был мучительный поиск смысла, который Владимиров ясно осознавал как важнейший в его жизни экзистенциональный кризис. Он как психолог понимал и причины этого кризиса, и его возможные последствия. Но не только психология волновала его. Он понимал, что тайно надеется на встречу с другим Отцом. Не просто с его несчастным добрым земным родителем, а Отцом все людей — Отцом Небесным. И он — молодой человек, выросший в атеистической семье, где всегда ценили науку и искусство, но пренебрежительно относились к религии как давно пережитому заблуждению человечества, — понял, что без веры он как личность погибнет.

Это мысль тогда ошеломила его и привела к глубокой убежденности в верности евангельских истин. Дмитрий абсолютно не напоказ как-то глубоко внутренне стал верующим человеком. И хотя он не так часто бывал в церкви, но когда приходил туда, понимал, что там его настоящий дом. Жена поддерживала его, хотя они редко обсуждали эти вопросы. Ее религиозность тоже была закрытой, внутренней, что в целом было свойственно ее глубокой и тонкой натуре. Хотя ему иногда интуитивно казалось, они оба находились еще в начале очень долгого пути, всех обстоятельств которого до сих пор до конца не знали.

И в тот трудный для Дмитрия жизненный момент, сопряженный со смертью отца, окончанием университета и определением профессионального пути, ему помог человек, который встретился практически случайно.

После вуза отказавшись от аспирантуры, возможно, не только из-за необходимости зарабатывать себе на жизнь, но и из-за нежелания повторять судьбу отца, Владимиров попал работать в милицию. В те годы эта структура тоже переживала непростые времена. Государева служба не ценилась, да и само единое государство — Российская Федерация, образовавшееся после разрушения СССР, было раздираемо множеством проблем: от экономического и бандитского беспредела до войны в Чечне и террористических угроз. Но именно в милиции Владимиров познакомился с Иваном Степановичем Самариным, который стал его непосредственным начальником и добрым покровителем на долгие годы.

Иван Степанович по-своему был фигурой выдающийся. Ребенком пережив послевоенный голод и крайнюю нужду, он не только не озлобился, но, казалось, наоборот закалился в своей любви к людям и стремлении помогать им и словом, и делом. При этом за годы службы он выработал у себя поистине стальной характер человека умного и принципиального, умеющего понимать каждого из своих подчиненных и находить к каждому свой подход.

Владимиров, придя к нему в отдел простым опером, застал его еще бодрым и физически крепким, несмотря ни на что не собирающимся сдаваться ни на волю обстоятельств, ни на волю начальства. А Иван Степанович молодого лейтенанта быстро приметил. «Ты, Дима, служи, психологи в нашем деле нужны, а образование юридическое получишь, условия мы тебе создадим», — говорил он, обращаясь к нему с чуть лукавой усмешкой.

У Ивана Степановича слова не расходились с делом: через год после поступления Владимирова на службу в милицию, он выбил у начальства направление для него в вуз МВД, где Дмитрий без труда смог пройти профессиональную переподготовку по юридической специальности. Так, знания законов легли уже на прочный опыт изучения сложного психического устройства людей.

В те годы Владимиров служил как-то вопреки тому, что видел вокруг себя. Просто служил своему делу, людям, не ища теневых схем личного обогащения за счет своего должностного положения.

Как-то вечером засидевшись на работе за бумагами они разговорились с Иваном Степановичем. И его начальник, как бы озвучивая свою давнюю мысль, заметил:

— В трудное время, ребята, приходится жить вам — молодым. Соблазнов очень много. И деньги, деньги. Рассматривают деньги как мерило всего. А разве они главное? Они лишь инструмент для жизни. А людей ломает… И у нас на службе все так не просто. Много соблазнившихся этими деньгами. И заметь, бандитскими деньгами. Уже априори замешанными на крови и преступлениях.

— Так что же делать, Иван Степанович? — усмехнулся Владимиров. — Тоже идти к бандитам и брать у них деньги?

— Зачем? — отозвался Самарин. — Ты их денег не бери. Даже если очень захочется. Целее будешь. Ты знаешь, держись по жизни за хороших людей. За тех, которые перед соблазнами устояли. Такие люди в наше время на вес золота. Они крепкие, испытанные. И они есть. Есть честные врачи и милиционеры, учителя и даже чиновники. Во всяком месте можно встретить человека, живущего по совести. За них и держись. Глядишь, и сам таким станешь.

И Владимиров надолго запомнил этот разговор.

А жизнь тогда складывалась непросто. После свадьбы они с женой даже подумать боялись о детях, понимая, что финансово их просто не потянут. Жить стали вместе с матерью Дмитрия, которая, несмотря на свойственное ей добродушие, появление невестки в доме восприняла болезненно. Обстановка в квартире складывалась напряженная. Свое отдельное жилье казалось просто несбыточной мечтой. И тогда мать приняла одно из самых непростых в своей жизни решений: она уехала работать за границу, благо профессия ей это позволяла. Контракт ей помог заключить ее бывший ученик, отправившийся во Францию еще в конце 80-х годов и сумевший стать там преподавателем провинциального музыкального колледжа. Мать последовала его примеру и смогла состояться на этом поприще. Прожив за границей лет десять, она неожиданно вышла замуж за одного из своих коллег. Но теперь, уже оставив работу и получая небольшую по французским меркам пенсию, наряду с совершенно незначительной пенсией российской, мать вдруг затосковала по родным местам и стала часто в разговорах с сыном упоминать о желании вернуться на родину.

Вот и сегодня в ранний утренний час она неожиданно позвонила по скайпу и стала долго объяснять, что беседует с Шарлем, уговаривает его продать дом и переехать в Россию, Шарль пока не согласен, но, может быть, она сможет…. Мать говорила долго и сбивчиво. Слушая ее и понимая, что он уже опаздывает на работу, Дмитрий думал о том, что вряд ли ей удастся заставить отчима переехать. Он понимал причину ее тоски, но при этом осознавал, что у него не хватит средств купить для матери отдельное жилье даже в Подмосковье, а жить впятером в небольшой двушке они просто не смогут.

Брать жилье в ипотеку он не хотел. Кредит казался невозможным даже не из-за того, что его жена работала на скромной должности психолога в детском саду, и вдвоем они содержали двух детей младшего и старшего подросткового возраста. Кредит был зависимостью: и материальной, и психологической. Владимиров искренне боялся сорваться: в какой-то момент не выдержать и, соблазнившись чужими деньгами, потерять профессиональную совесть. Много лет до сегодняшнего дня ему удавалось не жить в долг, но теперь обстоятельства требовали от него новых серьезных решений.

Поэтому сегодня из дома Владимиров вышел поздно. Позвонил на работу и предупредил, что опоздает.

Глава 2. Неожиданное дело

На работе в их общем с Левином кабинете Владимиров встретил гостя, мирно беседующего с Егором. Гостем оказался тот самый Иван Степанович Самарин. Владимиров искреннее обрадовался этой встрече. Иван Степанович давно был пенсионером. Но иногда заглядывал в кабинет своего бывшего подчиненного.

— Майор Владимиров, а у меня к вам дело! — легко и непринужденно начал Самарин.

Обращение на «вы» использовалось Самариным по отношению к нему редко. Владимиров прислушался.

— Думаю, в командировку вас уговорить съездить. На недельку. Человеку одному хорошему помочь.

— Да как скажите, Иван Степанович, — отозвался Владимиров. — Всегда рад помочь. А что за командировка и куда?

— Недалеко. В Балашиху. Там мой товарищ в начальниках. За все полицию города отвечает. Александр Иванович Семенов. Не слышал?

Владимиров покачал головой.

— Мужик хороший. Уже в летах, но не так, чтобы уже сдаваться на пенсию, — засмеялся Самарин. — Еще воевать готов. Так вот у него там кража крупная. Инкассаторскую машину ограбили. Причем ограбил один из сотрудников. Информация в СМИ просочилась. Все-таки не каждый день такое случается в Балашихе-то! Журналисты расписали все в красках, будто не в России-матушке, а в Америке какой живем. С погонями и стрельбою. Да там и не было ни погони, ни стрельбы. Но начальство взяло дело на карандаш. Требуют от Александра Ивановича скорых результатов. Раскрытия. А ему, как ты понимаешь, пока похвастаться нечем. Ребята его там, конечно, землю роют. Но они все криминалисты, юристы. А тут дело какое-то тонкое. Им психолог нужен. Кто-то вроде тебя. Там натуру нужно понять человеческую. Кто взял, почему взял, куда сбежал с деньгами такими.

Владимиров слушал Самарина внимательно, понимая суть его просьбы.

— Иван Степанович, — вмешался Егор. — А денег-то взяли много?

— Денег-то. Ну как тебе сказать. Взяли 25 миллионов с копейками. Рублей, конечно. Не в Лас-Вегасе казино брали, чтобы «зеленые» кругом разбрасывать. Но сумма тоже немалая. Причем редкая для этого города, чтобы сразу 25 миллионов. То есть, скорее всего, преступление планировалось давно. Просто случай удобный подвернулся.

— Иван Степанович, я согласен, — сказал Владимиров. — А с начальством моим как? Мне подняться с докладом?

— Зачем? Тебе не нужно, сам прогуляюсь на верхний этаж, — отозвался Самарин. — Мне бы и Егора с тобой уговорить, но начальник двоих уже не отпустит. Так что спасибо тебе. Сейчас наверх и еще загляну. Все детали, что знаю, перескажу.

Самарин вернулся в кабинет минут через пятнадцать. Действительно, постарался рассказать об этом деле все, что знал. Преступление совершил Михаил Серов. Не судимый, разведенный инкассатор тридцати восьми лет. В этот день — трое суток назад — к вечеру у инкассаторов накопилось 25 миллионов. Вообще сумма должна была быть меньшей, но один из банков, который должен был принять деньги днем, не сделал это по техническим причинам. Деньги остались у инкассаторов в машине. К ним прибавилась еще сумма за вечерний объезд.

Грабитель был в это день на службе вместе с водителем и своим напарником. Действовал он приблизительно так: в 18.45 машина свернула на малолюдное шоссе вдоль лесополосы, еще через 20 минут связь с ней была потеряна. На их розыск через 30 минут была отправлена полиция. Поиск затруднялся проливным дождем, который обычен для начала октября. В итоге из-за дождя, размытых проселочных дорог и темного времени суток машину удалось обнаружить только ночью, вернее, в 3 часа утра. В ней находились водитель и напарник Серова. Оба в наручниках и под действием сильного снотворного наркотического плана. Но живые. Они пришли в себя в больнице спустя часа три. Сейчас их проверяют на соучастие. Сам Серов пропал вместе с деньгами. Уже на утро его объявили в розыск. Дали приметы. Проверяли и проверяют вокзалы и аэропорты. Но он нигде не объявлялся. Мог, конечно, сбежать еще ночью по поддельным документам. Мог затаиться и лечь куда-нибудь на дно.

В целом история Владимирову была понятна. Было ясно, что от него ждет Самарин. Он должен был съездить в Балашиху, опросить всех свидетелей и взглядом нового человека увидеть эти ситуацию под своим углом зрения. Общаться он должен был непосредственно с Александром Ивановичем и только ему докладывать о результатах своих наблюдений.

Но дело было непростое, да и времени прошло много. Поэтому Владимиров мало надеялся на успех. Но отказать Самарину он не мог. Да и ничем особенным не рисковал. Поэтому решил сделать все, что было в его силах.

Глава 3. Тихий городок

Подмосковная Балашиха, в которой Владимиров раньше бывал только проездом, неожиданно произвела на его положительное впечатление.

Городок, окруженный лесными посадками, казался приветливым и пригожим. Уже как два дня установилась тихая солнечная погода, которая часто радует жителей средней полосы России в начале октября. Золото листвы, небесная высота, мягкий солнечный свет навевали добрые размышления. Все это в целом не вязалось с целью приезда майора. Разве в таких местах могут совершаться преступления?

Первым делом Владимиров отправился в отделение полиции. Там его встретили как дорогого гостя. Угостили чаем и пирогами с яблоками, проводили до скромной гостиницы и всяческие помогли обустроиться. Спустя тридцать минут он был уже в кабинете Александра Ивановича Семенова.

Александр Иванович — немолодой полноватый человек лет пятидесяти — встретил гостя радушно, несмотря на то, что казался усталым.

— Да, помню, пообещал мне Иван Степанович специалиста хорошего прислать по части психологии. Мне как раз такой сейчас нужен. Дело запутанное и нужно в нем разобраться. У меня ребята грамотные, но больше как сыскари, а мне сейчас другое нужно. Вообщем, давай тогда сразу к делу перейдем.

И Семенов кратко и достаточно емко изложил Владимирову факты по делу.

Подозреваемый действовал приблизительно так: в 18.40 он, сидя рядом с водителем по дороге к банку, прыснул ему в лицо баллончиком с газом, водитель потерял на секунду возможность управлять машиной, Серов подхватил руль и быстро свернул на обочину. Машину остановил и мгновенно сделал водителю укол с инъекцией наркотического вещества, обладающего снотворным эффектом. Сказав своему напарнику, что водителю стало плохо, он вызвал его из машины, тот вышел и оказался усыпленным тем же способом. Одев на руки товарищей наручники, Серов перетащил их в салон машины. Забрал средства связи, закрыл задние двери и отогнал машину подальше в лесополосу. Дальше он вместе с мешком с деньгами вышел на трассу. Скорее всего, его подхватил проезжающий автомобиль, но куда он поехал, остается до сих пор неизвестным.

И это был центральный вопрос, на который должно было найти ответ предварительное следствие. Серов имел возможность сбежать с деньгами, и искать его тогда было бы нужно в других регионах страны или даже заграницей. Но он же мог затаиться здесь, в Балашихе, в Москве или в области. При этом надеяться на то, что всплывут деньги, похищенным им, не стоило. Деньги были не из банка, а из магазинов и прочих торговых точек, поэтому номера купюр полиция узнать не смогла.

К настоящему времени был произведен обыск в общежитии гостиничного типа, квартиру в котором снимал Серов. Обыск дал немногое: обнаружили только самые простые личные вещи. Обстановка в квартире, представлявшей собой комнату в 7 метров с санузлом и электрической плитой, была прямо-таки спартанская: кровать, стол, стул, старый шкаф. Даже холодильника и телевизора не оказалось. Соседи в день преступления Серова не видели, да и вообще о нем сказать практические ничего не могли. Также был произведен обыск в доме его бывшей жены. Правда, здесь пришлось действовать с определенной деликатностью, так как супруги уже год как находились в разводе, тем более что хозяйка дома незваным гостям была не рада. У Серовой оказалось алиби — весь день она провела на работе, женщина указала, что с мужем не общается, получая от него по почте алименты на двух несовершеннолетних детей. Дом свой осмотреть позволила, однако долго терпеть присутствие полиции не захотела, провоцировала скандал и угрожала жалобой в вышестоящие инстанции. Родственников у Серова в Балашихе больше не было. Его родители умерли, старшая сестра жила в Новосибирске, с ней связались, но она пояснила, что брата не видела около трех лет и все это время с ним не общалась.

Что касается сообщников, то их также определить не смогли. Под подозрение попали коллеги Серова — те самые водитель и напарник, однако вина их была косвенная и доказать ее не удалось.

При этом удалось установить, что у Серова образовалась большая кредитная задолженность. Кредиты под свое имя он начал брать лет пять назад. С выплатами справлялся, однако уже с полгода не платил. Общая сумма задолженности с непогашенными процентами и пеней составила около 2,5 миллионов рублей.

Также специалисты смогли определить, что проблемы, которые привели к тому, что в банке не смогли принять у инкассаторов в дневное время 16 миллионов рублей, были вызваны сбоем в работе технической системы. Такие сбои случались и раньше. В этом месяце это был уже второй случай. По всей видимости, грабитель заранее планировал совершить преступление, используя это обстоятельство.

Семенов признавал, что на сегодняшний момент следствие зашло в тупик. Выход ему виделся в тщательном изучении личности самого подозреваемого. Именно в этом вопросе он и искал помощи Владимирова.

— Думается мне, — подвел итоги Семенов, — что вам следует пообщаться с сослуживцами этого Серова. Да, забыл сказать, что он подался в инкассаторы относительно недавно. По профессии повар, работал в нескольких наших кафе, потом в ресторане. Два года назад резко сменил профессию — ушел в охранники, а оттуда — аттестовавшись — в инкассаторы. Он в армии служил в десантных войсках, все характеристики оттуда были отличные, владел оружием, навыками рукопашного боя и прочее, вот его и взяли. Ну и вроде еще попросил за него кто-то. Сейчас этот вопрос мы выясняем, был ли факт устройства на работу по знакомству, и чем он был обусловлен. Поэтому, думаю, общаться нужно не только с коллегами по последней работе, но и со всеми остальными. Даже с работниками этих кафе. Копию армейского личного дела мне прислали. Я вам дам с ней ознакомиться. Также можно посетить бывшую супругу, хотя с ней общаться в целом непросто. То есть задействовать по максимуму весь круг знакомых Серова.

— Александр Иванович, — обратился Владимиров к Семенову, — не был ли вашими людьми установлен факт того, что подозреваемый пользовался социальными сетями. Можно ли под его реальной фамилией найти его аккаунт? Было бы интересно почитать посты, посмотреть записи, фото.

— Мысль дельная, — согласился Семенов. — У нас есть человек по этой части. Я отдам распоряжение, чтобы он вам помог. Ну а вы свою задачу, как вижу, поняли. Обо всех результатах докладывать мне лично. Если что — мои прямые контакты у вас есть.

Владимиров кивнул в знак согласия. Уже выходя из кабинета, он подумал о том, что начать работу нужно с виртуального знакомства с Серовым и направился в небольшой кабинет, где его встретил молодой оперуполномоченный, отвечавший в отделении за работу в социальных сетях и прочих коммуникациях.

Вместе они просмотрели все социальные сети и нашли аккаунт Михаила Серова ни «Инстаграме», ни в «Фейсбуке», ни в «Одноклассниках», а в «ВКонтакте». Впрочем, сам аккаунт создали лет тринадцать назад, когда эта социальная сеть была особенно популярна. Аккаунт был самым обычным. Входил в него подозреваемый за два дня до совершения преступления. Тематика редких постов и многочисленных перепостов была связана с темами приготовления пищи, охоты и рыбалки, шуточных высказываний, красочных картинок с нехитрыми житейскими афоризмами. Стандартная страница в социальной сети городского жителя тридцати-сорока лет. При этом среди старых фотографий Владимиров нашел многочисленные семейные фото. Вот вся семья на отдыхе на природе. Фотоаппарат запечатлел довольного Михаила, держащего в руках большую рыбину. Рядом с ним его жена — темноволосая женщина небольшого роста — и двое еще маленьких сыновей трех и пяти лет. Было здесь даже несколько фотографий со свадьбы. На них можно было увидеть довольного жениха, с трудом втиснувшегося в рамки парадного темно-серого костюма, и весьма симпатичную невесту в красивом и пышном платье с вплетенными в прическу живыми цветами. Дальше шли обычные фото встречи младенцев из родительного дома, первые шаги детей, их праздники, утренники, выпускные. В целом страница рассказывала о жизни человека законопослушного и семейного. Сцен насилия, неприятных картинок или двусмысленных высказываний представлено не было. Не было и культа силы, позиционирования оружия, пропаганды националистических группировок, сект или чего-то в этом роде. Интересно, что аккаунт не содержал сведений о месте работы и образовании Михаила, при этом в качестве семейного положение его создатель оставил строчку «женат».

Внимательно изучив всю информацию страницы, Владимиров еще раз остановился на фотографиях. На них был изображен немного грузный человек с массивными чертами лица, с карими глазами, смотревшими несколько вбок зрителя, и коротко стрижеными волосами, открывавшими широкий лоб.

Майор не спешил с выводами, но краткое впечатление от знакомства со своим подопечным он уже составил.

Пока они с лейтенантом изучали аккаунт подозреваемого, принесли обещанную Семеновым копию личного дела Серова, оставшуюся со времен его службы в армии. При изучении материалов этого дела — безликого со шаблонными формулировками и характеристиками, Владимиров все же смог найти фразу, которая ему запомнилась: «служебные обязанности выполняет старательно, с сослуживцами ведет себя воспитанно, сдержано, но поддается их влиянию».

«Поддается влиянию… — значит зависимый тип личности», — подумалось Владимирову.

Однако это нужно было еще проверить.

Глава 4. Неудачливый повар

«Что заставило этого человека изменить свою профессию?» — размышлял Владимиров, выходя из отделения полиции и направляясь по адресам кафе, в которых когда-то работал Михаил Серов.

Город был небольшим, сами кафе располагались недалеко друг от друга, поэтому майор решил пройтись в погожий день пешком, а заодно и пообедать где-нибудь неподалеку.

Первое кафе производило впечатление несколько затрапезного учреждения, расположившегося на первом этаже жилого дома. Называлось оно «У Семеныча». На яркой вывеске помимо названия красовались два дымящихся блюда — первое и второе — и выразительный шашлык.

Внешнее убранство кафе было ярким и отчасти безвкусным: тяжелые золотые гардины на окнах сочетались со стилизованными под кирпичную кладку стенами и висящими на них полулубочными картинами.

Владимиров сел за столик. К нему через несколько минут подошла официантка лет сорока. Майор сделал небольшой заказ и с легкой улыбкой заметил:

— Я в вашем городе в командировке. Думал, самое тихое место в Подмосковье. А вас уже в который раз в новостях показывают.

— Да, — отозвалась женщина, — знаем, у нас же ограбление произошло. Денег очень много украли.

— Говорят, что украл свой, инкассатор, даже работал тут поваром, — подхватил Владимиров.

— Да он у нас и работал, — со вздохом отозвалась женщина. — Это Миша Серов. Кто бы мог подумать! А человек был тихий, шума не любил и дело свое знал.

— Да, мир-то как тесен, — заметил Владимиров. — А что по нему было видно, что он вор?

Женщина замялась и вдруг спросила:

— А вы что о нем все спрашиваете, неужели тоже розыск ведете?

— Веду, — спокойно отозвался Владимиров. — И знаю, что никого из сотрудников вашего кафе еще не опрашивали. Вызывать в отделение мы никого не стали. Я к вам сам пришел поговорить. Нужно собрать минут на пятнадцать всех тех сотрудников, которые Серова знали. Пусть подумают, расскажут мне, кто он, что. Желательно без утайки. Я тогда поем, а после к вам зайду.

Женщина кивнула. Минут через десять она принесла заказ. Аккуратно поставила его нас стол, вежливо пожелала приятного аппетита и молча удалилась.

Еще минут через семь, когда майор уже допивал чашку крепкого чая к его столику подошел полноватый мужчина лет пятидесяти, как выяснилось хозяин этого кафе.

— Леонид Семенович, — представился он.

Леонид Семенович начал с того, что, извиняясь, попросил посмотреть документы Владимирова. Увидев удостоверение столичного майора, он сразу же стал подчеркнуто внимателен: предложил угощение за счет заведения, свою помощь и всяческое расположение.

От угощения Владимиров отказался, попросив дать ему возможность расспросить сотрудников кафе, которые работали с Серовым. Хозяин согласился и провел его через боковую дверь в служебное помещение.

Оказавшись в коридоре со стертым линолеумом и потрескавшейся на стенах керамической плиткой, Владимиров подумал, что дела у хозяина кафе идут не совсем удачно. А тот, не обращая ни на что внимания, вел себя совершенно естественно, своими разговорами пытаясь произвести положительное впечатление.

— Я и сам Михаила помню. Повар он был хороший. Готовил вкусно и экономно. На работу не опаздывал. Не воровал. Может что и брал, но так, что даже я не замечал. А я умею все подмечать.

— А почему он от вас ушел? Что-то личное или куда еще позвали?

— Не думаю, что личное. Скорее, позвали. Он, видите ли, все искал, чтобы денег побольше. Они тогда, кажется, с женой строительство дома затеяли. Не хватало, конечно. Дети у него еще. Тогда совсем маленькие были. Он у меня с утра до вечер работал. Часто и без выходных. За других выходил. А в целом пробыл он у нас года четыре. И ничего по-серьезному плохого сказать о нем не могу.

— А мелкое что сказать можете? — понял его мысль Владимиров.

— Ну мелкое оно у всех. Под конец мошенничать пытался. Один продукт более дешевый стал другим заменять более дорогим. Думал, что я не замечу. Но в целом конфликта при увольнении у нас не было.

Владимиров понял, что узнал от хозяина почти все. И обратился к стоящим поодаль нескольким людям. Это была официантка, с которой он уже бегло познакомился, немолодой мужчина в поварской одежде и еще одна молодая девушка, видимо, тоже из официанток.

— Это все ваши сотрудники, которые знали Серова? — спросил он у хозяина.

— Да, все. Есть, правда, еще один, но он сейчас выходной. Впрочем, Серов особенно ни с кем не дружил, поэтому вряд ли он расскажет вам больше, чем другие.

Люди, собравшиеся рядом, напряженно молчали. Владимиров понял, что лучше всего будет попросить у хозяина разрешения куда-нибудь присесть и поговорить.

Оказалось, что в подсобных помещениях кафе просто негде сидеть: рачительный Леонид Семенович все устроил так, чтобы сотрудники больше стояли на ногах и отдавали себя работе. Но хозяин не растерялся и провел всех в свой кабинет, в котором гордо возвышался большой письменный стол и поодаль у стен располагались аккуратные стулья. Кабинет был просторным и светлым и производил благоприятное впечатление.

Владимиров сел и пригласил присесть остальных. Собравшиеся последователи его совету. Леонид Семенович занял место у своего письменного стола.

Чтобы прервать затянувшееся молчание, Владимиров спросил о том, кто и что готов рассказать о Серове.

Первым заговорила молодая девушка, которая показалась майору официанткой:

— Вообще-то сказать плохое о Михаиле не могу. Я тогда только недавно пришла в кафе. После училища взяли. Он надо мной не подшучивал, как другие повара, объяснял, что непонятно. Молчаливый, весь в себе. Вроде семейный, с детьми. Но мы с ним общались немного. Так, по работе и все.

— Он мужик-то был ничего. Особенно поначалу, — подхватила разговор та официантка, которая обслуживала Владимирова. — Работать умел. За девушками не увивался. Он до нас тоже в кафе работал, но его закрыли и хозяин помещение продал. Я вообще не понимаю, почему он в эти инкассаторы пошел, да еще и деньги такие украл. Как будто не он это вовсе, а кто-то другой с таким же именем и фамилией.

Женщина немного помолчала.

— А вообще-то, — продолжила она, — он в последнее время даже у нас все стремился заработать или как-то еще деньги добыть. Не хватало им. Они дом себе построили в три этажа. Куда им столько!. Жена-то у него юристом работала. Видно, хорошо получала. Вот он и стремился от нее не отставать.

— Мишка жадничал, — вдруг неожиданно вмешался в разговор мужчина, который показался Владимирову поваром. — Я его давно раскусил. Если что-то готовит, все как-то недорежет, хоть кусок мизирный, но себе отложит. Он все шутил, мол, «мой дом — моя крепость». Детей любил сильно. У него вроде два мальчика. Потом от нас ушел лучшей доли себе искать. Он все считал, что ему недоплачивают, не понимают. Вот и доискался!

Собеседники Владимирова замолчали, майор попытался узнать еще немного, но в целом больше ничего существенного ему уже не сказали. Тогда он поблагодарил всех за помощь, попрощался и через служебный ход вышел из кафе на улицу.

Теперь предстояло посетить другой подобное учреждение, в которое Серов устроился после увольнения из этого кафе и проработал там, судя по документам, еще два года.

Минут через двадцать легкого спокойного шага Владимиров оказался в центре города около кафе, располагавшегося в отдельном современном помещении округлой формы. Кафе было украшено морской тематикой и называлось «Ассоль». Внутри оно оказалось светлым и чисто убранным. Голубые тонкие шторы, прикрывавшие окна округлой формы, мягко трепетали, на нежно бирюзовых стенах были развешены небольшие пейзажи и картины в романтическом стиле. В зале расположилось несколько человек. Владимиров сразу прошел к барной стойке, представился, показал документы и назвал цель своего визита. Бармен вежливо предложил ему присесть и подождать.

Через несколько минут в помещение вошла крупная немолодая женщина. Взглянув на нее, Владимиров понял, что ему предстоит непростой разговор. Дама была властная и строгая. Весь вид ее — с выразительными чертами лица, высокой прической, широкими формами и громоздким платьем — выражал состоятельность и внутреннюю силу.

— Здравствуйте, — резко начала женщина, даже не представившись. — Мне сказали, откуда вы. Знала, что придете. В кабинет свой не приглашаю. Дел много. Давайте тут. У меня есть пятнадцать свободных минут. Спрашивайте.

Владимиров за годы службы, конечно, встречался с людьми подобного типа. Он мгновенно понял, как нужно вести себя с хозяйкой этого кафе. Такие люди ценят прямоту. Поэтому он сразу перешел к делу и задал самый простой вопрос для «входа» в разговор:

— Как вы можете охарактеризовать Михаила Серова?

Его собеседницу этот вполне официальный вопрос несколько позабавил, но заставил начать диалог:

— Как охарактеризовать? Да я Михаилу сразу говорила, что если он будет себя так вести, то попадет сами знаете куда. Впрочем, я была права.

— То есть он уже вел себя у вас неправильно? Были случаи воровства?

— Были, — отозвалась женщина, которую Владимиров мысленно назвал Фрекен Бок. — Вообще оно у нас, конечно, бывает. На первый раз я прощаю. Потом выгоняю. Мои правила для работников такие: просроченные продукты забирать домой можно. Но только простроченные или испорченные. А Серов месяца через три работы попался на том, что выносил нормальные продукты. И дорогие. Я предупредила. Он вроде угомонился. Повар-то в целом хороший. Но в конце концов опять все началось по-старому. Как я все это два года терпела?

— Но вы никуда не обращались с заявлениями о пропаже продуктов?

Фрекен Бок чуть не рассмеялась ему в лицо.

— Вы все странные такие. Да поймите: мне с вашим братом разговаривать не о чем. Меня и так каждую неделю проверками мучают. Кто только ни приходит и какие только бумаги ни приносит. Мне только в полицию заявления писать не хватало. Уволила я Михаила. По собственному желанию. Он рад был радехонек, что так все обошлось. А потом в сетевой ресторан пристроился. Открылся у нас тут один московского хозяина-сетевика. Но там даже испытательный срок не выдержал в три месяца. Туда в стажеры уйму народа берут, а потом большую часть просто выбрасывают. Ну а потом он в Москву пытался устроиться. Промаялся там месяца два. Вернулся. Так, видно, в охранники и пошел. Вору в охране-то, конечно, самое место. Сначала вообще в супермаркете стоял. Видела я его там со скучающим лицом. Потом уже повыше забрался.

Женщина замолчала.

— А о семье его вы что-нибудь знаете? — спросил Владимиров, уже начиная понимать Серова и его представления о жизни.

— Семья была как семья, — отозвалась хозяйка. — Жена работала, кажется, в юридической какой-то конторе. Да, я там документы оформляла. Ее помню. Бойкая такая. Чернявенькая. Дети, кажется, у них есть.

— А вы знаете, что Серов был разведен с женой? — спросил Владимиров.

— Да? — удивилась Фрекен Бок. — Когда это он успел? Чтобы изменял, не знаю. А так она его крепко держала. Разве что самой уже стал не нужен.

Майору и здесь стало все понятно. Обещанные хозяйкой пятнадцать минут истекли. Он вежливо встал и попрощался.

Вышел на улицу, вдохнул свежего воздуха. Почему-то всегда подобные мощные собеседницы производили на него тягостное впечатление. Прямо как каменные изваяния с острова Пасхи. Что-то в них было противоречащее женской натуре с ее природной тонкостью и глубиной.

Последним пунктом среди намеченных встреч стояло посещение сетевого ресторана, откуда Серов ушел спустя три месяца после начала работы.

Ресторан находился на соседней улице и Владимиров направился по его адресу, мысленно размышляя о том, что только в таких маленьких городах возможно так легко пешком обходить все необходимые места.

Ресторан располагался на первом этаже большого гостиничного комплекса. Майор вошел в центральные двери и увидел красивый зал. Сразу обозначил цель своего визита у охранника. Тот мгновенно вызвал сотрудника администрации — молодую девушку лет двадцати пяти в белоснежной кофточке с фирменным бейджем на груди. Она вежливо выслушала майора, кивнула в знак понимания, провела его в холл с мягкими кожаными диванами и попросила подождать минут пять.

Спустя восемь минут девушка вернулась с небольшим планшетом, в котором она открыла что-то вроде личного дела Серова в электронной базе учреждения. Вежливым официальным тоном девушка сообщила, что действительно Михаил Серов проработал три месяца помощником повара. В целом показал средние результаты профессиональной пригодности, однако договор с ним на постоянную работу заключен не был из-за несоответствия его уровня общим требованиям заведения. Характеристика и все документы на Серова могут быть предоставлены по запросу органов внутренних дел.

Майор выслушал девушку, поблагодарил ее и вышел на улицу.

Уже начало смеркаться, и Владимиров решил сесть на какой-нибудь общественный транспорт, чтобы добраться до своей гостиницы.

Уже когда он входил в номер, ему позвонили.

— Дмитрий Александрович, — раздался мужской голос в телефонной трубке. — Александр Иванович Семенов попросил вас предупредить, что завтра в десять утра вы можете пообщаться с водителем и охранником из инкассации. Да, с теми, которые были тогда вместе с Серовым. А на послезавтра получена договоренность от бывшей жены Серова. У нее выходной, и она готова встретиться с вами у себя дома. Вернее, мы настояли на том, что вы в интересах следствия у нее побываете.

Выслушав своего собеседника, Владимиров понял, что два его будущие дня в Балашихе уже расписаны. Впрочем, это обстоятельство его порадовало. Не нужно было самому о чем-либо договариваться. Можно было просто общаться с людьми, наблюдать, сопоставлять факты и анализировать.

Вечер он провел спокойно. Телевизор, висевший в его номере на самом видном месте, даже не включал. Посмотрел почту, пробежался по новостям в интернете, поговорил с женой по телефону и, уже засыпая, вдруг вспомнил о матери и об их последнем разговоре. Он подумал о том, что уже два года не видел мать по-настоящему. И в сердце его вдруг отозвалась тихой болью какая-то детская тоска по родному человеку, живущему вдали. Нет, мать нужно было забирать домой. Но как это сделать при его обстоятельствах?

Глава 5. Обескураженные коллеги

На следующее утро Владимиров проснулся в девять утра с радостным ощущением человека, которому удалось, наконец, выспаться. Он позавтракал в гостинице и легкой походкой направился в отделение, куда прибыл минут через десять. «Дома бы так», — подумалось ему. Его дорога от дома до работы в Москве занимала добрых полтора часа, и в целом это был еще не предел для рядового жителя столицы.

В отделении он показал свои документы и узнал номер кабинета, в который нужно было пройти.

Поднявшись на второй этаж, он зашел в небольшой кабинет следователя. Следователь — моложавый капитан с немного азиатскими чертами лица — поздоровался с Владимировым и кратко ввел его в курс дела: это уже третий допрос водителя инкассаторской машины и напарника Серова. Протокол первых двух допросов лежал перед майором на столе. Владимиров кратко пробежался по тексту, но ничего особенно интересного не нашел: факты ограбления он знал, поэтому теперь он договорился с капитаном, что будет присутствовать на новом допросе и при необходимости задаст свои вопросы.

Спустя минут десять в кабинет вошли два человека. Первый из них постарше — лет пятидесяти — широкоплечий, с уже седыми волосами и немного помятыми чертами лица, второй — высокий, лет тридцати пяти — сорока, с атлетическим телосложением, чем-то напоминающий бывшего спортсмена.

Мужчины явно были не рады своему новому появлению в уже знакомом им кабинете. Они поздоровались и сели на приготовленные для них стулья. Вопросы следователя были обычными, они касались того, не выходил ли Серов на связь с ними за прошедшие дни, также выяснялись детали преступления, например, следователя интересовало, как преступнику так быстро удалось усыпить обоих мужчин и перенести их в салон машины.

Пока шли стандартные части нового допроса, Владимиров еще более внимательно всматривался в лица этих людей. Лицо водителя прорезывали морщины, кожа у него была грубая, с характерными костными выпуклостями, развивающимися у мужчин после пятидесяти лет. Когда он говорил, то слов ему явно не хватало, однако он не позволял себе нецензурную брань, а только шевелил губами и как-то по-особенному хмурился. Напарник Серова тоже с трудом подбирал слова. Чувствовалось, что он попал в ситуацию, в которой ощущал себя крайне некомфортно. Этот человек с массивным лицом и сломанным носом (из личного дела Владимиров знал, что когда-то он был профессиональным боксером) в минуты гнева сжимал кулаки, и от этого жеста лицо его приобретало выражение жестокости.

Спустя полчаса Владимиров позволил себе задать свой первый вопрос.

— Скажите, а было что-то в поведении Серова, что могло натолкнуть на мысль о том, что он готовит преступление?

Вопрос это специально был подобран им для начала диалога. Ведь заданный корректно вопрос вызывает у собеседника расположение. К тому же Владимиров старался больше узнать о личности Серова, как бы демонстрируя, что не подозревает ни водителя, ни напарника в том, что они участвовали в этом преступлении.

Первым отреагировал на слова Владимирова бывший боксер:

— Да непонятно было. В целом Мишка не темнил. Но вел себя, как это сказать. Натянуто как-то. Вроде считал себя лучше других.

— С ним было по настроению, — подхватил его мысль водитель, — работал вроде нормально, а так про жизнь и не говорили мы с ним. Он все в последние месяцы молчал, курить отходил. Я краем уха слышал, что он с женой развелся. Думал, что мужик переживает, как-то и не лез. Что мое дело — край. А он, паршивец, гадость такую задумал, да и нас подставил.

Последние слова водитель произнес с особым чувством. И тут же как-то бессильно вздохнул.

Молодой следователь продолжил допрос, но все последующие вопросы уже не открыли для Владимирова ничего нового. Когда процедура была закончена и незадачливые коллеги Серова удалились из кабинета, Владимиров спросил у капитана, кого он еще намерен сегодня допросить. Капитан ответил, что повестками были вызваны другие сослуживцы Серова. Владимиров кивнул и остался в кабинете, скорее, из вежливости и профессионального долга: он понимал, что, вероятнее всего, новых штрихов к портрету подозреваемого добавить уже не удастся. Он уже догадывался, что ключевой в его миссии станет встреча с женой Серова. Однако разговор с ней был назначен на завтра, а сегодня он не мог уйти из этого душного маленького кабинета следователя хотя бы потому, что это выглядело бы как неуважение к тем людям, которые так радушно его встретили и проявили максимум внимания.

Последующие три часа допросов подтвердили его догадку: пять человек, которые прошли через кабинет следователя предпочитали или отмалчиваться, или рассказывать о Серове уже известную информацию, или пересказывать совсем уже нелепые городские слухи о том, что преступник сбежал во Вьетнам и катается там теперь на больших серых слонах.

— А почему во Вьетнам? — все-таки решил уточнить Владимиров у следователя, когда произносивший эту информацию посетитель удалился из кабинета.

— Да не знаю точно. Про Вьетнам этот со вчерашнего дня в городе стали говорить, когда по Первому каналу фотографии показали Серова с женой и детьми на слоне этом. Они за границу ездили только один раз. Правда, не во Вьетнам, а в Таиланд. Это согласно паспорту его заграничному. Паспорт мы сразу заблокировали. По нему он никуда теперь выехать не сможет. Но паспорт и подделать можно…

Когда Владимиров вышел из отделения полиции, был уже вечер. Он неторопливо пошел к зданию знакомой ему гостиницы, размышляя о том, что пока ничего существенного не добился. Вся надежда была только на знакомство с семьей подозреваемого.

Глава 6. Крепкий орешек

Около десяти часов утра нового дня служебная машина начальника полиции Балашихи везла майора Владимирова за город, там, где располагался дом бывшей жены Серова. Застройка этого района началась, видимо, недавно: лет двадцать — двадцать пять назад. В чистом поле расположились частные дома жителей, стремившихся свить себе уютное гнездышко ближе к природным просторам. Застройка была индивидуальная, поэтому сами дома были разными. Видимо, здесь все зависело от вкусов и достатка хозяев: достаточно плотно друг к другу прижимались и одноэтажные скромные домики с тонкими планками оград и с нежными палисадниками, и довольно-таки внушительные двухэтажные особняки с широкими крышами, окруженные со всех сторон высокими железными заборами.

Машина подъехала к весьма солидному дому, оштукатуренному, но пока еще не имеющему парадного фасада, грозно возвышающемуся среди других подобных домов. Здание окружал массивный забор, скрывавших от любопытных глаз соседей все, что происходит во дворе. «А ведь и, правда, про Серова можно было сказать, что его дом — это его крепость», — подумал Владимиров.

Майор вышел из машины, договорился с водителем, что тот подождет его у обочины дороги. Подошел к калитке, позвонил. Ему долго никто не открывал. Наконец спустя минут десять, дверь отворила высокая моложавая женщина. Мелком взглянула на майора, поинтересовалась его документами, достаточно сухо пригласила в дом.

Пока Владимиров шел за ней по дорожке, выложенной разноцветной плиткою, он увидел хорошо ухоженный двор с клубами разнообразных цветов, садовых украшений и фонариков. Мысленно он анализировал свое первое впечатление от хозяйки дома. Лицо волевое, внимательные светло-зеленые глаза, волосы темные, коротко стриженные. Видно было, что женщина ухаживает за собой, привыкла производить на окружающих впечатление, но, скорее, не просто вполне приятной внешностью, но и силою своего ума и характера.

Между тем они вошли в дом и сразу оказались в достаточно просторной прихожей, в которой хозяйка предложила майору снять обувь и надеть тапочки.

— От Михаила еще остались, — небрежно бросила жена Серова, — он теперь редко тут бывает. Хотя я его видеть не хочу. Особенно после того, как по его милости в дом теперь чуть ли не каждый день гости приходят в штатском с полицейскими корочками.

Произнося эти слова, Серова бросила мгновенный взгляд на Владимирова, как бы оценивая, удалось ли ей произвести на него нужное впечатление. Но лицо майора осталось таким же вежливо-спокойным. Впрочем, тапочки он надел.

Далее хозяйка пригласила его в гостиную. Эта была большая комната с камином вдоль стены, около которого стояло два кресла. Камин не топился. По всей видимости, главным его назначением была декоративная функция, свидетельствующая о достатке хозяев дома. На камине было расставлено множество мелких безделушек и сувенирчиков. Там же стояли семь симпатичных слоников, сделанных, должно быть, из светлого оникса.

Жена Серова пригласила Владимирова сесть на небольшой диван. И сама заговорила первой.

— Вы сразу мне скажите, — начала она, — сколько еще подобных визитов сотрудников полиции я должна выдержать. Все-таки у меня работа, дом, дети. В конце концов, у меня даже есть личная жизнь! Не могу же я отвечать за поступки своего бывшего мужа!

— Ольга Эдуардовна, — спокойно отозвался майор, — я понимаю вас. Но я сам не намерен затягивать процедуру нашего общения. Наши сотрудники надеются именно у вас узнать некоторые детали в поведении и в образе жизни вашего бывшего супруга, которые помогут найти его. Ведь преступление он совершил серьезное. И вы как юрист это понимаете.

— Да, — согласилась Серова. — Но я устала. Сам развод мне дался нелегко. Все-таки дети на мне. К тому же с Михаилом мы в последний год общались мало. Я не знаю, куда он мог скрыться. Если честно, мне даже все равно, какие мотивы толкнули его на это преступление. Он целый год жил вдали от нас, может быть, у него появились какие-то свои причины, о которых я ничего не знаю.

— Хорошо. Но давайте попробуем начать наш разговор. Как вы познакомились со своим бывшем мужем?

Серова с некоторым недоумением посмотрела на майора.

— Такого вопроса мне пока еще никто не задавал. Но если вы решили поговорить об этом, то я ничего не имею против. Только позвольте быть краткой: мы с Михаилом одноклассники, да, учились вместе прямо с первого класса. Я училась на «отлично», сразу после школы поступила на юрфак. Тогда поступить было трудно, но я смогла это сделать без блата и особых денег. Работала после вуза в Москве. К слову сказать, у меня там отношения даже были с другими мужчинами. Не думайте, что я какая-нибудь кисейная барышня. А однажды приехала в отпуск домой и снова встретилась с Михаилом. Он уже в армии отслужил, правда, сразу не сказал мне, где работает. Врал про какую-то крутую фирму. Я стала с ним встречаться. А у меня как раз родители разболелись, пришлось сюда вернуться, работу себе здесь искать. Так с Михаилом и сошлись. Свадьбу сыграли. Дети потом родились. А дальше как-то семейный быт затянул. Вынырнула я из него года три назад. Посмотрела на себя. И поняла, что просто живу какой-то чужой жизнью. Отношения у нас совсем разладились. Год назад развелись. Это все.

— Ольга Эдуардовна, — выслушав ее, добавил Владимиров, — мне нужно уточнить еще одну деталь. Ваше личное дело и все места работы были изучены с особой тщательностью. То же касается и ваших личных документов. Так вот установлено, что вы за несколько лет до брака с Серовым подавали документы в ЗАГСе Москвы, желая заключить брак с гражданином США, имеющим русские корни. Что это было?

— А, это вы про Лукаса? — несколько обескуражено отозвалась Серова. — Да было дело. Но к Михаилу это вообще не имеет никакого отношения. Лукас — мой старый друг, мы с ним на форуме познакомились еще в студенческие годы. Конечно, были чувства, но там все как-то не сложилось. А так он парень был ничего, богатый, но его семья была против нашего брака. Вот так все и закончилось. Мы с ним расстались за два года до нашей свадьбы с Михаилом.

— А кредиты на строительство этого дома Михаил брал на себя? — спросил Владимиров.

— А причем здесь кредиты? Ну и допрос вы ведете, гражданин следователь. То про любовь, то про кредиты. А еще нас женщин упрекают в отсутствии логики. Ну да ладно. Отвечу. Это нетрудно. Когда брались кредиты, то я была в декрете с младшим сыном. Жили мы в квартире моих уже умерших родителей. Работал только он. Поэтому кредит оформил только на себя. Я же не могла этого сделать. Кредитов было несколько. Все потребительские. Но в разных банках. То есть это была не ипотека. Мы квартиру родителей продали, купили участок, стали строить дом. При разводе год назад Михаил мне этот дом подарил. Официально. Все бумаги оформлены правильно, уж будьте уверенны. Да. И еще. Поручительства по его кредитам я на себе не брала. Поэтому если будут суды, кредиторам его от меня ничего не добиться.

— То есть он остался в бегах и в долгах, а вы с домом? — спросил Владимиров.

— А что тут такого? — оживилась Серова. — На мне остались дети. Его дети. А он вообще мог исчезнуть, и его алименты вместе с ним. Мне его теперь тоже разыскивать надо, так же, как и вам. Если вы не найдете, буду добиваться признания его без вести отсутствующим, чтобы дети смогли хоть пенсию по потере кормильца получать!

«А женщина ловкая, своего уж точно не упустит!» — подумал Владимиров. Он понимал, что ему нужно немного разозлить Серову, чтобы та раскрыла себя, ведь в гневе человек всегда говорит больше, чем мог бы это сделать в официальной спокойной обстановке. И майор решил действовать.

— А ведь ваш брак с Серовым был браком по расчету! — заметил он. — Вы как бы продавали ему себя: где он — повар из провинциального кафе и где вы — девушка, закончившая столичный университет! Этот дом — ваша цена! А может быть, ценник был еще выше?

— Да как вы смеете все это говорить! — вдруг вспылила Серова. — Владимиров отметил про себя, что понял ее правильно, она была самолюбива и вспыльчива. — Вы меня в первый раз в жизни видите, и уже строите эти гнусные догадки. О цене дома решили порассуждать? Да я всю жизнь работала! Получала гораздо больше Михаила. Этот дом и на мои деньги построен. А его кредиты — его проблемы. Он нас даже за границу не смог свозить. Поехали всего один раз. Да и то в какой-то там Таиланд. Зачем, скажите мне, детям такой отец! Это что пример достойный? Ладно, профессию бы имел. А он только пищевой техникум закончил. Я и сыновьям говорю — учитесь хорошо, а то будете, как ваш папа — поваром!

— Их отец оказался не просто поваром, он стал вором, — спокойно заметил Владимиров.

В целом в этом разговоре с Серовой ему было уже все понятно: «пазл» начал сходится — это майор чувствовал. Говорить в целом больше было не о чем. Эта сильная и умная женщина волей или неволей рассказала ему все, что могла. Владимиров вежливо попрощался и, мысленно улыбаясь тому презрительному взгляду, которым провожала его хозяйка дома, удалился.

Глава 7. Последние штрихи к портрету

Уже вечером, прощаясь с Александром Ивановичем Семеновым, Владимиров отчитался перед ним о проделанной работе.

— Предполагаю, что Михаил Серов был человеком зависимым. И эта зависимость была, по всей видимости, связана с его глубокой привязанностью к жене и детям. Он считал, что все потребности его жены должны быть удовлетворены. Эти потребности касались более высокого уровня жизни, на который она претендовала, а он простым честным трудом не мог его обеспечить. Их брак не был равным. Она как бы свысока согласилась выйти за него замуж. Сыграли свою роль возраст — ей и ему было уже по двадцать семь лет — и ее неудавшиеся отношения с другим более обеспеченным мужчиной. Не знаю, то ли сам Серов считал, что должен дать ей этот высокий уровень материального благосостояния, то ли она внушила ему эту мысль, но полагаю, что инициатором преступления является именно Серова. Думаю, что все произошло не без ее косвенного участия. А развод их был, скорее, фиктивным. Для того чтобы от нее отвести подозрения. Да, отсюда можно предположить, что Серов один за границу с деньгами не сбежал. Она бы просто его одного так далеко не отпустила. Сбежали бы тогда все вместе, прихватив с собой и детей. Но, видимо, было жалко оставлять дом. Он дорого им дался. Опять-таки могу только предполагать, что Серов где-то рядом. Поэтому чтобы найти его, нужно особо внимательно следить за всеми контактами его жены. Много лет эта женщина манипулировала своим мужем. Она его должна и сейчас контролировать. Как это делается — не знаю. Но больше никаких предположений у меня нет.

Александр Иванович внимательно выслушал Владимирова. Поблагодарил и тепло попрощался. Тем же вечером Дмитрий уехал домой. Утром уже вышел на работу, и жизнь пошла привычным кругом. О деле Серова он практически не вспоминал, да и СМИ погудев об этом случае, как-то замолчали о нем.

И только в декабре перед самым Новым годом он встретился в своем отделении с Иваном Степановичем Самариным. Тот был как всегда энергичен и бодр.

— А тебе, Дима, я благодарность должен передать, — хитро подмигнув, улыбнулся ему Самарин.

— От кого же благодарность, Иван Степанович? — с такой же улыбкой отозвался Владимиров.

— Да как же от кого! От Александра Ивановича Семенова. Помнишь дело того инкассатора? Вижу, помнишь. Так его ведь поймали. Александр Иванович теперь на коне. Начальство довольно. Правда, в СМИ информацию давать не стали. Нечего народ попусту баламутить. Что? Подробности тебе рассказать? Ты ведь тогда предположил, что инкассатор этот где-то рядом возле жены отсиживается? Так вот, прав ты был. За женой его следили. Она вела себя как обычно. Стальные нервы у женщины. Обыски в доме и на территории ничего не дали. Но решил Александр Иванович для порядка двор и дом не просто обыскать, а пустоты в земле отметить. И прибор показал, что есть эта пустота, аккурат, под домом. Еще раз осмотрели два подвала и понимаешь еле-еле, но нашли лаз. И лаз такой незаметный, замаскированный. А лаз вел вниз, там было еще одно подвальное помещение на глубине 7 метров. Помещение маленькое: 5 метров в длину и 3 метра ширину, но отделанное под жилую комнату. И все там было: и электричество, и вода от водопровода, и даже к автономной канализации подключение. Представляешь, холодильник даже стоял с продуктами! Там и гость наш сидел. Хорошо устроился — нечего сказать. И деньги все при нем были в тайнике. Он их стразу сдал. Конечно, не ждал нас. Не приготовился, так сказать.

А ты знаешь, что еще помогло его найти? Жадность сгубила парня. Он накануне ограбления взял ноутбук в кредит. А ноутбук дорогой был. Так вот — хозяин магазина — оказался не сетевиком, на себя работал, свое добро больно жалел, поэтому ставил на дорогие ноутбуки что-то вроде «жучков». Заходит человек в Интернет, а «жук» этот передает его местоположение. Там в кредитном договоре с магазином был пункт, что если хозяин ноутбука уезжает за пределы своего региона, то процент по кредиту повышается. Вроде, что вероятность износа оборудования при транспортировке становится выше. Вот этот хозяин выплаты кредита не дождался, к нам побежал. А мы его тут же под белы руки, он и признался, что есть у него «жук» этот. И ребята Александра Ивановича определили, что именно этот ноутбук находится в доме у Серовой и с него кто-то регулярно выходит в Интернет. Так санкцию на обыск получили. А при обыске технику не нашли, вот и стали его под землей искать. И нашли и ноутбук, и его хозяина! Александр Иванович просил давно уже передать тебе благодарность. Если что — обращайся к нему. Он даже ненароком обмолвился, что взял бы тебя в свое отделение. Ему такие сотрудники нужны. Но разве ты поедешь из Москвы да в Балашиху!

— Нет, не поеду, Иван Степанович! — покачал головой Владимиров. — Город хороший, да и жилплощадь стоит дешевле. Но пока не поеду.

— Что это значит, майор, пока? — спросил Самарин. — Хотя, оно тебе виднее.

На этот их разговор завершился.

Уже чуть позже краем уха Владимиров услышал, что инкассатора Михаила Серова признали виновным в ограблении в особо крупных размерах, однако учитывая его искренне раскаянье, сотрудничество со следствием и отсутствие судимостей наказали относительно мягко: он получил восемь лет колонии общего режима. Жена проходила по делу как соучастница, однако она активно отрицала свою вину, да и Серов настаивал на том, что совершил преступление в одиночку, на связь с бывшей супругой во время отсидки в своем бункере не выходил, утверждал, что о дополнительном подвале в доме его жена тоже ничего не знала. В итоге суд оправдал Ольгу Серову, исходя из того, что доказательства ее вины косвенные, а на попечении у женщины находится двое несовершеннолетних детей.

Однако в том же суде было установлено, что дарственная на дом была оформлена с целью ухода от выплаты кредитных обязательств, ее признали недействительной, кредиты постановили погасить в полном объеме. Так что попытка обогатиться мошенническим путем у четы Серовых в целом провалились.

Больше о Серове и его жене Владимиров ничего не слышал. Тема самого ограбления как-то быстро растворилась в общем потоке новостей и досужих разговоров, и никто к этому делу больше уже не возвращался.

4. Затерявшаяся во мгле

Молодая женщина, известный в сети блоггер, однажды исчезла из своей квартиры. Какие обстоятельства стали причиной ее внезапного исчезновения? Чем может помочь страница в «Живом журнале» пропавшей? На эти вопросы предстоит найти ответы следователю Дмитрию Владимирову.

Рассказ «Затерявшаяся во мгле» четвертый в ряду цикла «Дыхание мегаполиса», повествующего о судьбах наших современников — жителей больших городов.

Глава 1. Неожиданные хлопоты

Это утро началось для Владимирова с резкой головной боли. Мигрени случались у него не часто. Но предсказать их появление он никогда не мог. Накануне ничего не особо предрассудительного он не пил, с друзьями не кутил, ночь без сна не проводил. Но вот — как всегда неожиданно — утро начиналось с ноющей остроты в висках, которая растекалась потом по всей поверхности головы. Традиционные таблетки почему-то не помогали. И майор каждый раз обещал себе, что обязательно проконсультируется с врачом по поводу этого непонятно откуда берущегося состояния, однако каждый раз, когда спустя 8—10 часов боль уходила, он забывал о своем намерении.

В этот ноябрьский день Владимиров стоял у окна своего маленького кабинета и смотрел на стену противоположного здания. Кабинет располагался на втором этаже и выходил окнами во двор, поэтому смотреть ему было просто не на что: стена еще одного здания полиции, два хиленьких деревца, непонятно кем и когда тут посаженные, негустая растительность весной, летом и осенью и сугробы снега зимой. В этом году зима встала рано, поэтому во дворе уже лежала приличная снежная груда.

Владимиров вполуха слушал Егора Левина, который хлебая из чашки быстрорастворимое кофе, весело рассказывал о своих новых любовных приключениях. Почему-то Егор всегда считал, что давно уже женатому Владимирову всегда интересно узнавать обо всех тех треволнениях, которые испытывал Левин в своих амурных делах. Впрочем, он регулярно заверял Дмитрия, что именно сейчас нашел ту прекрасную даму, которой вот-вот предложит руку и сердце, однако грядущая свадьба Егора почему-то всякий раз пугала, и он спешил завершить свои так романтично начинавшиеся отношения.

Будничность их беседы прервал неожиданный вызов начальника на внеплановое совещание. Поднявший на четвертый этаж Владимиров и Левин были поставлены перед фактом того, что они прикрепляются к следственно-оперативной группе, которая уже пятые сутки без какого-либо результата расследует исчезновение женщины тридцати шести лет. Рядовое, казалось бы, дело осложнялось тем, что женщина эта оказалось популярным в сети блоггером. Тысячи пользователей встревожились ее внезапной пропажей. Масло в огнь подлил один из ее френдов по виртуальному миру, который оказался другом в реальности. Именно он написал пост о том, что «снежная Флори» (таким был ник женщины) объявлена в розыск, ее местонахождение неизвестно и уже в полицию подано заявление на ее розыск. Этот пост быстро разошелся в сети, и сотни пользователей стали писать жалобы и предложения в высокие полицейские инстанции с просьбами ускорить это дело. Таким образом начальник отделения оказался как бы под своеобразным гнетом «народного контроля», который его никак не радовал.

— Интернет — штука хорошая, — ворчал раздосадованный полковник, — но иногда нормально работать просто мешает.

Поняв, что от них требуется деятельное участие, Владимиров и Левин сели на указанные им места в кабинете начальника, где как раз и шло совещание с участием данной опергруппы.

Несмотря на головную боль, Владимиров достаточно быстро понял суть случившегося.

Пропавшую женщину звали Мариной Владимировной Филатовой. Она проживала в доме по улице Интернациональной, в двухкомнатной квартире вместе с матерью и десятилетним сыном. С мужем развелась давно. Работала дизайнером в крупном мебельном центре. Скромная, внешне ничем не примечательная. Филатова 7 суток назад пришла домой как обычно в 9 вечера. Поговорила с матерью. Проверила уроки сына. В 10 часов ушла в свою комнату.

Утром в этой комнате мать ее не нашла. Все ее вещи лежали на своих местах. Телефон, даже сапоги и пальто — все осталось не тронутым. Был включен компьютер, горел свет настольной лампы. Вместе с ней пропали ее повседневные вещи: джинсы, джемпер, сумочка с ключами от квартиры и документами.

Мать почему-то сразу тревогу не подняла: решила эта шутка со стороны дочери. День ее пропажи был днем ее рождения. Были у нее такие причуды: исчезать, оставляя все свои вещи, ничего никому не сказав. Но раньше она пропадала часов на двенадцать, не более. Потом всегда объявлялась. Могла позвонить из другого города. В итоге мать написала заявление в полицию только спустя двое суток, когда окончательно потеряла надежду на благополучный исход этого дела.

Квартира находилась на 12 этаже многоэтажного дома, оперативники проверили подъезд, прилегающие помещения, двор. Филатовой — живой или мертвой — нигде не было.

Были опрошены ее знакомые, друзья, родственники, соседи и коллеги. Никто ничего об ее исчезновении вразумительного сказать не смог. На учете в психоневрологической больнице пропавшая не состояла. Производила впечатление человека адекватного. Характеристики с места работы были положительные.

Увлекалась она как раз блоггерством. Но главным для нее был аккаунт не в модном «Инстаграме», а в старом еще «ЖЖ» — «Живом журнале» — с характерными для него обсуждениями, разговорами по душами, фотографиями, постами и перепостами. Поэтому для работы был извлечен ее компьютер.

— Пока это вся собранная на сегодняшний день информация, — завершил свой доклад старший следователь, подполковник юстиции Ковалев, возглавлявший следственно-оперативную группу.

— Мало информации, — недовольно проворчал начальник отделения —полноватый холеный брюнет, как всегда сияющий гладкостью своих свежевыбритых щек и свежестью безукоризненно отглаженного мундира. — Нам нужно установить, куда пропала, почему, есть ли криминальный след. Вот новых людей к вам в группу ввожу. Работайте. Мне нужен в первую очередь результат.

— Товарищ полковник, разрешите обратиться, — заметил Ковалев, — в целом моя группа справляется с этим делом, поэтому нам нужны не новые люди, а новые свидетели и улики.

— Что же это вы, Ковалев, от подмоги отказываетесь? — обратился к подчиненному полковник. — Нам дело нужно быстрее раскрыть. Поэтому берите людей и давайте результаты.

Наблюдая за этим диалогом со стороны, Владимиров почувствовал внутренний укол: Денис Ковалев никогда не скрывал своей неприязни к нему. Родилась эта неприязнь давно, с первых лет появления Владимирова в органах. Ковалев — тогда еще также, как и он, просто оперуполномоченный, старший лейтенант полиции — смотрел на него, как на недоразумение, которое, по его суждению, должно было с позором покинуть службу года через два или три.

Денис тогда был чрезвычайно уверен в себе: как не ему закончившему юридический факультет вуза службы исполнения наказаний, физически крепкому и успешному идти до самого верха служебной лестницы? Однако этот молодой карьерист не был лишен практического ума, поэтому быстро стал замечать, что раскрываемость в целом у Владимирова выше, чем у него, начальство его ценит, с коллегами по службе он находит общий язык, что не могло не задевать его самолюбие.

При этом Ковалев и Владимиров в открытый конфликт никогда не вступали, однако отношения у них были весьма и весьма натянутыми.

Вот и сейчас Владимиров сквозь ноющую головную боль с грустью подумал о том, что новое дело не сулит ему ничего хорошего.

Глава 2. Важные сведения

На следующий день мигрень затихла, и Владимиров, поднимаясь к своему служебному кабинету, был готов с легким сердцем выполнить поручение Ковалева: побеседовать с матерью пропавшей женщины, так как она сама просила об этом подполковника. Тот, видимо, уже устав от ее душевных переживаний, поручил провести встречу Владимирову.

Однако посетительница опаздывала. Спустя еще полчаса она перезвонила и, сославшись на крайне плохое самочувствие, попросила майора подъехать к ней домой. Владимиров согласился.

Служебный автомобиль с трудом пробираясь сквозь снежную наледь довез его до улицы Интернациональной: снег шел почти двое суток, и городские службы не справлялись с его уборкой.

Машина остановилась около массивного дома, напоминающего крепостную стену. Владимиров нашел нужный подъезд, обратив внимание на то, что весь первый этаж дома занимают разнообразные магазинчики.

Вскоре он был уже около нужной ему квартиры. Дверь открыл мальчик лет десяти. Видимо, сын пропавшей женщины. Вежливо пригласил его во внутрь. Майор обратил внимание на его еще по-детски нескладное худое тело, ясные голубые глаза и немного длинные чрезвычайно светлые волосы.

«Жалко парня, — подумалось ему, — вырос практически без отца, вот и мать пропала. Тонок больно телом и, возможно, душой».

— Сережа, — разделся голос из комнаты. — Следователь пришел? Попроси его пройти ко мне.

Владимиров догадался, что голос принадлежал бабушке мальчика.

Он прошел в скромно обставленную светлую комнату, где на диване полулежала женщина лет семидесяти. Она, несмотря на обыденную домашнюю одежду, обращала на себя внимание. Правильные черты лица, седые тщательно уложенные в пучок волосы, волевой взгляд, — все это свидетельствовало о ней, как о человеке сильном и целеустремленном.

— Проходите, проходите, — проговорила хозяйка. — Вы простите меня, что я не смогла сама к вам прийти, давление поднялось, знаете ли, разволновалась я, вот оно дало такой скачок.

— Не волнуетесь, Тамара Ильинична, главное, что мы с вами смогли встретиться. Вы хотели сообщить какую-то информацию?

— Да, конечно, — отозвалась женщина, — по пустякам я бы вас отрывать не стала. А подполковник Ковалев, который ведет это дело, не смог подъехать? Я прошу прощения, не знаю вашего имени-отчества.

Владимиров представился. Тут же он подумал о том, что мать Филатовой — женщина непростая, в ее поведении, речи и манере держаться были заметны и воспитанность, и очевидная образованность.

— Дело в том, — продолжала его собеседница, — что я узнала от моего ученика, вернее, давно уже взрослого ученика Тимура Мамонтова, что в ту ночь, когда Марина пропала, к ней приезжал ее знакомый. Получилась так, что я, вероятно, не была в курсе, что у нее появился новый… так сказать… молодой человек. Тимур признался мне, что видел их с Мариной около двух недель назад в одном из кафе, потом около дома — этот молодой человек подвозил Марину с работы. Так вот. Именно в ту ночь, с 28 на 29 ноября его машина стояла около нашего подъезда. Более того, когда Тимур заходил в подъезд, вместе с ним прошел и этот человек. Подошел к лифту. Больше Тимур его не видел, так как он сам живет на первом этаже.

— А с самим Тимуром можно будет поговорить? — спросил Владимиров. — Вы мне о нем расскажите поподробнее?

— Да, конечно. Тимур оставил мне свои координаты: сотовый телефон, рабочий. Как я уже сказала — это мой ученик. Я ведь всю жизнь проработала в школе и более 25 лет завучем. Он работает в какой-то фирме по перевозке грузов. Из рейса вернулся как раз в ночь на 29 ноября. Потом утром опять уехал. Приехал вчера и узнал от своих, что Марина пропала. Сразу поднялся ко мне. Он сказал, что готов поговорить с вами завтра, когда снова вернется домой. У него будет выходной. Да, он еще записал для меня номер машины этого молодого человека. Сказал, что у него на его видеорегистраторе осталось видео, как эта машина въезжает ночью в наш двор.

Владимиров удивился такому везению. Обычно свидетели никогда не запоминают номеров машин, поэтому их приходится разыскивать по всей столице с помощью различных ухищрений. А тут фактически перед ним лежали координаты ночного гостя Марины Филатовой.

— А вы, Тамара Ильинична, в ту ночь спали? — осторожно продолжил свой разговор Владимиров.

— Да, спала. Для меня ведь ничего не предвещало, — отозвалась его собеседница. — Марина ушла к себе. К тому же на ночь я всегда принимаю снотворное. Нервы, знаете. Все-таки я так много отдала школе. Дочерью, правда, тоже всегда занималась много. Она у меня была отличницей, закончила художественную школу. Но всегда жила какой-то своей далекой от меня жизнью. А самый большой подарок, который сделала она для меня — родила внука.

Владимиров слушал женщину внимательно, но ее слова его немного насторожили.

— Тамара Ильинична, а отец мальчика? — осторожно спросил он. — Марина общалась с ним?

— Бросьте, — вдруг как-то резко отозвалась женщина. — Этот человек был ничтожеством. Даже образования и того толкового не было. К тому же наполовину то ли латыш, то ли литовец. Зачем он ей был нужен такой?

Поняв, что ничего доброго из продолжения этого разговора не выйдет, Владимиров попросил женщину показать ему комнату дочери.

Та провела его в соседнюю более узкую маленькую комнату с единственным окном. Комната не передавала характера своей хозяйки. Светлые обои на стенах, минимум вещей: стол, кровать, небольшой шкаф, зеркало на стене. Все чисто убрано и как-то в целом безлико.

Владимиров подошел к окну. Взглянул вниз. С высоты 12 этажа он смог с трудом разглядеть свой крошечный служебный автомобиль, кроны деревьев, редких прохожих, белую поверхность занесенного снегом асфальта.

— Под нами как раз аптека, — заметила его собеседница, — вы, наверное, видели вход, когда въезжали во двор. Конечно, эти магазины не дают покоя, но мы слишком высоко живем. Их шума не слышим, а вот те соседи, кто на втором и третьем этаже, жалуются.

Майор еще раз взглянул в окно. Да, видимо, жильцам нижних этажей приходится непросто. К тому же им из своих окон смотреть практически не на что: или на сами магазины, где вечно мелькают люди, или на унылые козырьки, прикрывающие их сверху. Однако с такой высоты эти козырьки, занесенные сейчас снегом, были едва заметны.

— Тамара Ильинична, — продолжил он, — а окно в то утро после пропажи Марины было открыто?

— Да, — отозвалась женщина, — но я давно так боролась с ней. Была у нее привычка — открывать окна в любое время года и смотреть на звезды. И закрывать их на защелку она всегда забывала. Когда внук был маленький, я просто с ума сходила и с ней постоянно боролась. Специально все закрывала. Оконные ручки прятала. Сколько же случаев, когда маленькие дети из окон выпадали! Но Сережа подрос, пошел в школу, и я несколько ослабила бдительность. Тем более что он и я к ней редко в комнату заходили. Особенно по вечерам. Она по вечерам все за компьютером работала. Так что мы ей не мешали.

— Ясно, — отозвался Владимиров.

Вскоре он попрощался с хозяйкой дома и ее внуком и направился на машине в свое отделение.

Днем он написал подробный отчет о своем визите к матери пропавшей, приложив к нему все собранные ею новые сведения. Сразу его отчет попал на стол к Ковалеву и был внимательно им изучен. За полчаса до конца рабочего дня подполковник вызвал Владимирова к себе в своей сияющий свежим ремонтом кабинет.

— Вы неплохо поработали, Владимиров, — как-то небрежно отозвался Ковалев. — Но, думается мне, что вам как всегда повезло. Ваш отчет я прочитал. И решил теперь вас занять другим важным поручением: вы должны сесть за компьютер пропавшей и внимательно изучить все то, что она там писала и выкладывала в сеть. Более ничем заниматься вам не даю. Эта работа полезная и легкая, что-то вроде познавательного отдыха. Вам ясно?

— Так точно, — отозвался Владимиров, поняв, что Ковалев, почувствовав в нем конкурента, решил просто устранить его таким способом от активного введения этого делом. — Разрешите идти?

— Идите, Владимиров.

И майор молча подкинул кабинет.

Глава 3. Живой дневник

Работать над записями Марины Филатовой Владимиров решил в двух направлениях. Сначала изучить ее страницу в «Живом журнале» — так сказать, ее лицо, то, которое она готова была показывать окружающим людям. А затем просмотреть ее личные записи в компьютере, если таковые найдутся. К этой работе он и приступил, предварительно забрав из технического отдела ноутбук Филатовой. С этого компьютера зашел на страницу пропавшей женщины.

Страница была сделана со вкусом и — как показалось майору — с большой любовью. Филатова шаг за шагом создавала свой образ — мечтательной «снежной Флори», натуры яркой и романтической. Тут же было выложено много личных рисунков Марины, она часто рисовала себя. Рисунки, преображая ее лицо, делали его по-настоящему волшебным: тонкие нежные черты этого лица обрамляли белые льняные волосы, огромные голубые глаза, необыкновенный «эльфийский» макияж, чуть заостренные «эльфийские» уши. Героиня всегда была изображена в длинных платьях, подчеркивающих стройность ее фигуры. Особый колорит рисунков передавался с помощью дикой природы, гор, водоемов, снежных звездных ночей.

«В такую можно влюбиться с первого взгляда», — подумал Владимиров. Он заметил про себя, что далеко не все художники так тщательно выписывают собственный образ, а здесь было именно самолюбование, глубокое погружение в мир собственных грез и фантазий.

Но еще большее внимание майора привлекли записи к постам. Это был дневник, но дневник опять-таки «снежной Флори», живущей в мире сказочных образов и смыслов. Она с упоением описывала сцены любви, говорила о своих переживаниях, мечтах, грезах, тоске об идеале. Здесь было много романтических историй, видимо, сочиненных ею самой, рассказов о душевных треволнениях, надеждах и их исполнении. Присутствовало большое количество аудиозаписей такой же «волшебной» музыки разнообразных композиторов.

В целом данная страница привлекала, скорее, молодежную женскую аудиторию. Майор обратил внимание, что Филатова именно от лица «снежной Флори» активно вела переписку с другими пользователями, сохраняя отчасти свою «волшебную маску». Казалось, что ее «френды» играли с ней в эту своеобразную игру — общение с девушкой-эльфом, далекой от реалий обычного быта. При этом «френдов» было достаточно много и, по всей видимости, для них этот диалог с Флори — существом неземным и нежным — был чем-то вроде формы психологической разгрузки. Пользователи поверяли Флори свои сердечные дела, искали ее совета, благодарили.

Владимиров отметил про себя, что в целом ему нравится находиться на созданной Филатовой странице ЖЖ: его привлекал дизайн, расположение и содержание рисунков и текстов — все это было сделано с тонким вкусом и изяществом.

Лет пять назад он увидел нас столе у своей дочери такую прекрасно выполненную книгу с похожими чудесными принцессами, сказочными историями и прочее. Книга была необыкновенна хороша. Майор, вспомнив об этом случае, про себя улыбнулся: тогда же выяснилось, что жена и дочь купили эту книгу тайно и не хотели ее показывать ему, потому что стоимость издания была чрезвычайно высока.

После часа работы майору стало все ясно. Теперь нужно было посмотреть на непубличные записи Филатовой на ее ноутбуке.

На рабочем столе компьютера Владимиров нашел папку с названием «Мое» и погрузился в изучение ее содержания. Там находились черновики настоящих и будущих постов в «Живом журнале», варианты рисунков, сделанных вручную и отредактированных в фотошопе, но самой главной его находкой стал личных дневник пропавшей женщины. Это был самый настоящий дневник с датами, размышлениями, сомнениями, просто велся он не в традиционной бумажной форме, а в электронном виде.

И здесь уже не было той вымышленной «снежной Флори», а была одинокая и глубоко несчастная Марина, страдающая от непонимания окружающих, деспотизма собственной матери, своей профессиональной и творческой нереализованности и при этом мечтающая о любви. Женщина описывала все свои повседневные события вплоть до взаимоотношений на работе и бесконечной надоевшей ей дороги в метро. Сами записки, как это часто бывает с не редактируемыми личными записями, носили несколько сумбурный характер. Это было чем-то похоже на «поток сознания» автора, перемежающегося с ее собственными стихами.

Стихов было много, причем они создавались тоже как бы на ходу, как выражение внутреннего состояния тоски и беспомощности:

Черный вечер бьет мне в спину,

Как же больно, больно как!

Не хочу наполовину,

Жизнь сжимается в кулак…

И ломает, как ломает,

Улыбайся и не плачь.

Только смерть одна и знает

Кто мне бог, а кто палач.

«Есть женщины, которые нуждаются во внимании к себе как в смысле жизни, без него они тускнеют как столовое серебро», — вдруг вспомнилась Владимирову фраза из прочитанной когда-то книги. В сознании родилась еще одна фраза, тоже когда-то где-то прочитанная: есть женщины-матери и женщины-прекрасные дамы, первые реализуют себя в материнстве, в искренней и преданной заботе об окружающих людях, вторые — нуждаются в том, чтобы им служили.

Кем же была Марина Филатова?

Ее сложный внутренний мир свидетельствовал о потребности любить и быть любимой, жить в гармонии с окружающими, и невозможность осуществления этого глубоко ранила, причиняя боль и принося разочарование.

Владимир обратил внимание на запись в дневнике, сделанную два года назад: «На земле живут миллиарды людей, но никто из нас никогда до конца не сможет понять другого. Сейчас проще выжить в одиночку. Но одиночество — это ад, с ним нельзя примириться, от него нельзя избавиться. Все мы лишь смертники, обреченные на вечное блуждание по земле без смысла и цели».

Запомнилась еще одна мысль: «Страшно жить от того, что ты никогда не сможешь понять ни себя, ни другого человека. Жизнь на самом деле — это жесточайшая насмешка судьбы. Есть те, кто живут как на автомате, перебирая день за днем, и медленно и неизбежно достигают конца, но есть те, кто бросает вызов этой бессмысленности и уходят добровольно. Это сильные и смелые люди. Никто из нас не хотел появляться на этот свет, поэтому каждый имеет право оставить этот кощунственный балаган. Сказать „нет“ собственной судьбе, отказаться от этого ужасного круговорота тошнотворной каждодневности».

Майор отметил, что от записи к записи нарастала в дневнике тема бессмысленности жизни и ожидания конца — даже какой-то детской просьбы о смерти.

Смерть смотрит мне в глаза безликими очами,

Скрывая смрад и ад, и ужас пустоты.

И в темноте ночей, и в холоде страданий

Кошмаров, полуснов — как страшно мне идти

К тебе, мой звездный муж, к тебе, мой вечный гений,

Я жду тебя давно, и все же не могу…

Так страшно сделать шаг и, в бездну вдруг поверив,

Вновь крылья обрести, прорезывая мглу.

Владимиров обратил внимание, что записи последних двух лет содержали больше сумбура, стихов и обращений к теме земного конца. В последние год тема смерти просто-таки доминировала над всеми остальными мыслями, она превратилась в самоцель, в жажду долгожданного успокоения.

Записи за последние три месяца просто отсутствовали или же были Филатовой удалены. Также майор обратил внимание, что в записках пропавшая женщина почему-то не упоминала о своем сыне, как будто бы материнство вообще ничего для нее не значило, как будто бы и вправду она родила мальчика для своей матери, предчувствуя свой ранний уход, меняя себя на его, оставляя ей утешение в трудной старости.

«Это был суицид, добровольный и осознанный уход из жизни, который готовился достаточно давно, — ясно осознал Владимиров. — Но где же тогда тело погибшей женщины, если она действительно погибла?»

Последний вопрос не давал ему покоя, однако пока делиться своими догадками с коллегами майору не хотелось.

Глава 4. Свидетель или обвиняемый?

А между тем предварительное следствие по делу Филатовой шло своим чередом. Машина дознания, получившая от матери пропавшей такую нужную новую информацию, работала по привычному для нее шаблону.

Уже через три дня после того, как отчет Владимирова лег на стол подполковника Ковалева, сам Ковалев гордо возвышался над подчиненными со своим докладом на совещании. В докладе указывалось, что органы следствия установили, что близкий друг пропавшей Филатовой в ночь ее исчезновения приезжал к ее дому на личном автомобиле. Мужчина проник в подъезд и находился около квартиры пропавшей. Более того, он несколько раз звонил самой Филатовой по сотовому телефону, и дважды она ему отвечала. Данный факт нашел подтверждение в компании сотового оператора, услугами которого пользовалась пропавшая. Затем данный мужчина через весь город отправился в ночной клуб на окраине столицы, где и пробыл до утра.

К слову сказать, подозреваемый и был тем самым «френдом», который и стал писать в Интернете о пропаже «снежной Флори» и взывать к органам правопорядка. Данного человека уже задержали.

После задержания во время допросов свою вину он отрицал, поясняя в показаниях, что познакомился с Филатовой в сети, начал переписку и около полугода назад предложил ей личное знакомство, та долго отказывалась от реального, а не виртуального общения. Однако три месяца назад на личную встречу все-таки согласилась. Между ними завязался роман, однако сама Филатова вела себя достаточно сдержано, часто отказываясь от свиданий. Вечером 28 ноября мужчина, по его словам, позвонил Филатовой около десяти вечера, та от разговора уклонилась, сославшись на усталость, однако добавила, что их отношения завершены. Опять-таки по словам подозреваемого, он поехал на машине к пропавшей, так как уже знал улицу и дом, в котором она проживала. Вновь позвонил, она ответила ему еще на один звонок, далее связи уже не было. Он вошел в подъезд, поднялся на третий этаж, однако поняв, что не знает номера ее квартиры, еще раз позвонил по телефону и, не получив ответа, вернулся, сел в машину и поехал в ночной бар топить свое горе в вине.

Но это были только показания самого подозреваемого, которым следствие в лице подполковника юстиции Ковалева не поверило.

— Следствие установило, — грозно рапортовал на совещании Ковалев, — что у подозреваемого Смирнова Олега Николаевича было достаточно времени, чтобы войти в квартиру потерпевшей или как-то выманить ее из дома. Факт того, что Филатова была без верхней одежды, свидетельствует только о том, что никуда ехать она не собиралась. Однако он мог силой или уговорами довести ее до своей машины, там между любовниками могла произойти ссора, которая и послужила причиной убийства. Мотивом убийства как раз и стала ревность и нежелание Смирнова по-хорошему расстаться с Филатовой. Далее Смирнов мог легко избавиться от тела. К сожалению, камеры видеонаблюдения, установленные около близлежащих магазинов, машину Смирнова не обозревали, поэтому установить с помощью видео факт встречи Смирнова и Филатовой не удалось. Однако маршрут его машины определен, что как раз позволяет установить, что он проезжал через мост. Река еще до конца не замерзла, поэтому он без труда мог опустить труп в воду или выбросить его в лесополосе, или сделать еще что-то подобное. Точное время его появления в ночном клубе также не определено, хотя и сам факт пребывания там нашел свое подтверждение, но это не меняет сути дела.

— Вы неплохо поработали, — отозвался начальник, с довольным видом выслушав доклад Ковалева. — Ваша версия выглядит весьма правдоподобно. У нас появился весьма реальный подозреваемый и заметьте — каков наглец — ведь сам, желая от себя отвести подозрения, раструбил на весь мир, что ищет свою девушку, переживает… Есть ли у кого-то из присутствующих свои замечания или добавления?

— Товарищ полковник, разрешите обратиться, — отозвался Владимиров.

Слушая доклад Ковалева, он мысленно взвешивал на весах собственной совести, стоит ли ему выступить или лучше будет промолчать. Несмотря на то, что он приблизительно знал, что скажут ему, все-таки решил, что молчание в данном случае невозможно.

— Говорите, Владимиров, что вам удалось раскопать? Что-то опять по части психологии? — обратился к нему полковник.

— Да, Анатолий Александрович, вы правы, именно по части психологии, — начал Владимиров. — Дело в том, что подполковник Ковалев поручил мне изучить публикации в Интернете Филатовой и ее личные записи в ноутбуке. Внимательно ознакомившись с данными материалами, я предполагаю, что пропавшая находилась в состоянии глубокой депрессии. Ее вымышленный образ, созданной в сети для пользователей, расходился с ее реальной жизненной ситуацией, что и вызывало у нее суицидальные настроения.

— Что вы этим хотите сказать, майор, — прервал его Ковалев. — Что Филатова думала о самоубийстве? Так ведь она могла думать об этом сколько угодно, но ее могли убить. Одно другому не мешает.

— Подождите, Ковалев, не перебивайте, мы обязаны рассмотреть все версии, — оборвал его начальник. — К тому же я все-таки здесь пока еще решаю, кому говорить, а кому можно и помолчать. Депрессия у одинокой женщины тридцати шести лет — явление объяснимое. Как это у вас в психологии — кризис среднего возраста? Так?

Владимиров кивнул.

— Так вот, — продолжил начальник, довольный тем, что смог продемонстрировать свою эрудицию. — Эта женщина, как там ее звали? Да, Филатова. Так вот она могла сколько угодно депрессировать, искать себе мужчин, встречаться, расставаться, писать по этому поводу всякие жалостливые посты в Интернете. Но это не мешает тому, что один из кавалеров мог запросто ее убить из той же ревности. Если бы это было самоубийство, то нам бы вообще ничего делать бы не пришлось. Приехали, увидели бездыханное тело, зафиксировали инцидент и все. Но самого главного — тела ее — нет. Одно дело, если любовник убил, а тело спрятал. Это еще можно доказать, он в конце концов признается, но совсем другое — говорить о самоубийстве и не найти того способа, которым это самоубийство было выполнено. Единственно, можно более внимательно проверять все неопознанные тела, мать приглашать на опознание, может, эта Филатова взяла и бросилась под поезд или еще что-то. Хотя таких случаев зафиксировано не было.

Начальник вновь обратился к Ковалеву.

— Но пока ваша версия мне кажется наиболее реальной. Так что, думаю, что нам хватает улик, чтобы было вынесено постановление о помещении этого как его там… френда Филатовой в СИЗО. Готовьте материалы дела для передачи в суд и работайте с подозреваемым. Глядишь, и признается нам, куда он упрятал тело своей жертвы.

На этом совещание было закончено.

Владимиров уже спускался к себе по лестнице вниз, когда его окликнул Ковалев.

— Завтра будете присутствовать при допросе Смирнова, — без лишних вступлений распорядился он. — Как я вижу, вы сомневаетесь в его виновности, можете посмотреть на эту птицу, может, ваши сомнения и отпадут.

Владимиров кивнул в знак согласия.

Глава 5. Тяжелый допрос

На следующий день, как было и оговорено заранее, Владимиров в 12 часов по полудню поднялся в кабинет Ковалева. Тот указал своему коллеге на стул в углу около железного сейфа и распорядился ввести подозреваемого Смирнова.

Через несколько минут в комнату под конвоем был доставлен мужчина лет сорока, в потертых джинсах и длинном свитере, несколько осунувшийся, с пробивавшейся на щеках щетиной.

— Здравствуйте, Смирнов, ну как вам наши условия проживания, — не без иронии начал разговор Ковалев, — может быть, сегодня вы будете со мной более откровенным?

Мужчина в ответ нахмурился. Однако само его лицо выразило какую-то бессильную злобу.

— Мне нечего больше сказать, — вздохнул он, присаживаясь на предложенный ему стул. — Я не убивал Марину. Более того, в тот злополучный вечер я просто ее не видел. Что звонил — не отрицаю, но говорила она со мной не многим более минуты в первый и во второй раз. Может, и дурака я свалял, что в подъезд вошел с этим парнем, номера квартиры я все равно не знал. А адрес ее знал, потому что до дома подвозил.

Ковалев слушал своего собеседника молча.

— Вы зря упорствуйте, Смирнов, — продолжал он, — следствие располагает достаточным количеством улик, чтобы суд вынес обвинительный приговор, отказываясь сотрудничать со следствием вы только усугубляете собственное и без того незавидное положение.

— Я еще раз повторяю, что Марину я не видел, — настаивал Смирнов. —Ведь в машину она ко мне не садилась, вы не можете доказать того, чего не было.

— Владимиров, — обратился Ковалев к майору, — можете и вы задать свои вопросы подозреваемому. Видите, он не хочет чистосердечным признанием облегчить свою участь.

Владимиров, поняв, что Ковалев пригласил его сюда, чтобы лишний раз продемонстрировать свое превосходство, начал с вопроса, который вызывал у подполковника усмешку.

— Скажите, пожалуйста, Олег Николаевич, как вы могли бы охарактеризовать Марину Филатову? Насколько ли серьезны были ваши с ней отношения?

Было видно, что и Смирнова этот вопрос застал несколько врасплох.

— Странная она была. Ну как ребенок что ли, — отзывался он, слегка задумавшись. — Я очень долго добивался от нее реальной встречи. Она все темнила, от разговоров уклонялась. Уж решил, что уродина какая-то. Так себя и настроил. А тут вошла. И я прямо обмер. Красавица. И такая женщина непростая, вроде как с загадкой какой-то. Думаю, что я увлекся ею сразу. А что касается серьезности отношений, ну как тут сказать. Времени прошло еще очень мало, да к тому же наши отношения были какие-то нерегулярные, будто тяготило ее что-то сильно. Думал, что может, еще кто-то у нее есть. Вот она и выбирает между нами. Тем вечером я так и решил, что она променяла меня на другого. Вот и помчался к ней, как оглашенный, о чем теперь жалею. Да, вы проверьте, может, этот второй и сделал с ней что-то нехорошее, а вы меня держите в СИЗО.

Тут в их разговор вмешался Ковалев.

— Не было никого второго, Смирнов, ты и не надейся. А в СИЗО ты оказался, потому что улики против тебя неоспоримые есть. Нечего нам голову морочить.

— А что сказала вам Филатова в тот вечер в разговоре по телефону? — продолжил Владимиров.

— Что сказала? — отозвался Смирнов. — Дословно мне трудно воспроизвести. Что-то вроде «Не ищи меня, не звони больше, я теперь для тебя умерла». И трубку положила. Я перезванивать стал. Она не брала. Вот я и поехал.

— Во сколько вы оказались около дома Филатовой?

— Точно сказать не смогу, ехал медленно. Тогда снег пошел прямо валом, а я резину зимнюю еще не поставил, прошляпил как-то. Поэтому не спешил. Думаю, прибыл часов в одиннадцать вчера, может быть, чуть позже.

— Что же вы делали дальше?

— Опять звонить стал ей по телефону, думал, может быть, она меня к себе пустит или спуститься, чтобы поговорить. Она ответила, сказала, чтобы я ее больше не беспокоил. Но как-то вяло сказала. Меня аж злость взяла. Я из машины вскочил, подошел к подъезду, тут как раз парень дверь открывал, я и вошел с ним. Вошел, а куда идти не знаю. Тут и злость моя взяла. Думаю, все, бросили меня. Что уж теперь. Вернулся к своей машине. Поехал в бар. Там пробыл до утра.

— А как вы узнали о том, что Марина пропала?

— Да об этом мне ее друзья в сети рассказали. Я же был подписан на ее страницу. Через два дня ее друзья мне и написали, мол, вышла из общения, все связи оборвала. А контактов у нее было много. Я ей снова позвонил. Мне сын ее ответил, что мама пропала, ее в розыск объявили. Тут то я забеспокоился, по сети клич поднял.

— Ну да, — вновь вмешался Ковалев. — Решил огородить себя от возможных подозрений. Не выйдет. Ты еще нам расскажи, куда ты труп дел. Куда его сбросил? Да и как ее убил? Когда убивал, страшно небось было?

— Не убивал я Марину! — закричал Смирнов. — Да и не докажите вы ничего, зря меня на понт берете. Ведь следы ее пребывания должны были бы остаться в машине, пятна крови там или еще что-то, а ведь ничего же нет. И ничего не было. Не было ее у меня в тот вечер. Бессмысленно это все.

Владимиров понял, что ничего нового от Смирнова добиться уже не удастся. В целом подозреваемый не производил на него впечатление человека, способного убить в порыве ревности кого бы то ни было. Не тот тип личности. Такой был способен после расставания на день-два погрузится в депрессию, запить свое горе вином, а еще через неделе две-три почти забыть о произошедшем.

Однако майор понимал, что Ковалев крепко ухватился за свою добычу, поэтому будет копать в нужном ему направлении. Обязательно доведет дело до суда. Ну а суд? Суд может принять любое решение. Смирнов висел на волоске от возможного обвинительного приговора.

Спустя еще полчала Ковалев, несколько подустав от упрямства подозреваемого, вызвал конвой для его сопровождения в СИЗО. Владимиров же вежливо попрощавшись, молча удалился в свой кабинет.

Глава 6. Вечерние мысли

Однако дело пропавшей Филатовой и арест Смирнова не давали покоя Владимирову. Он мысленно постоянно возвращался ко всем обстоятельствам, понимая, что пока не будет найдено тело пропавшей (на благополучный исход он уже не надеялся), его версию о ее возможном самоубийстве никто из его коллег всерьез рассматривать не будет. Да и сам он толком не понимал, как было совершенно это самоубийство.

Он прекрасно знал, что тело пропавшей тщательно искали около дома, на его крыше, в подъезде, на чердаке, также на крышах, чердаках соседних домов, но нигде не было ни малейшего следа. Допустим, она решила броситься вниз с моста. Но ведь из дома-то ушла без зимней одежды, а ночью ударил мороз. До ближайшего моста через реку было километров пять. Она просто бы замерзла в дороге. Не было рядом и каких-нибудь посадок, лесополос, где можно было бы совершить задуманное. Везде места были людные, и решись кто-нибудь на добровольный уход из жизни, это было бы стразу известно полиции.

В воскресенье Владимиров, сидя за домашним компьютером, невольно вышел на страницу снежной Флори. Теперь он видел эту страницу не изнутри, а как обычный внешний пользователь. Там ничего не изменилось. Тот же сказочный манящий к себе зрителя дизайн, те же волшебные эльфийские рисунки главной героини, пейзажи, стихи, посты.

Задумавшись, он не заметил тихое появление жены за своей спиной.

— Ты стал увлекаться этим? — с улыбкой произнесла она.

Владимиров не любил говорить дома о своей работе. Слишком непростая была у него работа. Боялся причинять лишнее беспокойство жене, не хотел травмировать психику детей, но в этот раз он почувствовал, что нуждается в совете.

— Да нет. Хозяйка этой страницы пропала около месяца назад. Вот ищем теперь.

— Какая-нибудь девочка-подросток? — спросила жена. — Родители, наверное, переживают сильно.

— Да нет. Не подросток. Взрослая женщина тридцати шести лет с мамой-учительницей и сыном-школьником.

— Странно, — произнесла Надя. — Понимаешь, такие странички создают именно девочки лет до двадцати, часто пережившие какую-то семейную травму. Здесь какая-то незащищенность, погруженность в мир эмоциональных переживаний, рассказ о своей боли и инфантильность.

— Инфантильность, — задумался Владимиров, казалось бы услышав важное для него слово.

— Да, — продолжила жена. — Но ты знаешь, для взрослой женщины — такие рисунки — это знак нежелания преодолевать свою детскость, как бы застревание в детстве с его травмами. Такие, если и взрослеют, то долго не живут.

— Долго не живут, — повторил ее мысль Владимиров и осекся. Но постепенно сменил тему разговора. Говорить дальше о своих подозрениях относительно суицида, возможно, совершенного этой пропавшей женщиной, ему не хотелось.

Он посмотрел на красивое тонкое лицо своей жены, на ее полноватую фигуру и вспомнил, как она сама пила горстями успокоительные и не могла спокойно спать по ночам. Тогда после свадьбы они в страхе перед возможной беременностью переборщили с контрацептивами, а потом лет через пять, когда уже всерьез задумались о детях, вдруг поняли, что забеременеть Надя никак не может. Тогда она работала менеджером в какой-то крупной фирме. Получала неплохо, но работа ее изматывала до крайности. Возраст ее приближался к тридцати годам, желание родить ребенка все возрастало, а так как результата не было, то начались болезни, бесконечные тревоги, слезы по вечерам, признания в нежелании жить и так далее.

Положительный тест на беременность стал настоящим спасением. Несмотря на то, что впереди были еще 8 напряженных месяцев ожидания, страхов, непростых прогнозов врачей, тех же самых слез, Степан появился на свет вполне здоровым малышом, который вылечил свою маму от душевной непогоды. Надежда преобразилась и с радостью посвятила себя материнству. Еще через четыре года родилась Настя. Именно с дочерью, когда ей исполнилось три годика, Надя ушла работать воспитателем в детский сад, а затем перешла на должность штатного психолога.

И все-таки Владимиров помнил, как непросто было их семье, когда они мечтали о детях, поэтому ценил покой жены и старался оберегать своих близких от лишних жизненных треволнений.

Глава 7. Развязка

А между тем время шло своим чередом. Как-то незаметно подкрался Новый год с привычными застольями и напряженной для сотрудников органов внутренних дел работой. Дальше пришло время всевозможных отчетов и совещаний, на которых было нужно кого-то слушать, что-то говорить. Каждый день возникало еще множество обязанностей, поэтому история о пропавшей женщине в многомиллионной Москве стала уходить в сознании Владимирова на второй план.

В конце марта его свалил неожиданный грипп. Он понял, что получил небольшую временную передышку и ушел на больничный. Вернулся в свое отделение уже в начале апреля. Его встретил как всегда жизнерадостный Егор Левин.

Левин еще с порога воскликнул:

— Ты, Дима, всегда пропадаешь тогда, когда о тебе больше всего говорят!

— А что обо мне говорить? — заметил Владимиров. — Или случилось что?

— Да так ничего особенного. Но расскажу. Помнишь дело об этой пропавшей? Ну, Филатовой? Дело Ковалев вел?

Владимиров кивнул.

— Так вот ее нашли! То есть нашли ее тело! И знаешь где? Ни за что не догадаешься! Тело лежало на козырьке аптеки, что была внизу ее дома. Снег растаял, соседи увидели, вызвали полицию, а там она. При ней маленькая сумочка, в ней паспорт, записка предсмертная. Вообщем, как ты и говорил, — суицид. Только мы ее искали внизу, на асфальте, а она как-то смогла упасть на этот козырек, тело снегом и занесло. Вот и пролежала до оттепели.

Владимир слушал своего товарища внимательно и молча.

— А дело об ее убийстве Ковалев в суд уже передал. Поспешил. Заседание суда было назначено как раз через день после этой находки. Заседание провели, дело вернули обратно к следователям в связи с появлением новых фактов. Его и классифицировали как самоубийство. Мужика того — подозреваемого — отпустили. Еще легко отделался, а то мог и срок схлопотать.

— Ну что же, — отозвался Владимиров, проходя к своему рабочему столу. — Значит, оно все-таки и разрешилось. Мать погибшую опознала?

— Да, сразу. Тело ей передали. Но ты знаешь, совсем я не понимаю этих баб, — вдруг яростно продолжил Левин. — Что ей в жизни было надо? С чего с двенадцатого этажа вниз бросаться! Мать, сын, работа, личная жизнь даже была! И мужик этот попал ни за что! Вот дура-то!

Владимиров не стал отвечать на вопрос Егора. Впрочем, тот уже перевел тему.

— Жаль, что тебя не было на совещании. Там начальник наш на Ковалева здорово наехал. Прямо обвинил его в халатности. Мол, сначала должен был все проверить, труп везде поискать, а потом уже дело на этого мужика шить. Припомнил даже, что ты говорил о возможном суициде. Сказал, что твоя версия не была им досконально проверена. Но ты знаешь, вопрос, видимо, не в тебе. У нас говорят, что наш начальник-то побаивается Ковалева, ведь хитер парень, подсидеть его может. Поэтому так и разъярился. Долго он ему еще не простит такого «прокола». Знаемо ли, дело вернулось на доследствие, теперь у Ковалева жирный минус в его блистательной карьере. Но ты сам — будь с ним поосторожнее, он теперь на тебя будет зуб точить, — закончил Егор.

Владимиров кивнул. Он понял, что мучавшие его вопросы нашли свои ответы, но ощутил не облегчение, а какое-то сожаление. Он понимал мотивы, толкнувшие Марину Филатову на самоубийство, но внутренне все равно не находил оправдание ее поступку. Возможно, она не хотела иного разрешения своего жизненного пути, но сколько людей рядом оказались вовлеченными в эту историю! Владимиров не хотел думать о том, что теперь будет с ее матерью и сыном, другими людьми, которые ее окружали, но вдруг понял, что маленькая Флори могла простым фактом своего существования в сети внушать кому-то надежду, помогать советом, дарить радость, а теперь даже этого не будет.

Не будет никогда.

5. Белая волчица

Как известно, одно преступление часто порождает другое. Потому что зло в мире умножается через людей, через их безнравственные поступки. Но как же остановить эту порочную бесконечность зла?

Рассказ «Белая волчица» пятый в ряду цикла «Дыхание мегаполиса». В центре рассказа судьба молодой женщины, которая выбрала для себя весьма опасный путь личного обогащения. К каким результатам это ее привело — предстоит понять следователю Дмитрию Владимирову и его помощникам.

Глава 1. Первый рабочий день

Владимиров вернулся из отпуска в первых числах августа. Утром в понедельник, войдя в свой кабинет, он поздоровался с Егором Левиным, который встретил его с каким-то облегчением.

— Вот жду тебя, звонить не стал, все-таки надо было тебе отдохнуть по-человечески. Тебя как следователя дело ждет. Возбудил его Ефимов, но он с завтрашнего дня в отпуске, так что заступай на вахту. Будешь слушать или материалы посмотришь?

— Давай расскажи, а материалы я потом посмотрю, если что-то уточнить будет нужно.

— Скорее всего, тебя по должности старшим в группе поставят, начальник грозился вызвать к себе, но ты пока послушай. Дело такое. Полторы недели назад в реке нашли тело утонувшей женщины. Сначала решили, что несчастный случай. Но вскрытие показало, что ее усыпили, а потом утопили. Усыпили сильнодействующим веществом. Забыл, как называется, но в справке написали, там посмотришь. Производство открыли по статье «умышленное убийство». Да, ее уже опознали. Это некто Волкова Светлана Игоревна двадцати восьми лет. Опознали так быстро, потому что она инвалидом была второй группы. Заболевание опорно-двигательного аппарата. Тело такое, как у кузнечика: маленького роста, тонкая и худенькая. Ну просто смотреть страшно. Хромала с рождения.

Левин на секунду задумался. Владимиров слушал его не прерывая.

— Ничего хорошего вообщем, — продолжил Егор. — Дело возбудили, стал я смотреть связи погибшей, род занятий. Раскопал, что была она серым риелтором. Но ты знаешь, что это. Скупала по дешевке доли в спорных квартирах, заселяла квартирантов — то есть профессиональных соседей, они скандалили, она предлагала другим собственникам доли эти выкупить — старая песня. Ее, по нашим сведениям, братки прикрывали, были даже такие, которые с ней везде ходили — охраняли. Вообщем ты понимаешь, сколько людей точило на нее зуб.

Владимиров кивнул. Эта история начинала ему не нравиться. Он вспомнил многочисленные дела о черных риелторах, с которыми ему вольно или невольно приходилось сталкиваться по долгу службы. Даже то, что попадало на стол к следователям, очень часто не доводилось потом до судов — были на то свои причины. Уж слишком «сладкий кусок» представляли для бандитов московские квартиры. Потому они искали разнообразные способы «заминать» определенные расследования. Даже позже, когда криминальный разгул 90-х годов был отчасти преодолен, его коллеги с оглядкой брались за подобные расследования. Да и сам он с таким делами старался не соприкасаться.

— Как-то не соотносится это девушка-инвалид и серое риелторство с бандитами, — произнес майор.

— Да мы сами сначала удивились, но все верно, я проверял, у нее даже кличка была «волчица», то есть с виду такая субтильная — блондинка голубоглазая — фото есть, посмотришь, — а хватка была хоть куда, ее даже мужики боялись. Кстати, у нее двое детей осталось. Мужа не было, а вот дети были.

— Слушай, ты поподробнее мне расскажи, как она пропала, кто ее начал искать, какие версии есть на сегодняшний день? — спросил Владимиров.

— Но как ты понимаешь, версии связаны с ее профессиональной деятельностью, обиженных ведь много было, — продолжил Егор. — Пропала она вот как: сказала матери, что поедет в ресторан со своим новым другом. Несмотря на инвалидность с мужиками романы крутила будь здоров. Мать его не знала, да и привыкла лишних вопросов не задавать. Утром она не вернулась, и еще через два дня мать написала заявление о пропаже, а через несколько дней ее тело в реке всплыло.

— Может, криминальные какие разборки, могла с кем-то чего-то не поделить? — заметил Владимиров.

— Тоже возможно, — кивнул Левин. — Но эти, если убивают, то либо как-то показательно, либо просто человек исчезает — не найдешь, а тут усыпили, утопили. Явно какой-то непрофессионал по части убийства.

— А что известно об этом ее новом друге? Имя, адрес?

— Да ничего. Она об этих вещах не распространялась. Но пошла, видимо, на свидание. Когда шла по работе брала собой нескольких человек — вроде охраны, а тут никому не позвонила, мать с детьми оставила и уехала на такси. Таксиста нашли, я сегодня хотел показания его снять.

Владимиров кивнул в знак согласия.

— Тут еще одна небольшая проблемка есть, — добавил Левин. — В следственно-оперативную группу к нам в подмогу прикрепили Арсения Жилкина, ты знаешь его, молоденький такой оперок, младший лейтенант пока, дотошный очень. Так он дело стал так рьяно копать. К браткам полез прямо напролом, пришел к ним сам, они, видать, оторопели от такой наглости, поговорили с ним вроде вежливо, но ты в курсе, что могут и не так встретить. Вообщем парень бедовый, боюсь, наломает он дров, я уже его строго отчитал, но он слушать ничего не хочет, лезет прямо в самое пекло. Вообщем бери этого Жилкина под свой контроль, иначе нам за него потом отвечать.

Левина прервал звонок от начальства. Владимиров был вызван на четвертый этаж, где, как и предполагал Егор, ему поручили вести предварительное следствие по делу погибшей Волковой.

— Вы, Дмитрий Александрович, хорошенько разберитесь во всех обстоятельствах: дело сложное, требует особой деликатности, знаю, что вы ею обладаете, — неожиданно мягко завершил свой разговор начальник. — Нам лишние проблемы не нужны. Знаю, что круг знакомств погибшей был широк, потому надо ко всему подходить со здравой рассудительностью.

Владимиров вежливо дал понять, что постарается справиться с возложенной на него миссией и молча вышел из кабинета.

Глава 2. Молодой лейтенант

Вернувшись в их общий с Левиным кабинет, он первым делом попросил позвать к себе этого самого Арсения Жилкина, чья бурная деятельность на ниве правопорядка заставила поволноваться Левина.

Через несколько минут к нему зашел молодой человек, с которым Владимиров пока не был близко знаком. На вид ему было около двадцати пяти лет. Внешность Жилкина запоминалась с первого взгляда: высок, немного рыжеват, с вытянутым лицом в веснушках, с яркими голубыми глазами, смотрящими из-под чуть великоватых ему очков. Однако в глазах этого молодца светился ум и смекалка. «А парень ничего, может далеко пойти, но пока ему помочь надо, взять под опеку», — подумал про себя Владимиров. Но сам, выслушав стандартное приветствие младшего лейтенанта, отчетливо произнес:

— С этого дня я возглавляю следственно-оперативную группу по этому расследованию. Капитан Левин ввел меня в курс дела. Теперь и вы доложите о полученных вами результатах.

— Товарищ майор юстиции, — быстро начал Жилкин, — докладываю, я опросил родственников погибшей Волковой, установил круг ее знакомых. Как вы, наверное, уже знаете, она занималась риелторством, но неофициально, без ИП. У нее была своеобразная охрана из людей с криминальным прошлым. Я поговорил с ними. Вызывать не стал, сам к ним сходил. А предварительно узнал, кто такие и за что сидели. Так вот один из них — Сергеев — сказал, что в последние месяцы у Волковой был роман с человеком не их круга. Звали его Стас. Волкова его никому не показывала, однако Сергеев видел их вместе в кафе «Нон-стоп» где-то недели за три до ее смерти. Спутника Волковой успел хорошо разглядеть, говорит, на вид ее помоложе — лет двадцать пять от силы, высокий брюнет. Раньше такого кавалера у нее не было. Сергеев считает, что именно этот человек причастен к смерти Волковой. Говорит, что по их части к ней претензий не было: платила вовремя, порядки знала. Однако прийти на опознание Сергеев отказался.

— Еще бы, — строго перебил лейтенанта Владимиров, — вы бы его к нам еще открыткой в красивом в конверте пригласили. Жилкин, так нельзя работать. Мы же по разные стороны баррикад. К этим людям просто с вопросами о случившемся не приходят — только с железными фактами их вины и санкцией на обыск или арест. Я удивляюсь, как они еще с вами разговаривать стали! Тем более что вы фактически показали им наше бессилие в этом деле: так запутались, что к этим браткам сами с поклоном пришли, мол, выручайте, родные!

— Да, но, товарищ майор, я же вел оперативно-розыскную работу, свидетелей опрашивал, — начал оправдываться Жилкин.

— Свидетель свидетелю рознь, — покачал головой Владимиров, — понимаете, следственная работа — это рутина, изучение фактов и обстоятельств, мотивов поведения, анализ версий, здесь нельзя наскоком все делать или же надеяться на случай. И большая часть времени уходит на общение с людьми и кабинетную работу.

— Да, но я же узнал, — продолжил Жилкин. — Например, это ведь я первый установил род деятельности Волковой, я первым пообщался с ее матерью, узнал, что она вела нелегализованный полукриминальный бизнес, я нашел ее аккаунты в социальных сетях, списался там с ее приятелями, и они согласились на встречу…

— Еще и в соцсетях, — перебил его Владимиров, — вам ли не знать, что материалы оперативно-розыскной деятельности, как и результаты следственных действий не разглашаются, и мы должны вести официальные переговоры со свидетелями, максимально использовать для этого именно официальные каналы. И самое главное — вы не поставили в известность капитана Левина о том, что планируете эту встречу.

— А что мне разве нужно было ему сообщать о каждом свое шаге, — удивился Жилкин, — ведь результат есть: информацию я узнал.

— Пока вы ничего конкретного не узнали, — достаточно резко подвел итог их беседы Владимиров. — И поймите, что информацию эту можно было получить и другими способами. Теперь будьте добры мне докладывать о каждом вашем новом шаге и намерении его совершить. Я более внимательно познакомлюсь с этим делом и завтра дам вам задание, а пока приказываю написать мне подробный отчет о том, что вы успели узнать по факту гибели Волковой.

— Есть, — с нескрываемым тоном обиды ответил Жилкин и вышел из кабинета.

«Ну ладно, — подумал про себя Владимиров, когда дверь за его молодым коллегой закрылась, — сегодня он, вероятно, ничего не натворит: пока мне все свои похождения опишет — рабочий день уже кончится, а завтра найдем применение его дедуктивным способностям».

И майор погрузился в изучение документов, которые ему оставил Левин. Минут через сорок в кабинет вошел сам Егор.

— Ну как? — осведомился он, — ты спрашивай, может, я еще что-то упустил. Или что-то не так с документами?

— Да нет, — отозвался Владимиров. — Документы в порядке, я их практически все изучил. Но мне, знаешь, нужно войти в это дело, ухватиться за его суть…

— А, ты как всегда, куда тебе деться от прошлого оперуполномоченного, — проворчал Левин, — тебе нужно на месте осмотреться, дать волю своей интуиции?

— Ты меня хорошо знаешь, — согласился Владимиров. — Нужно мне побольше узнать о личности этой Волковой, что-то у меня пока не складывается ее портрет, надо с родными пообщаться.

— Давай, — согласился Левин, — да и я толком не успел этого сделать: только с матерью да и то мельком. Мать, кстати, была какая-то заторможенная, не плакала, не причитала, все в одну точку смотрела, лекарств каких-то напилась что ли. А у меня как раз через час встреча здесь с этим таксистом. Так что тоже займусь работой.

И Владимиров стал набирать со служебного телефона номера родственников Волковой. Дозвониться удалось только до старшей сестры погибшей, которая пояснила, что их мать попала в больницу с сердечным приступом, она же сейчас находится в квартире сестры: собирает вещи и готовится забрать своих племенников. Впрочем, потерпевшая была согласна на то, что майор ненадолго заглянет в эту квартиру, чтобы провести опрос. Узнав адрес, Владимиров отправился на встречу.

Глава 3. Самшитовая трость

Уже через час он был возле типичной девятиэтажки, примостившейся на относительно небольшой улице, состоящей из одинаково серых домов советской застройки конца 70-х годов. Владимиров зашел в нужный подъезд, поднялся на пятый этаж и позвонил. Дверь ему отворила стройная моложавая женщина с длинными светлыми волосами:

— Здравствуйте, вероятно, с вами я по телефону разговаривала? — спросила она и, получив утвердительный ответ, пригласила майора войти в квартиру.

Эта была небольшая трехкомнатная квартира с неплохим, но несколько безвкусным ремонтом. Бросалась в глаза какая-то эклектика: в коридоре дорогая мебель соседствовала с нелепыми вычурными обоями и вызывающими картинками на стенах, кухня, в которую они прошли, была украшена бордовой плиткой, соседствующей с черной мебелью «под старину».

— Наталья Игоревна, я понимаю, что эта квартира вашей сестры? — осторожно начал разговор Владимиров.

— Да, Светкина, — просто ответила женщина.

Минутная пауза в их разговоре была нужна майору, чтобы повнимательнее разглядеть свою собеседницу. Он успел увидеть на ее лице немного вызывающую косметику, уже заметные морщинки и какую-то усталость во взгляде.

Из одной из комнат доносились голоса детей. Поймав взгляд Владимирова, его собеседница сказала:

— Это ее дети. Дочери скоро семь лет будет, в школу в этом году идет, а сыну только три.

— Вы их к себе будете забирать? — также осторожно продолжил майор.

— Да, а куда же еще, — отозвалась женщина, — отца у них нет, вернее, отцов. Они же от разных мужиков, но это, впрочем, уже неважно. Хорошо, что хоть квартира ее осталась. Светка ее года четыре назад купила, торопилась от матери уехать, новостройку брать не стала, старый фонд, но ремонт сделала, все в порядок привела, деньги ведь у нее были…

Наталья на несколько секунд замолчала.

— Можно мне закурить? — обратилась она к майору.

Тот утвердительно кивнул. Его собеседница достала пачку сигарет и с некоторой нервозностью затянула в себя серый дым.

— А я ведь уже говорила до похорон с вашими сотрудниками. Постараюсь не повторяться. Но сейчас хочу немного добавить, но уже о другом. Ведь о том, чем занималась Света вам известно. Всегда думала, что ее до добра это не доведет, но она и слушать ничего не хотела. А я ведь на нее обижалась: в детстве и сейчас. А видите, как вышло: в свои тридцать пять лет младшую сестру похоронила. От вас приходил такой полицейский — молоденький, рыженький, он у меня все спрашивал, так настойчиво спрашивал, известно ли было мне, что сестра с криминалом связалась. Намекал, видно, что из-за этого ее убили. А мне все было с самого начала понятно. Только невдомек ему, почему она такой стала.

— Почему? — спросил Владимиров, понимая, что ему лучше слушать эту женщину, которая хотела выговориться, чем задавать ей свои вопросы.

— Вы знаете, что она инвалид. Настоящий, не как там некоторые. Света у нас третья в семье. Мать, как забеременела ею, думала: рожать или аборт делать, как-то себя и не берегла, работала по две смены, она маляр-штукатур. Потом решила все-таки родить, а Светка еще при родах задохнулась. Откачали, но сразу сказали, что больная будет. И все детство у нее операции, больницы. Мать, видно, вину перед ней чувствовала, нас с сестрой гоняла, ее жалела во всем, потакала капризам. А характер у Светки был будь здоров. Что не по ней, криком свое обязательно возьмет, во дворе прямо вожаком была среди мальчишек. Училась хорошо и все говорила, что образование стоящее получит, из бедности нашей вырвется. Действительно, поступила в университет после школы, она же инвалид, у нее льготы были. А мы вот с сестрой такого образования не получили.

Наталья опять замолчала. Видно было, что последние недели дались ей непросто. И появление Владимирова она приняла, как возможность хотя бы частично рассказать о том, что ее мучило.

— Может, и в ее в жизни все по-другому повернулось, но, как на беду, Светка в университете этом влюбиться умудрилась в однокурсника. Наивная, думала, что у него намерения серьезные. Она же, несмотря на хромоту и худобу, лицом хорошенькая была, особенно тогда. А тот вроде бы и на самом деле жениться собирался, даже с родителями ее знакомил. Но те были люди важные, не заходили такую невестку, вот все и расстроилось. А она уже тогда беременная была. Диплом получила, ребенка одна родила, а куда податься? Пенсия по инвалидности копеечная, ребенка кормить нечем, папашка дочери вообще пропал, да и на работу никто не берет. Вот тогда ее приятель предложил ей документы какие-то оформлять левые, она же на юриста училась, платил за них нормально, а потом уговорил купить за его деньги спорную квартиру. Там суд намечался, она вроде как покупатель, да еще инвалид, мать-одиночка. Суд встал на ее сторону. Квартиру перепродали, а ей хорошо заплатили. А кто от таких денег отказывается, вот и вошла она в колею, постепенно так развернулась, что сама многими делами заправлять стала. А когда деньги другие, то и желания другие возникают. Она уже никого не слушала: над матерью просто издевалась, кричала на нее, нас ни в грош не ставила. Вот я на нее и обижалась. А теперь и обижаться не на кого.

— А у мальчика другой отец? — спросил Владимиров.

— Да, другой. Был у нее один ухажер. Но там тоже ничего не вышло, да она как-то уже и не ждала ничего. Он, кстати, в прошлом году на машине разбился. Она и особо не горевала. Хорошо, говорит, что разбился, он в свидетельстве был отцом записан, можно теперь на пенсию по потере кормильца подавать.

Наталья докурила одну сигарету и сразу потянулась за следующей. Владимиров понял, что она готова продолжать свой рассказ и слушал ее внимательно.

— У нее кавалеры были, — продолжила его собеседница, — она в последнее время с ними легко сходилась. Но ненадолго они и задерживались. Мы привыкли к этому. Сама при деньгах была, но любила когда ее по ресторанам водят, платят за нее, все смеялась, что дорого она стоит.

— А какие рестораны? — спросил Владимиров, — может, постоянные?

— Да нет, любила она разнообразие. Могла в любой поехать. Красилась, наряжалась, палку вон с собой даже не брала.

— Какую палку? — не понял Владимиров.

— Так костыль свой, вот этот, — указала Наталья на трость из светло-коричневого дерева, которая стояла в углу кухни. — А так всегда с ней ходила. Она под заказ сделанная, ее из-за границы сама заказывала. Говорят из самшита сделана, огромные деньги стоила.

Владимиров мелком взглянул на эту трость. Да, дерево было богато украшено резьбой, верхняя часть палки заканчивалась удобной ручкой, в которую можно было просунуть кисть руки до запястья.

— Она ведь в тот вечер, когда пропала, тоже на свидание пошла. Но я даже имени его не знаю. Знаю только, что новенький был у нее кто-то. Может, как с месяц до того дня с ним познакомилась. Но даже мать нам ничего толком сказать не могла. Она в последние годы Светку боялась. С детьми ее сидела, еду готовила, убиралась — прямо как прислуга бесплатная и боялась ей слово сказать.

Наталья не заметила, как докуривала уже третью сигарету.

— А больше сказать мне вам и нечего, — вдруг оборвала она беседу. — Но есть просьба, если не побрезгуете.

— Какая? — спросил Владимиров.

— Да помогите мне вниз вещи спустить. А то я с детьми и с вещами несколько раз туда-сюда ходить буду, — отозвалась Наталья. — У меня внизу машина. Больше минут десяти вашего времени не займу.

— Помогу, — согласился Владимиров.

Наталья быстро показала майору на сумку и несколько небольших пакетов, которые нужно было спустить вниз, позвала детей, сама прихватила с собой несколько пакетов и ту самую самшитовую трость сестры.

Спустя минут десять, когда Владимиров помог уложить вещи в багажник ее машины, Наталья, усадив детей, еще раз подошла к нему.

— Спасибо вам, — улыбнулась она ему как-то грустной улыбкой, — помогли, а вам хочу подарок сделать.

И протянула майору ту саму трость. Увидев в глазах Владимирова недоумение, она продолжила:

— Берите, боюсь я ее у себя хранить, понимаете? У детей теперь пенсия будет от матери, квартиру сдадим, я опекунство оформлю, вещи кое-какие продадим — проживем. А это возьмите, может, она вам и пригодится.

Владимиров вежливо поблагодарил. Наталья села в машину и медленно стала разворачиваться, чтобы выехать на дорогу.

Майор, смотревший ей вслед, вдруг подумал о том, что понял ее намерение. Она была из тех женщин, кто слов на ветер не бросает, но делает все как-то наполовину. Он догадался, что его собеседница знает немного больше о деятельности сестры, чем ему сказала, но предпочитает о некоторых вещах умалчивать. Но подарив ему эту резную палку, она точно хотела ему дать возможность получить важную улику в этом деле. И возможно даже сомневалась: отдавать или нет, но все-таки визит майора и душевный разговор склонил ее к мысли поступить таким образом.

Итак, Волкова постоянно носила с собой эту трость. А что если попробовать отдать ее на экспертизу, пусть эксперты посмотрят ее своим профессиональным взглядом, вдруг там внутри есть что-то еще кроме самшитовой основы?

Именно с этой мыслью Владимиров и вернулся в отделение и, несмотря на то, что рабочий день уже практически подошел к концу, сразу отдал эту трость в отдел к экспертам-криминалистам, которые пообещали изучить все досконально.

Глава 4. Удача

— Ну, заходи, бери, нашли.

В голосе по телефону наиболее опытного из экспертов Михаила Ивановича слышалась нескрываемая важность.

Владимиров тут же спустился к нему в отдел. На столе лежала принесенная им вчера трость, а рядом красовалась маленькая золотистая флешка.

— Мы ее смотреть в интересах следствия не стали, — кивнул Михаил Иванович на флешку. — В тайнике лежала, значит, о чем-то вам расскажет. Отчет тебе к вечеру пришлю. Слушай, а тросточку ты мне пока оставь, там точно нет больше ничего, я проверял. Хороша больно. Думаю, может мне самому себе такую для солидности выточить, да и место для хранения ценностей можно соорудить, — добавил он и весело подмигнул.

Владимиров поблагодарил. И взяв флешку спустился в свой кабинет. «Да, — подумал он. — Наталья или знала, или догадывалась о тайнике, поэтому и отдала ему трость, причем сомневалась: делать это или нет, но, видимо, благоразумие и страх пересилили».

В кабинете он вытащил из сейфа ноутбук, который специально не был подключен к Интернету. Ноутбук предназначался исключительно для служебного пользования и работы с конфиденциальной информацией. Включил его и стал изучать содержание флешки.

Перед ним оказалось полное описание всех сделок, которые проводила Волкова. Здесь были адреса спорных квартир, свидетельства о праве собственности на них, имена и фамилии тех профессиональных соседей, которые заселялись в эти квартиры, если в этом возникала необходимость, полное описание всех финансовых операций и трат, а также того барыша, который в итоге удавалось получить. Но что особенно заинтересовало Владимирова — здесь находился перечень фамилий тех, кто привлекался для давления на остальных жильцов, а также покровителей в органах власти — полицейских, чиновников и работников судов, которым выплачивалась определенная мзда.

«Ничего себе женщина была! — подумал про себя Владимиров с некоторым уважением, — всему учет вела, для чего, правда, такая отчетность непонятно: то ли для компромата, то ли для строго подсчета расходов и доходов, а может сразу для того и другого. Но ведь это теперь дело — большое дело об организации преступного сообщества, о мошенничестве, о коррупции, при хорошем подходе к его разрешению может много погон полететь, да и многие люди лишаться теплых насиженных мест».

Последняя мысль взволновала майора. Он понял, что должен подняться наверх с докладом.

Начальник оказался на месте. Он выслушал доклад и сам немного занервничал.

— Да, такой поворот можно было ожидать, — заключил он. — Теперь мне самому нужно доложить об этом наверх и в управление собственной безопасности тоже. Если все подтвердиться, то, думаю, дело будет крупным, и у нас его заберут. Но заберут не сразу, поэтому ближайшие дни вы займитесь анализом полученных фактов самостоятельно. Документы правильно оформите. Знаю, что вы умеете это делать. Приказываю больше об открывшихся обстоятельствах никому из вашей группы не сообщать, а оперативно-розыскной работой пусть пока занимается Левин, с ним Жилкин. Я вам еще одного лейтенанта дам — Терехина, он потише будет, чем Жилкин, пусть работают с пострадавшими от рук этой Волковой, может, и найдут кого сильно обиженного. Им разрешаю показать список адресов пострадавших, но контактные данные их пусть сами устанавливают. Вам все понятно?

— Так точно, — ответил Владимиров.

Когда майор спустился вниз, в свой кабинет, он застал там Левина.

— Слушай, — начал тот, — я тебе вчера про таксиста забыл рассказать. Там, правда, ничего важного, я протокол допроса составил, отчет приложил. Вкратце рассказать?

Владимиров кивнул.

— Он Волкову вспомнил, внешность у нее яркая, инвалидом ведь была. Даже адрес вспомнил, куда ее привозил, но это в центре, станция метро Таганская. Ты понимаешь, сколько там всего увеселительного рядом. А высадил недалеко от метро, она заплатила, все строго до копейки, но на чай не дала. Он уехал и про нее забыл. Потом весь вечер других возил, я проверил, правда. Вообщем ничего толкового.

Владимиров, слушая Егора, подумал про себя, что уже и забыл в своих заботах об этом таксисте, теперь ему нужно было в свете открывшихся обстоятельств дела дать задание Левину и остальным.

— Егор, — обратился он к нему, мне придется дней пять позаниматься определенными аспектами этого дела, так что сейчас вся работа ляжет на тебя. Под твоим контролем еще Жилкин и Терехин — знаешь такого? Так вот. У меня есть список всех тех сомнительных сделок, которые совершала Волкова. Ровно 93 случая. Есть фамилии, адреса пострадавших от ее деятельности. Из 93 спорных квартир 56 жильцов с Волковой судились, я их в списке галочками помечу. Думаю, что твоя изначальная версия о том, что ее убил непрофессионал, от нее пострадавший, верная. Скорее всего, это убийство из-за мести. Кто-то имел повод слишком сильно ненавидеть ее и деньги здесь, наверняка, не стоят во главе угла. Ведь ее смерть не принесла никакой выгоды. Поэтому надо искать самые вопиющие случаи: с угрозами, с покушениями, все, что бросается в глаза.

— Девяносто три пострадавших — это много, — покачал головой Левин, — на опросы уйдет не меньше недели, даже если будем втроем работать. Значит, ты пока этим заниматься не сможешь?

— Нет, — ответил Владимиров, — мне это дело тоже принесло немало хлопот. Потом поясню.

— Да, не надо, — вздохнул Егор, покосивший на ноутбук, который Владимиров вынул из сейфа. — Нужно искать среди пострадавших — будем искать. Больше все равно никаких зацепок нет. Ты только Жилкина и этого Терехина вызови. Дай им сам распоряжения, чтобы чувствовали, что их в двух сторон контролируют.

— Да, это без проблем. Тем более что дело хлопотное. Но больше шансов найти убийцу у нас, наверное, и нет.

Минут через пятнадцать Владимиров строгим тоном излагал суть задания Жилкину и Терехину. Жилкин слушал его со вниманием и с какой-то мальчишеской радостью. Сам факт того, что следствию удалось найти перечень всех пострадавших от рук Волковой, его обрадовал. Терехин — несколько флегматичный полноватый блондин — вел себя более сдержанно, однако в целом высказывал готовность работать по этому делу.

Объяснив достаточно подробно свое поручение лейтенантам, Владимиров с некоторым вздохом сел за свой ноутбук. Теперь ему предстоял долгий и кропотливый анализ полученной информации.

Глава 5. Пострадавшие

Через пять дней, как и обещал начальник, у Владимирова забрали в Следственный комитет дело об организации преступного сообщества. При этом майор прекрасно понимал, что, как бы там ни сложилось оно в дальнейшем, лавры первооткрывателя все равно будут принадлежать не ему. Впрочем, он хорошо знал, что служебная дисциплина никому не позволяет обижаться на такой поворот судьбы.

Освободивший от груза дополнительной ответственности, он решил вернуться к расследованию убийства Волковой. К тому времени Егор и его младшие коллеги должны были раздобыть необходимые сведения.

После обеда он застал Левина в их общем кабинете.

— У меня все, теперь я с тобой, — сказал он ему.

— Хорошо, а то я тут слегка уже забегался. Давай доложу, что удалось на сегодняшний день узнать. Итак, из девяносто трех случаев, которые ты нам дал, пообщаться мы смогли с восьмьюдесятью пострадавшими. Остальные либо умерли, либо находятся за границей, либо их местонахождение неизвестно. Еще восемь человек были вынуждены отправиться жить в дома престарелых, так как не могли выкупить у Волковой спорные доли. Трое там уже умерло. Да, те из пятидесяти шести жильцов, которые судились с этой риелторшей, суд выиграла только одна женщина. Знаешь, я так удивился, что сам к ней домой съездил. Зовут ее Эмилия Павловна, интеллигентная такая старушка, бывшая балерина. Квартира у нее шикарная, правда, запущенная немного. Так вот. Она мне про суд все подробно рассказала. Подозревает, что судья был изначально на стороне Волковой, но адвокат этой Эмили Павловны смог доказать, что спорная доля в ее квартире, которую унаследовала от ее покойного мужа его якобы дочь от первого брака, на самом деле этой женщине по наследству перейти не могла. Потому что эта мнимая дочь подделала документы. Муж Эмили Павловны был женат первым браком на ее матери, но кровным отцом не являлся и ее не удочерял. Так что эта женщина, унаследовав долю в квартире по подложным документам, сама совершила преступление, поэтому суд в итоге просто отменил ее сделку с Волковой о продаже доли в спорной квартире.

— К убийству это вряд ли относится, — заметил Владимиров, — но некоторые другие факты подтверждает, я сообщу о твоей балерине, может, еще и свидетельницей будет. Но давай лучше о тех, кто больше всего от Волковой пострадал.

— Так вот я разделил всех пострадавших на три категории. Первые — это те, которые даже в суд не пошли. Я с такими беседовал. Квартиры их попали в число спорных из-за разборок между родственниками. Разводы супругов, наследование между братьями и сестрами. Там все было по классической схеме: Волкова брала по дешевке доли, поселяла профессиональных соседей, братков еще пригоняла к ним для острастки, а потом предлагала выкупить доли по завышенной цене. Люди от безвыходности соглашались, многие брали кредиты. До сих пор за них расплачиваются. На Волкову они, конечно, обижены, но больше обижаются на своих бывших родственников.

— Ты, думаешь, что такие на убийство не пошли бы?

— Скорее всего, нет. Вторые — это те, кто пытались как-то за свое имущество биться, хотя бы через суд. Но суды никто из них не выиграл, кроме той пожилой балерины. Остальным пришлось еще и на адвокатов тратиться. Они на Волкову, конечно, больше обижались. Тем более что там были мелкие стычки с ее братками.

— А сколько таких случаев?

— Приблизительно, к этой категории можно отнести сорок четере случая.

— Много.

— Да, много, тем более что здесь тоже молодых мужчин, которые теоретически могли ее убить, хоть отбавляй.

— Давай тогда про последнюю категорию, — со вздохом сказал Владимиров.

— Последние, — начал Егор, — это те, кто сопротивлялся Волковой особенно яростно. И последствия были более серьезные. Это всего пять семей. Тут не только суды, но и разборки. Стычки с ее охраной, драки, пожар, огнестрел, суицид.

— Давай с этими поподробнее, — отозвался Владимиров.

— Сейчас. Сам все эти случаи изучал. Итак. Спорная квартира между двумя сестрами и братом. Одна сестра долю Волковой продала. Она своих заселила. Что тут было. Брат — бывший военный. Так только ее соседи придут заселяться, начнут дебоширить, так эти военные по звонку соберутся, им жару дадут. Те — соседи — даже полицию вызывали. Вообщем драк там было не перечесть. Да эти вояки били еще так профессионально. Почти без синяков. Вообщем звона было много. Судов несколько. В итоге можно сказать, что те собственники еще не так сильно пострадали: спорную квартиру продали, деньги разделили на три части.

— Так, наверное, во всех этих драках люди свой пыл уже умерили, тем более что бывшие военные не топят спящих: у них есть иные способы убийства, — заметил Владимиров.

— Тоже так думаю, — отозвался Левин, — второй случай с огнестрелом. Вообщем сын-алкоголик продал долю свою в общей квартире с родителями. Опять началась эта канитель с заселением. Его отец-охотник выстрелил и пробил ногу одному из этих соседей. Тут уж его привлекли. Правда, к условному сроку приговорили, но его жена от переживаний умерла, спустя пару месяцев и их сын представился от неумеренной пьянки, а этого стрелка Волковой как-то удалось запихнуть в психушку. Квартирку, она, кстати, всю на себя в итоге оформила. Так что обогатилась будь здоров.

Владимиров вспомнил этот случай. В списке Волковой он значился под номером 67. Барыш от продажи квартиры был, действительно, крупный. А отправить главу семьи в психиатрическую больницу удалось с помощью подкупа замглавврача.

— А третий случай? — спросил вслух Владимиров.

— Третий тоже яркий, — отозвался Егор. — Там квартиру глава в семьи отдал в залог сомнительному банку. Кредит выплатил, а квартирка как-то к Волковой ушла вся. По документам все было оформлено как чистая продажа. Судов было много. В итоге на одном из заседаний этот мужчина на Волкову с ножом бросился. От отчаянья, конечно. Нож отняли у него, дело завели. А на следующий день он из окна своей квартиры прыгнул вниз головой. Разбился сразу насмерть. Там потом было еще несколько судебных заседаний. В итоге эта мадам квартирой все-таки завладела.

— Понятно, а что же еще?

— Два последних случая такие. Первый — семья взяла ипотеку, большую часть выплатила, а потом работу потеряли, деньги кончились, год не платили, пени набежали, а банк суда дожидаться не стал и продал этот долг другой какой-то организации, еще пару было перепродаж, в итоге квартирой завладела Волкова. Она, понятное дело, всех на улицу выставила. Семья поехала жить во Владимирскую область, в деревню какую-то, в частный дом. Глава семьи в Москву мотался на работу. Но у них там что-то вроде замыкания случилось, пожар. И дети, и жена в дыму задохнулись и погибли.

— Печально, — заметил Владимиров.

— Да, тут большие последствия. Знаешь, если бы по закону делали, не было бы такого. А у нас как всегда закон-то все обходят, как бревно на дороге. И обходят-то так аккуратненько, сразу и не придерешься. Напрямую, чтобы таких, как Волкова, было можно ухватить, не получается, а в итоге одно преступление всегда порождает другое.

— А что с последней семьей? — спросил Владимиров.

— Сейчас расскажу о последнем случае. Там все попроще. Хоть без трупов. В большой трешке жила молодая семья и мать жены со своим мужем. Квартира матери принадлежала. Она скоропостижно скончалась, завещания не оставила. А отчим свою долю Волковой продал. Та и начала свою волынку. Все было: драки, разборки, скандалы, суды. Долю эту они втридорога выкупать не хотели или денег совсем не было. В итоге главу семьи избили ночью на улице так, что он полгода пролежал в больнице, дело завели, но виновных не нашли: никто ничего не видел. Жена, конечно, считает, что это как раз те бандиты, которые у Волковой работали. А он был единственным кормильцем. Денег совсем не стало. Вот они и вынуждены были свою долю Волковой продать. Это случай недавний, всего год назад. Семья теперь двушку снимает на окраине, живут бедно. Я с пострадавшей женщиной встретился. Конечно, Волкову она ненавидит — не то слово. Можно сказать, что радуется ее смерти.

— Пока это все? — спросил Владимиров.

— Да все. Сам видишь, что хлопот у нас хватило. Кстати, этот Жилкин ничего. Парень хваткий. Терехин не такой. Хотя и он на что-то может сгодиться.

— Теперь нам нужно провести совещание и ребят этих пригласить. Будем версии разрабатывать поподробнее, да и они пусть учатся. А то еще придут к выводу, что мы с тобой все сами решаем, а от них ничего не зависит.

— Давай вместе поговорим, — согласился Егор, — мне ребят позвать?

— Позови. Будем работать дальше.

Глава 6. Версии

Уже через пятнадцать минут в кабинете вместе с Егором, Жилкиным и Терехиным Владимиров разбирал полученную информацию.

— Продолжаем разрабатывать версию, согласно которой убийство Волковой было совершено из мотива мести. Капитан Левин доложил мне, что оперативная группа изучила все случаи деятельности Волковой, классифицировав их по степени того ущерба, который был нанесен. Знаю, что пять случаев были отнесены к особой категории. Давайте займемся ими. Более подробно рассмотрим личности потерпевших.

— Товарищ майор, — официально начал Левин. — Думаю, в первом случае, хоть и был выделен нами, сильного ущерба не было нанесено. Во втором случае родственников у пострадавших обнаружено не было. В третьем случае у мужчины, который совершил суицид, ранее была семья. Он находился в разводе, но у него остались сыновья. Лейтенант Жилкин более подробно занимался ими. В четвертом случае, когда произошел пожар, в живых остался только глава семьи. Мною установлено, что он Москву покинул, переехал к родителям в город Владимир, там снова создал семью, работает. Утверждает, что 12 июля — в день исчезновения Волковой — утром и днем был на работе, а вечером ремонтировал газовый котел соседу. Алиби проверено. Пострадавших по пятому случаю проверял также я лично. Правда, пообщаться удалось только с женой. По ее словам, муж ее работает в такси, она не помнит, был ли он на смене в день исчезновения Волковой, но утверждает, что с нею никаких контактов после продажи доли в спорной квартире они не имели.

— Хорошо, спасибо товарищ капитан, — кивнул Владимиров. — А какая информация по родственникам того пострадавшего, который совершил суицид. Лейтенант Жилкин, доложите.

И тут Владимиров заметил, как у Арсения Жилкина блеснули глаза. Майор понял, что его молодой коллега все это время держал внутри себя какую-то информацию, которая казалась ему очень ценной. Но хотел высказать ее именно на совещании, чтобы произвести фурор.

— Докладываю, — начал он с некоторой поспешностью. — У пострадавшего Петровского было двое сыновей. Старший из них служит на Новой земле, в Москве не был уже полгода. А вот младший — Станислав Петровский — живет в столице, квартиру снимает с матерью, работает барменом в кафе «Нон-стоп». Я получил данные на него. Ему 23 года. Высокий брюнет.

Владимиров догадался, о чем хотел сказать Жилкин. Он помнил о показаниях одного из охранников Волковой, который рассказал, что у его начальницы был роман с неким Стасом и что видел он их в кафе «Нон-стоп».

— Вы общались с этим человеком? — прямо спросил Владимиров.

— Я… ну вообщем да, — немного замялся Жилкин.

«Опять полез вперед батьки в пекло», — подумал про себя Владимиров.

— Что же он показал? — сухо спросил майор вслух.

— Он не стал отрицать, что был знаком с Волковой, однако упорно настаивал, что в интимные отношения они не вступали. Более того, Петровский утверждает, что именно она увивалась за ним. Была постоянным клиентом кафе. Сорила деньгами. Однажды даже выкупила его у хозяина кафе.

— Как выкупила?

— А просто. Пришла к хозяину, дала ему некоторую сумму денег и попросила, чтобы бармен весь вечер просидел за ее столиком, пил вместе с ней и прочее.

— И что Петровский?

— Он говорит, что не мог отказать хозяину в этой просьбе. Впрочем, не скрывает своего сугубо негативного отношения к Волковой. Но то, что мы знаем о том, что его отец совершил суицид из-за нее, Петровский не в курсе. Этого я не разглашал. И вообще я думаю, что это он совершил преступление, ведь мотив-то у него был, — с некоторой гордостью добавил Жилкин.

— Мотив был у девяноста трех пострадавших, да и еще у тех, кто с ней что-то не поделил, — заметил Владимиров. — Но для того, чтобы обвинять в преступлении, нужны доказательства. У Петровского есть алиби?

— Вроде да, — начал Жилкин, — но я не думаю, что оно прочное. Он утверждает, что 12 июля видел Волкову в кафе, она заказывала много крепких напитков. Потом ушла. Он работал до семи утра. Затем уехал домой на метро.

— Вот оно и алиби, — вмешался в их диалог Левин, — ведь большинство сотрудников кафе подтвердят, что он был на рабочем месте. И почему вы, Жилкин, мне о своих подозрениях сразу не доложили? Может быть, и я нанес визит в это кафе?

— Нанести визит пока еще не поздно, — заметил Владимиров. — Есть ли у нас какие-то другие версии?

Услышав в ответ молчание, он резюмировал:

— Рабочий день сегодня уже заканчивается, а завтра мы попробуем встретиться с этим Петровским. Вы, Арсений, договоритесь об этом. Что же касается капитана Левина и лейтенанта Терехина, то их задача — еще раз внимательно изучить все материалы этого дела. Может быть, какой-то еще факт обратит на себя их внимание.

Глава 7. Неразговорчивый бармен

На следующий день Владимиров и Жилкин подъехали к нужному кафе. Оно располагалось на перекрестке между двумя широкими улицами и занимало нижнюю часть пятиэтажного дома. Внешний вид у кафе был достаточно репрезентабельный, хотя его внутренняя отделка оказалась несколько безвкусной. «Обыкновенное питейное заведение средней руки», — подумал майор.

В десять часов утра кафе только открылось, поэтому посетителей было мало. Вдвоем с Жилкиным они сразу прошли к барной стойке. Лейтенант, обещавший в беседу не вмешиваться, показал глазами майору на высокого бармена, который неторопливо наливал в бокал коктейль. Владимиров, воспользовавшись возможностью, посмотрел на молодого человека. Перед ним стоял достаточно красивый мужчина с немного жесткими чертами лица, с выступающими скулами и мягким полукруглым подбородком. Его темные волосы завивались в симпатичные колечки, и от того вся его шевелюра напоминала гриву какого-то экзотического грифона.

— Станислав Петровский? — спросил Владимиров и показал свое служебное удостоверение. — Можно отвлечь вас на несколько минут?

Молодой человек поднял на него глаза. Они блеснули, как взгляд разъяренного хищника.

— Вы опять? — с некоторым вызовом начал он. — Но я уже все показал по этому делу. Ищите реальных преступников. Зачем вы снова ко мне пришли?

Однако Владимиров успел заметить, что бармен своим агрессивным тоном пытался скрыть определенное раздражение, которое у него вызвало появление следователя и оперативника.

— Но вы мне пока ничего не рассказывали? — спокойно, но твердо начал майор. — Как я понимаю, вы были знакомы с убитой Волковой?

— Да у меня таких знакомых пруд пруди, — с тем же раздражением продолжил Петровский. — Приставучая дамочка. Все пила, да у меня просила оказать ей внимание. Посидеть с ней за отдельным столиком. А мне работать надо, а не этих баб пьяных развлекать.

— Пожалели бы инвалида, — мягко заметил Владимиров. — Может быть, и вправду полюбились вы ей. Ведь ее потом в реке нашли мертвую.

— Да эту тварь еще жалеть, туда ей и дорога, — стал выходить из себя Петровский. — Не от несчастной ведь любви она в воду сиганула. Бандитами она верховодила, может, и не поделили чего с ней.

— А вы откуда знали о деятельности потерпевшей? На свиданиях ведь про такое не рассказывают, — поинтересовался Владимиров.

— Да я… я видел о ней репортаж в новостях, мол, квартиры у людей обманным путем покупает, а потом перепродает, — ответил Петровский и немного сник.

«И все-таки он темнит, недоговаривает», — подумал про себя Владимиров. — «Если был бы кристально чист, то про отца тоже бы рассказал без утайки, поделился своей обидой».

— Станислав Николаевич, — продолжил он вслух, — мы ведем опрос свидетелей по этому делу. Получили сведения о том, что в последние месяцы Волкова проявляла к вам неподдельный интерес. Отсюда нам необходимо установить, что вы делали в вечер ее исчезновения?

— На меня повесить хотите? Не получится, — огрызнулся Станислав. — Я в этот день, вернее, вечер был на работе. Это каждый подтвердит. Календарь наших смен висит в раздевалке для персонала. Проверьте. 12 июля я провел здесь. Уехал только утром домой.

«А он не спросил, точный день исчезновения Волковой, — подумал про себя Владимиров. — Конечно, мог запомнить, ведь с ним уже Жилкин беседовал. Но, может, эта и есть оговорка. Та самая оговорка по Фрейду. Эх, Жилкин, Жилкин, что же ты, парень, все время вперед лезешь!»

Впрочем, Жилкин сейчас честно молчал. Но внешний вид его выдавал некоторое эмоциональное возбуждение, в котором лейтенант находился. Владимиров мелком взглянув на своего молодого спутника, продолжил беседу.

— Хорошо, ваше алиби мы проверим. Это обычная процедура. И все-таки не могли бы вы пояснить особенности ваших отношений с Волковой?

— Да не было никаких у нас отношений! — воскликнул Петровский. — Приставала ко мне пьяная клиентка. Вот и все. На свидания я ее не приглашал. Цветов не дарил. Нигде как кроме в этом кафе с ней не встречался.

— Понятно, — ответил Владимиров. — Спасибо, что смогли уделить нам время. И все-таки ваше раздражение по отношению к Волковой несколько чрезмерно. Она погибла в 28 лет. У нее осталось двое малолетних детей: девочка и мальчик.

Произнося последние слова, майор внимательно посмотрел на Петровского. Однако на его лице не дрогнул ни один мускул.

«Крепкий орешек», — подумал про себя Владимиров.

Еще час занял опрос других сотрудников кафе. Все они подтверждали, что Волкова приходила сюда в последние три месяца, проявляла живой интерес к Станиславу Петровскому, пыталась с ним флиртовать. При этом никто точно не помнил, когда погибшая была здесь в последний раз. Также никто не был в курсе особенностей ее профессиональной деятельности. В целом мнения относительно ее личности разделились: одни ее жалели, считая несчастной калекой, которая нуждается во внимании мужчин и вынуждена даже унижаться перед ними, другие осуждали ее за то, что она так настойчиво искала внимания Стаса.

К самому Стасу его коллеги тоже относились по-разному: кто-то из представительниц прекрасного пола ему явно симпатизировал, но кто-то критиковал его за грубость и некоторый цинизм. При этом удалось установить, что 12 июля Петровский целый день, вечер и ночь провел на работе.

Одна из официанток даже вспомнила, что именно в этот день после смены Станислав отправился вместе с ней до метро. Вместе с ним они вошли в многоликую московскую подземку и добрались до станции «Ясенево», неподалеку от которой она жила. Разговаривая с этой официанткой — милой полноватой блондинкой лет двадцати, Владимиров понял, что она одна из тех, кто симпатизирует Стасу.

— А что, — мягко заметил он. — Петровский часто вас провожает с работы?

— Редко, — ответила его собеседница с нескрываемым сожалением. — Но он говорит, что ему скорее после смены домой надо. У мамы больное сердце. Вот он и берет иногда такси. А в этот раз сказал, что дела дома нормальные, поэтому можно и на метро проехать.

Выйдя из кафе на улицу, Владимиров обратился к Жилкину:

— Что вы думаете по поводу всего этого?

— Мне кажется, что это не может быть простым совпадением. Вы же видели, как этот Петровский ненавидит Волкову! — с жаром выпалил лейтенант.

— Ненавидит — это да, но ненависть и убийство — все-таки разные вещи, — ответил Владимиров. — Вы, Арсений, лучше вспомните, говорили ли вы Петровскому, что Волкова пропала 12 июля или нет? Это очень важно.

Вопрос майора застал Жилкина врасплох. После минутного молчания он ответил:

— Честно говоря, не помню. Кажется, я сказал ему тогда, что женщина пропала, что в последний раз ее видели в этом кафе, что мы ищет свидетелей, а вот назвал ли дату — совсем сказать не могу, — добавил лейтенант немного смущенно.

— Понятно, — отозвался Владимиров. — Это, конечно, плохо, что не помните. Хотя я согласен, что подозревать Петровского мы можем, однако основная проблема заключается в том, что у него на вечер и ночь исчезновения Волковой есть твердое алиби.

Майор замолчал, в эту секунду он вдруг подумал, что у Петровского мог быть и помощник. Эта мысль пришла ему в голову, когда он увидел, что совсем недалеко от кафе по одной из улиц стояло несколько машин такси. По всей видимости, здесь было что-то вроде временной стоянки для этих машин. «Если такси стоят тут днем, то их гораздо больше собирается вечером и ночью», — подумал майор. На каждой машине было много яркой рекламы, в том числе привлекало и название фирмы-перевозчика «В пути повезет!». «Нужно посмотреть, что это за фирма и как часто они здесь стоят. И еще кое-что проверить», — отметил про себя майор.

Когда они вернулись в отделение, Владимиров попросил Жилкина через час прийти самому и пригласить Терехина на совещание, а сам направился в свой кабинет. Левина он застал за компьютером, тот печатал очередной отчет.

— Слушай, — обратился он к Егору без лишний формальностей, как всегда делал без свидетелей. — Помнишь, ты мне говорил, что тот последний пострадавший по делу Волковой в такси работал.

— Какой пострадавший? — не сразу понял Егор. — А… тот, у которого жена… Понял. Да, в такси.

— Нужно узнать, в какой фирме такси. Лучше сразу. Есть у меня одна мысль.

— Эх, итак волокита бумажная, а ты еще и работать не даешь, — проворчал Егор, — но тем не менее быстро нашел у себя номер телефона жены таксиста и уже через минуту разговаривал с ней:

— Татьяна Александровна, здравствуйте, это капитан Левин. Узнали? Просите, что снова беспокою. Заполняю бумаги, а в них нужно указать официальное место работы вашего мужа. Да, вот такая формальность. Как? Понял. Видел рекламу. Спасибо.

— Ну как? — спросил Владимиров.

— Называется «В пути повезет!» — отрапортовал Левин.

— Вот оно как, — отозвался Владимиров. — Слушай, давай дописывай свой отчет. Сейчас наша молодежь придет. Будем еще версию одну продвигать. Может, и сойдется у нас дебет с кредитом, — заключил он.

Глава 8. Новый поворот

— Итак, — начал Владимиров совещание, — нам удалось установить, что Петровский действительно был знаком с Волковой и вызывал у нее определенный интерес. Вероятно всего, она обратила на него внимание именно в кафе, а он ее узнал — все-таки внешность была запоминающаяся. Допустим, из чувства личной неприязни он подмешал Волковой снотворное в алкоголь, но выйдя из кафе, она должна была столкнуться с неким господином «Икс», который увез ее к реке и утопил там. Очевидно, что этот неизвестный и Петровской связаны друг с другом.

— Но ведь опасно привлекать другого человека? — неожиданно возрастил Жилкин, — проще все сделать самому. Он мог быстренько отвести сонную женщину на машине к реке, бросить там, а потом снова вернуться на работу.

— Рискованно, — отозвался Владимиров, — его отсутствие могли заметить. Такой человек, как Петровский должен был подстраховать себя. Грязную работу мог выполнить и кто-то другой.

— Например, таксист какой-нибудь? — понял мысль Владимирова Левин.

— Возможно и таксист. Около кафе мы с лейтенантом Жилкиным обнаружили стоянку такси. Установлено, что в этой компании работает Агафонов Геннадий Иванович. Он пострадал от деятельности Волковой. Я только что проверил, что 12 июля он работал в ночную смену. В 11.30 вечера взял заказ. Сообщил диспетчеру, что женщина-пассажирка подошла с улицы. Довез ее до метро Павелецкая. Это недалеко. А там ведь Москва-река рядом. Как раз вниз по ее течению потом и обнаружили труп. Дальше этой ночью он выполнил еще несколько заказов, но все они были уже от диспетчера.

Владимиров заметил, как его собеседники реагируют на его слова. Левин нахмурился, как бы пытаясь проанализировать эту информацию, Терехин, казалось бы, вообще не высказал никаких эмоций, но зато Жилкин вдруг по-мальчишески обрадовался.

— А если так, то мы дело раскроем! — воскликнул он. — Это же преступление, совершенное группой лиц по предварительному сговору. На десятку как минимум тянет.

— Да, но у нас пока не хватает улик, — прервал его Владимиров. — Все это может быть как правдой, так и нашими домыслами. Но даже если все это правда, то алиби у подозреваемых железное. Нам нужно уцепить какой-то факт, хотя бы самим убедиться, что движемся в верном направлении, и уже тогда вести более конкретные допросы.

Вдруг заговорил молчавший все это время Терехин.

— Нужно установить номера телефонов бармена и таксиста, — сказал он, — затем обратиться в сотовые компании и определить, не созванивались ли они в последнее время. Если звонили друг другу, значит, о чем-то договаривались. Я так понял, что если они не при чем, то не должны быть знакомы лично. А если был сговор, то и звонки могли бы остаться. Поэтому факт звонков будет уликой в деле.

«И этот Терехин соображает, несмотря на то, что отмалчивается все время», — подумал про себя Владимиров. Мысль о проверке телефонных звонков уже пришла к нему в голову, однако он подумал о том, что подозреваемые (учитывая определенную подозрительность Петровского) могли переписываться через соцсети или мессенджеры.

— Да, уликой будет, но уликой все-таки косвенной, — отметил вслух Владимиров. — Это будет лишним доказательством для нас. Так что именно вам, Терехин, я и поручаю разобраться с этими звонками.

— Есть, — отрапортовал лейтенант.

На следующее утро Терехин пришел с докладом к Владимирову. Молча положил ему на стол бумагу. Майор, догадавшись о ее содержимом, читать не стал, а попросил устного доклада.

— Факт того, что Петровский и Агафонов имели личные контакты через телефоны, подтвердился, — доложил Терехин, — они впервые созванивались полтора месяца назад, потом еще через две недели, наконец, последний звонок поступил 12 июля в 9 часов вечера. Каждый раз звонил Петровский.

— Это хорошо, — отозвался Владимиров. — В его сознании уже сформировался образ этого преступления, однако некоторые детали были еще непонятны.

Уже через 15 минут он обсуждал план дальнейших действий со следственно-оперативной группой. С Левиным они уже расследовали похожие случаи, и у них был выработан определенный стиль деятельности, но теперь нужно было посвятить в некоторые особенности работы и молодых лейтенантов.

— Сейчас мы имеем лишь косвенные улики, которые не смогут стать материалом для обвинения, — начал майор, — и вряд ли удастся раскрыть новые обстоятельства без чистосердечного признания. Поэтому нам нужно создать такую ситуацию, чтобы обеспечить это признание. Мы с капитаном Левиным обычно действовали по схеме, которую вы, может быть, помните из курса по основам следственного дела.

Лицо Терехина осталось безучастным, а Жилкин оживился, однако было видно, что он не мог точно сказать, о какой схеме идет речь.

— Эх, молодежь, — вмешался Левин, несколько позабыв об официальном этикете, — вспомните хотя бы фильм «Место встречи изменить нельзя». Глеб Жиглов и Володя Шарапов?

По лицу лейтенантов было видно, что они что-то припоминают.

— Там Жиглов и Шарапов пресекают кражу в театре. Начинают допрашивать сразу обоих: дамочку и вора в законе. Вор оказывается непробиваемым, его они якобы отпускают и начинают работать с дамочкой. Пугают ее, используют нехитрые психологические приемы. И добиваются своего: она сознается в преступлении и начинает помогать им в их игре.

— Мы с капитаном Левиным используем похожую схему, — более официально продолжил Владимиров, — приглашаем к себе двух подозреваемых, если предполагаем, что они находятся в сговоре. Делам так, что они буквально сталкиваются нос к носу в нашем кабинете. И начинаем их допрос. Если они признаваться в содеянном не собираются, то задаем неожиданные вопросы, наблюдаем за реакцией, даже запутываем, если надо. То есть применяем все допустимые законом формы психологического воздействия. В целом эта схема срабатывает.

— Да, — отозвался Левин, — но эта работа тонкая, майор Владимиров хорошо всегда с ней справляется, здесь нужно не переборщить с обвинениями. Вообщем если человек чист, то, как правило, все наши ухищрения не помогают, но если он запачкался в этом деле, то что-нибудь его выдаст. Не бывает идеальных преступлений. Что-нибудь кто-нибудь все равно сделает не так. Где-нибудь да ошибется.

— А наши обязанности в этой схеме? — спросил Терехин.

— Ваши обязанности пока присутствовать и молчать, — отозвался Владимиров. — Наблюдать за всем внимательно, конечно. Вообщем вызываем обоих на завтра на 10 часов утра, а там дальше, как пойдет.

Глава 9. Искусство диалога

На следующее утро, как и обещал Владимиров, Петровский и Агафонов были приглашены одновременно в кабинет майора. Петровский был угрюм, но в целом его внешний вид выражал стремление отстаивать свою невиновность до конца. Агафонов, которого вживую присутствующие, видели впервые, производил более печально впечатление. Это был худой человек низкого роста лет тридцати пяти с уже заметной проплешиной на голове и с каким-то серым нескладным лицом.

Приглашенные сели на приготовленные для них стулья.

— Знаете, майор, это просто возмутительно, — начал сразу Петровский, — меня замотало ваше дело, мне нужно на работу, а вы меня как мальчика гоняете по всей Москве из-за этой проститутки.

— Вы можете позвонить на работу и сообщить причины, по которой задерживаетесь. Также вам может быть выдан документ, подтверждающий ваше сегодняшнее местонахождение, — холодно и официально отозвался Владимиров.

Петровский несколько успокоился, хотя весь его вид выражал возмущение. Когда положенные сведения о фамилиях, именах, адресах проживания были перечислены, Владимиров неожиданно спросил:

— Скажите, пожалуйста, вы знакомы?

Лицо Петровского сохранило прежнее выражение, Агафонов вздрогнул.

— Конечно, нет, — безапелляционно заявил Петровский. — Я вообще не понимаю, почему нас допрашивают одновременно. Я этого человека не знаю. Разве что только конвейером быстрее, — съязвил он.

— А вы, Агафонов, что скажите? — спросил Владимиров.

— Не помню, — промямлил его собеседник, — вроде не видел, но у меня пассажиров тьма, сколько за день людей пересмотришь, что потом все лица сливаются в одно.

— А эту женщину вы узнаете? — спросил майор, показывая Агафонову фотографию Волковой.

Тот снова вздрогнул.

«Да, нервы у него шалят», — подумал про себя Владимиров.

— Нет, не узнаю, — как-то беспомощно ответил Агафонов.

— Как же не узнаете? Это же Волкова Светлана Игоревна. Вы с ней несколько раз судились из-за спорной квартиры, в итоге квартира, в которой вы жили с семьей, перешла к ней.

Агафонов понял, что допустил ошибку. На его лице отразился испуг и какая-то растерянность.

— Простите, сразу не признал. Она как-то в жизни другая.

— Ее уже нет в живых, Агафонов, — вмешался в диалог Левин. — Она убита. Двое детей остались сиротами.

— Да что вы нам этой Волковой голову морочите? — прервал капитана Петровский. Он понимал, что Агафонов совершает ошибки и, видимо, пытался переключить внимание на себя. — Нам-то какое дело, что ее убили? Значит, поплатилась за свои грехи. Она сама дело с криминалом имела.

Поняв тактику Петровского, Левин решил вступить в его игру.

— А почему вы утверждаете, что ее убили криминальные элементы? Сами своими глазами видели?

— Не видел, — ответил Петровский, — но женщины такого сорта кончают плохо. А вы простых людей на допросы тягаете!

— Петровский, — обратился к нему Владимиров, — вы не простой человек. Именно к вам на свидание Волкова отправилась в день своего исчезновения, именно вы угощали ее алкоголем, именно вашего отца она довела до самоубийства и забрала в результате махинаций его квартиру. Именно вы звонили Агафонову в день ее смерти. Поэтому мы имеем все основания подозревать вас в совершении этого преступления!

Агафонов со страхом взглянул на майора. У Петровского начался приступ гнева.

— Вы… меня… обвиняете! — закричал он, захлебываясь словами. — Да как вы смеете? И потом, где ваши доказательства! Я признаю, что Волкова вызвала у меня ненависть. Я ее запомнил еще на судах. Отца именно она убила. Да, убила. Квартиру забрала. Поэтому, когда она ко мне в кафе стала приставать, я ее, мягко говоря, послал. Но это все! И у меня алиби. Вы это прекрасно знаете! Она ушла из нашего кафе на своих ногах. А я был всю ночь на работе. Как же я мог ее убить?

— Это сделал за вас Агафонов, — ответил майор.

Агафонов поднял на него глаза. Было видно, что он дошел до нужно кондиции страха. Он молчал, не в силах ничего отрицать.

— Да как вы смеете! — начал Петровский.

Он не понимал, что его гнев идет только на пользу следствию, так яростно отрицая свою вину, он своими эмоциями вгонял своего сообщника в еще больший страх. А страх, как известно, убивает способность мыслить рационально. Владимиров это понял, и решил, что пора наносить удар по Агафонову.

— Впрочем, — как бы нехотя заметил он, — вы, Петровский, правы, против вас прямых улик нет. Все они лишь косвенные, поэтому наша беседа на этом закончится. Основным подозреваемым все-таки является Агафонов. Именно в его такси найдет телефон Волковой. У него были и мотивы для убийства, и все возможности. Думаю, это ваш последний визит в этот учреждение. Капитан Левин вас проводит до дверей. До свидания.

Петровский оторопел от подобного поворота. Его лицо выдавало его недоумение. А Агафонов просто сделался белым, как бумага.

Левин в то же время подмигнув лейтенантам, которые почти незаметно сидели за угловым столом, вывел Петровского за дверь. Жилкин и Терехин последовали за ним.

В кабинете остались Владимиров и Агафонов. Оговорившись про телефон Волковой, Владимиров блефовал, но он понимал, что должен был пойти на этот блеф. Ему нужна была еще одна ниточка, кроме общих телефонных звонков, за которую можно было потянуть и раскрыть это дело.

Агафонов смотрел вперед себя невидящим взглядом.

— Геннадий Иванович, — мягко обратился к нему майор, — как вы познакомились со Станиславом Петровским?

После столь серьезных обвинений этот вопрос показался его собеседнику вполне безобидным.

— Он сел ко мне в такси, — хриплым голосом начал Агафонов, — дорога долгая, по пробкам, разговорились, он сказал, что квартиру снимает, а сам москвич, в Москве родился. Я спросил, мол, что с женой снимает. Он ответил, что жены у него нет, а снимает с матерью, потому что отец связался с кредитом каким-то полукриминальным и квартиру свою потерял. Вот так слово за слово и рассказал мне о своей ситуации. А ему о своей. А потом уже около его дома мы поняли, что ограбила нас одна эта волчица, Волкова которая. Вот баба вредная, тварь последняя, — закончил с чувством Агафонов.

Поняв, что его собеседник начинает гневаться, Владимиров поспешил продолжить диалог.

— Когда Петровский вам впервые позвонил?

Агафонов бросил на него взгляд, полный горечи, но отрицать факт звонка не стал.

— Позвонил где-то в конце июня.

— Что сказал?

— Да так ничего особенного, я даже сразу его и не узнал.

— И в тот день позвонил снова?

Агафонов молчал. Владимиров понял его молчание и продолжил.

— И Волкова сама подошла и села в вашу машину, или вы подъехали поближе к кафе, чтобы стать первым из таксистов?

Агафонов не произносил ни звука, видно было, что он изо всех сил сдерживает себя.

— Она стала засыпать уже в дороге? Поэтому вы свернули? Ведь ее дом находился в другой стороне?

— Что?

— Мы проследили путь вашей машины в тот день, вы сначала взяли курс на ее дом, а потом поменяли маршрут, — продолжил свой блеф Владимиров. Он внимательно смотрел на своего собеседника и ловил малейшие изменения на его лице.

— Нет, — вдруг взорвался Агафонов, — она сказала «станция метро Павелецкая», я поехал по другой дороге, и сумочка у нее была закрытая. Из нее ничего не выпадало. Не было в салоне телефона! Я каждую неделю уборку полную провожу!

— Значит, вы признаете, что вашей пассажиркой в тот день была Волкова? Вы ее узнали? — спокойно спросил Владимиров. Он уже услышал все, что ему было нужно, Агафонов попался в расставленные им сети, выдав себя.

— Да не знаю я, в машине темно было, на улице темно, — начал оправдываться Агафонов, еще не понимая суть допущенных им ошибок.

— Но вы осматривали вещи утопленной вами женщины?

— Какой утопленной? — вдруг заволновался Агафонов. — Я ее отвез по адресу и все.

— Вы сказали, что не было телефона, а сумочка была закрыта, — отозвался Владимиров. — Как вы это узнали?

И тут до подозреваемого стало доходить, что в своей речи он совершил оплошность. Его гнев сменился выражением бессилия, но он еще пытался за что-то побороться.

— Но откуда же телефон, я же все проверял потом, — пробормотал он.

Владимиров промолчал. Он уже понимал, как вести допрос дальше, чтобы к концу дня у него на столе лежало чистосердечное признание Агафонова. Но тот видимо, решил ухватиться за другую тему.

— Но ведь она была сволочью последней, таких вообще надо расстреливать без суда и следствия, — заговорил он. — Скольким людям горе принесла, прорва ненасытная. На лицо прямо ангелочек, а внутри гадина. И что вы мне про ее детей, говорите, если у меня свои дети из-за нее пострадали? Они ведь могли жить по-человечески, если не эта Волкова. Я ее, конечно, ненавидел, но зачем мне ее убивать? Что толку?

И вдруг, на секунду задумавший о чем-то, Агафонов продолжил с некоторым жаром:

— Знаете, это ведь все Станислав этот. Он… Подмешал ей какой-то концентрат, потом мне позвонил, мол, забери клиентку у нас в кафе, удивишься, когда на нее посмотришь. Она вышла, я и, вправду, удивился, а она у меня заснула, я Стасу звонить, а он смеется, мол, оставь ее в парке поспать. Я положил на скамейку, денег даже не взял, что мне в ее вещах-то копаться, может и телефон у нее еще какой был, да выпал. А кто-то ее убил, или сама встала и к реке пошла. Да не убивал я ее, разрази меня гром — не убивал!

В то же самое мгновение из полуоткрытых зарешеченных окон донесся отчетливый звук разбиваемого стекла и крики людей. Владимиров понял, что произошло что-то экстраординарное, но сохранил невозмутимость и продолжил допрос.

Еще через два часа Агафонов сдался. Он написал явку с повинной и указал, что действовал по научению Петровского, который предложил ему отвести Волкову к реке и сбросить тело в воду. Правда, Агафонов настаивал, что именно Петровский подмешал в стакан с напитком Волковой сильнодействующее вещество, а он сбросил в реку уже бездыханное тело. Никакой материальной выгоды от этого Агафонов не получил. Впрочем, Владимиров не исключал, что Агафонов действительно считал, что не убивает, а лишь завершает месть Петровского до конца, присовокупив к ней и свою собственную ненависть к этой женщине.

Глава 10. Истерика и ее последствия

После того, как Агафонов написал свое заявление, и оно было приобщено к делу, Владимиров смог спуститься вниз и узнать, что звуки разбиваемого стекла и крики ему не послышались. Это кричали его коллеги, а зачинщиком самого инцидента стал Петровский.

Все произошло неожиданно.

Как было запланировано, Левин вместе с молодыми лейтенантами вовсе не собирался отпускать Петровского подобру-поздорову. Он вежливо вывел его из кабинета, чтобы оставить майора наедине с тем подозреваемым, который проявил большую психологическую податливость. А дальше вместо того, чтобы проводить Стаса до выхода из отделения полиции, завел его соседний кабинет. Здесь расположились рабочие столы Жилкина, Терехина и еще одного капитана, которого сейчас не было на месте.

Левин понимал, что пока Владимиров занят делом, Петровского нужно было занять какими-то вопросами, хотя на чистосердечное признание с его стороны надеялся мало. За годы службы в милиции, а потом и в полиции он изучил такой тип людей — они будут до последнего настаивать на своей непричастности, даже если им предъявят неоспоримые доказательства вины. Поэтому допрашивать Петровского он не торопился.

По сути дела капитан надеялся на то, что Владимирову, как это часто случалось, удастся добиться признания от Агафонова, а уж по его показаниям можно определить степень соучастия Петровского.

К тому же Левина мучило настойчивое желание закурить. К сигаретам он пристрастился еще в школе, а потом в техникуме, в армии, в вузе и на службе так и не смог избавиться от этой привычки. Он смеялся над словами некурящего Владимирова, утверждавшего, что курение — это не лучшая форма психологической разгрузки, хотя в глубине души понимал, что в этом есть доля истины. Но теперь он решил, что в целом дело почти выиграно, поэтому можно отлучиться минут на десять-пятнадцать, сходить в курилку, а Петровского поручить присмотру лейтенантов.

Капитан отдал необходимые поручения и вышел за дверь.

Но он не учел двух обстоятельств.

Во-первых, Петровский был человеком хотя и гневливым, но достаточно сообразительным. Поэтому он понял суть той комбинации, которую разыграли с ним оперативники, и сходил с ума от раздирающего его бешенства.

Во-вторых, неуемный Жилкин вместо того, чтобы просто усадить подозреваемого на стул и помолчать или же даже начать с ним спокойный ничего не значащий разговор, решил, что именно сейчас ему представилась уникальная возможность самому поучаствовать в этом деле. Горячее сердце младшего лейтенанта стремилось во что бы то ни стало получить свою долю положительных эмоций от осознания собственного вклада в раскрытие преступления. Поэтому, как только за Левиным затворилась дверь, Арсений начал свой допрос.

— Станислав Петровский, — начал он как по писанному, — следствие располагает доказательствами вашего непосредственного участия в убийстве Волковой. Более того, мы считаем именно вас, а не Агафонова организатором этого преступления! Вы подмешали Волковой крепкого снотворного, вы договорились с Агафоновым, чтобы он избавился от тела и создал вам алиби, вы…

Но тут в одно мгновение в нескрываемом приступе ярости Петровской набросился на Жилкина, которого превосходил по физической силе. Станислав кинул лейтенанта к окну, и стекло, не выдержав такого натиска, разбилось. Осколки посыпались во все стороны. Петровский схватил Жилкина, по голове и щекам которого текла кровь, и стал душить его.

— Да я тебя, сволочь ты ментовская, — задыхаясь, кричал Петровский.

Жилкин уже не мог ему отвечать, не мог он и толком сопротивляться. И только неожиданный удар откуда-то сбоку свалил незадачливого убийцу.

Удар нанес Терехин. Когда-то он всерьез занимался боксом, и теперь смог найти применение своим спортивным навыкам.

Звук разбитого стекла, которое посыпалось из окна первого этажа и крики Петровского донеслись до курилки во дворе, и капитан Левин, почуяв неладное, опрометью бросился назад в кабинет.

Он застал как раз тот момент, когда Петровский упал на пол без сознания, а Жилкин так и оставался лежать на подоконнике головой по направлению к выбитому стеклу.

Через несколько минут в кабинет, привлеченные шумом, сбежались и другие сотрудники полиции. Повсюду виднелись следы крови и осколки разбитого стекла. После оценки ситуации было принято решение вызвать скорую. Медицинская помощь требовалась и лейтенанту Жилкину, который находился в шоковом стоянии, и Петровскому, который лежал на полу и не приходил в сознание.

Врачи смогли привести Петровского в чувство и, осмотрев раны обоих, предложили госпитализировать того и другого. Они предположили, что у Петровского может быть диагностировано серьезное сотрясение головного мозга. Жилкин же нуждался в осмотре хирурга на предмет многочисленных порезов. Сопровождать их взялись Терехин и Левин.

Поэтому когда Владимиров спустился вниз, он никого из членов своей следственно-оперативной группы не застал. Ему передали в красках суть всего случившегося, и майор понял, что теперь должен подняться на четвертый этаж, чтобы доложить о ситуации и выслушать объяснимое недовольство своего начальника.

По виду полковника, восседающего в своем рабочем кресле, он понял, что тот уже прекрасно обо всем осведомлен, но начал свой доклад с признания Агафонова и изложил свои выводы по этому делу.

— Вот видите, — отметил начальник, несколько смягчившись, — вы все-таки распутали это дело. Если это была месть, значит, так тому и быть. Конечно, неприятный у нас сегодня произошел инцидент. Если каждый день окна в полиции бить, никаких стекол не напасешься. Я понимаю, что вы в тот момент были заняты допросам первого подозреваемого, но как так получилось, что капитан Левин оставил этого… как его… бармена с неопытными молодцами?

— Мы обговаривали, что молодым лейтенантам нужно поучаствовать в допросе, видимо, капитан Левин предоставил им такую возможность. Но что-то пошло не так, и подозреваемый Петровский проявил неожиданную агрессию.

— Ну что же, бывает, — покачал головой полковник, — но все-таки Левин проявил неосмотрительность, недопустимую для оперативника. Хорошо, что все обошлось без жертв. Докладывать наверх, конечно, не будем. Дело о применения силы в отношении представителя полиции вы намерены открывать?

— Товарищ полковник, — начал Владимиров, — разрешите высказать свою точку зрения: я считаю, что отдельное дело об этом эпизоде открывать не стоит. Это я как старший в группе допустил промах, не предупредив капитана Левина, не рассчитав, что молодые лейтенанты, в частности, Жилкин проявят такую настойчивость, не учел, что Петровский может повести себя подобным образом. Считаю, что по неопытности Жилкин спровоцировал Петровского на эту агрессию. К счастью, все закончилось благополучно. У Жилкина всего лишь неглубокие порезы, а вот у Петровского, возможно, диагноз будет серьезнее. Вина Петровского по факту убийства Волковой практически установлена. Он и так срок уже получит. Не думаю, что к нему нужно прибавлять срок за нападение на сотрудника полиции. Да и для Жилкина это станет уроком. Он парень толковый, еще проявит себя, но вот без выдержки ему нельзя. Пусть учится.

Владимиров видел, что его начальник также не хочет особенно афишировать этот дело, так как само разбирательство потребовало от него дополнительных хлопот и отчетности. Поэтому он согласился с аргументами Владимирова и распорядился справиться о здоровье Жилкина, а заодно узнать о состоянии подозреваемого Петровского.

Когда Владимиров спустился из высокого кабинета, он застал у себя только что вернувшегося из больницы Левина. По его лицу было видно, что тот всерьез озабочен случившимся.

— Ты как? — спросил его Левин.

— Был наверху, — кратко ответил Владимиров. — Отрапортовал. Агафонов признался. Про ваши дела доложил. Вроде пронесло. Никаких новых обвинений кроме убийства на Петровского решено не вешать. Хватит с него.

Левин вдохнул с некоторым облегчением.

— Спасибо тебе. Видишь, удар на себя принял, меня выгородил. Я, правда, что-то маху дал. Не подумал об этом Жилкине. Говорил я тебе — парень бедовый. Вот и попал. И мы вместе с ним.

— Вроде минула нас чаша гнева начальства, — отозвался Владимиров. — Наш юный детектив там, кстати, как?

— Раны обработали, зашивать ничего не стали, сказали, что неглубокие, напоили какими-то успокоительными, отпустили домой. Больничный откроют с завтрашнего дня, так что мы нашего героя неделю точно не увидим.

— Ясно. А его родные? Особо нервных нет?

— Родные звонили, матушка у него вполне адекватная, а отец военный, отставник. Сразу сказал, что на Арсюшке моем, как на собаке, все заживет быстро. Вообщем ни слез, ни претензий.

— Это хорошо. А Петровский?

— С ним сложнее. Его в больнице оставили. Около него до утра Терехин подежурит. А то мужик попался больно горячий. А так диагностировали сотрясение головного мозга. Говорят, травма серьезная. Теперь с ним лишние проблемы. Караулить ведь его нужно, чтобы не сбежал. Эх, зря ему Жилкин сразу все наши карты открыл. Надо было бы как-то поаккуратнее.

— Жилкин тоже впредь умнее будет. Пока брать его к себе в новые дела не будем, а вот через годик, когда его немного пообломает, и выдержка проклюнется, его потенциал можно использовать.

— Не знаю, не знаю, — отозвался Левин, — по мне сейчас — глаза б его не видели, балбеса этакого!

Глава последняя

Спустя несколько месяцев состоялся суд, на котором было вынесено решение о признании виновными в убийстве Волковой Агафонова и Петровского. Прокурор смог доказать, что Петровский был организатором этого преступления и движимый чувством мести подговорил Агафонова оказать ему содействие.

Исходя из тяжести содеянного, Петровский получил 9 лет колонии, а Агафонов — 7 лет. На суде они, защищаясь, пытались доказать, что являются единственными кормильцами в семье и просили о снисхождении. Однако жалости ни у судьи, ни у присутствующих не вызвали. При этом для всех стало очевидным, что материальное положение их близких, итак уже пошатнувшееся из-за деятельности Волковой, оказалось еще более плачевным.

Что касается так тщательно изучаемого Владимировым дела о коррупции и организации преступного сообщества, то оно в полном виде до суда так и не дошло. Всю ответственность пришлось понести рядовым членам банды Волковой — ее охранникам, профессиональным соседям, рядовым полицейским, некоторым чиновникам. Определенная часть судейских работников, полицейских, чьи фамилии упоминались на той самой флешке, были отправлены на заслуженную пенсию или подали в отставку.

Дети Волковой, как и предполагала ее сестра, также не получили никаких сбережений от матери. Возможно, крупные денежные суммы у погибшей были, но остались они, скорее всего, в бандитском общаке, и кто-то другой продолжил профессиональный путь белой волчицы. Последнее подтверждало тот факт, что Волкова не являлась организатором этой деятельности, а была всего лишь одним из исполнителей.

И как это часто случалось, сам Владимиров не ощутил удовлетворение от того, что смог довести это дело до конца. Он нашел настоящих убийц, они теперь понесут наказание, но вряд ли это что-то изменит. Одно преступление порождает другое. Волкова, превратившаяся в «волчицу», стала такой не сразу. Ее судьба могла сложиться иначе, если бы ей на жизненном пути встретились иные люди. Но после перенесенных неудач она сама не справилась с крушением своих надежд и стала мстить окружающим. Неправедные чрезмерные доходы для нее являлись лишь средством, показателем удовлетворенности собственной жизнью. Но вряд ли она могла назвать себя счастливым человеком. Ее убили те, кому она в свою очередь принесла горе и материальный урон. Но и они, удовлетворив свою месть, лишили себя свободы, лишили поддержки своих близких и сделали сиротами двух малолетних детей. Кто знает, передастся ли им эта эстафета ненависти и горечи от незаслуженных обид?

Владимиров, думая обо всем этом, не стремился высказать свои мысли вслух. Он догадывался, что его, скорее всего, сочтут идеалистом, не понимающим реальности. И он один не знал, как разорвать этот порочный круг, полагая, что суть проблемы лежит внутри души каждого человека, а сама человеческая душа — есть загадка загадок, познать которую до конца может только Всевышний, обладающий абсолютной любовью.

Но люди — несовершенные и самоуверенные создания — часто принимают те решения, которые противоречат и велениям совести, и человеческим законам, поэтому и последствия бывают так трагичны.

Но что мог сделать он — рядовой следователь, порядком уставший от своей работы и прекрасно осознающий собственную ограниченность? Сам себя он сравнивал со сторожем в детском магазине. Вот произошло небольшое землетрясение, некоторые игрушки упали со своих полок, его задачей являлось поднять эти игрушки и поставить их в отведенные им места. Он был всего лишь поставленным законом регулятором человеческих взаимоотношений и был способен только честно выполнять свою работу. Но каждый раз, входя в свой кабинет, берясь за очередное дело, он боялся совершить ошибку, поэтому часто даже полное раскрытие совершенного преступления его не удовлетворяло. Ему постоянно казалось, что он не понял что-то важное, не разгадал суть мотива поступка того или иного человека, не смог ничем помочь и ничего не изменил.

Поэтому и в этот раз дело легло на сердце грузом своей незавершенности.

6. Суета сует

Эта история начинается с внезапной смерти известной киноактрисы на Средиземноморском побережье. Кто и что стало причиной ее гибели? Есть ли виновные в этой трагедии? Ответы на эти вопросы предстоит найти следователю Дмитрию Владимирову.

Рассказ «Суета сует» шестой в ряду цикла детективных историй «Дыхание мегаполиса», посвященного судьбам наших современников.

Глава 1. Морской закат

Средиземное море с трепетом билось о скалы, наполняя прибрежное пространство гулким раскатистым эхом прибоя. Небесная гладь сливалась с кромкой воды, что создавало впечатление бесконечности водного пространства, в котором как в волшебном танце кружились белые облака. Мягкое, чуть красноватое солнце уже не обжигало кожи, оно клонилось к закату, и отдыхающие, уютно расположившиеся на морском берегу, чувствовали себя любимцами судьбы.

Поодаль от остальных устроилась пара туристов. Они только что спустились со склона, где возвышался белый отель, и заняли места в удобных креслах под небольшим навесом.

Дама, в шляпе и солнечных очках, в небрежно наброшенной поверх купальника длинной накидке была грациозна, ее спутник — полноватый брюнет с заметной проседью на висках в светлых бриджах и кремовой рубашке — производил впечатление человека солидного. Он помог присесть женщине на пустующий шезлонг и через несколько минут принес ей из ближайшего бара какой-то напиток. Дама сделала глоток и, с достоинством опершись на спинку своего кресла, сняла солнечные очки.

Она привыкла к тому, что ее узнают на улицах, ресторанах, гостиницах, барах и кафе. Да как было не узнать саму Савицкую — актрису, снявшуюся в сотнях кинофильмах! Ее лицо и голос — правда, наряду с лицами других актеров и актрис — стали своеобразным символом современного мира искусства.

Однако в этот раз должного эффекта не произошло. Никто из окружающих не показал, что узнает актрису, никто не подошел к ней и с улыбкой не попросил автографа, никого в должной степени не интересовало ее присутствие на этом пляже.

Вздохнув, дама обратилась к своему спутнику.

— Боря, иногда я думаю, что зря мы прилетели в эту Грецию. Бывает, так хочется побыть наедине с собой, хоть за границу убегай. А приедешь в эту Европу — и тут все такое чужое. Нет, дома лучше. Помнишь, тогда в 87 году мы с тобой после первых наших съемок отдыхали в «Актере», в Сочи. Помнишь? Как это было здорово! Правда, рядом было полно этих провинциальных дур — актрисок, которым никогда не суждено сниматься в кино. Нам с тобой, конечно, тогда обзавидовались. Ведь мы — такая пара. Молодые «звезды». Чего только они ни болтали! Но зато теперь есть что вспомнить!

Ее спутник молчал. Было видно, что воспоминания тридцатилетней давности не вызывали у него ностальгического самолюбования.

— Ну да ладно, — продолжила Савицкая, — знаешь, в этой поездке тоже есть свои радости. Наконец-то мы вместе по-настоящему. А то роли, съемки, суета сует. А сейчас я — не актриса, а просто женщина, а ты — просто мой муж!

— Дорогая моя, — с горечью отозвался ее собеседник, — я последние 20 лет постоянно исполняю роль твоего мужа, и больше я — никто!

Тема, затронутая супругом, Савицкой не понравилась. Поэтому она решительно заговорила о другом.

— Какой вкусный коктейль ты мне принес! Знаешь, я ведь так люблю лимон и мяту со льдом. Но… сегодня я еще по-настоящему не плавала. Сейчас пойду и попрощаюсь с морем… Жди!

И актриса легким движением сбросила с себя накидку, обнажив стройное, сохранившее упругость кожи тело. Плавной походкой богини она пошла по направлению к берегу, нырнула в прозрачную воду, махнула рукой и поплыла к закату.

Больше живой ее никто не видел. Тело обнаружили спустя десять часов после того, как муж Савицкой обратился в полицию. Вердикт лучшего патологоанатома Греции был прост и жесток — инфаркт и последовавшее за ним утопление.

Глава 2. Спектакль детского театра

В этот вечер Владимиров смог уйти со службы пораньше. Повод был серьезный: дочь пригласила его посмотреть на постановку спектакля, которую они репетировали в театральной студии.

Студия эта располагалась в муниципальном дворце творчества, однако имела свой собственный зрительный зал, расположившийся в переходе между двумя зданиями дворца. Этим залом, созданным из широкого коридора лет 15 назад на деньги меценатов, руководители театральной студии по-настоящему гордились. Ведь далеко не каждый детский любительский театр (даже в столице) может похвастаться наличием собственной сцены.

Однако репертуар для театра выбирался несколько специфический, ориентированный, скорее, на взрослую, чем на подростковую аудиторию. Вот и сейчас на сцене во всей красе был представлен спектакль по пьесе Джона Пристли «Он пришел». Данная пьеса, опиравшаяся на детективный сюжет, рассказывала о позднем раскаянье членов одной богатой аристократической семьи, которые каждый по-своему довели до самоубийства молодую бедную девушку.

Дочь Владимирова Настя как раз и играла роль этой бедняжки. И, наблюдая за всем происходящим на сцене, майор понимал, что испытывает глубокое волнение. Переживание вызывало даже не то, как Настя справится с ролью, а та самоотдача, с которой она все это делала. По мнению Владимирова, она слишком погружалась в сочиненные автором коллизии, слишком отдавала всю себя этой придуманной жизни.

Эту особенность душевного склада дочери майор подметил уже давно, однако полагал, что с возрастом и постепенным преодолением подростковых кризисов, все это несколько смягчится.

Настя увлеклась театром не сразу. По совету бабушки ее в пять лет отдали в музыкальную школу. Училась музыке она терпеливо, однако особого рвения не проявляла. Когда до окончания школы оставалось два года, Настя решительно заявила, что «бросает музыкалку». Упреки и разговоры по душам ни к чему не привели, девочке исполнилось тогда 11 лет, и она уже боролась с родителями за «право свободного выбора своей судьбы». И в тот же год она записалась в театральную студию и стала очень прилежно посещать все занятия. Появились и первых успехи.

Однако Владимиров следил за этим увлечением с некоторой долей настороженности. Он понимал, что дочь (также, как и ее бабушка) человек глубоко творческий. Однако театральное искусство таило в себе такое количество «подводных камней», преодолеть которые могли только люди с очень крепкой психикой. Настя была не из их числа. Она унаследовала от матери тонкую душевную организацию и глубокую впечатлительность. Понимая все это, столь серьезное увлечение дочери театром Дмитрий Владимиров одобрить не мог.

И теперь, стоя в фойе вместе с остальными родителями, он терпеливо ждал Настю. Она выбежала несколько возбужденная:

— Папа, мама, вы слышали? Савицкая утонула, только что в новостях информация появилась, это же моя любимая актриса. Она ведь не такая уж и старая, чуть старше вас.

— Утонула? — спросила Надя. — Жалко. Всегда жалко, когда люди умирают.

Владимиров промолчал. Он вообще не любил новостей о смерти, тем более внезапной.

Глава 3. Круги по воде

Новость о гибели Савицкой мгновенно облетела все СМИ. Кончина актрисы была неожиданной для всех, и это привлекало к ней еще больше внимания. Появились споры, толки, версии. На бесконечных ток-шоу друзья и недруги Савицкой обсуждали, может ли эта смерть считаться несчастным случаем, либо это самоубийство или — что еще хуже — убийство. Привлекали различных специалистов — от профайлеров до обыкновенных экстрасенсов. Много судачили о том, что у актрисы и ее мужа — некогда известного актера Бориса Любимцева — не было детей и что Савицкая оставила после себя огромное состояние.

Волна человеческой молвы поднялась столь высокая, что дошла даже до начальника московской полиции, который был вынужден давать комментарии в СМИ относительно судьбы уголовного дела, связанного со смертью актрисы. Дело не возбуждалось, так как греческая полиция предоставила достоверные сведения о том, что гибель Савицкой носила естественный характер.

При этом начальник полиции все-таки решил подстраховаться и провести негласное расследование с помощью группы опытных сотрудников. Однако как всегда летом — в сезон отпусков — людей катастрофически не хватало. Так, неожиданно для самого себя в эту группу попал и Владимиров. Правда, в отличие от коллег, которые полетели в Грецию для разведки на месте, ему досталась самая незавидная работа — опросить ближайших родственников и друзей умершей, причем сделать это с самой высокой степенью деликатности.

Рассказывать о расследовании никому не рекомендовалось, поэтому в то июньское утро Владимиров, имея предварительные договоренности, решил наведаться к нескольким друзьям покойной.

Он получил от начальника следственно-оперативной группы — моложавого полковника юстиции, с которым прежде ему не приходилось сталкиваться по службе — список тех лиц, с которыми ему предстоит провести беседу, и позвонил одной из женщин. Ее фамилия была ему не знакома — Маргарита Цветкова.

Женщина ответила сразу и после недолгих выяснений о цели визита майора пригласила его к себе домой.

— Да, да, я так и думала, вы будете о Майечке спрашивать? Приходите ко мне домой! Сейчас лето, спектаклей очень мало, а я дома. Приходите, я буду вас ждать.

Владимиров позвонил еще по нескольким телефонным номерам и, убедившись, что его собеседники оказались людьми более занятыми и соглашались на встречу только через два или три дня, а то и через неделю, решил познакомиться с этой Маргаритой Цветковой. Предварительно, он набрал в «Яндексе» ее фамилию и имя и убедился, что беседовать ему предстоит с пользовавшейся когда-то определенной популярностью актрисой — однокурсницей Майи Савицкой по ВГИКу.

В назначенный час майор позвонил в нужную ему квартиру. Дверь открыла полноватая женщина лет пятидесяти пяти. Она была одета в широкий с рюшечками зеленый халат. Несмотря на домашний вид, было ясно, что она готовилась к встрече: наложила на лицо плотный слой косметики, убрала волосы в тяжелую прическу.

— Вот вы какой, — встретила его Цветкова с приятной улыбкой, — мне всегда было интересно, как выглядят живые сотрудники полиции. Вы знаете, когда-то в молодости, в глубокой молодости, я снималась в телефильме о милиционерах. Играла, кажется, девушку-сержанта, так вот у нас был замечательный консультант — такой седоусый полковник. Впрочем, проходите, проходите, я все болтаю. Простите меня, женщины в моем возрасте любят поговорить.

И Цветкова с некоторым кокетством, нередко присущим зрелым дамам, пригласила Владимирова в комнату.

Квартира состояла из одной комнаты и кухни и производила приятное впечатление, несмотря на некоторую запущенность и нагромождение вещей. Кругом на стенах, на комоде, на тумбочке стояли и висели фотографии и картины. Большинство из них изображали хозяйку. Было понятно, что часть фотографий были сделаны на съемочной площадке, другая часть представляла различные торжества: награждения, банкеты, домашние застолья.

Видя внимание майора ко всему изображенному, Цветкова как бы небрежно махнула рукой в сторону одной из фотографий в золоченой рамке.

— Узнаете! Это я на съемках моего первого фильма «Обратно не вернутся». Помните? Я там играю отважную партизанку! Что за съемки были! Снимали в Карелии! Там природа красивая, но по ночам осенью так холодно, а моя героиня должна была реку вброд переходить. Снимали двое суток. Как я там намерзлась! А помощник режиссера — такой злодей, не успею я на берегу отдышаться, все меня обратно в воду, все в воду. Простудилась потом так сильно. Лишилась возможности иметь детей. А у картины был успех. Да. И о моей роли тоже говорили как об удаче.

Владимиров понял, что если он не направит словесный поток своей собеседницы в нужное русло, он рискует провести в ее квартире целые сутки, поэтому поспешил спросить:

— Маргарита Николаевна, а не могли бы вы рассказать о вашей однокурснице Майе Савицкой?

— Да, да, простите, такой внезапный удар. Мы с Маейчкой познакомились еще на вступительных экзаменах во ВГИК, я была такая домашняя неуклюжая девочка, только что с поезда из Воронежа. А она москвичка в пятом поколении, этакая дама из Амстердама. Так она даже мне советы давала, как вести себя перед приемной комиссией, что говорить, на что напирать. И представляете — я поступила. С первого раза. И она, конечно, тоже. А потом мы попали с ней в группу к одному мастеру. Виталий Ефимович был такое чудо, все смеялся над нами, назвал «шерочкой с машерочкой». А на нашем курсе Маечка с Борей познакомилась. С мужем своим. Я тоже вышла замуж за однокурсника — за Володю Пяточкина. Такая нелепая у него была фамилия. Как можно с такой фамилией на сцену или в кино?! Но наш брак просуществовал только 5 лет. Да вот же он, Володя, — и Цветкова махнула в сторону незаметной черно-белой фотографии. — А он сейчас — вы не поверите — монах на Валааме — отец Питирим. Господи, мало того, что фамилия у него никудышная, он и еще и имечко себе взял просто провальное!

— А брак Савицкой был крепким? — спросил Владимиров, уже понимая, как вести себя со своей словоохотливой собеседницей.

— Да, Боря и Майя были просто созданы друг для друга. Такая красивая пара. И такая любовь. Это большая редкость. У меня вот трое мужей было. Законных. А потом я рукой махнула. Все. Больше не хочу. Вот теперь и живу одна. В кино меня ведь редко снимают. Играю в каких-то там сериалах всяких разных старух. Спасибо, театр выручил. Правда, театр небольшой, без громкого имени, но есть еще и антреприза. По России путешествую, а публика там благодарная, не то что в столицах.

— А как вы думаете, то, что произошло с Савицкой — это обыкновенный несчастный случай?

Цветкова насторожилась.

— А вы бы хотели, чтобы это было убийство! Как в детективе. Он ее ненавидит, а она сопротивляется. Отелло душит Дездемону. Но я не знаю, зачем было ее убивать? Боречка ее обожал. Где вы найдете мужа-актера, который при таком успехе жены остался бы рядом с ней! Ведь любого другого человека на его месте зависть бы съела. А Боря жил и радовался тому, что у любимой женщины все хорошо. Если бы вы знали, сколько семей у нас распадется только потому, что муж не может выдержать славу жены или наоборот. Есть лишь некоторые исключения. Так вот Боречка и Майя были таким исключением.

— Вы никогда не спрашивали у вашей подруги, почему у нее нет детей?

— Да все здесь понятно, — отозвалась Цветкова несколько понизив голос, — актрисы вообще очень часто предпочитают не иметь детей, а если уж и имеют, то такие проблемы с ними испытывают. Ведь если ты успешен, если снимаешься — это счастье. Но съемки — это командировки, дороги, еще есть гастроли, подработки. Какие уж тут дети. А если даже ты просто играешь в театре и уйдешь в декрет. Все. Твой репертуар уже завтра отойдет к другим. И возвращаться будет некуда и не для чего. Наверное, так и с ними произошло. Они по молодости с Борей много снимались. Даже непонятно, кто был более известен — он или она. Боря тогда таким красавцем был! Вся женская половина страны по нему сохла. А она больше умом, грацией брала, эпатажем, харизмой. В 90-е годы, когда кино снимать перестали, они тоже очень сникли. Хотели в Америку уехать, в Голливуд. Многие на их месте так и поступили, да кто из нас был в этой Америке нужен? Одни там, в заграницах этих, канули в безвестность, другие здесь у нас погибли — нравственно и физически. И так получилось, что мало осталось тех, кто был готов еще что-то делать. Майя и была одной из таких героинь. Сама держалась и Боре пить не давала. Ходила на все пробы, кастинги, пыталась пробиться куда угодно, хоть в антрепризу, хоть на любую съемку на телевидение. В рекламе памперсов каких-то снималась. И вот ее счастье — о ней вспомнили. Пригласили в сериальчик какой-то проходной. Потом еще и еще. Так вот и пошло-поехало. А Боря пробиться не смог. Так он и стал просто мужем знаменитой актрисы. Она его преподавать пристроила в итоге в какой-то совсем уж простой вуз. Там как-то всему учат. Она мне говорила название, я подзабыла, там библиотекари, танцоры, музыканты, продюсеры, еще и режиссеры, и актеры. Как можно это все совмещать — не знаю. Но он там преподает. Типа даже доцент, ну совсем как в фильме про джентльменов удачи. Да, и заслуженного артиста она ему тоже выбила. Видите, какая сильная женщина.

— А конфликтов между супругами не было?

— Да нет. Майя же была мировая. Все понимала и все прощала. Вы посмотрите на ее интервью. Всегда говорила о муже в превосходной степени. Утверждала, что у них невероятная любовь, благодаря которой все можно принять и простить. Знала всех подруг своего мужа. Он ведь всегда на девушек засматривался. Прямо комплекс Дон Жуана. А как стал преподавать, то пошли студенточки. Хорошо, что хоть не школьницы, а то так и до уголовной статьи недалеко. Так вы знаете, Маечка даже говорила Боре, что его пассии — ее радуют, что ему не скучно, когда у нее съемки.

— Ваша подруга была благородным человеком, — задумчиво проговорил Владимиров, — а какие болезни ее беспокоили?

— Болезни, конечно, были. Мы все-таки уже не девочки, но по врачам она ходить не любила. Мне кажется, что постоянно она посещала только косметолога, дерматолога, фитнес, стоматолога еще. А так ее больше внешний вид беспокоил. А сердце… Оно у нас всех иногда шалит. Вот так вот оборвется. И жизнь прожита.

— Скажите, пожалуйста, а кто-то мог давать ей какие-то лекарства без ее ведома, в еду подмешивать?

— Лекарства? Это вряд ли. У них в последние лет пятнадцать жила очень милая женщина, кажется, двоюродная тетя Бори. Сейчас ей около 70 лет. Но она такая бойкая. Готовила, убиралась. Что-то вроде экономки. Маечка мне уже говорила, что она подумывала взять еще помощницу, но пока никого чужого в дом не приглашала. Но вряд ли кто-то ей подсыпал лекарства. С этой тетушкой у них были вполне милые отношения. Да. И жила она у них только, когда Маечки не было дома. Она специально за Борей приглядывала, чтобы не пил он лишнего. Дом в порядке содержала, трудно ведь без женской руки. А когда Маечка приезжала, то она уходила к себе в квартиру. У нее там рядом квартирка своя была.

Владимиров кивнул.

— А теперь, когда я вам все рассказала, — вдруг перешла на нежный полушепот Цветкова, — расскажите и мне. Вы ведь, конечно, кого-то подозреваете? Неужели убийство? Я прямо не верю. Да и самоубийство невозможно. Ведь у нее было просто все прекрасно. Ладно были бы причины. Ведь у многих актрис это бывает. Трудно на Олимп подняться и упасть. А у нас такое сплошь и рядом: забвение, запой, нищета. Все это тянет смерть за собой. Но у Майи все складывалось, она уже от ролей отказывалась, да и гонорары немалые, многое — очень многое — могла себе позволить.

— Да нет, Маргарита Николаевна, мы никого не подозреваем. Просто смерть получилась громкая, сама Савицкая ушла в мир иной преждевременно. Внезапная гибель за границей вызывает вопросы, которые нужно разрешить в ходе следствия. Необходимо просто досконально проверить все версии. Я прощу прощения, что задержал Вас. Благодарю за такой деятельный отклик. Разрешите мне попрощаться.

И Владимиров поспешил покинуть готовую еще так много ему рассказать Маргариту Цветкову.

Глава 4. Коллеги

Если бы у майора Владимирова спросили о его профессиональной принадлежности, то он, скорее всего, ушел бы от прямого ответа. Нет, он не стеснялся того, что служит следователем, свою службу, несмотря ни на что, он все-таки считал делом нужным. Но ему не хотелось лишних разговоров вокруг того, чем и как он занят. Поэтому на такие вопросы он отвечал уклончиво, используя мягкий юмор. Майор говорил, что «коллекционирует людей», вернее, типы людей, и в его коллекции за долгие годы накопилось уже немало интересных экземпляров.

Вот и это дело неожиданно добавило в собрание человеческих образов майора новые экспонаты, которые вызывали искреннее любопытство.

Он вообще неплохо был знаком с представителями мира искусства. Вырос среди громких застолий, песен под аккомпанемент любого из музыкальных инструментов, горячих споров о значении творчества Шостаковича и вкладе Рихтера в совершенствование мастерства пианиста, но при этом люди театра и кино встречались ему не так часто.

Это была самая необычная категория среди всех творческих людей. Потому что любовь к искусству и стремление к самоутверждению сочеталось у них с огромной жаждой публичной узнаваемости, с желанием любым путем сделать так, чтобы об их персоне говорили как можно больше и говорили все, что угодно. Это были так называемые «эмоционалы» — люди, которые вызывали и собирали человеческие эмоции, нуждаясь в них как в своеобразном «допинге». Такое подчеркнутое стремление к вниманию публики, прямая зависимость от славы как от наркотика пугала Владимирова, который от природы был скромен и полагал, что великие художники прошлого, отказываясь ставить свое имя на собственных бессмертных созданиях, были правы, так как предполагали, что их дар — дар Божий, поэтому они и должны остаться в безызвестности.

Теперь же ему предстояло общаться с теми людьми, для которых была важна не просто суть каждого сказанного ими слова, а та реакция, которую вызовет это слово у публики. Причем реакция должна быть самой что ни на есть бурной, поэтому для нее и слова подбирались особенно эффективные.

— Да, конечно, это было убийство, — услышал майор безапелляционное заявление одного из коллег Савицкой по актерскому цеху, — приезжайте ко мне немедленно, жду вас, поговорим.

Однако голос собеседника показался Владимирову чрезмерно возбужденным, поэтому он подумал о том, что должен будет «разделить на шестнадцать» все то, что услышит от этого служителя Мельпомены.

Владимиров появился в назначенном месте спустя 40 минут. Он был приглашен в небольшое кафе, которое расположилось на шумной центральной улице. По всей видимости, актер был здесь завсегдатаем. Он сидел у окна и задумчиво сжимал пальцами небольшую рюмку.

— А, — отозвался он на служебное удостоверение Владимирова, почему-то забыв о цели его визита, — это вы мне звонили, а я тут уже и заждался. Страшно жить на свете. Вот и нервы сдают, — заключил он и залпом выпил рюмку. Налил себе еще немного.

Владимиров незаметно рассматривал своего собеседника, обладающего громким именем. Антон Викторович Селезнянский был сыном известных актеров. В кино начал сниматься чуть ли не с младенчества. В юности блистал уже в крупных ролях. Его нельзя было назвать писаным красавцем, но он покорял окружающих своей милой улыбкой и обаянием. К тому же его большие чуть на выкате голубые глаза запоминались с первого взгляда. Кинофильмы с его участием пользовались популярностью среди представительниц прекрасного пола. Образ романтического героя прочно закрепился за Селезнянским. Этот образ стал и удачей, и проклятьем его творческой судьбы.

Сегодня, несмотря на то, что актер сохранил свое место на киноолимпе, в нем трудно было узнать прежнего юношу. Его лицо изъели морщины и болезненная краснота, которая покрывает лица алкоголиков, сам он осунулся, полысел, посерел, а в больших голубых глазах теперь читалась какая-то безысходность и тоска.

— Антон Викторович, — вежливо начал Владимиров, — вы сообщили мне в телефонном разговоре, что можете дать существенные пояснения по поводу смерти Савицкой?

— Да, я уже сказал, — отозвался Селезянский, — я ведь трижды в кино играл роль ее мужа, мне ли не знать обо всех ее жизненных обстоятельствах.

— Тем не менее, — продолжил майор, — обвинения в убийстве — это очень серьезные обвинения. На каких основаниях вы можете заявлять такое?

— На основании ее близкого друга, — вдруг неожиданно агрессивно прорычал Селезянский. Он тут же он взял себя в руки.

— Смерть Майи меня тревожит. Я ведь старше ее на 8 лет. А тут все мгновенно так. Страшно. Я все это время после похорон перебираю в голове факты, тасую, как говорится, колоду, так вот я пришел к выводу о том, что муж ее и убил.

— Почему? — спросил Владимиров, решив, что Селезянскому нужно бросать краткие реплики.

— Он ей изменял налево и направо. А это была святая женщина, — с пафосом продолжил его собеседник. — К тому же работала за двоих. Он-то добытчик был никакой. А она где только ни снималась, где только ни играла и ни выступала. Вкалывала будь здоров, а он все на ее шее сидел.

— Это повод?

— Еще какой повод. Вы что сами не мужик, не понимаете.

— А способ убийства?

— Подсыпал ей что-нибудь. Возможность-то у него была. Лекарств сейчас полно. Он давал, она принимала, так вот и погибла.

Владимиров задумался, но все же осторожно задал свой вопрос.

— Антон Викторович, а вы были привязаны к Савицкой?

Его собеседник понял суть вопроса, но быстро пропустив очередную рюмку, ответил на него спокойно:

— Это была божественная женщина, я ее боготворил. Но никаких отношений. Мы только в кино были мужем и женой. А в жизни… В жизни всегда все по-другому. Но я дарю вам версию. Пользуйтесь. Разберитесь с этим Боречкой. Вытрясите из этого подлеца всю пыль, которая там накопилась.

— Понятно, — кратко отозвался Владимиров, — спасибо вам за беседу.

В течение следующей недели майор провел около десяти встреч с коллегами покойной актрисы. Все эти люди несколько удивляли его и укладывались в то впечатление, которое произвела на него беседы с Цветковой и Селезнянским. Одни рассказывали ему о необычайной любви Савицкой и ее мужа, другие делились семейными тайнами относительно романтических увлечений Бориса Любимцева, третьи, отказываясь пересказывать досужие сплетни, все-таки намекали на то, что Савицкая, несмотря на профессиональную востребованность, была человеком несчастным, поэтому могла уйти из жизни добровольно, четвертые предлагали вообще какие-то невероятные версии. Владимиров понял, что смерть актрисы волнует ее коллег, однако простое объяснение, предложенное греческим врачом их не устраивает то ли из-за его банальности, то ли из-за характерного для этой среды стремления к созданию особой ауры вокруг темы ухода в мир иной великих людей.

Однако сколько-нибудь существенных мотивов для насильственной смерти актрисы или мотивов ее суицида майор не обнаружил. Вся информация, полученная им, сводилась к тому, что Савицкая была востребованной актрисой, которая могла еще претендовать на 10—20 лет плодотворной творческой работы. Она была привязана к своему мужу, хотя и знала об его изменах, но находила в себе силы прощать минутные слабости супруга.

— Понимаете, это была ее жертва, — объяснила поведение Савицкой ее пожилая коллега по театру. — Маечка — мудрая жена, она знала, что мужу-актеру нужно дать что-то, чтобы он простил ее за успех, вот она и позволяла ему крутить романы на стороне. Это был их баланс, чаша равновесия — ей слава, ему — амурные интрижки. А так они сохраняли верность друг другу. Я не знаю более преданных людей.

Наконец настал тот день, когда майор пришел на встречу с Борисом Любимцевым. Сначала тот долго отказывался от каких-либо разговоров, просил войти в его положение, однако спустя неделю позвонил сам и назначил беседу у себя дома.

Глава 5. Несчастный муж

Майор вошел в массивное здание высокой «сталинки», поднялся на шестой этаж и позвонил в дверь.

Ему открыл Борис Любимцев. Взглянув на его лицо, Владимиров вдруг вспомнил давно уже забытый им фильм с его участием. Правда, в этом еще советском фильме Любимцеву было от силы лет двадцать пять. Он играл какого-то лейтенанта на Курской дуге. Весь измазанный сажей, в одежде, разорванной от осколков, со струящейся кровью на ладонях он с гранатой бросался под танк и останавливал вражескую атаку. Его красивое молодое лицо поражало зрителей своей несокрушимой решимостью дать отпор врагу.

Любимцев сильно изменился. Хотя его полнота, морщины и заметная седина отчасти шли ему. Он мог бы еще сыграть какого-нибудь холеного барина или изнеженного чиновника, или даже прожженного жизнью олигарха. Но теперь его лицо выражало какую-то безучастность всему происходящему.

Он пригласил майора на широкую, богато обставленную кухню. На столе стоял кофейник, были приготовлены чашки, виднелась изящная вазочка с печеньем и пирожными.

— Со мной сейчас моя тетушка, — пояснил Любимцев, — она всегда мне помогала и до сих пор помогает, хотя, вероятно, это я уже должен ей помогать. Познакомьтесь, это тетя Лиза, вернее, Елизавета Павловна.

Владимиров увидел, что у плиты стояла старушка небольшого роста с лицом как запеченное яблоко и с необыкновенно живыми карими глазами.

— Вы из органов? — просто спросила она, — да, ведь порядок такой. Нужно опросить родственников. Меня тоже или только Боречку? Вы спрашиваете, не стесняйтесь, я ведь тут уже как дома. А с Боречкой мы всю жизнь вместе. Знаете, после войны трудно жилось, вот мы все друг за друга и держались. Меня в детстве мама Боречки нянчила, а потом вот я с ним занималась. И какого богатыря вырастила!

— Я вас долго не задержу, — отозвался Владимиров, — только спрошу о том, как вы оцениваете все случившееся?

— Как оцениваю? Да беда в наш дом пришла. Откуда не ждали. Ведь это меня, старую, нужно было хоронить, а не Маечку. Ей бы еще жить и жить. А видите, как оно вышло. Смерть не разбирает. У меня тоже столько ровесников уже там, с Богом беседует. А мне пока собираться не время. Тут у меня и дом, и Боря. Но вы знаете, вы пока кофе попейте, а мне к врачу назначено сегодня. Больше, наверное, вопросов ко мне нет?

Владимиров покачал головой. Он не совсем был готов к беседе за чашкой кофе, однако понял, что так будет легче завести разговор по душам с хозяином дома.

Как только дверь за тетей затворилась, Любимцев зашел в комнату и принес оттуда уже початую бутылку коньяка.

— Ну, майор? — спросил он.

— На службе, — поморщился Владимиров.

— Хоть по сто грамм, — стал уговаривать Любимцев. — Кофе потом запьем. Мне тоже много нельзя. Жалко тетю Лизу. Да бельчонок бы не одобрила. Не любила она это все.

— Кто, простите?

— Жена моя… покойная. Я ее бельчонком звал. Никто не знает ведь, что наши самые-самые первые съемки прошли в детском фильме. Это даже за съемки-то не считалось. Мы на заднем фоне семью белок играли. Она бельчиха, а я… Как это называется? Вообщем белка мужского рода. Белк. С тех пор я ее так и называл.

— Соболезную вашей утрате, — искренне отозвался майор, — но я вынужден задать вам несколько вопросов. Понимаете, смерть вашей супруги взволновала многих, много слухов, домыслов, нужно разобраться.

Любимцев кивнул в знак согласия, но уже налил себе и майору в чашки, приготовленные для кофе, немного коньяка. Выпил, не морщась. Владимиров, секунду подумав, сделал то же самое.

— Правильно, — одобрил Любимцев.

Однако он, как и обещал, отнес коньяк на место.

— Давайте теперь кофе, — сказал он, вернувшись.

Они налили себе кофе и стали глотать еще горячий крепкий напиток.

— Берите печенье, — угощал хозяин, — еще пирожные, все свежее, вкусное. Мне теперь звонят с утра до вечера. На шоу на телевидение приглашают, на детектор лжи, на расследования какие-то, книгу даже о Майе хотят написать. Раньше я о такой славе только мечтал, а теперь она сама пришла. А мне тошно от нее. Домой я всем дорогу закрыл. Нечего тут топтаться. А вы позвонили, я подумал, решил встретиться. Вы человек подневольный — над вами начальство. Приказало допросить. Я готов — допрашивайте.

— Борис Алексеевич, вы не подозреваемый, чтобы вас допрашивать, — мягко начал Владимиров. — Необходимо, чтобы вы просто подробно рассказали мне о вашей поездке в Грецию, о том, как ваша супруга пошла купаться в море, какие обстоятельства сопровождали это. То есть все, что вы знаете.

— Да я много ли я знаю, — отозвался Любимцев. — Что же попробую. Значит, так. Поездку на море захотела она. Решили в июне, потому что у нее был перерыв между съемками, да и в начале июня все-таки солнце не такое опасное. Грецию выбрали случайно, думали об Испании, Италии, но тут как-то подвернулся этот курорт. Я и ехать не хотел. У меня же сессия. Я все-таки преподаю, но жена уговорила, убедила. Выбрались в общем. Перелет она перенесла хорошо. Распаковали вещи в отеле. Все пошло однообразно: шведский стол, пляж, номер. Никуда кроме пляжа и не выбирались. И вот на четвертый день она решила вечером с морем попрощаться. Был у нее такой ритуал — заплывать в море под закат, кричать что есть мочи все свои желания и возвращаться обратно. Плавала она очень хорошо. С детства занималась плаваньем. Я плаваю гораздо хуже, поэтому всегда берега держусь. Она уплыла, рукой мне еще махнула из воды. Я ждал. Ее не было полчаса, потом час. Начал сильно беспокоиться, сообщил охране, они по-русски вообще не говорят, а я никакой другой язык не освоил, но поняли меня, позвали переводчика, а потом полиция приехала. Стали искать, позвонили в наше посольство, те, как узнали, что пропала Савицкая, стали инструктировать меня, что и как делать. А уже утром ее водолазы нашли. Увезли. А мне потом из посольства позвонили, сообщили, что сердечный приступ, мгновенная смерть, она даже ничего понять не успела. Вот так.

— А сама она о смерти не говорила? — спросил Владимиров.

— Да что вы! Майя в трудные времена всегда только о хорошем думала, а сейчас, на взлете, что ей о конце заботиться, если жизнь била ключом.

— Может быть, у нее обнаружили какую-то болезнь, трудную болезнь с неизбежным финалом? — спросил Владимиров, внимательно вглядываясь в лицо своего собеседника.

— Нет, и этого не было, — покачал головой Любимцев. — Я бы знал. Такие вещи мы друг от друга не скрывали. У нее ведь была однажды операция. Женская. Детей мы же так и не родили. Да какие дети! В молодости только и работали. Потом годы трудные настали, надо было выживать, а потом попробовали. Получилось, но возраст у нее был уже солидный — 40 лет, да и позвали тогда в спектакль на антрепризу, она все бросила, поехала, так мы ребенка и потеряли. А потом у нее болезнь наступила. Вот и операция. Она от меня ничего не скрывала.

— Ваши коллеги высказывает различные версии, — отозвался Владимиров.

— Да они могут, — согласился Любимцев. — Как в дурном фильме. Напали в море водолазы и сделали укол. Но это только в кино, а жизнь… она прозаичнее и страшнее. Как ударит под дых, когда не ждешь. И все. Если можешь — иди дальше, если нет — ложись на кровать и помирай.

Владимиров вдруг понял, что больше ничего он супруга покойной не добьется. Возможно, что тот и не был с ним до конца искренен, но сейчас сказал все, что мог. И вряд ли он ускорил уход своей жены в мир иной. Было видно, что эта смерть стала для него потрясением.

Поэтому майор поспешил попрощаться, оставив на всякий случай Любимцеву свои служебные координаты.

— Если вдруг что-то вспомните, позвоните.

— Да, — отозвался тот, — а вы пирожные домой возьмите, может у вас есть, кого ими угостить.

— Спасибо, не стоит, — отозвался майор. — У меня дети уже большие, чтобы их пирожными кормить.

Фраза о детях вырвалась у него невольно, он осекся, подумав о том, что Любимцеву сейчас не стоит напоминать о том, что он остался на этом свете один: без жены и без детей.

Он еще раз попрощался и покинул эту гостеприимную квартиру.

Глава 6. Неожиданное признание

На следующей неделе Владимиров был занят множеством рутинных дел по службе. Многие сотрудники находились в отпусках, поэтому приходилось справляться и со своими обязанностями, и с обязанностями своих отсутствующих коллег.

Поэтому он никак не успевал написать отчет по итогам проведенных опросов родственников и друзей Савицкой. Да и дело, которого, по сути, никакого и не было, как-то приостановилось. Начальник следственно-оперативной группы, работавший в другом отделении полиции, Владимирова не беспокоил, поэтому майор и затянул с отчетом.

Наконец, в пятницу он решительно сел за компьютер, чтобы обобщить все полученные результаты, но в этот же момент ему неожиданно позвонили.

— Дмитрий Александрович, — раздался в трубке мужской голос. — Прошу прощения, что беспокою вас. С вами говорит Борис Любимцев. Да, я тут кое-что вспомнил. Решил к вам заглянуть. Можно в понедельник?

— В понедельник? — спросил Владимиров, понимая, что теперь в течение дня отчет ему не написать. — Хорошо, приходите ко мне часов в 11 утра. Устроит? Жду.

Владимиров не ждал от Любимцева каких-то особенных сведений, но для порядка решил еще раз побеседовать с этим немолодым актером. В глубине души он считал смерть Савицкой вполне естественной, хотя и преждевременной. Со всем своим опытом многолетней оперативной, а потом и следственной работы он не видел здесь никакого криминального следа. Что же касается ажиотажа вокруг этой трагедии, то он был вызван известностью актрисы, ее относительно ранним уходом и стремлением публики во всем видеть злой умысел.

В назначенное время в кабинет Владимиров вошел Борис Любимцев. Майор обратил внимание, что он как-то осунулся за неделю и еще глубже погрузился в себя.

— Я хочу сделать признание, — с порога начал Любимцев. — Как позвонил вам, так ночи спать не могу.

— В чем же вы хотите признаться, Борис Алексеевич? — спросил Владимиров.

— В том, что убил свою жену, — ровным тоном заявил Любимцев.

Владимиров, слышавший в этом кабинете немало признаний, на этот раз искреннее удивился.

— Как убили! — воскликнул он, — то есть каким способом?

— Подмешал ей в коктейль лекарство, которое вызывает инфаркт. Называется лекарство «Меллерил-ретард». Продается в аптеке без рецепта. Дозу я превысил в десять раз.

— Подождите, — продолжил Владимиров, — а зачем вам было убивать супругу?

— Из зависти, она смогла стать известной актрисой, а я так и остался неудачником. В молодости поснимался, а сейчас весь вышел в утиль. Кому я такой нужен? А она с каждым годом становилась все востребованнее, все успешнее. А я завидовал. Вот и убил.

— Борис Алексеевич, вы меня разыгрываете? — строго спросил Владимиров. — Зачем вам это нужно?

— Совесть замучила, — кратко отозвался Любимцев. — Решил понести заслуженное наказание.

Владимиров замолчал, не зная, что ему сказать. Интуиция и хорошее знание людей, редко подводившие майора, сейчас говорили ему, что Любимцев по какой-то причине оговаривает себя, однако должностные обязанности требовали взять с признавшегося в содеянном письменное заявление.

— Хорошо, — согласился Владимиров, — вот вам бумага, пишите явку с повинной, расскажите все подробно, что мне сейчас пытались объяснить. Укажите, какое лекарство брали, где его приобрели, какую дозу применили, куда добавили. Все напишите, а я пока подумаю.

Любимцев взял чистый лист бумаги, достал очки и стал тонким бисерным почерком выводить строку за строкой. В это время Владимиров действительно задумался. На минуту он почувствовал себя невольным участникам какого-то абсурдного спектакля, будто бы из обычного рядового следователя превратился какого-то сценического «комиссара Мегрэ». Четкое ощущение наигранности всего происходящего не покидало майора.

Поэтому после того, как заявление было написано, он решил еще раз побеседовать с Любимцевым.

— Борис Алексеевич, расскажите мне еще раз, каким образом вы стали давать своей жене препарат, способствующий возникновению инфаркта, сколько она его принимала, почему ничего не замечала?

— Это лекарство — оно успокоительное сильное, у Маечки нервы были не железные, и работала она много, уставала сильно. Не знала о побочном эффекте, что это лекарство приводит к инфаркту.

— То есть ваша жена принимала данный препарат добровольно, зная его название?

— Вроде да.

— А при чем здесь вы?

— Я давал ей его еще больше. Полагал, что так ей будет легче. Я вообще уговаривал ее сходить к врачу, но ей все было некогда, вот она и запивала свои проблемы сильно действующими лекарствами. К тому же еще и витамины пила просто пачками, а я прочитал, что витамин В15 также способствует развитию инфаркта.

— Видите ли, я не могу установить степень вашей вины. Вы же не можете утверждать, что намеренно травили свою жену?

— Нет, как раз это я и утверждаю. Я ее довел до такого состояния. Понимаете, особенно в молодости вокруг меня всегда были женщины. А я и пользовался. Это же так просто. Посмотришь, улыбнешься, женщина уже твоя. А дальше. Я ведь не останавливался только на взглядах и разговорах. А эти барышни… они ведь надеялись на что-то. И Маечка все замечала и переживала. Я даже не знаю, сколько было у меня таких встреч. Иногда думаю, а вдруг у меня где-то дети растут. Даже страшно. И жизнь наказала меня. Это я довел свою жену до смерти! Знаете, у нас в соседнем доме женщина одинокая живет. Еще молодая. Лет тридцать, наверное. Я курить выходил к подъезду. Она с собачкой всегда гуляла. Разговорились. Я ей рассказал, кто я. Она интерес проявила к моему прошлому, вспомнила имя моей жены, а ко мне — нет. Вы понимаете, я как мужчина оказался ей не нужен! И даром бы кто-нибудь у нее был или сама она являлась извращенкой, например, какой-то. По всему видно, что нормальная женщина. А на меня просто ноль внимания. А вчера иду к дому, а она уже с мужчиной каким-то в обнимку шествует. И тут я понял, что все. Так теперь и будет. Даже этой радости я лишился. Совсем один на свете остался.

Слушая Любимцева, Владимиров испытывал смешанные чувства: с одной стороны, он понимал состояние пожилого актера, но, с другой стороны, его слова больше напоминали монолог Паниковского из «Золотого теленка». Тот также сетовал Шуре Балаганову, что его, старика, больше «девушки не любят». Да. Не любят. Вполне естественно, что возраст берет свое, однако это же не повод признаваться в убийстве, которого не совершал.

Майор понял, что должен отпустить домой этого глубоко раскаявшегося вдовца. Предварительно он взял с него расписку о невыезде и расписку о неразглашении информации о ходе следствия.

— Вы не должны выступать в СМИ со своими признаниями, о которых сейчас написали, — строго предупредил он. — По крайней мере, пока идет расследование.

Любимцев вздохнул, кивнул и вежливо попрощался с майором.

А Владимиров остался в своем кабинете с четким ощущением того, что забот у него прибавилось.

Глава 7. Последнее совещание

О признании Любимцева Владимиров, как и положено, сообщил начальнику следственно-оперативной группы. Тот выслушал его спокойно, попросил доставить заявление и, получив его, через три дня перезвонил.

— Завтра в десять утра приходите в наше отделение. Предварительное следствие подходит к концу. В срок мы уложились. Приглашаю всех, кто принимал участие, а также мужа покойной. Думаю, нам удастся поставить «точку» в этом деле.

В назначенное время Владимиров появился в чужом для него кабинете. За широким рабочим столом сидело четыре человека. Это бы начальник следственно-оперативной группы и трое следователей юстиции не ниже звания майора. Владимиров поздоровался и молча сел на приготовленное для него место. Через несколько минут в кабинет вошел Любимцев. За эти дни он еще больше осунулся и даже заметно похудел.

— Гражданин Любимцев, — без особых сантиментов начал начальник следственно-оперативной группы, — нами были получены ваши признательные показания, поэтому вы были вызваны сюда сегодня. Следственная группа завершила свою работу. У вас есть какие-то пояснения, вопросы?

— Нет, — как-то безразлично выдавил из себя Любимцев, — но на своих признательных показаниях я настаиваю.

— Хорошо, — кивнул головой полковник. — Но вы как муж погибшей должны знать, что в свидетельстве о ее смерти была допущена ошибка. Ошибка связана с неправильным переводом медицинского заключения греческого врача. Переводчик либо спешил, либо плохо владел медицинской терминологией. Ваша жена скончалась не из-за инфаркта и утопления, причиной ее гибели явилось обширное кровоизлияние в мозг. В целом это тоже болезнь, связанная с сосудами, но все-таки разница существует.

Любимцев слушал с каким-то недоумением, по всей видимости, пытаясь понять, как изменение диагноза может повлиять на его дальнейшую судьбу.

— В своем признании вы написали, — продолжил полковник, — что ваша жена принимала определенные лекарства, а также указали, что даже давали ей увеличенную дозу данных препаратов. Мы обратились за помощью к эксперту. В своем отчете он подтвердил, что нейролептики действительно могут вызывать болезни сердца и сосудов, однако их побочный эффект в данном направлении невелик. К тому же в клинике, где производилось вскрытие тела вашей жены, был оставлен ее биологический материал. Этот материал был предоставлен эксперту и он пришел к выводу, что содержание данного лекарства в организме не превышало допустимые нормы. Таким образом, вы никак не повлияли на смерть вашей супруги. На этом основании следствие делает вывод, что все произошедшее было несчастным случаем. Добавлю от себя, что наши сотрудники еще раз пообщались с греческим доктором, который делал вскрытие. Он отметил, что если бы все произошло на берегу, и была бы вовремя оказана медицинская помощь, вашу жену, возможно, удалось бы спасти. Однако все равно последствия для ее здоровья были бы весьма тяжелыми.

Любимцев молчал, осмысливая слова полковника.

— А я? — вдруг спросил он.

— Вы не являетесь ни подозреваемым, ни подследственным в этом деле, — отозвался полковник. — С вас также снимаются те подписки, которые вы дали. Можете свободно перемещаться по стране и по всему миру, а также рассказывать, что хотите и кому хотите.

— То есть не будет суда, не будет ничего? — спросил Любимцев.

— Конечно, а на каком основании?

— Но …я думал, — начал несколько обескураженный Любимцев.

— Ступайте домой, — предложил полковник. — Мне кажется, что вы очень устали, отдохните, пригласите друзей, поговорите с ними по душам.

— Да, да, спасибо, я тогда пойду, — проговорил посетитель и, вежливо попрощавшись, удалился.

— Вот чудик! — невольно вырывалось у одного из присутствующих следователей, когда дверь за актером закрылась. — Зачем же он себя оговорил?

— Да кто ж его знает, — с некоторой иронией заметил полковник, — редкий кадр, большинство мужей на его месте доказывали бы, что не причастны, а этот стал себя обвинять. Может быть, нам майор Владимиров пояснит поведение этого человека? Он вел с ним опросы. Правда, ведь странное поведение?

— Предполагаю, товарищ полковник, — проговорил Владимиров, — что все произошло по системе Станиславского. Ведь согласно ей, актер для большей правдоподобности создаваемого им на сцене или в кино образа должен полностью вжиться в судьбу героя, переосмыслить и перечувствовать все то, что может чувствовать этот человек. Вот и Любимцев как актер представил себя в роли убийцы и сам поверил этому. Вспомнил, что лекарства жене давал, прочитал где-нибудь, что лекарства эти опасны, вспомнил об обидах, которые супруге наносил, о ее стрессе, возникающем, в том числе и из-за семейных неурядиц. Ну и решил, что этот именно он вольно или невольно ее до гробовой доски довел. А дальше эти фантазии завели его в мой кабинет со словами признания.

— Возможно, вы и правы, майор, — заметил начальник, — но больно это все сложно. Те, с кем мы обычно имеем дело, как-то попроще мыслят и попроще живут. Но в целом следствие завершено, доказательная база крепкая, поэтому высказываю всем вам благодарность.

Поняв, что совещание завершено, Владимиров и его коллеги покинули кабинет полковника.

Глава 8. Случайная встреча

Владимиров снова погрузился в свою каждодневную работу. Теперь обстоятельства данного расследования припоминались ему только, если он замечал Савицкую на телеэкране в сыгранных ею когда-то ролях.

Спустя год после произошедшего майор с некоторым удивлением увидел сериал, где небольшую роль исполнил Борис Любимцев. Сериал был исторический, обрушивающийся на зрителей всей своей помпезностью и тяжеловесностью костюмов и декораций. Но в этом кино Любимцев с широкой седой бородой, в боярском длиннополом кафтане, окруженный многочисленной челядью смотрелся вполне величаво. Он играл какого-то изменника-царедворца, который ставил свои интересы выше интересов страны, плел при дворе интриги и в конце получал заслуженное наказание. Сам сериал Владимиров особо не смотрел, а вот за Любимцева искренне порадовался, понимая, что значит для него эта работа.

В конце лета майор возвращался домой на метро. Он не заметил, как его кто-то вежливо позвал по имени-отчетсву.

— Дмитрий Александрович, здравствуйте, очень рад вас видеть!

Это был Борис Любимцев в полной красе. Как всегда он производил впечатление человека яркого: его образ оттенял светло-серый пиджак с шелковым галстуком на шее, очки в круглой светлой оправе и светлая летняя шляпа. Вообщем в столичном метро он смотрелся вполне экстравагантно.

— А я вот домой еду, — продолжил актер, — не хотите ко мне на часик заглянуть, Елизавета Павловна будет очень рада. А то так хочется с вами поговорить!

Владимиров подумал и согласился.

Они вышли из подземки и подошли к уже знакомому майору дому, поднялись на шестой этаж.

— Тетя Лиза, встречай гостя. Товарищ майор — мой друг. Мы с ним на кухни чайку попьем — поговорим.

Владимиров увидел совсем не изменившуюся тетю Лизу. Теперь она предстала перед ним в свежем домашнем халатике с накрученными на бигуди волосами.

— Боречка, я ужин приготовила. Тебя дожидается. Но вы уж с товарищем майором особо не кутите. О мере помните. А я тогда пойду в комнату, телевизор посмотрю, вдруг, что интересно покажут, — сказала она с улыбкой и ушла в соседнюю комнату.

Любимцев угостил майора ужином и как в прошлый раз предложил ему коньяк и кофе. И только после этого начал разговор:

— Вы уж простите меня за прошлое, я тогда был в таком эмоциональном состоянии, что сам себя не помнил. У меня, понимаете, вся жизнь перевернулась, когда Маечку потерял. Столько лет с ней прожил и не знал, что без нее так плохо будет.

— Ну что вы, — отозвался майор, — кто прошлое помянет… А я ведь видел вас в фильме недавно. На втором канале показывали.

— Ах да, моя работа, — с некоторой гордостью заметил Любимцев. — Но ведь за это тоже надо мою Маечку благодарить. Оказывается, она со всех режиссеров, у которых снималась, взяла такое полушуточное обещание, что они меня снимут после ее смерти. Обязательно снимут. Те, конечно, соглашались, смеялись, мол, живите, Майя Васильевна, долго. Не все, конечно, снимать сейчас собираются, но, знаете, люди нашей профессии — народ суеверный — и у меня теперь еще приглашение в два фильма. Вот и сценарий третьего прислали. Говорят, что я сохранил хорошую фактуру. А работа — она жить помогает.

— Я рад, что вы смогли оправиться после потери, — отозвался Владимиров. — Терять — всегда трудно, а уж такого близкого человека — тем более.

— Да, я очень многое понял только сейчас, — вздохнул Любимцев, — жалко, что прозрение пришло так поздно, а то бы жил по-другому. Знаете, всегда мечтал сниматься. Играть, выступать, быть на людях. А теперь хочу лишь покоя и тишины. Подумать, природой полюбоваться. Я ведь книгу сейчас о Маечке пишу. Все лето провел с тетей Лизой на нашей даче в Подмосковье, там писал. А там все о Маечке напоминает. Каждая вещица в доме, цветы в поле, которые она любила. Я написал о нашем первом знакомстве, о наших с ней разговорах, о наших путешествиях, друзьях. И не поверите, как будто с нею живой разговариваю.

Владимиров слушал своего собеседника внимательно, не перебивая. Любимцев продолжил.

— Жалею теперь о многом: что ребенка так и не родили, что мучил я ее своими «хотелками», что так часто ей изменял. Не поверите, сейчас даже имен этих женщин не помню, а лица их вообще как-то растворились. Что я от них добивался, зачем обманывал, вступая в эти ненужные мне отношения? Но ведь былого не вернуть. Теперь, думаю, музей ее создать. Наверное, в этой квартире. Она в ней выросла. Это квартира ее родителей. Отец был известным художником, мать — балериной, бабушки, дедушки — все люди образованные, воспитанные. А я-то из простых. У меня родители на заводе работали.

Любимцев говорил еще много. По всей видимости, он испытывал потребность рассказать майору как невольному свидетелю его горя, все пережитое.

Майор умел слушать, он вообще хорошо знал, что того, кто стремится открыть перед вами свою душу, не стоит перебивать. Но и Владимирова удивлял тот переворот, который произошел внутри этого далеко уже не молодого человека. Это было чем-то похоже на реставрацию старинного полотна. Когда-то на нем был изображен чудесный рисунок, но со временем краски стерлись и потускнели, где-то покрылись плесенью, где-то полотно прорезали трещины. Но опытный реставратор умелой рукой убрал все эти нарушения, и перед зрителями вновь предстала картина в ее первоначальном величии и чистоте.

Так и внутренний мир этого человека, преодолев глубочайшее потрясение, изменился. Ушло все ненужное и наносное и осталось только трепетное юношеское чувство к красивой молоденькой девушке, названной им когда-то «бельчонком».

7. Вода из колодца

Эта история начинается с ограбления с трагическим финалом: немолодой хозяин загородного дома погибает от рук неизвестных преступников. Однако в этой истории оказывается не так все просто, и сам погибший несет ответственность за то, что с ним произошло.

Рассказ «Вода из колодца» седьмой в ряду цикла «Дыхание мегаполиса». Главным героем этого цикла является следователь Дмитрий Владимиров, который на этот раз должен разобраться в хитросплетениях одной запутанной семейной драмы.

Глава 1. Тени прошлого

Это только в детстве каждый день кажется ярким и неповторимым. После тридцати пяти лет дни сливаются в какой-то бесконечный струящийся поток, превращающийся в года, и бегут куда-то с неимоверной скоростью.

Владимиров, думая об этом, привычно рассматривал пассажиров, с которым в это хмурое ноябрьское утро ему довелось ехать в вагоне метро.

Час пик уже прошел, поэтому людей было не так уж много. На одной из станций в вагон вошли два человека — мужчина лет сорока — подтянутый, крепкий и мальчик-подросток, необыкновенно похожий на него и фигурой, и лицом. Даже привычка хмуриться у них была одинаковая.

«Отец и сын», — подумал майор. — «Яблоко от яблони, хотя… внешнее сходство — это еще далеко не сходство внутреннее».

И в этот момент Владимиров вспомнил о деле, которым ему пришлось заниматься лет пятнадцать назад. В те годы он служил оперуполномоченным под началом Ивана Степановича Самарина и только что получил звание капитана милиции. Расследование это врезалось ему в память не просто тем, что было совершено жестокое убийство, а теми обстоятельствами, которые привели к нему.

Тот год запомнился и значимым событием в его семье: весною у них с женой родился первенец Степан. Радость сменили будничные заботы, он хронически не высыпался, из-за чего приходил на службу, едва держась на ногах от усталости.

В конце мая Иван Степанович вызвал его и Егора Левина — еще совсем молодого старшего лейтенанта — и поручил им вести новое дело.

— Ну что, ребята, — начал Самарин, — придется вам поработать, за город сейчас поедите. Сразу скажу — ничего хорошего нам это дело не сулит, но расследовать — как всегда — нужно. Вообщем причинение тяжкого вреда здоровью, повлекшего за собой смерть человека. Напали, вероятнее всего, с целью ограбления. У одного из крупных чиновников есть дом в Подмосковье, относительно недалеко, километров 25 за МКАДом. Дом богатый, трехэтажный, земли 30 соток, забор приличный. Все, как полагается. Дом стоит неделями закрытый, охраны нет, но сигнализация была проведена. Но в тот вечер этот чиновник — Михаил Маркович Солоневич — решил съездить в загородный дом на своей машине: документы какие-то забрать. Как говорит его жена, отправился туда поздно, в 10 часу вечера. Всю ночь она ждала его возвращения, а утром забила тревогу. В итоге уже с милицией поехала в этот дом, а там страшный разор: все разбито, ценности унесены, мебель поломана. Машина Солоневича под окнами стояла. Стали искать его самого или хотя бы тело — нет нигде. Хорошо, что кинолога с собакой пригласили. Собака след взяла и привела к колодцу во дворе, а там внутри колодца увидели хозяина. Вытащили еще живого. Повезло ему, что май на дворе, и воды в колодце набралось немного, а то бы ночь эту не пережил. Вытащить-то его вытащили, но избит он оказался очень сильно. Руку насквозь прострелили, рана кровоточила. Скорую оперативно вызвали, в больницу отвезли, он ничего о случившемся сказать не мог, но все время в полубреду просил прощения у сына. Умер в больнице вчера поздно вечером.

— А, может, этот погибший с криминалом дело имел? Домину-то себе хорошую отгрохал, вот и не поделили что, — спросил Левин.

— Всякое может быть. Солоневич — начальник департамента по сельскому хозяйству. Земельные вопросы, как ты знаешь, непростые, тут не только трехэтажный дом можно построить, но еще больший куш отхватить, — заметил Иван Степанович своим привычным чуть насмешливым тоном, — но ваше дело не капиталы его считать, а понять, кто и за что на него напал и в итоге убил. Вообщем действуйте, ребята. И не мне вам напоминать, что дело на особом контроле у начальства. Веду его я, а вы мои — глаза и уши, разберитесь на месте, а потом будем вместе думать, кто там и что.

— Будет сделано, Иван Степанович, — отозвался Левин.

Владимиров промолчал, так как не спал предыдущую ночь и чувствовал себя скверно.

Самарин распорядился предоставить им служебный автомобиль, который уже через два часа доставил их на место происшествия.

Глава 2. Близкие родственники

Дом погибшего, действительно, внушал убеждение, что его хозяин ворочал большими деньгами. Широкий, облицованный красным кирпичом с полукруглыми арочками и умело украшенными окнами он производил впечатление благополучия и достатка.

Дом окружал высокий кирпичный забор, который полностью закрывал от любопытных глаз все то, что происходило во дворе.

Владимиров и Левин вместе с двумя криминалистами из экспертного отдела, которые должны были произвести визуальный осмотр помещений и поискать возможные отпечатки пальцев и иные следы, вошли через открытую железную калитку. Во дворе дома возле красивой клумбы с весенними цветами стояло три солидные иномарки.

Навстречу им с некоторой поспешностью вышел молодой человек в аккуратном сером пиджаке.

— Здравствуйте, мы знали, что вы приедете. Вы из милиции? Для следствия?

Владимиров и Левин и их спутники поздоровались и показали свои служебные удостоверения.

Молодой человек кивнул и представился:

— Меня зовут Семен Вениаминович Солоневич, я племенник Михаила Марковича. Его супруга отъехала по делам, сами понимаете, у нас горе, похороны. Но мы с моим отцом приехали сюда, чтобы пока здесь побыть. Готовы вам помочь, если будет нужно.

Гости прошли в дом.

Внутренне убранство его в обычных условиях должно было также производить впечатление достатка и довольства. На первом этаже помимо широкой прихожей расположилась уютная гостиная с камином и с удобными диванами, далее шла вместительная кухня и умело встроенная в интерьер дома сауна.

Однако сейчас везде был полный кавардак. На полу валялись разбитые осколки стекла, обрывки бумаги, книги из разоренного книжного шкафа, части посуды и мебели, которую кто-то в ярости переломал, даже картины на стенах была разрезаны на части, а фотографии в белых рамках, украшавшие стену гостиной не просто разбиты — а как показалось Владимирову — прострелены.

— Прошу прощения, — извинился Семен Солоневич, — вы понимаете, тут хотели убраться, но нам сказали, что приедете вы и нужно оставить все как есть.

— Да, — отозвался один из экспертов — высокий худой Сергей Николаевич, — мы тогда займемся своим делом, а с вами капитан и его помощник побеседуют.

Владимиров поморщился: он уже три года бок о бок работал вместе с Левином и не любил, когда окружающие указывали, что он старший по званию. Впрочем, Егор не показал, что слова эксперта его хоть чуть-чуть, но задели.

— Подскажите, пожалуйста, можно ли нам с вами и вашим отцом побеседовать во дворе, пока эксперты будут здесь находиться, им нужно провести много различных мероприятий, и мне не хотелось бы мешать? — вежливо спросил Владимиров.

— Да, конечно, — согласился его собеседник, — я сейчас позову своего отца, и мы с вами пройдем в беседку. Там в саду есть хорошая большая беседка.

И Солоневич-младший быстро поднявшись на второй этаж, провел там минут пять. Владимирову показалось, что сын уговаривает отца спуститься. Через пару минут к ним вместе с Семеном подошел грузный мужчина лет шестидесяти. Выглядел он чрезвычайно озабоченным.

— Вениамин Маркович Солоневич, — представился он.

— Вы что-то искали наверху? — спросил его Владимиров. — Что-то важное было похищено?

— Да нет. До конца не могу сказать, — как бы нехотя отозвался Вениамин Маркович, — у брата на втором этаже был кабинет, там сейф вскрыли. Деньги и ценности, видимо, забрали, а вот документы, бумаги разбросали по полу. Порвали, поджечь даже пытались, а я хотел хоть как-то разобраться.

— Но вы же знаете, что трогать до приезда экспертной группы было ничего нельзя, — вмешался Левин. — Вас должны были предупредить.

— Простите, но меня вчера тут не было, — начал оправдываться Вениамин Маркович. — О случившимся я узнал только сегодня утром. Сразу поехал в дом. До сих пор не могу поверить. Страшно. Больно. В бандитские времена живем.

— Извините, если мы вас чем-то обидели, — поспешил заметить Владимиров. — Ваш сын сказал, что во дворе есть беседка, можно ли нам задать вам несколько вопросов?

Солоневич-страший кивнул в знак согласия, и они вышли на просторный двор.

Впрочем, во дворе племянник покойного как-то замешкался, забыв, где находится беседка. Он повел гостей и отца в правый край двора, к молодым кленам. Но вымощенная плиткой дорога завела их не к беседке, а к небольшому искусственному пруду с фонтаном.

Недалеко от этого пруда стоял сделанный из дерева колодец.

— Это тот самый колодец? — спросил Владимиров у Семена.

— В смысле? — не понял тот.

— В колодце был найден ваш дядя. Преступники бросили его избитого в этот колодец?

— Не знаю, — удивился Солоневич-младший, — мне о колодце ничего не сказали, а о том, что дядя убит в своем загородном доме, я узнал от наших общих родственников.

— Видите ли, товарищ капитан, — мягко перебил сына Вениамин Солоневич, — моя сноха — жена Миши Стеллочка не смогла мне сразу сообщить. Поэтому мы всех подробностей не знаем.

— То есть вы не общались близко с братом в последнее время? — спросил Владимиров.

— Как вам это объяснить. У нас были некоторые трения… Сейчас я даже жалею, что проявил к нему определенную резкость. Знаете, я же старше. Вот привык как-то командовать, а теперь думаю, не стоило бы…

— Папа, у меня голова кружится, и сердце опять колет, — вдруг неожиданно пожаловался Семен.

Вениамин Солоневич вздрогнул.

— Товарищ капитан, простите. Сыну плохо. Он у нас болезненный. А тут все-таки такое горе. Мы должны вернуться в город. А беседу можно продолжить. Готов прийти к вам сразу же. Вот моя визитка, там все координаты. Буду рад помочь, но не сейчас.

И отец и сын с чрезвычайной поспешностью направились к своим машинам.

— Что-то они темнят, — заменил Левин, разглядывая силуэты уходящих. — Сердце у него колет, а сам за руль садится.

Тем временем во двор уверенно въехала какая-то новая машина. Из нее вышла женщина-водитель. Она увидела, как отец и сын поспешно садятся в свои автомобили, подошла и что-то сказала им. Машины отъехали, а женщина оглянулась и направилась к оперативникам.

— Пошли и мы туда же, — предложил Владимиров Левину, — думается мне, это тоже кто-то из родственников.

Глава 3. Непростой разговор

Его догадка оказалась верной. Уже через несколько минут они беседовали с женой покойного Стеллой Георгиевной.

Это была высокая дородная женщина лет пятидесяти, прекрасно ухоженная, в изящном костюме, со строго уложенной прической. Было видно, что она эмоционально подавлена, но, несмотря на вполне понятные переживания, Стелла Георгиевна вела себя очень достойно. Ее выразительные карие глаза смотрели прямо на собеседников, свидетельствуя об уме и силе характера.

Именно она провела Владимирова и Левина к большой беседке, которая располагалась в левой части двора около засаженных нежными ранними розами клумб.

— Приносим наши соболезнования, — начал свой разговор с хозяйкой дома Владимиров.

Он всегда был подчеркнуто вежлив, прекрасно понимая, что вступая в контакт с человеком с этих простых слов вежливости, он располагает его к себе.

— Но нам нужно поговорить с вами о произошедшем, тем более что вы были свидетельницей многого, поэтому сможете оказать нам помощь.

Стелла Солоневич кивнула. Медленно, но с логичной последовательностью она пересказала все то, о чем им уже говорил с утра Самарин: рассказала, что муж не планировал ехать на дачу, однако вечером он вспомнил, что оставил в своем кабинете в загородном доме документы. Решил съездить, чтобы забрать их. Содержание документов ей было неизвестно. По всей видимости, это какие-то рабочие бумаги. Обещал вернуться той же ночью. Но связь с ним пропала. Всю ночь она не сомкнула глаз, предчувствуя беду. Утром позвонила на службу мужу. Там его также не оказалось. Заместитель сначала уговаривал ее не поднимать тревогу, но потом согласился с приведенными доводами и вызвал милицию. Уже вместе они приехали сюда, открыли ворота, увидели автомобиль, а уже когда заметили, что входная дверь дома отперта, то тогда и поняли, что произошло что-то серьезное.

Далее Солоневич описала, как искали и нашли ее мужа, как увезли его в больницу.

— Я была рядом. Врачи сначала надеялись, что он, несмотря на раны и шок, сможет выкарабкаться, но к вечеру ему стало хуже, он ушел в кому, а спустя четыре часа умер. Потом провели вскрытие, оно показало, что у него было множество переломов, сопровождавшихся внутренними кровотечениями. К тому же он провел всю ночь в ледяной воде. Шансов выжить в таких условиях очень мало. Вот он и не смог.

Стелла Георгиевна замолчала.

— Мы уже встретились с братом вашего мужа и его сыном, однако они быстро покинули нас, так и не ответив на вопросы.

В глазах хозяйки мелькнул какой-то злой огонек, но она сдержала себя. Владимиров сознательно упомянул имя Вениамина Солоневича, уже догадавшись, что так спешно покинувшая их пара сбегали не от сотрудников милиции, а от гнева Стеллы, с которой, по всей видимости, не хотели встречаться.

— Понимаю, что вам трудно возвращаться к событиям прошлого дня, но, может быть, вы обратили внимание на еще что-то? И где те самые документы, за которыми приехал ваш муж?

— Честно говоря, не знаю. Я ведь уже сказала, что вообще не понимаю, о каких документах идет речь. Наверное, что-то было, но мне трудно об этом судить.

— А Вениамин Маркович? Он ведь что-то искал в кабинете? — продолжил Владимиров.

— Молодой человек, — вдруг резко отозвалась Стелла Солоневич, гордо вскинув голову. — Не провоцируйте меня. Вы правильно догадались. Я не была рада видеть своих родственников в этом доме. Не буду скрывать: между моим мужем и его братом произошла размолвка. Но это дела семейные. Давайте пока без подробностей. Но что он здесь искал — мне не ведомо. Может, семейные документы какие-то, может быть, фотографии.

— Кстати, о фотографиях, — отозвался Левин. — Мне показалось или они простреляны? Будто кто-то в тир играл. На грабителей это не похоже. Они в дома забираются не по портретам стрелять.

— Да, я увидела, что все наши семейные фото уничтожены таким варварским способом. Не знаю даже, кому это нужно. Фото самые простые. Там мы с Мишей, его родители, мои родные, наши дети.

— Простите, а можно поподробнее о детях? — спросил Владимиров, давно уже заготовив этот вопрос.

— Ради Бога. У нас с Мишей двое уже взрослых детей. Дочь Мирра. Живет сейчас в Лондоне, заканчивает известный медицинский университет. Вы не подумайте. Уехала туда по обмену. Очень способная. Трудолюбивая. Даже стипендию получает особую от ее величества королевы. Ей 25 лет. Есть еще сын Георгий. Ему 20. Он студент. Учится также в медицинском. Подает надежды. Но пока еще не так себя зарекомендовал, как его сестра.

— Вашей дочери нет в стране, понимаю. А почему сына здесь нет. Вы ему еще не сообщили?

Стелла Георгиевна заметно занервничала.

— Нет, я позвонила Гоше. Но он уезжал. В Псков, на научный семинар. Возвращается сегодня. Должен вот-вот приехать. А почему вы об этом спрашиваете?

— Дело в том, что по нашим сведениям, ваш муж перед смертью просил прощения у сына. Для него это было важно. Значит, сын может что-то пояснить. А вы что об этом думаете?

Солоневич замялась.

— Не могу сказать. Хотя… Знаете, пожалуй, попробую объяснить. А то расскажут другие, да еще в извращенном виде. Дело в том, что в последний год Георгий не живет с нами в нашей квартире. У него, скажем так, есть девушка, с которой мы бы не хотели… Я бы не хотела… Вы понимаете. Если у вас есть дети, то понимаете. Я привыкла говорить обо всем прямо, без обиняков. Вообщем после такого разговора между нами сын и ушел из дома. Теперь они снимают квартиру. Он общался с отцом. Мы с ним иногда виделись. Но не так часто, как хотелось бы.

— То есть вы утверждаете, что конфликт произошел между сыном и вами, без участия его отца.

— Да, но отец поддерживал, скорее, меня, чем его. Но вы не думайте ничего. Георгий — он и мухи не обидит. Да к тому же этот вечер и эту ночь он провел в поезде. Слава Богу, был не здесь. Когда он вернется, вы сами сможете с ним поговорить, а теперь — простите, меня, но я больше не могу уделять вам время. Вы пока можете походить здесь, все посмотреть, а дальше… После похорон, ради Бога вызывайте, будем разговаривать. А сейчас — простите.

И хозяйка поспешила покинуть беседку.

Владимиров и Левин остались наедине с чудесным, так заботливо ухоженным садом. Еще раз взглянув на кусты роз и полукруглые клумбы с другими всевозможными цветами, Владимиров поспешил догнать Солоневич.

— Простите. Последний вопрос. А кто ухаживает за садом, домом? Может быть, у вас есть приходящие работники?

Стелла Георгиевна остановилась.

— Да, есть. Есть нанятый садовник. Вернее, садовница. Женщина на пенсии. Она живет в трех домах отсюда. Это же село обычное. Просто домов много занимают такие, как мы — дачники. Увидите, когда будете от нас уезжать, такой домик желтого цвета, небольшой с зеленой железной крышей. Зовут нашу работницу Настасья Андреевна. Она приходила через три дня цветы поливать, ухаживать за ними. В доме убиралась раз в неделю. В пятницу. Мы обычно приезжали сюда в пятницу вечером. А уезжали в воскресенье вечером. У меня есть ее телефон. Но вы лучше сами зайдите. Поговорите. Узнайте, что вам нужно.

Владимирова нагнал Левин.

— Думаешь, кто наводку на дом дал? — спросил он. — Домик заметный, даже здесь. Могли и заинтересоваться знающие люди. Слушай, пока ребята работают, пойдем погуляем. Здесь вон все как. Нам с тобой так не жить. Пойдем хоть полюбуемся.

И они пошли по выложенной плиткой дорожке к противоположному концу двора.

Глава 4. Резной колодец

Дорожка довела их до колодца. Рядом в тени нескольких молодых берез была пристроена маленькая скамеечка с деревянной спинкой, которую они раньше не заметили. Владимиров и Левин присели на нее.

— Видимо, это тот самый колодец, — заметил Левин, — других тут, по всей видимости, нет. Мастерски сделано, со вкусом. Наверное, дорогого стоит. Вообщем мы с тобой не просто тут сидим, а осматриваем место преступления.

Колодец и вправду был сделан на совесть. С витиеватыми резными краями, с пологой крышей, с большим бревном посередине, с внушительной цепью и прикрепленным к ней ведром.

Владимиров смотрел на этот колодец и боролся с настойчивым желанием уснуть. Чтобы как-то победить свое состояние, он заставлял себя думать. Что-то не так было с этим колодцем. Но что?

И тут он вспомнил и все понял.

Не место этому колодцу на закрытом дворе. Он должен стоять на широкой улице, потому что колодцы, как правило, роют не для одной семьи. Их строят для всех. Для жителей всего села или деревни.

И тут он вспомнил, как в далеком детстве с дедом они рыли такой колодец.

Дед в то время был человеком давно уже пожилым, но еще крепким, с седыми, по-молодецки загнутыми вверх — как у Чапаева — усами. Он не только работал за троих, но и его подстегивал.

— Давай, Дима, трудись, а люди тебе потом свое «спасибо» скажут!

Дед Виктор Михайлович Прокопенко любил своего позднего и единственного внука. Да и Дмитрий отвечал ему тем же, каждое лето с радостью уезжая из шумной Москвы к родным на каникулы.

Родился Виктор Михайлович на Полтавщине. Ребенком пережил разруху и голод гражданской войны, отправился из своего села в город учиться в железнодорожное училище и вышел из него машинистом — большим по меркам того времени человеком. Война застала Прокопенко отцом троих детей. Он сразу же был призван на фронт, а жена и дети остались дома и очень скоро оказались в оккупации.

Их судьба сложилась непросто. Жену, зимним вечером возвращавшуюся домой к голодающим детям, из-за забавы убили пьяные немцы. Детям отчасти повезло: их взяли к себе родственники: старшего сына — мальчика двенадцати лет в одну семью, а двух девочек-погодок — в другую. Мальчик, не выдержав обиды на гитлеровцев, убежал к партизанам в лес, а дом, в котором поселились девочки, сгорел в хаосе той страшной войны.

Виктор Михайлович Прокопенко, вернувшись в Полтаву осенью 1945 года, не нашел ни родного дома, ни своих близких. Ему рассказали о печальной участи жены. Отец стал искать детей, но куда бы он ни обращался, ему никто не мог помочь. По всей видимости, семья, забравшая его дочерей, погибла, а вот известие о судьбе старшего сына он получил спустя несколько лет. Ему сообщили, что его сын Михаил был казнен с группой партизан, которую захватили немцы. То, что подростку не исполнилось и четырнадцати лет, не сыграло никакой роли. Оккупанты проявляли особую жестокость, не щадя ни взрослых, ни детей.

Виктор Михайлович устроился работать на железную дорогу, получил маленькую комнатку и через несколько лет женился на скромной учительнице, также потерявшей во время войны всю свою семью. Именно в этом браке и родилась мать Владимирова — Галина Викторовна.

Галина была поздним и горячо желанным ребенком. Именно ей родители подарили всю свою любовь, не растраченную на погибших старших детей. Отец и мать, узнав от учительницы в обычной школе, что Галина обладает музыкальными способностями, не только отдали дочь в музыкальную школу, но и смогли достать в Киеве дорогое фортепьяно и привести его в Полтаву. Успехи дочери они воспринимали как самые значительные события своей жизни, и со слезами на глазах, но все-таки отпустили ее в Москву в консерваторию.

— Лучше в Москву уезжай, не в Киев, — говорил отец, — там как-то спокойнее. Украинцы должны жить в России. Не дай Бог, какая опять война, а пока эти черти полосатые до Москвы дойдут, захлебнутся они в своей атаке. А вот Киев можем и потерять, конечно, потом вернем, но лучше учись в Москве.

Уже на пенсии Виктор Михайлович как ветеран войны получил заветные шесть соток в престижном по тем временам дачном поселке за городом. Именно там и он стал трудиться не только для себя, но и для «общества», облагородив территорию в центре поселка, которая до него выглядела как заброшенный пустырь. Это был овраг, который никто не взял под сад, потому что из него мало что можно было сделать.

А Виктор Михайлович вместе с внуком вырыли колодец, сделали пруд, посадили яблони, поставили скамейки.

Дед проводил времени там больше, чем у себя на огороде. Кто-то из соседей даже пенял ему в этом.

— Михайлыч, что деревья-то сажаешь, тратишься? Все равно тебе уж яблок с них не поесть!

— Мне не поесть, так другие поедят, — философски замечал дед. — Меня добрым словом помянут.

А внуку, когда суровый сосед уходил, оборачиваясь, говорил: «Ты, Дима, смотри и смекай. Жизнь — она большая, но в ней важно своим делом заниматься. Что-то важное делать. И чтобы польза и для тебя, и для людей в этом деле была. Без этого никак».

Дед умер в 1988 году. Осенью. В тот сентябрь в Полтаве стояло удивительное бабье лето. И когда тело положили в гроб, Дмитрий добавил туда уродившихся яблок от тех дедовских яблонь.

Больше он на Украину не приезжал. Да и приезжать было не к кому. Бабушка ушла в мир иной еще раньше, чем ее муж.

А потом распался СССР, и Украина стала другой страной. Владимирову иногда снился тот посаженным ими сад, но поехать и увидеть его воочию он не стремился: возможно, что и сада, и построенного ими колодца, и вырытого пруда уже нет, а в его воспоминаниях они все его существовали, как и образ его могучего деда.

Глава 4. Хлопотливая хозяйка

— Дима, просыпайся, — будил его кто-то.

«Ну вот, все-таки я уснул», — с грустью осознал Владимиров и открыл глаза.

Будил его Егор. Рядом стояли два эксперта-криминалиста.

— Ребята закончили, поехали обратно, им теперь свой отчет писать, а нам с тобой Самарину рассказывать, что и как.

— Поехали, — согласился Владимиров, — но давай еще заглянем к этой садовнице — Настасье Андреевне. У нее же ключи от дома и сада были. Надо бы навести справки.

И они сели в машину, но проехали ровно до домика с железной зеленой крышей. Дом был хотя и маленький, но производил впечатление жилья приветливого и благоустроенного: обитый недорогим сайдингом, с чисто вымытыми блестевшими на солнце стеклами окон, с деревянным заборчиком и с огромным садом с цветами.

Калитка оказалась не запертой, и Владимиров с Левиным прошли во двор. Там во дворе трудилась женщина лет шестидесяти. Она была одета в спортивные брюки, футболку и фартук.

— Простите, что ворвались без приглашения, — начал разговор Владимиров, — нам нужна Анастасия Андреевна.

Женщина, разогнулась и, не зная, куда деть перепачканные землей руки, ответила:

— Это я. А вы по какому вопросу? Наверное, из-за убийства. Из милиции или как?

— Из милиции, ходим по дворам и всех опрашиваем, вдруг, кто сознается, — вдруг неудачно пошутил Левин. Видимо, после несколько чопорной Стеллы Солоневич разговор с деревенской женщиной казался ему делом куда более легким.

— А что у всех спрашивать, нужно у тех, кто что-нибудь знает, — строго ответила Настасья Андреевна, умывая руки в бочке с водой. И вытерев их чистым белым полотенцем, висевшим тут же на гвоздике, пригласила оперативников в дом, — пойдемте, товарищи дорогие, поговорим, все, что знаю, расскажу.

Ее домик внутри производил еще более приятное впечатление. Свежие обои, русская печка, редко, видимо, используемая по назначению, но побеленная, скромная мебель, домашняя утварь. Во всем чувствовался порядок и рука опытной хозяйки.

— Вы за стол садитесь, сейчас чайку с вами попьем.

— Да мы на службе, Анастасия Андреевна, у нас коллеги в машине ждут, долго нельзя задерживаться.

— Так и коллег своих зовите, — распорядилась хозяйка. — У меня и молочко парное есть, и пирогов я вчера напекла, что им в машине то сидеть в четвертом часу дня. Идите и пригласите.

Левин подумал и решил, что разговор может затянуться. Он сходил за криминалистами. Те вошли в дом, присели на отведенные для них стулья, и через несколько минут все вместе уже пили вкусный настоянный на травах чай.

— Я в доме Стеллы Георгиевны уже второй год работаю. Люди они обеспеченные, но воспитанные. Платили всегда аккуратно, требовали разумно. А мне нетрудно порядок поддерживать. А садом заниматься — так уж и вообще в радость. Видели, наверное, розы. Саженцы дорогие, мне их сам Михаил Маркович привозил. Он красоту любил, а Стелла Георгиевна хотела, чтобы у нее был сад, не хуже, чем у других.

— А ключи вы от их дома где храните? — спросил Владимиров.

— Ключи-то? Да, как и остальные. Вот тут в шкафчике.

И Настасья Андреевна указала на небольшой шкафчик около вешалки.

Шкафчик даже не запирался на ключ. Левин подошел, открыл его и увидел, что там лежало несколько связок ключей.

— Это мои, — подсказала хозяйка, — вот от дома, вот от сарая, вот от бани, этот маленький — от погреба. А калитку двора я не запираю, да что ее запирать — забор-то все равно хилый, да собака у меня есть — Рокфик. Чего мне бояться. А вот эти — это все ключи от дома Михаила Марковича. Эх, пусть земля ему будет пухом. Жалко мужика. И еще не в летах был. Меня даже младше. Но тут только ключи от калитки, от сарайчика с инструментами, и еще от дома. Но убирала я в доме полностью только первый этаж. На третьем и втором этаже коридор мыла, а остальные комнаты они на ключи сами закрывали. Поэтому что наверху у них было — не могу сказать.

— А что вы думаете, кто мог совершить нападение на дом? У вас в округе такие случаи бывали? — спросил Владимиров.

— У нас-то не бывало, но вот в соседнем селе полгода назад тоже дом ограбили. И дом был приличный, богатый. Они, наверное, его за величину выбирали. Понятно же, что кто такие дома строит — деньги имеет. От избытка строит, от безмерности. А если показал себя богачом — будь добр — плати. В наших-то домиках что брать? Пенсия у стариков небольшая, а в этих больших домах, наверное, что и попрятано. Когда Михаил Маркович дом-то строил, он ведь три дома себе простых купил, землю под ними забрал, чтобы сад большой тоже был. И отгрохал храмину будь здоров. Вот и приглядел кто-то его дом. В воскресенье ночью все случилось. Меня там по воскресеньям не бывает, а хозяева уезжали всегда часов в шесть-семь вечера.

— Анастасия Андреевна, а никто не спрашивал вас о доме, о хозяевах, о порядках? — уточнил Владимиров.

— Да нет, совсем нет. Так люди знали, что я в этом доме работала, но ко мне никто не приходил.

— А родственники? Хозяин один приезжал или с женой. Может быть с дочерью, сыном или братом?

— Почти всегда с женой. Сын его уже год как здесь не появляется. Я не интересовалась, вроде, как тоже учиться уехал за границу, как и его сестра. А вот брата я вообще не знаю, кто такой и как он выглядит.

— Спасибо вам за разговор и за чай, — поблагодарил Владимиров, — если вдруг что — позвоним, но просто так беспокоить уже не будем.

И оперативники покинули маленький дом, где их так приветливо встретили.

Глава 5. Доводы и доказательства

Обратная дорога заняла больше времени из-за ставших уже обыденностью московских пробок. Наступил вечерний час, поэтому ехали они до своего отделения медленно. Но Владимиров, стремясь не терять даром времени, завел разговор с экспертами о том, что они думают об этом случае. Когда-то еще Иван Степанович Самарин советовал ему общаться с экспертами в обратной дороге лично, не дожидаясь от них сухих отчетов.

«Понимаешь, сколько лет многие из них проработали в этой сфере, у некоторых уже настоящий нюх выработался. А их часто не ценят, закрывают собой другие. Мол, кто раскрыл преступление? Следователь такой-то, начальник отдела, а часто на след вывели именно выводы простого эксперта».

На вопрос Владимирова Николай Сергеевич ответил сразу.

— Думается, что действовала целая группа от трех до пяти человек. Замки на калитке и входной двери отперли аккуратно: или родным ключом, или хорошо сделанным дубликатом. Сигнализацию отключили тоже очень умело. Она на двери и на окнах стояла, а еще при кабинете хозяина. То есть наводчики были грамотные. А вот кабинет хозяина вскрыли уже обычным инструментом — заморачиваться даже не стали. Сейф открыт опытным мастером. Такой «медвежатник» высшей категории. Вскрыт быстро: там лежали деньги в банковской упаковке, одна из них осталась, остальные забрали. Сумму, конечно, тебе не скажем. Но чем-то эти воры поживились. В сейфе еще документы были, часть их по полу разбросана в совершенно непотребном виде. Часть вообще потом зачем-то подожгли.

— Но преступление это вообще странное, — отозвался другой эксперт — Андрей Васильевич — молчаливый хмурый мужчина лет сорока. — Редкий случай. Как будто в одно слились два разных дела. Первое из них — простое ограбление. Все детали налицо: в темное время суток, когда в доме никого нет, входят люди, отключают сигнализацию, вскрывают сейф, берут деньги. А второе — как будто убийство на почве ревности. Помнишь, Коля, мы с тобой с таким работали. Там мужик жену с любовником в доме застал, убил обоих из охотничьего ружья, все вокруг верх дном перевернул, мебель всю сокрушил, посуду разбил, фотографии сжег и потом и сам застрелился.

— Припоминаю, — согласился Николай Сергеевич. — Кстати, и тут нападение первоначально произошло в кабинете, именно там погибшего избивали и руку ему прострелили. Там больше всего крови, даже следы кровавые остались от двух разных мужских ботинок 43 и 45 размера. Избивали яростно, но бил, по всей видимости, один человек. Потом потерпевшего потащили вниз прямо волоком по лестнице, дальше из дома вытащили уже на траву, на землю. Здесь почему-то подняли на руки и донесли до колодца. Есть вероятность, что тащил его только один человек. Но человек крепкий, мускулистый. Предполагаю, что 45 размер обуви — это его размер. По всей видимости, это след от кроссовок, китайский ширпотреб, ничего особенного.

— И еще одна деталь, — добавил Андрей Васильевич, — после того, как хозяина бросили в колодец, сам преступник один или вместе с подельниками вернулись в дом и все там разгромили. Фотографии простреливали из «обреза». Патроны тоже оказались самыми простыми, в любом охотничьем магазине можно купить. Разбитые стекла падали уже на следы крови, то есть поверх их.

— А отпечатки какие-нибудь есть? — спросил Владимиров.

— Отпечатки нашли, но надо посмотреть, не хозяйские ли, но судя по находкам нитяных волокон, ночные гости все пришли в хлопчатобумажных перчатках, и их никто не снимал.

— А сколько по времени все это могло длиться? — спросил Левин.

— По времени около часу. К слову сказать, воры рисковали, они и шум подняли, пока стреляли, а ведь эти люди любят тишину. Дом на отшибе стоит, забор крепкий, ничего не видно, а так соседи могли милицию вызвать.

Выводы экспертов в целом подтверждали общее представление об этом преступлении, которое сложилось у Владимирова. Он предположил, что в целом само ограбление планировалось заранее, но приезд хозяина смешал все карты преступников и привел к такому жестокому финалу.

Самарин выслушал доклад своих сотрудников со вниманием. Спросив у Владимирова о том, какое впечатление сложилось у экспертов, он заключил:

— Да, вообщем все сходится на том, что это преступление, связанное с семейными делами покойного. Вы пока трудились, я ведь тоже кое-какие справки навел. У нас работает Петя Зотов — золотой парень. Мало того, что запросы разные умеет посылать в нужные инстанции, чтобы информацию получать полезную о погибших и потерпевших, еще с Интернетом так дружит, что все тайны может раскрыть. Так вот Петр по моей просьбе целый день сегодня «копал» биографию Михаила Солоневича и его связи. Оказалось, что погибший успел в СМИ «прославиться», в последние годы даже в суде его имя фигурировало. Расскажу вкраце. Удалось установить следующее. Этот Солоневич по образованию врач-хирург. Закончил первый медицинский. Работал по специальности всего пять лет. Дальше еще в советские годы стал чиновником в министерстве здравоохранения. Выдвинулся, кстати, по партийной линии. Его поддерживал тесть — известный партработник. Солоневич благодаря такой протекции быстренько поднимался по служебной лестнице. Восемь лет назад вообще добился должности замминистра. Сидел в своем «кресле» прочно, но свалился неожиданно. Подвел под монастырь старший брат, хотя и сам он здорово «запачкался». Этот братец — тоже врач — когда настали «демократические» времена рванул в США на ПМЖ. Там пытался работать, даже смог диплом свой подтвердить, а через десять лет — то есть четыре года назад — вернулся обратно. И вернулся главой большой фармацевтической корпорации. Заметьте: половиной акций этой корпорации владел Михаил Солоневич. Так вот братья устроили выгодный для себя бизнес. Поставляли из зарубежья вакцины и лекарства для наших больниц и поликлиник, особенно много было вакцин для детей. Все бы ничего, но эти лекарства и вакцины оказались не апробированы, они проходили проверку непосредственно на наших детях. Пошли случаи негативных реакций на прививки, последствия, даже летальные исходы. В прессе началась шумиха, родители возмущались, а потом оказалось, что распорядился все это «заграничное фуфло» закупать именно Михаил Солоневич как замминистра. Он с перепугу, когда «жареным» запахло, подарил половину акций этой фармацевтической корпорации — нет, не своему брату, а своему родному сыну. А от брата своего отрекся вообще. Мол, я — не я и лошадь не моя. Начались суды. Но ничего толком не доказали. Хотя могли бы, конечно, и доказать. Сам Михаил Солоневич отделался тем, что ушел с поста замминистра и в итоге пересел в кресло начальника департамента по сельскому хозяйству. А брат его, хоть и потерял часть средств, так и остался главой этой компании.

— Интересно, а что этот братец искал в кабинете у Солоневича? — спросил Левин.

— А ты слушай дальше, это еще не конец истории. В последний год братец решил заполучить себе все акции корпорации и продать ее. Михаил Солоневич поссорился с сыном, а его брат решил выкупить у племянника акции по дешевке. Сделка должна была состояться две недели назад, но Михаил Солоневич как-то о ней узнал, и его юрист подал иск о ее приостановке в связи с открывшимися обстоятельствами. Проще говоря, оспорить он хотел дарственную свою сыну.

— То есть у отца и сына был конфликт из-за этих акций, то есть из-за денег? — спросил Левин.

— По всей видимости, так, — отозвался Самарин. — Они — странные люди, бизнес вообще тишину любит, а эти ругались друг с другом так, что Интернет гудел, как потревоженный улей. Нашли мы всю эту информацию без особого труда.

— Может, именно за этими документами уехал погибший в тот вечер. Ведь что-то искал его брат в его кабинете, — заметил Владимиров.

— Возможно и такое, — согласился Самарин, — дело точно семейное. Но версии у нас какие-то картонные получаются. Смотрите, допустим, наняли людей припугнуть Михаила Солоневича, вот они его в доме — подальше от любопытных глаз — и ждали. Избили, но перестарались. Или наняли воров документы украсть по этой корпорации, воры пришли, свое дело сделали, но застали хозяина. И не стоит упускать из виду, что могли и родственники, имитируя ограбление, в дом пожаловать, зная, что хозяев нет, а тут их такой сюрприз ждал — сам Михаил Солоневич неожиданно приехал.

— Тогда нужно алиби всех проверять: брата, племянника этого и сына, о котором он перед смертью говорил, — заключил Левин.

— Согласен, Егор, правильно мыслишь, — отозвался Самарин, — а ты что скажешь, Дима?

— У этого преступления очень сильный эмоциональный накал, — заметил Владимиров, — мне кажется, что потерпевшего избивали в состоянии высочайшей степени гнева. История с братом и сыном длилась долго, там такого порыва сильнейшей агрессии не должно было быть. А тут как будто «оборвалась» струна в человеке: он бил и бил, а потом тело по земле волочил, в колодец бросил. Потом вернулся: стал в доме все крушить. Состояние аффекта — иначе не скажешь.

— И с тобой я согласен, — ответил Самарин. — Мыслишь ты правильно, поэтому завтра займемся как раз этим сынком. Тебе, Дима, нужно будет с ним завтра встретиться, побеседовать, как ты это делать умеешь. А ты, Егор, отправляйся-ка на вокзал, найди поезд, на котором он ехал в тот вечер и ночь и побеседуй с проводниками. Если они подтвердят, что парень этот в поезде ехал, то алиби его верно, а не подтвердят — тогда уже нам нужно будет по-особому с ним разговаривать.

Глава 6. Новые хлопоты

На следующий день Владимиров, которому удалось дома немного выспаться, чувствовал себя значительно легче. Он назначил встречу Георгию Солоневичу, и тот обещал быть в одиннадцать часов в отделении, хотя долго убеждал капитана войти в его положение и перенести визит хотя бы на несколько дней. Владимиров был непреклонен, и молодой человек в итоге сдался.

В положенное время Солоневич показался в дверях кабинета, который Владимиров занимал вместе с тремя другими сотрудниками. Впрочем, сейчас его коллег не было на рабочих местах, поэтому Владимиров мог побеседовать с сыном погибшего с глазу на глаз.

Капитан быстрым взглядом оценил пришедшего. Перед ним стоял юноша с тонкими чертами лица и с выразительными — как у матери — карими глазами. Его волосы мягко падали на плечи темными колечками. «Похож не на кровожадного убийцу, а на какого-то оперного «Ленского»: «всегда возвышенная речь и кудри черные до плеч», — промелькнуло в голове у Владимирова.

Он вежливо предложил Солоневичу-младшему присесть.

— Вы понимаете, почему мне пришлось настаивать на нашем разговоре? — обратился он к молодому человеку.

Тот кивнул.

— Вы ведь в последний год мало общались с родителями?

— Да, к сожалению.

— Расскажите о причинах конфликта?

— Конфликта как такого не было. Я любил своих родителей, — начал Георгий, — просто мама всегда была категорична, ее можно понять, в ее семье все такие. А я… привел девушку в дом, которую мама не приняла. Так бывает, вы, наверное, знаете. Мне пришлось выбирать между Юлей и родителями. Я решил, что пока мне нужно пожить с Юлей отдельно. Но я старался быть в курсе того, что происходит в моей семье. Просто как-то исподволь.

— А на какие деньги вы жили со своей подругой? Ведь вы еще не работаете?

Молодой человек как-то замялся, но было видно, что вопрос его смутил.

— Честно говоря, деньги мне давал отец. Не так много, но хватало. А еще дядя… Но дядя предложил продать акции отца. Сказал, что хорошо заплатит. Я сначала не хотел ничего продавать, потому что вообще не знал, что мне принадлежат какие-то акции. Но дядя сказал, что это моя часть наследства, и я могу ей распоряжаться по своему усмотрению, а он даст хорошую сумму.

— И вы согласились на продажу?

— Да, но я не мог не сказать об этом отцу. На всякий случай. Хотя Семен — это мой двоюродный брат — предупреждал меня, что сделку нужно держать втайне от отца, иначе будет скандал.

— Как же среагировал ваш отец?

— Он был в ярости. Сказал, что если я это сделаю, то я могу считать, что у меня больше нет родных. Даже сестра мне позвонила из Англии, ругала меня. Я решил пока ничего не продавать, но тут дядя рассвирепел.

— И что же вы?

— Я решил уехать от них всех, даже от Юли, потому что она все хотела, чтобы мы с ней отдельную квартиру купили, поженились и стали жить сами по себе. А я совсем запутался.

— И вы уехали в Псков?

— Да там как раз симпозиум. Я решил, что сдам сессию и пойду мириться к родителям. Устал жить в этих вечных склоках. Но не успел. Я знаю, что отец перед смертью просил у меня прощения. Мне мама рассказала. Я теперь к ней вернулся. Юля ругается, требует, чтобы я снова с ней жил, а я ей говорю, как же я теперь маму брошу?

— Да, Стеллу Георгиевну вам теперь бросать нельзя, — согласился Владимиров.

Но произнес последние слова просто, чтобы поддержать разговор. Он смотрел на этого юного отпрыска весьма серьезной семьи и понимал, что тот никак не тянет на роль грозного убийцы, который оказался бы способен до полусмерти избить своего отца, протащить его тело по двору и сбросить потом в колодец. Такие даже убийц наемных к своим злейшим врагам не подсылают, не то чтобы к родным. Собрать вещи и уехать куда подальше — это, пожалуй, единственное, что способен был сделать такой вот человек. Странно, как он вообще ушел из дома с этой девушкой, видимо, влюбился очень сильно, а сейчас чувства поостыли, и он снова готов вернуться к своей властной и сильной матери.

Владимиров беседовал с Георгием Солоневичем еще около получаса, однако все его вопросы и ответы на них ничего не изменили в том впечатлении, которое уже сложилось у него об этом молодом человеке. В итоге капитан отпустил сына погибшего, правда, взяв у него обещание, что, если потребуется, разговор их продолжится после похорон отца.

После полудня в отделение вернулся Егор Левин, который рассказал, что смог найти именно тех проводников, которые обслуживали вагон СВ, в котором ехал на симпозиум Солоневич-младший. Привычка жить и путешествовать с комфортом в этот раз обеспечила молодому человеку твердое алиби: проводница элитного вагона без труда узнала своего пассажира. Она пояснила Левину, что в тот день в самом вагоне СВ ехало только семь человек, поэтому запомнить его не составляло труда. К тому же, молодой человек почему-то показался ей похожим на Филиппа Киркорова, поклонницей которого эта женщина себя считала.

— Вообщем повезло этому парню, проводнице он приглянулся, — заключил Егор.

После обеда Владимиров и Левин поднялись в кабинет Ивана Степановича Самарина, чтобы доложить о полученных ими результатах.

Самарин, выслушав их, сказал:

— То, что этот Георгий имеет алиби для него, конечно, хорошо, но совсем отказываться от подозрений относительно сына покойного пока не будем. Погибший дал нам ниточку, когда говорил перед смертью о сыне, мы за эту ниточку должны правильно потянуть. Именно правильно. Пусть пока оперативно-следственные действия продолжаются. Занимайтесь своей работой, а я подумаю. Здесь должно быть какое-то решение. Думайте и вы. Потом все обсудим.

Глава 7. Неожиданный поворот

В рутинных заботах и привычных отчетах прошло еще несколько дней. Уже состоялись похороны погибшего, на которые Самарин отправил Егора Левина — невзначай посмотреть со стороны, что и как будет происходить. Левин, вернувшись, доложил, что в целом все прошло вполне организованно, однако с определенной помпезностью. Приходили подчиненные и коллеги Солоневича, было несколько человек из министерства здравоохранения. Центральной фигурой траурного мероприятия стала Стелла Георгиевна, которая держалась прямо, без слез, опираясь на руку сына и периодически обращаясь дочери, которая успела прилететь из Лондона ко дню похорон отца. Однако Вениамин Солоневич и его сын Семен ни при прощании, ни на кладбище, ни на поминках замечены не были.

Еще через несколько дней Самарин вызвал к себе Владимирова.

— Ну что застопорилось наше дело с погибшим Солоневичем? Ничего. Раскрутим ниточку. Ты запомни, молодой отец, каждого дело своего времени требует и если что не пошло с одной версией, нужно другую выдвигать. Я вот времени зря не терял. Так напряг Петю Зотова, что тот даже по вечерам у меня работал. И знаешь, что я тебе скажу?

— Что, Иван Степанович, — спросил Владимиров, прекрасно понимая, что начальник вызвал его сюда не просто поговорить по душам, а уже имея какую-то важную информацию.

— Что удалось кое-что найти. Вот ты, например, знаешь, сколько у тебя детей? Я в курсе, что ты точно уверен, что у тебя один сын, дай Бог, еще жена твоя тебе деток подарит. А ведь не каждый мужчина это знает точно. А есть такие, кто знают, да скрывают.

Владимиров уже догадывался, к чему клонит его начальник.

— Конечно, младший сын Солоневича может быть, и не при чем, но вот мы с Петей установили, что не один сынок-то у нашего клиента мог быть, — продолжил Самарин.

— Разве Солоневич был женат до брака со Стеллой? Или это внебрачный сын, появившееся уже в период его официального брака?

— Нет, женат он официально был единожды. И мне не ведомо, изменял ли он супруге во время брака. Но знаешь, мы проверили, где он всю жизнь обитал. Оказалось, родился в Москве, учился тут же, а вот из столицы в 1974 году ему пришлось уехать по распределению на 5 лет. Вообщем не повезло парню. Но тогда, конечно, так не говорили. Помнишь: «Партия сказала надо, комсомол ответил: «Есть!» А распределили его аж за Урал. Есть такой небольшой городок в Свердловской области — Первоуральск. Там он хирургом 5 лет в местной больнице и отработал. Вернулся вроде в отпуск домой к родителям и познакомился с этой Стеллой уже в Москве. А у нее отец был из партийной номенклатуры, вот и пристроил его живо в министерство. Там и свадьбу сыграли, квартиру большую получили, карьера Солоневича резко пошла тогда в гору.

— Вы думаете, что у него в этом Первоуральске могла быть неофициальная семья?

— Не просто могла быть, а была. Я уже узнал. С начальником местной милиции пообщался, его человек в ту самую больницу сходил, справки навел. Вообщем жил он — как это сейчас называется — в гражданском браке с одной медсестричкой. Она ему в 1975 году родила сына. Петр Зотов из архива смог получить справку о том, что ребенка звали Марк Михайлович Милонов, но отец его не признал, то есть сведения об его отцовстве были записаны со слов матери, а это — как ты знаешь — юридической силы не имеет.

Владимиров кивнул.

— В свидетельстве мать записана, как Мария Васильевна Милонова. В больнице старые сотрудники подтвердили, что она жила вместе с Солоневичем. Но ты знаешь, в чем вышла загвоздка?

— В чем, Иван Степанович?

— Что этот ребенок, записанный при рождении Марком Михайловичем, просто растворился. Зотов все запросы, какие только можно сделал. Такой ребенок не пошел в школу в Первоуральске. Но он ни пошел в школу вообще в Свердловской области. Его следы потерялись. И мать его пропала. И только вчера Петр смог все-таки как-то установить, что Мария Васильевна Милонова вышла замуж в 1982 году и поменяла фамилию. Уехала к мужу в Солнечногорск, это наше Подмосковье, там у нее родилась дочь — Наталья Алексеевна Петрова.

— А это точно она? — спросил Владимиров, — ошибки быть не может?

— Нет, Петя все проверил, должна быть она, профессия тоже совпадает, возраст. В паспортный стол обратились — там тоже данные наши подтвердили. Но теперь настал твой черед.

— Какой черед? — спросил Владимиров с тихой улыбкой.

— Как какой? В Солнечногорск съездить. Полюбоваться достопримечательностями, а заодно и познакомиться с медсестрой местной больницы Марьей Васильевной Петровой. Но сам понимаешь, что дело деликатное, речь идет о ее сыне. Ведь свидетельства о смерти Золотов не нашел. Меня сейчас сильно интересует этот парень. Где он, кем он стал. Понял, Дима, что я от тебя хочу?

— Понял, Иван Степанович, разрешите выполнять?

— Разрешаю. Вот завтра с утречка и поедешь.

Глава 8. Незаконный сын

Владимиров решил добираться до Солнечногорска на обычном автобусе, благо те ходили по расписанию достаточно часто. Конечно, можно было попросить у Самарина служебный автомобиль, тот бы не отказал, но капитан решил, что вполне может обойтись обычным транспортом.

Город встретил его по-настоящему теплой солнечной погодой, как бы оправдывая свое громкое название. Владимиров уже знал адрес местной больницы, также он был в курсе, что медсестра хирургического отделения Мария Васильевна Петрова дежурит сегодня в приемном покое.

Больница оказалась совсем недалеко от автобусной станции. Капитан с помощью пациентов, гулявших в саду, узнал, как найти дежурную медсестру. Сам приемный покой располагался рядом.

Владимиров открыл скрипучую старую дверь и вошел во внутрь. За столом сидела женщина лет пятидесяти в широком голубоватом халате и что-то писала в журнале. Увидев, что посетитель смотрит на нее, она подняла глаза и спросила:

— Что у вас? Если с травмой, то нужно вызвать доктора.

— Нет, спасибо. У меня нет травм. Мне нужна Мария Васильевна Петрова — дежурная медсестра.

Женщина удивленно посмотрела на Владимирова.

— Что опять из-за Павла? Замучали меня совсем. Я-то тут причем? Я что ли его таким сделала? Покоя от них нет. Раньше хоть домой приходили, теперь вот уже в больницу стали бегать!

— Я должен задать вам несколько вопросов, но это ненадолго, — поспешил успокоить женщину Владимиров, мысленно обдумывая, о каком Павле она говорит. Но решил действовать смело. — Вопросы эти касаются вашего сына.

— Я так и думала, опять о Павле. Кому сын родной, а кому такое горе!

Владимиров понял, что попал в точку, но почему она называет сына Павлом, если Самарин говорил, что при рождении он получил имя Марка, видимо, в честь дедушки по отцовской линии. Но он решил не показывать виду, что удивлен.

— Скажите, пожалуйста, а где сейчас находится ваш сын?

— Да почем мне знать? — вдруг рассердилась женщина, — он сюда уже года два, почитай, как носа не кажет. А сестру не видел лет уж пять. Дочь у меня отдельно живет, но в этом же городе. А он даже увидеться не хочет. Да и мы с ним встретились почти случайно, на рынок он заходил, сказал мне, что у приятеля какого-то ночует.

— А чем он сейчас занимается? — опять как бы невзначай спросил Владимиров.

— Как будто вы не знаете, чем занимается мой сын. Ваши же люди его на зону упекли. И в первый раз, и во второй. Правда, в первый, все же за хулиганку по малолетке. Я уж думала, выйдет, хоть образование какое получит, работать будет, может, еще выровняется. А он — нет. Дальше пошел. Вот и во второй раз посадили.

Владимиров стал уже что-то понимать. Но пока он не давал своей собеседнице об этом догадаться.

— Видите ли, Мария Васильевна, я ведь к вам зашел вот по какому вопросу. Мы обнаружили, что свидетельства о рождении вашего сына нет. Я имею в виду настоящего свидетельства. А ведь такого не может быть. Возможно, что и вы к этому причастны. Предлагаю написать заявление, объяснить причину этого органам правопорядка, тогда в отношении вас не будет возбуждено уголовного дела, так как прошел срок давности по его заведению.

Собеседница Владимирова побледнела. Тот эмоциональный запал, с которым она еще три минуты назад говорила, как-то мгновенно улетучился. Она размышляла недолго. Потом зашла в процедурный кабинет и вышла оттуда вместе с немолодой медсестрой.

— Это Татьяна, согласилась подежурить за меня полчаса, пока мы с вами поговорим, — каким-то поникшим голосом произнесла Петрова и пригласила Владимирова пройти с ней в соседний кабинет.

Они вошли в небольшую комнатку со стенами, покрытыми белым кафелем.

— Садитесь куда хотите, — устало выдохнула Петрова.

— Вы сами все расскажите? — спросил Владимиров.

— Расскажу.

— Как это произошло?

— Сейчас. Дело давнее. Но никакого преступного умысла у меня не было. Просто меня обманул муж, вернее, не муж, я просто его таковым считала. Он — отец Паши. Я родом из Свердловской области, работала там в больнице. Тогда в больницу к нам прислали молодого хирурга. Такой образованный, обходительный. И я, дурочка, влюбилась в него по уши. Радовалась, когда меня посылали ему ассистировать при операциях. Только на него и смотрела. А он москвич, и в нашем захолустье откровенно скучал. Сошлись мы с ним. Я такая была счастливая. Другого счастья в жизни и не помню. Жить стали в моей квартире. Мне как сироте квартиру дали однокомнатную. Потом я забеременела, он вообще-то ребенка не хотел и жениться не стал. Говорит, распишемся, после того, как родишь, что с животом замуж выходить, стыдно как-то. Я родила сына. И назвала его Марком. Имя-то не наше. Но я ему хотела польстить, мол, так тебя люблю, что именем твоего отца сына называю. А он как-то равнодушно принял сына. Но помогал, у меня же жил, вот и помогал. И так и не знал никто, что мы не женаты, сын его отцом стал звать. А потом уехал он домой к родителям в отпуск погостить, а меня не взял, мол, дорого это с ребенком в столицу ездить. И не вернулся. Просто не вернулся вообще. Я его ждала, искать пыталась. А потом узнала, что он уволился от нас. Документы почтой переслали. Адреса я его не знала, хотела пожаловаться в органы какие-то, кто за это отвечает, хоть на алименты подать, но мне в суде сказали, что отцовство не подтверждено было, поэтому официально я просто мать-одиночка. Тогда я решила свидетельство о рождении поменять, чтобы имя сыну изменить и отца этого вычеркнуть, а мне сказали, что так уже нельзя, что только теперь сам сын может в четернадцать лет свидетельство изменить и имя себе другое выбрать. Я рассвирепела. А у меня подруга в ЗАГСе работала, вот я ее и попросила дать мне свидетельство новое, ведь ничего страшного в этом нет. Она даже деньги за это потребовала. Не помню уж столько, но две моих зарплаты. Так я зла была, что согласилась, а написать его попросила Павлом. Вот так он у меня Павликом и стал. А отчество ему написала как у меня Васильевич.

Петрова замолчала.

— А дальше? — спросил Владимиров, понимая, что на этом история не завершилась.

— А дальше я вышла замуж. Алексей мой слесарем работал на заводе, а родом был из Солнечногорска. Мы сначала у меня год прожили, а потом поменяли квартиру мою на Солнечногорск. Здесь я и дочь родила. А потом Алексей усыновил Павла. Он особо не хотел этого, но я настояла. Не хотела, чтобы в семье были разные фамилии. Так появился у меня Павел Алексеевич Петров. А свидетельство мы то, которое я купила, просто сдали в ЗАГС. И все.

— Как просто, — заметил Владимиров. — А я ведь не знаю, как Павел ваш в первый раз в тюрьму попал.

— Да по глупости. Он ершистый был. А вымахал-то как коломенская верста. Большой, плечистый, высокий. С мужем моим не ладил, а тот сердился, все мне говорил, где такого нагуляла. А Паша подрался с мальчишками во дворе, да так крепко, что одного из парней этих инвалидом сделал, позвоночник ему сломал. Вот и угодил на зону. А оттуда уже нормальным не вышел. Домой заглянул на денек, и пошел гулять себе.

— А своего настоящего отца он помнил? Интересовался его судьбой? Может, координаты его спрашивал? — задал Владимиров как бы невпопад ключевой вопрос.

— Он после первой отсидки, когда вернулся, потребовал, чтобы я имя, фамилию его настоящего отца ему сказала. И все-все, что я знаю о нем, откуда он, какого года рождения и прочее. Я рассказала все. И больше он об отце ничего не спрашивал, только обмолвился однажды, что на отца похож. Оно ведь и, правда, похож очень. Только Паша еще покрепче своего отца будет, в плечах пошире, а лицом прямо вылитый он. Бывает же так.

И женщина замолчала. Владимиров понял, что она рассказала ему все, что могла.

— Мария Васильевна, напишите тогда заявление о документе, о котором мы с вами говорили. Чистосердечное признание. Я подскажу как. И будем прощаться.

Петрова сделала все, что от нее просил Владимиров, так и не поняв до конца главной цели визита молодого капитана.

А Владимиров, убрав полученное им заявление, решил вернуться на автостанцию пешком. Теперь он не сомневался в том, что именно с Павлом Петровым встретился той ночью Михаил Солоневич. Какой страшной была эта встреча! И именно у этого сына просил прощения его непутевый отец.

«Чудны дела твои, Господи, — думал он по дороге. — Было у отца два сына. Младшему досталась и любовь, и забота, и деньги, а старшему — ничего. И вот страший-то затаил обиду. Как же это страшно вот так вот увидеть родного сына с обрезом в руках, готового тебя убить? Но разве только случай привел уголовника Павла в дом своего настоящего отца? Или он специально искал его, выжидал, желая отомстить?»

Ответ на это вопрос еще предстояло найти.

Глава 9. Паша Чума

Владимиров вернулся в отделение милиции к концу рабочего дня, но успел зайти к Самарину и доложил ему о результатах своей поездки. Тот выслушал его с нескрываемым интересом.

— Я всегда считал, Дима, что есть у тебя какой-то талант в общении с людьми, — с некоторой гордостью заметил Иван Степанович, — далеко пойдешь, в нашем деле знание людей и умение построить с ними диалог — это половина успеха. Теперь будем копать под этого Павла, сейчас вызову к себе Зотова, заходи завтра, глядишь, и появится у нас новая информация.

На следующее утро Владимиров появился в кабинете Самарина.

— Пришел? Тогда слушай, — начал Иван Степанович. — Павел Алексеевич Петров — фигура в определенных кругах известная, несмотря на его относительную молодость. Специалист высшего класса. Работает по сейфам. Вскрыть может все, что угодно. Научился этому ремеслу на зоне при первой еще отсидки. Кличка — Пашка Чума. Дали такую кличку за буйный взрывной характер. Он физически сильный очень, если уж вступит в драку, то считай, что его соперник или инвалидом станет или вообще на тот свет отправится. Но пока еще никого не убивал, только сейфы, квартиры да машины вскрывал. Числится в розыске уже второй год, потому как его подозревают в нескольких кражах.

— Серьезный парень, — заметил Владимиров.

— Еще бы, — согласился Самарин. — Почти наверняка это он так отца родного искалечил. Хотя заметь, ведь не убил его. Мог ему сердце прострелить, а прострелил только руку, да потом в колодец этот сбросил. А ведь обида на отца сердце — ох — как терзала, ведь жизнь его могла по-другому пойти, если б этот Михаил Солоневич не бросил их с матерью.

— Иван Степанович, — спросил Владимиров, — а вы думаете, что Петров встретился со своим отцом случайно?

— Скорее всего, да, — отозвался Самарин, — он ведь не специалист по «мокрым» делам, его, вероятно, наняли, чтобы он сейф вскрыл, а этого хозяина дернула нелегкая вернуться в дом за документами. Вот и встретились.

— Будем теперь в розыск объявлять Петрова? — спросил Владимиров.

— Я уже объявил, вернее, присовокупил к прежним обвинениям и наше. Теперь если появится он где, тогда и наше дело будет окончательно раскрыто.

Прошло еще несколько месяцев, закончился срок предварительного следствия, которое установило, что преступление совершил Павел Петров. Самарин вызвал в свой кабинет Владимирова.

— Сейчас ко мне в кабинет двух «субчиков» доставят. Их взяла вневедомственная охрана при попытке обворовать загородный дом одного бизнесмена. Не знали, что в доме была проведена дополнительная сигнализация. Вот и попались. А ко мне их приведут потому, что подозрение есть, что именно они и были с Петровым в доме Солоневича в ту ночь. Я допрос буду вести, а ты здесь побудь, может, тоже, чем поможешь. И наблюдай внимательно.

— Понял, Иван Степанович.

Через несколько минут под конвоем к Самарину действительно привели двух молодых мужчин. Вид у них был какой-то помятый: небрежная одежда, трехдневная щетина на щеках, злой затравленный взгляд. На вид ребятам было около двадцати пяти лет.

— Ну что, садитесь, будем знакомиться, — спокойно предложил Самарин.

Подозреваемые молча сели.

— Значит так, то, что в дом залезли — об этом разговор вести не будем — дело доказанное. Но есть у меня к вам и другие вопросы.

— Мы, начальник, только в одном случае сознаемся, где нас взяли, — хриплым голосом начал один из подозреваемых, тот, что выглядел несколько постарше. — А больше ты нам ничего не шей — не получится.

— Шить-то я не умею, не портной, — пошутил Самарин, — но кое-что на вас у меня и вправду есть. И речь идет не просто о банальном воровстве, там дело «мокрое».

Глаза подозреваемых блеснули, но они постарались сохранять невозмутимый вид.

— Вообщем, вы на это дело втроем пошли, может, еще кого прихватили. А среди вас был «медвежатник» Пашка Чума, он сейф вскрыл, а тут хозяин дома приехал. И вот дальше началась совсем нехорошая история. Крови пролилось много, стрельба была. А знаем мы, что вы там были, по отпечаткам да и другим уликам. Вы наследили, да и Паша, пока гневался, тоже ошибок наделал. Паша сам сейчас в бегах, мы его разыскиваем, но убийство все равно надо вешать на кого-то. Поэтому не хотите признаваться — не нужно. Повесим на вас, тем более что все улики на лицо. Только в протоколе распишитесь, что вы не хотите давать показания и — вперед — сначала в СИЗО, а потом и до суда недалеко. Будете искать себе оправдания там.

Подозреваемые слушали внимательно, было видно, что они размышляют.

— Начальник, что ты так торопишься, — заметил старший, — подумать дашь?

— Дам, у меня в кабинете три минуты. Чистосердечное можете писать, если хотите, или не писать. Как решите.

Мужчины переглянулись. Владимиров понял, что они уже готовы взять на себя еще одно ограбление ради того, чтобы не попасть под уголовную статью об «убийстве».

— Ладно, — согласился старший, — расскажем все, как было. Подпишем потом.

— Давайте тогда по минутам и с деталями.

— А что там по минутам. Расскажем, что помним. Вообщем дом был солидный, хозяева всегда в одно время приезжали, в одно время уезжали, и уборщица к ним в определенное время приходила. Достать ключи труда не составило, да и отмычкой можно было там открыть. Пашка сам этот дом присмотрел, сказал, что сам все сделает. Обрез взял. Все сначала ничего пошло, но этот старик на машине как назло приехал. И мы его сразу не заметили, а он не понял, что у него кто-то в доме есть. Поднялся на второй этаж, увидел нас, разорался. Кричал, что это нам будет дорого стоит, что он нас сам положит, а потом в милицию сдаст. А тут Пашка подскочил к нему и спрашивает: «А кто вы такой?» А он, как начал говорить, что мол, он такой-то, фамилию назвал, должность. Тут Пашку как кто по голове ударил, он на хозяина набросился, бьет его и кричит что-то злое. Мы поняли, что этот хозяин — его отец, бросил он его в детстве. Бил он его страшно, мы хотели оторвать, не сумели и решили слинять. Шум поднялся, соседи могли и милицию вызвать. В конце концов, это Пашкин отец — пусть с ним сам и разбирается. Поэтому чем там все закончилось — не знаем.

— А денег из сейфа много взяли? — спросил Самарин.

— Самую малость, — пожаловался младший из подозреваемых, — «зеленых» только одну тысячу, «евро» — полторы, а все остальное — нашими «деревянными». Жили солидно, а денег мало держали.

— Там бумаги какие-то еще лежали, договора, дарственные, нам бумаги эти без надобности, мы хотели еще по дому походить, вещи какие посмотреть, но тут Пашка разбушевался, поэтому мы решили просто уйти.

— А Павла Петрова с тех пор не видели?

— Не, начальник, как в воду канул. Мы уж подумали, не убили ли его в этом доме самого. Нигде не объявлялся.

— Значит и барыш вы с ним не делили?

— Нет, не делили.

— Ладно, пишите тогда все, что рассказали.

Когда подозреваемые написали заявление, и конвой увел их из кабинета Самарина, тот обратился к Владимирову.

— Ну что, Дима, думаешь?

— Думаю, что так оно все, скорее всего, и было. Петров, когда отца в колодец сбросил, полдома разгромил, потом и сам убрался восвояси.

— Да его теперь трудно будет найти. Иди — ищи ветра в поле, —отозвался Самарин.

Глава 10. Стальная вдова

— Дима, зайди ко мне на пару минут, — раздался голос Самарина в трубке служебного телефона.

Владимиров поднялся в кабинет. Иван Степанович сидел склонивший над столом с бумагами.

— Дима, я весь в отчетах, сам видишь. Времени нет, поэтому попрошу тебя сегодня поговорить с вдовой этого Солоневича. Уже полгода прошло с того случая, а она волнуется, просит ее принять. Материалы оперативно-следственной группы особо, конечно, не разглашай, но дай понять, что ее сын здесь не при чем. Заодно и спроси, вдруг она знает, что-нибудь об этом Павле Петрове.

— Хорошо, Иван Степанович, а когда она придет?

— Я ей через два часа назначил.

— Хорошо, поговорю.

— Ну и лады. Потом ко мне поднимись о результатах доложить.

Спускаясь в свой кабинет, Владимиров думал о том, что и сам был не прочь поговорить наедине со Стеллой Солоневич. Все это время ему не давал покоя одни вопрос, ответить на который могла только она.

Дело в том, что один из врачей, к которому попал в больницу перед кончиной Михаил Солоневич, как бы невзначай заметил, что обычно пациенты с подобными травмами умирают в сознании. Сам опрос этого врача был, скорее, формальным, но доктор — уже немолодой человек с тяжелым уставшим взглядом — на вопрос о том, мог ли подозреваемый выжить в его состоянии и дать еще какие-то показания, вдруг заметил, что проработал двадцать лет в травматологии и, имея этот опыт, удивился тому, что Солоневич ушел в кому. «Кровоизлияния в мозг у него не было, сердце тоже работало нормально, такие обычно еще дня три-четыре в сознании находятся, даже если и не выживают».

Владимиров хорошо запомнил эти слова.

В положенный час в его кабинет вошла Стелла Георгиевна. Как и в прошлый раз она была элегантно одета, как и подобает выглядеть солидной даме ее социального статуса. Однако вид у нее был несколько встревоженный.

— Добрый день, да, я вас помню, вы тогда с вашим коллегой приезжали к нам в дом. Иван Степанович Самарин сказал, что вы — его лучший сотрудник, что вы сможете помочь мне.

— Спасибо, Стелла Георгиевна. Готов поговорить.

— Я как потерпевшая имею право знать о результатах следственных действий. Ведь прошло уже полгода со дня тех событий.

— Могу сообщить вам, что на настоящий момент следствие располагает уликами, на основании которых были сделаны выводы о том, что ваш муж Михаил Маркович Солоневич был жестоко избит своим сыном.

Стелла Солоневич при этих словах вздрогнула.

— Как это возможно, Гоша ведь был в дороге, вы проверяли…

— Стелла Георгиевна, успокойтесь. Речь идет не о Георгии. Вы знали, что у вашего мужа был сын, родившийся в 1975 году в Первоуральске?

На лице Солоневич застыло удивление.

— Я даже не догадывалась. Какой сын? От кого?

— Это сын вашего мужа и одной из его коллег по больнице.

— Он мне никогда об этом не рассказывал. Но мы познакомились в 1978 году. Летом. У общих друзей. Я тогда и знать не знала, что у него уже есть сын.

— Сын был внебрачным. Потом пошел по плохой дороге, стал воровать профессионально. Приметил ваш загородный дом в качестве добычи. А ваш муж не вовремя приехал. Молодой человек узнал его и отомстил ему за все нанесенные обиды. Но убить отца духу не хватило. Вот он его в колодец и сбросил. А потом ваш дом разворотил.

— Значит, Михаил у него просил прощения перед смертью? — спросила Солоневич.

— Вероятнее всего, у него, — заметил Владимиров. — Этот человек и является сейчас главным подозреваемым. Мы ведем его розыск.

— Понятно, — отозвалась вдова, — теперь мне многое становится ясным.

— Стелла Георгиевна, но ведь и у меня есть к вам один вопрос, — заметил Владимиров.

Собеседница подняла на него свои внимательные глаза.

— Я узнал, что вы — врач-рениаматолог. Как вы можете объяснить, что ваш муж перед смертью неожиданно ушел в кому?

— В кому? — переспросила Солоневич, при этих словах ее ухоженные руки в чуть заметных морщинах отчетливо задрожали. — С полученными им ранами и при сильном переохлаждении такое допустимо.

— Перед нашим разговором я проконсультировался с несколькими врачами, — продолжил Владимиров, — они сказали мне, что это не характерно. Но мне кажется, это была искусственная или иначе лекарственная кома. И я думаю, что вы к этому причастны. Не знаю, когда вам удалось сделать мужу укол, где вы брали лекарство, какие точно средства использовали. Возможно, что лекарство было у вас дома или вы его взяли в больнице. Но, вероятнее всего, вы произвели это окончательное убийство вашего супруга.

— Какое право, капитан, вы можете меня обвинять? — с побелевшим от гнева лицом спросила Солоневич.

— Право? — спросил Владимиров. — Я работаю с этим делом и мне нужно понять все до конца. А знаете, почему вы это сделали? Вы испугались за своего сына. Ваш супруг просил прощения у сына, и вы решили, что речь идет о Георгии. А так как у мужа и сына был конфликт, и вам было неизвестно, где точно в ночь убийства находился ваш сын, вы имели все основания полагать, что он мог быть причастен к этому преступлению. Поэтому сознательно ввели своего мужа в кому, чтобы он больше ничего не мог рассказать.

— То, что вы говорите — просто чудовищно, — произнесла Солоневич, — единственно, что меня успокаивает, что вам никто не поверит. Нет доказательств. При травмах Михаила он не имел шансов выжить. Кома даже помогла ему уйти относительно безболезненно, а не мучиться еще несколько дней. Мнение врачей может не совпадать, тем более что реакция организма на длительно пребывание в холодной воде до конца не изучена.

— Вы правы, Стелла Георгиевна, — отозвался Владимиров, — вряд ли наш разговор будет иметь продолжение в суде, но я с вами был откровенен до конца. А теперь — если вы все узнали, что хотели, разрешите с вами попрощаться.

Солоневич бросила на Владимирова полный презрения взгляд и молча вышла из кабинета.

Капитан посмотрел в окно и увидел, как мягко падает с деревьев октябрьская желтая листва. В этот момент он подумал о том, что вероятнее всего, его догадка относительно искусственной комы Михаила Солоневича подтвердилась.

Через пятнадцать минут он был уже в кабинете Самарина и кратко доложил ему о состоявшейся беседе.

— Ты думаешь, что так все было? — задумчиво проговорил его начальник. — Даже если ты прав, мы не сможем доказать ее вину. Слишком несостоятельными будут аргументы. Хотя если все было так, как ты предполагаешь, то сделала она это ради сына. Материнская любовь — чувство необъятное, в ней такая сила, что горы можно свернуть, и, напротив, — можно довести кого-то до смерти. Ты еще молод, Дима, а поработаешь побольше у нас — поймешь, что очень многие преступления имеют эти самые семейные корни. Вот говорят, что «яблоко от яблони недалеко падает», а на самом деле наши дети — они как колодцы. Мы создаем их, ухаживаем, и всю жизнь смотримся в них, отображая свой образ в их глубине. А потом уже в старости хотим напиться воды из такого колодца. И пьем то, что получилось. Так что воспитывай сына, Дима. Это важно.

— Да, Иван Степанович, вы правы, — согласился Владимиров.

Незаметно прошло еще несколько лет. И Самарин однажды как бы между прочим сообщил Владимирову, что дело об убийстве Солоневича закрыто окончательно.

— Все, теперь в архиве будет пылиться.

— Почему же? — спросил тот.

— Убили нашего подозреваемого — Павла Петрова. Уже проверили, точно он. В пьяной драке в одном из третьесортных кафе в Самаре ножом пырнули. Может, с подельниками что не поделил, может, на бытовой почве. Теперь тамошняя милиция убийц ищет, а нам его уже до суда не довести. Так что написал я все, что необходимо, справку о смерти приложил, и сдал это дело в архив.

8. Прыжок в бездну

Что может быть трагичнее, чем гибель в день собственной свадьбы? Однако подобная несправедливость часто бывает результатом не слепого Рока, а человеческой алчности и жажды мести.

Рассказ «Прыжок в бездну» восьмой в ряду цикла «Дыхание мегаполиса». В этом рассказе следователю Дмитрию Владимирову предстоит понять причины тщательно спланированного убийства жениха и невесты.

Глава 1. Свадебная фотосессия

Конец июля выдался жарким, как и положено этому горячему месяцу. Столицу заволокла полупрозрачная дымка лесных пожаров и бесконечные свадебные кортежи. Наряженные автомобили гордо пролетали по улицам, разнося восторженный, чуть повизгивающий звук своих сигналов.

Свадьбы всегда были украшением городской жизни, внося оттенок романтики в выходные дни горожан. Вот и в эту субботу в столице свое торжество праздновали множество молодоженов.

Один из богатых свадебных кортежей с белым лимузином во главе направлялся к широкому мосту. Мост, правда, был выбран не парадный, а какой-то совершенно обычный, но расположен он был недалеко от ЗАГСа, где пара только что зарегистрировала свои отношения. Машины остановились в центре моста. Жених в светлом костюме с положенным ему цветком в петлице и невеста в очаровательном белом платье вышли из лимузина, к ним присоединилась группа друзей и подруг, которые несли в руках бутылки шампанского.

Из другой — более скромной — машины выбежала девушка-фотограф. Сделав несколько кадров, она попросила молодых отойти в сторону для индивидуальной романтической съемки. Фотосессия длилась минут десять и стала уже утомлять жениха и невесту.

— А теперь последнее на этой точке, — заявила фотограф, почему-то подмигивая, — я останусь здесь, а вы идите назад ко мне лицом рука об руку до края моста. Не бойтесь, там перилла высокие, с вас ростом. Обязательно в них упретесь, зато, какие кадры получатся. Все. Начали. Идем не спеша.

И молодые с некоторой неловкостью стали исполнять наказ фотографа. Когда они уже подходили к периллам, то неожиданно откуда-то сбоку им навстречу выскочила машина — иномарка вишневого цвета. Машина резко прижалась к краю моста, невеста закричала: вместе с мужем они оказались прижатыми к периллам, которые почему-то не выдержали этого удара и, ломаясь, вместе со своими кусками увлекли молодых в бурную воду.

Все произошло так быстро, что никто из приглашенных друзей не успел ничего сделать.

Увидев падающих жениха и невесту, гости вызвали МЧС, полицию и скорую помощь. Однако спасти уже никого не удалось. Тела погибших в мокрой, покрытой тиной и водорослями одежде были подняты из реки только водолазами.

Глава 2. Воскресная служба

В воскресное утро Владимиров встал рано и, пока все его домашние спали, пошел на службу в храм. Он делал это не так часто, как хотелось бы, но делал всегда осознанно, повинуясь внутренней потребности общения с Богом. До храма пешком нужно было идти около часа, пробираясь сквозь сонные — «брежневской» постройки — многоэтажки. Когда-то Москва здесь заканчивалась, и начиналось одно из пригородных сел. Каким-то чудом на своем месте уцелел храм, превращенный в советские годы в клуб, а затем возвращенный верующим.

Построенное в 19 столетии большое просторное здание храма сегодня с трудом вмещало всех желающих прийти на литургию. Владимирова всегда поражало то состояние внутреннего покоя, которое охватывало его, когда он входил в это старинное здание. Сам же он старался быть совершенно не заметным, весь погружаясь в мирное течение службы.

Вот и сегодня выйдя из церкви, он почувствовал, как душа его наполняется какой-то тихой нечаянной радостью. Остановился, чтобы послушать звон колоколов и, когда последний из них умолк, также пешком пошел обратно домой.

Летний зной нарастал, и майор старался держаться тени домов. И тут он услышал, как настойчиво вибрирует его сотовый телефон. «Отключил звук и опять забыл включить», — подумал он про себя.

Оказалось, что ему уже трижды звонил Егор Левин.

Он перезвонил.

— Что ты по утрам делаешь, — услышал он немного раздраженный голос Егора в телефонной трубке, — а я тут тебя разыскиваю.

— Прости, выходной, — отозвался Владимиров, — я тебя слушаю, что случилось?

— Я вчера дежурил, и дело на меня свалилось. Представляешь, молодожены на мост фотографироваться поехали. И сорвались в воду. Да не сами сорвались. Помогли им. Погибли оба. В деле много непонятного. Да еще и начальник под личный контроль взял. Невеста оказалась единственной дочерью банкира одного. Вообщем родители приехали, кричали, шумели, работать толком не давали. Я вот о чем тебя прошу — возьмись за это дело как следователь. А то начальник Ковалеву грозится отдать, а ты понимаешь, что такое работать с Ковалевым. А я твою кандидатуру предложил. Ты как согласен?

— Ох, Егор, мало мне дел! Скажи, что согласен. А там уж как он решит.

— Спасибо. Сейчас отрапортую. А ты отдыхай. Пока. До завтра.

Владимиров не спеша шел домой, однако состояние тихой умиротворенности уже покинуло его. Звонок Левина вновь вернул в реальность, забыть о которой удавалось лишь на краткий срок. Сама гибель в день собственной свадьбы показалось ему какой-то жестокой несправедливостью.

«Господи, Господи, почему участь этих молодых людей оказалась так печальна?» — задавал он себе вопрос и не мог найти на него ответа.

Конечно, по опыту он знал, что очень часто в подобных несчастьях виноват не Всевышний, а сами люди. Даже самые простые законы нравственности — Десять Моисеевых заповедей — сыны человеческие и то исполнять отказываются. А ведь это просто своеобразные правила «дорожного» движения: не убей, не укради, не прелюбодействуй, не завидуй. Старайся не превышать скоростной режим на дороге, останавливайся на запрещающем сигнале светофора — и сам цел будешь, и окружающие от твоих действий не пострадают.

Но как часто люди сознательно нарушают эти нехитрые правила.

Глава 3. Особое доверие

Когда на следующий день Владимиров пришел на службу, его попросили подняться в кабинет начальника.

— Дмитрий Александрович, — голос полковника звучал твердо, но ровно, — поручаю вам вести предварительное следствие по новому делу. Левин доложит о деталях. Он присутствовал при первом же вызове. Происшествие трагическое, но сразу можно сказать, что это не просто несчастный случай. Разберитесь с присущей вам деликатностью. Все координаты свидетелей уже собраны. Осталось только все довести до ума. Пока с вами будет Левин в помощь, что же касается остальных оперативников, то если будет нужно, доложите, я прикреплю их к вам в группу.

— Есть, товарищ полковник, — отрапортовал Владимиров.

Он спустился вниз и увидел, что Левин уже ждет его на рабочем месте.

— Тебя назначили? — спросил он.

Владимиров кивнул.

— Хорошо, с тобой всегда как-то легче. А дело непростое. Будешь сразу слушать?

— Давай, рассказывай.

— Общая картина такая. Молодожены на фотосессии делали кадры на мосту. Фотограф руководила. Они к краю моста подошли, к перилам. И тут машина прямо на них вскочила. Они прижались к периллам, а те не выдержали, упали и увлекли их за собой. На банальный несчастный случай не похоже. Во-первых, эксперты установили, что перилла были заранее подпилены в нескольких местах, подпил свежий. Там ремонт делали недавно, бригада из рабочих. Рабочие — трудовые мигранты, ремонт производили полтора месяца назад. На мосту камеры стоят, их сейчас просматривают, пока сведений о том, что кто-то еще подпил делал, у нас нет. Во-вторых, машина выскочила прямо на молодых. Номера оказались «липовые». Приехала она, предположительно, из-под моста. То есть кто-то ждал сигнал и поехал по запланированному маршруту. Кстати, машину уже ребята из ДПС нашли, ее угнали буквально пять дней назад. По улицам она не разъезжала. Замечена была только на мосту, потом по городу слегка покрутилась, затем на МКАД забралась и свернула на проселочную дорогу. Там, как ты понимаешь, камер нет. На этой дороге на обочине ее уже утром и нашли. Внутри никаких следов. Все обработано специальным раствором, который все запахи убивает и потожировые следы уничтожает. В-третьих, девушка-фотограф, что молодоженов снимала, просто исчезла в суматохе. Никто и лица ее толком вспомнить не может. Была в кепке, с длинными волосами, в солнечнозащитных очках, в жилетке какой-то с карманами, все время с камерой. Таких людей ведь редко запоминают. И тут история «темная» произошла. Невеста заказывала себе фотографа через агентство. Все честь по чести. Договор подписали. Фотограф приехала. С утра работала, потом в ЗАГСе, потом поехала в одной из машин для гостей. Увлеченно работала, с огоньком. А оказалась, даже имени ее никто не знал. В агентство накануне свадьбы позвонили якобы от имени невесты и от услуг отказались, однако заплатили большую неустойку, никто больше ничего и не требовал. Выходит, «липовой» оказалась и фотограф. Одни загадки. Как тут на несчастный случай спишешь.

Владимиров задумался.

— Версий можно много придумать. Понятно, что молодожены были кому-то неугодны. Но кому точно? Может, из-за ревности кто-то их убил. Например, ухаживал жених за двумя девушками, а выбрал себе в жены одну. Или у невесты был какой-то другой воздыхатель. Или отец невесты — ты говорил, что он банкир — с кем-то что-то не поделил, вот ему и отомстили таким кровожадным способом. Еще родственники могли быть недовольны свадьбой, может быть, о наследстве мечтали. Да мало ли что еще!

— Вот то-то и оно, — заметил Егор. — Что-нибудь случится такое этакое, а ты сиди, распутывает этот узел.

— Знаешь, с чего мы начнем, — отозвался Владимиров, — давай опять попробуем полностью раскопать биографию жениха и невесты. Может быть, что-то удастся установить. Давай сначала о женихе все выясним, потом и о невесте. А свидетелей разделим. Ты поговоришь поподробнее с друзьями, а я — с родными жениха и невесты.

Егору показалось данное предложение Владимирова дельным.

Всю последующую неделю они провели в беседах со свидетелями. Всего очевидцами трагедии стали двенадцать молодых людей, и все они — друзья со стороны невесты. Однако эти свидетели путались в показаниях. В тот момент они были разгорячены полуденным зноем и алкоголем и активно делали селфи на собственные смартфоны. За работой фотографа никто из них всерьез не наблюдал. Их внимание привлек звук проезжающей машины и крик падающей в реку невесты. А дальше уже ничем нельзя было помочь утопающим. Река в этом месте глубокая, с внутренними водоворотами. Жениха и невесту сразу унесло в глубь воды.

— Мне показалось в первые секунды, что это просто розыгрыш, — со слезами на глазах рассказывала подруга детства погибшей — ухоженная высокая брюнетка с испуганным взглядом, — что они сейчас вынырнут и все будут дальше хорошо, а теперь не могу поверить, что Светы больше нет. И главное, мы ничем не могли им помочь. Они летели с этого моста словно в бездну.

Остальные очевидцы в общих чертах повторяли то же самое. Переживали они случившееся весьма искренне. Это были молодые успешные люди из обеспеченных семей — те, которых часто называют «золотой молодежью». Произошедшая трагедия казалось им немыслимой, выходящей за рамки их комфортного и удобного мира, созданного с помощью капиталов родителей, полученного ими хорошего образования и предоставленной высокооплачиваемой работы.

Беседа с родителями погибшей трудно далась Владимирову. Отец — человек с высоким социальным статусом — едва удерживался от слез, а мать плакала не переставая. Внезапно свалившееся горе буквально сломило этих людей. Они были бы рады дать следствию хоть какие-то «зацепки», но сами не понимали, как все это могло произойти.

Владимирову в итоге удалось установить немногое: жених — Иннокентий Славинский — оказался круглым сиротою. Как он пояснил будущим тестю и теще, его родители погибли в автокатастрофе, когда он был подростком. Однако оставили ему наследство в виде квартиры в центре столицы и вкладов в различных банках. Он смог получить образование, нашел себе работу программиста, даже женился. Но личная жизнь с супругой у него не сложилась. Он развелся и в тридцать четыре года предложил руку и сердце их тридцатилетней дочери Светлане.

— Конечно, мы понимали, что брак этот неравный, — рассказывала следователю мать погибшей, — но Светочка была так привязана к Кеше. Он ухаживал красиво, был внимателен и заботлив. Всех подробностей мы не знаем, потому что Света уже давно от нас отдельно жила. Но разве в свадьбе есть что-то плохое? И молодой человек — все-таки не оборванец какой-то, даже не из приезжих, которые мечтают жениться на дочке обеспеченных людей. Он состоявшийся. С неплохим образованием, с достатком. Показать его на людях было не стыдно. Мы о внуках мечтали…

При последних словах лицо женщины вновь залили слезы. Владимиров понял, что больше ничего он узнать у несчастных родителей не сможет и поспешил попрощаться с ними.

Глава 4. Сирота со столичной жилплощадью

Однако Владимирову и Левину удалось все-таки установить, что свадебное торжество было оплачено полностью из кармана родителей невесты. Жених не пригласил на него никого из своих родных и никого из друзей. Сам он объяснил такую ситуацию тем, что родных у него просто не было: родители погибли, а бабушки и дедушки давно уже умерли. А вот отсутствие друзей он связывал со своей природной замкнутостью. Объяснял, что есть и приятели, и коллеги по работе, но все они ему — чужие люди, которых он не готов впускать в свою личную жизнь. И все-таки подобные объяснения выглядели несколько странно.

Противоречия удалось разрешить, когда Левин принес в их общий кабинет с Владимировым небольшой документ, выглядевший как выписка из какого-то реестра.

— Знаешь, что это такое? — спросил он с некоторой гордостью, которую испытывает человек, добившийся в чем-то успеха.

— Что?

— Это документ, который свидетельствует, что Иннокентий Славинский был женат шесть раз. Это последний его брак.

— Ого, какой любвеобильный он у нас товарищ! — заметил Владимиров.

— Не иначе как многоженец профессиональный, — подвел итог Левин, — это мошенничеством попахивает. Я ведь список всех его жен подготовил. Все — дамы из очень обеспеченных семей.

— Думаешь, брачный аферист? — задумчиво проговорил Владимиров.

— Скорее всего, так. Мне ведь документы полностью на этого «жениха» пришли. И еще мне удалось пообщаться с одной из его одноклассниц лично. Послушай. Он на самом деле детдомовский. Из Подмосковья. Мать отказалась от него при рождении. Имя ему дала одна из врачей в роддоме, решив, что он похож на Иннокентия Смоктуновского. После девятого класса он поступил в училище, но не закончил его. Потом оказался чем-то вроде приживала у одной женщины, которая были его старше лет на пятнадцать. Именно она помогла ему в вуз поступить, жилье ему снимала. Видимо, с этих пор он и встал путь профессионального альфонса. Симпатичный же был. Фотографии ты видел. Высокий статный брюнет с голубыми глазами, с родинкой над губой. Таких бабы всегда любят. Обаятельный, видимо, тоже. Куда оно нашему брату без обаяния.

— Слушай, Егор, давай с фактами поработаем, — перебил Левина Владимиров.

— К фактам и подхожу, — отозвался тот немного обиженным тоном. — Первый раз женился он в двадцать четыре года на дочери одного чиновника. Через год развелся. Второй раз женился на женщине с ребенком старше его, она в банке работала. И так по нарастающей. Вплоть до сегодняшнего дня. Кстати, официально он нигде никогда не работал. Жил, видимо, за счет своих жен и, возможно, других подружек. А квартира у него действительно была в собственности. Приблизительная цена ее на рынке сегодня 6—8 миллионов. Приобретена восемь лет назад. Да еще счета у него были в банках, машина дорогая. Так что в целом он неплохо разжился. И здесь, видимо, хотел куш сорвать.

— Здесь уже не получилось, — заметил Владимиров.

— Но цель, видимо, была. Он еще знакомился со своими женами интересно. К Интернету, по всей видимости, не прибегал. Если только там предварительно не собирал информации о своих будущих женах. Знаешь, ведь эти брачные аферисты в основном в Интернете работают, знакомятся на сайтах, но там «рыбка» крупная редко попадается. А он, видимо, хотел инсценировать «случайные» встречи. К тому же это потом помогало избегать публикации на сайтах знакомств всяких нехороших историй о нем. Ведь каждая женщина думала, что он расстался с нею по естественным причинам.

— Парень с головой дружил, но это не отменяет мошенничества. Играть на чувствах других — дело бессовестное и опасное. Есть вероятность того, что он просто «доигрался». И кто-то решил отомстить ему.

— Да, — согласился Левин, — поэтому нам с тобой придется общаться со всеми его «женами». Может быть, и раздобудем чего.

Глава 5. Гарем из обиженных женщин

Владимиров всегда считал, что женщина — это особое создание Божье. Поэтому с ней нужно всегда обращаться бережно, как с тонким кленовом листком. Чуть проявишь излишнюю грубость — так и разорвется этот листочек пополам. Поэтому в своей работе он всегда старался вести себя с женщинами вежливо и тактично, что, впрочем, не отменяло возможности подозревать их в совершении того или иного преступления.

В этот раз они смогли разыскать всех бывших жен Славинского. Четверо из них поживали в столице, а еще одна в Питере. Явиться к следователю согласились все и даже питерская дама не высказала по этому поводу никаких особых претензий:

— Прилечу, — заметила она, — как у вас там с погодой?

— Будем ждать, — отозвался Владимиров, немного удивившись ее вопросу, — а погода солнечная, без балтийских дождей.

Первой к нему в кабинет пришла «третья» жена. Она оказалась крупной дамой лет тридцати пяти с выбеленными, как снег волосами, и сильным властным взглядом.

— Дмитрий Александрович Владимиров? — спросила она официально, заходя в кабинет.

— Да, не могли бы вы представиться?

— Виктория Станиславовна, — отозвалась женщина, — вы мне звонили, хотели поговорить о моем бывшем муже — Иннокентии Славинском.

— Дело в том, что Иннокентий Славинский погиб, и я веду это дело, — отозвался Владимиров, внимательно изучая свою собеседницу.

Женщина поморщилась.

— Этот человек стал для меня давно чужим. Мне не жаль его. Вел себя как последний подонок. Кто отправил его в могилу?

— Установлением всех обстоятельств мы сейчас занимаемся, — ответил майор уклончиво. — Но вас я прошу рассказать, как вы с ним познакомились, как жили, как разошлись.

— Хорошо, но у меня не так много времени. Поэтому давайте кратко. Познакомились мы шесть половиной лет назад. Познакомились несколько нелепо. Я вышла из своего офиса — у меня агентство недвижимости — арендуем офис у метро «Краснопресненская». И тут ливень начался. А стоянка через 300 метров. Тут вижу: молодой человек идет под зонтом, зонт мне свой отдает. Говорит: «Такая женщина красивая, нельзя такой под дождем мокнуть». Льстивый был, подлец, а я, как дура, растаяла. Дошли мы до моей машины, а он номер телефона попросил. Я дала. Он начал звонить, пошло-поехало. Ухаживал. И главное бюджетно так ухаживал. Приду на работу, а там мне внизу у консьержки цветок розы передают, мол, просили для вас оставить. А он уже смс-ку посылает: «Любимая, удачного дня». Вообщем голову мне вскружил. Отдыхать мы с ним ездили заграницу, я за него платила. Он сослался на то, что у него сейчас на фирме кризис. А я с какого-то перепугу поверила. Предложение сделал. Стали у меня жить в квартире. Свадьбу сыграли потом. Свадьба мне обошлась в крупную сумму. Причем особо даже не гуляли. Я друзей позвала, родителей. А он даже никого не пригласил. Говорил, что сам — сирота, а друзей серьезных у него нет. Нам на свадьбу подарили тоже сумму немалую. Он предложил деньги эти не тратить, а положить на совместный счет. Потом еще поехали в совместное путешествие в Европу. Опять-таки у него денег не было, пришлось мне раскошеливаться. А дальше началась вообще ерунда, он мне предлагал квартиру свою продать, расшириться, потом кредит какой-то взять, подарить ему половину бизнеса. Я сама в бизнесе не первый год. Порядки знаю. А этот все свой кусок урвать пытался. Детей не хотел. Жил сам в моей квартире и питался за мой счет. В конце концов я его поприжала, а он так вообще на развод подал. А я умудрилась в больницу загреметь: воспаление лицевого нерва, видимо, на нервной почве. Он из дома моего уезжал, пока меня не было, и такое количество всего вывез. Мебели, хрусталя, вещей моих. Вазочки какие-то хлюпенькие и то взял с собой. Компьютер, принтер, плазменный телевизор, микроволновку — ему это все вообще никогда не принадлежало. Вообщем хоть судись с ним. Но что судиться? Лишние только нервы опять. Да и деньги в банке, те самые подаренные нам на свадьбу, он тоже снял. Я сначала переживала, а потом решила, что дешево от него отделалась. Вот гад попался. И как я в такое вообще вляпалась?

— Виктория Станиславовна, а у вас остались какие-то фото с бывшем мужем?

— Нет, свадебные фото я все уничтожила. То есть бумажные варианты уничтожила, а в электронном варианте у меня ничего не осталось, так как компьютер он у меня забрал. Хорошо, что я всю полезную информацию всегда на флешке хранила. А компьютер так, больше для развлечений использовала.

— А социальных сетях нет этих фото?

— Да мне некогда выкладывать туда фото, меня вот даже в Инстаграмме нет. Только в «Одноклассниках» и «ВКонтакте», но я туда редко захожу.

— Хорошо, а вы узнаете своего бывшего мужа на этом фото?

И Владимиров показал Виктории фото с последней свадьбы Славинского, правда, без его невесты.

— Да, этот он. Как всегда в белом костюме. Он в таком же на свадьбе у нас был. Пополнел слегка, бородку и усы отрастил, подстригся. Я его помню с длинными до плеч волосами.

— А вы не помните, умел ли ваш супруг плавать?

— Плавать? Что это вдруг? Подождите, подумаю. Кажется, вообще не умел. Мы когда на море поехали, он все на берегу на солнышке грелся. Трусил, оказывается. А мне говорил, что у него аллергия на соленую воду.

— Спасибо, Виктория Станиславовна, вы нам помогли. Постараемся больше вас не беспокоить, но если позвоним — не взыщите.

— Хорошо, поняла. Но все-таки скажите мне, кто его убил? Или сам себя? Хотя такие люди себя слишком любят, чтобы самостоятельно в мир иной отправиться. Но все-таки?

— Не могу рассказать обо всех подробностях, это тайна следствия. Скажу только, что смерть была неестественной. Славинского сбросили вниз с моста, и он утонул.

— А, — заметила посетительница, — а я думала, что пристрелили его, как собаку блудную. Но простите, мне уже пора.

И женщина гордой походкой вышла из кабинета Владимирова.

Тот посмотрел ей вслед и подумал, что в целом ремесло брачного афериста не так легко, как кажется на первый взгляд. Все-таки не каждая «жена» готова стать послушной «жертвой» в руках мошенника.

Спустя два часа к Владимирову заглянула «первая» жена Славинского. Это была женщина лет тридцати, достаточно хорошо ухоженная, с несколько ярким вызывающим макияжем и в тонком облегающим ее фигуру платье.

— Вы мне звонили? Я правильно нашла кабинет?

— Вы бывшая супруга Иннокентия Славинского? — вежливо спросил Владимиров.

— Да, был в моей жизни такой эпизод, — ответила женщина с небрежным смешком.

— Будьте добры, представьтесь, пожалуйста.

— Наталья Семеновна Коменская.

— Садитесь, мне нужно задать вам несколько вопросов.

Коменская села, положив ногу на ногу, как бы демонстрируя майору свои стройные ноги.

— Что вы можете сказать об Иннокентии Славинском?

— Что сказать? Да я с ним уже лет десять как не виделась. Знать и слышать о нем не хочу.

— А как вы с ним познакомились?

— Да на вечеринке какой-то в клубе. Я тогда совсем еще девчонкой была молоденькой. С друзьями пошли потусоваться. А там он был. Потом встречаться стали. Как любовник он даже был ничего, но в целом холодный какой-то. А потом он жениться как-то сразу решил. Мне интересно это было — как замуж выходят. Я согласилась. Родители были против, но я им сказала, что беременна, чтобы они особо не встревали. А потом свадьба была в хорошем ресторане. Отец много денег на свадьбу потратил, даже мне квартиру отдельную купил. А прожили мы с ним мало, сразу как-то скандалы пошли, мне надоело, вот я и развелась.

— Простите, а Иннокентий Славинский работал, пока вы жили вместе?

— Да ладно вам. Кешка — какой он работник! Спал до обеда, в компьютере сидел, а деньги были от моих родителей, я тогда еще в университете училась. А в целом мы весело жили, по клубам ходили, отдыхать ездили в Турцию. Есть что вспомнить.

— Вы в море в Турции плавали, в бассейнах может быть?

— Не помню. Ах, да плавала только я. Кеша отказывался, говорил, что тонул в детстве и в воде долго находиться не может.

— Вы узнаете его на фотографии?

— Да, это он, кажется, даже в нашем свадебном костюме. Это моя мама ему костюм купила, дорогой костюм, фирменный.

— А что досталось Славинскому при вашем разводе?

— Кое-что отхватил себе. Технику увез, посуду забрал, что моя мама покупала. Да, он ведь судиться со мной задумал. Хотел полквартиры отсудить, не знал, что отец ее на себя оформил. И деньги требовал, что на свадьбу нам подарили. Но отец эти деньги у меня сразу забрал и стал выдавать в месяц понемногу. На них мы с Кешкой и жили. Так что он мало что поимел. Видимо, решил разжиться, но не тут-то было.

— Спасибо Вам, Наталья Семеновна, не буду вас больше задерживать.

Посетительница кивнула, поднялась со стула и с некоторой вальяжностью вышла за дверь.

«А она ведь даже не спросила, что случилось с ее бывшим мужем», — подумал про себя Владимиров.

На следующий день майору предстояло встретиться еще с двумя экс-супругами Славинского. Он специально пригласил их в разное время.

Первой в его кабинете оказалось «вторая» жена афериста. Это была худая женщина с красивыми и печальными глазами. Владимиров отметил минимум косметики и скромное длинное платье-сарафан.

— Вы меня вызвали. Я — Елена Викторовна Славинская. Мой муж, мой бывший муж, с ним что-то случилось? Расскажите, пожалуйста, а то я после вашего звонка места себе не нахожу!

— Успокойтесь, Елена Викторовна. Вы присядьте.

— Но скажите ради Бога, что случилось с Кешей? Я так волнуюсь!

— К сожалению, я должен сообщить вам печальное известие: ваш бывший муж погиб, и я расследую его убийство.

Женщина заплакала. Слезы ее были обильными, как будто она несколько дней копила их в себе и только сейчас позволила выйти наружу.

Владимиров смотрел на нее с молчаливым сожалением.

— Елена Викторовна, — мягко начал он, — все-таки нам с вами нужно поговорить. Возможно, благодаря вашей помощи мы сможем найти убийцу.

— Да, да, — проговорила женщина, убирая слезы руками, — что я должна вам рассказать?

— Как вы познакомились с вашим бывшим супругом? Когда? При каких обстоятельствах?

— Познакомились мы с ним в парке 10 мая. Это было восемь лет назад. Кирюшке — моему сыну — тогда было всего пять лет. Я с ним гуляла. Он мячик забросил на дерево, а Кеша подошел и мячик снял. А потом он ухаживать стал. Так красиво. Смс-ки мне писал, цветы дарил. Я была просто счастлива. У меня ведь уже был брак, но с первым мужем я такого никогда не испытывала, да и он от меня ушел к понравившейся женщина на работе. А Кеша — он как подарок судьбы.

— Елена Викторовна, простите, пожалуйста, а Иннокентий работал, когда вы встречались?

— Нет, он искал себе работу, но нигде не брали. Он же был сиротой. Жилья своего в Москве не было, вот снимал себе комнату в общежитии, я, конечно, сразу его к себе пригласила. Он стал жить у меня. Нам место хватало. Все-таки двухкомнатная квартира. Он с Кирюшей помогал, его из садика забирал, а я работала.

— А где вы работали?

— В банке. Я же экономист по образованию. Начальником отдела по работе с VIP-клиентами.

— А когда произошла ваша свадьба?

— О, это было замечательное событие. Свадьба состоялась 2 сентября. В это день мои родители когда-то поженились. Они были педагогами, вот специально и подгадали, чтобы кроме 1 сентября у них было и 2 сентября — тоже как праздник.

— Свадьба была пышной?

— Нет, не очень. Кеша хотел, конечно, но я сказала, что не стоит. У меня шикарной первая свадьба была, а вот закончилось все печально.

— А дальше?

— У Кеши начались серьезные проблемы на работе, он ведь на работу устроился. Закупили они с товарищем партию товара, а вот реализовать не могли. Их поставили на счетчик, нужны были деньги. Немалые средства. Мне пришлось кредит взять на свое имя в собственном банке.

— А деньги вы мужу передали?

— Да, чтобы он смог с долгами рассчитаться.

— А потом?

— Потом он снова партию товара закупил. И опять не повезло. Пришлось брать новые кредиты, а отдавать было нечем. Кредиты легли на кредиты, и нам совсем не на что стало жить. Мне пришлось продать свою квартиру, а самой с сыном переехать к маме. А он переезжать не стал, говорит, давай пока отдельно поживем, стыдно мне у твоей мамы жить. И так как-то потерялась связь между нами. А еще себе подработку нашла. Стала работать в банке, а по вечерам бухгалтерские дела вести для двух фирм. Он даже навещать меня перестал, а потом я получила документы из суда — на заседание на развод. Он сказал мне, что не может жить со мной из-за того, что мне причинил. Я так просила его остаться, но он все-таки развелся. А потом перестал на звонки отвечать, просто не брал трубку.

— А фамилию вы себе его оставили?

— Да, конечно. Я еще долго его назад ждала. Думала, может быть, вернется. У меня мама умерла два года назад. Я стала его разыскивать, думаю, может быть, мы и заново сможем семью создать. Но он телефону поменял, в соцсетях его профиля нет, а как найдешь человека в многомиллионной Москве. А видите оно как, вы сами меня нашли.

И женщина заплакала.

Владимиров смотрел на ее покрасневшие от слез глаза и думал о том, что квартира появилась у Славинского именно восемь лет назад, вероятнее всего, она была куплена именно на деньги от взятых его женой кредитов.

— Елена Викторовна, я сейчас покажу вам фотографию, мне нужно, чтобы вы узнали вашего бывшего мужа.

Славинская закивала, увидев фото Иннокентия в свадебном костюме.

— Да, да, это он, в нашем свадебном костюме. Но фото не с нашей свадьбы. Он другой немного. Волосы по-другому подстрижены, борода, усы. А почему он снова в свадебном костюме?

— Не могу вам сказать, Елена Викторовна, — уклонился от прямого ответа Владимиров, — такую фотографию мне предоставили мои коллеги.

— Я хотела бы узнать, — продолжила Славинская, — а что произошло, вы же мне не сказали, как убили моего мужа!

— Его сбросили с моста еще живого, он утонул.

Женщина снова не смогла сдержать слез.

— Но мне можно будет его похоронить?

— Елена Викторовна, его уже похоронили родственники. Не буду от вас скрывать: он погиб на собственной свадьбе и родители его жены, которая также упала с ним с моста, похоронили их вместе. Простите.

У женщины началась истерика. Владимиров понял, что причинил ей боль, но иначе он не смог бы ей объяснить, почему ее бывший муж похоронен в одной могиле с другой женщиной. Его уговоры на нее больше не действовали. Пришлось вызвать скорую помощь, которая и увезла несчастную в больницу.

Владимиров проводил Славинскую, которую сопровождали врачи, до выхода из отделения и помог усадить ее в машину.

Вернувшись в свой кабинет, он почувствовал такую усталость, как будто целый день ему приходилось выносить обреченным людям смертные приговоры.

«Она его до сих пор любит, — с горечью подумал майор, — эх, парень, парень, чего тебе надо было от жизни. Жил бы ты со своей женой, как у Христа за пазухой, да и, может быть, смерть не пришла к тебе так рано!»

После обеда в назначенный час пришла четвертая по счету жена этого горе-супруга.

Владимиров быстрым взглядом оценил посетительницу. Перед ним стояла женщина лет сорока с цепким орлиным взглядом, чем-то похожая на крепкого бульдога.

— Добрый день, майор, — произнесла она, — мелком взглянув на его погоны. — Времени у меня крайне мало. Но проигнорировать вашу просьбу я не смогла. Что и где я должна написать и что рассказать?

— Я веду дело о вашем муже Славинском, — начал Владимиров, — мне нужно взять у вас показания.

— Что конкретно вас интересует? Понимаю, все в общих чертах. Так. Познакомилась я с ним около пяти лет назад. У меня в тот момент был трудный развод с первым мужем, дележ имущества и детей — у нас с ним два сына. И этот «мальчишка» мне в тот момент подвернулся. Я ведь женщина деловая, у меня свой бизнес. Он стал с ухаживаниями приставать. Я справки навела, узнала, что он хоть и сирота, но со своим жильем, правда, без работы, но если сумел жилье купить, значит, и работать умеет. Он сразу стал деньги у меня клянчить. Но я дала поначалу. Пусть думаю, парень развлечется.

— А свадьба когда произошла? — спросил Владимиров.

— Свадьба? А сразу после развода. Буквально через месяц. Это я отомстить хотела бывшему супругу. Он ведь мне сказал, что после него меня никто замуж не возьмет. Вот я ему нос и утерла. Тут же снова выскочила. Да еще за молодого. Славинский меня был на восемь лет младше.

— А после свадьбы?

— А после свадьбы он совсем уж разбаловался. Жить, видите ли, собирался за мой счет. И мало этого кредиты стал требовать для него брать, деньгами, что нам на свадьбу подарили, решил завладеть. Я долго не думала — ровно половину отсчитала ему из этих денег и за дверь выставила. А дальше мы через ЗАГС развелись. Больше я этого субъекта не видела.

— То есть ваше знакомство и ваш брак были очень недолгими.

— Да, всего заняло — сейчас подсчитаю — около девяти месяцев от знакомства до развода.

— Может быть, вы успели съездить куда-нибудь на отдых в теплые страны?

— Да ладно вам, какой тут отдых, я в отпуске уже лет десять не была. У меня работа, дети.

— Вы узнаете вашего бывшего супруга на фотографии? — спросил майор, показывая фото.

— Он, — безапелляционно заявила женщина. — А что на мошенничестве каком-то попался? Хитер был пройдоха. Мне даже кажется, что он на мне женился ради корысти. Позарился на чужое. Мой первый муж хотя и был скотина скотиной, но все-таки не ради денег со мной в ЗАГС пошел, а этот — сиротка — решил меня надуть. Правда, я из купеческого рода. Знаете, может быть, мы — Герасимовы. Савва Мамонтов мой дальний родственник. Мы в царские времена миллионами ворочали, да и в советское время бабушка и дедушка в торговле работали, я тоже женщина вполне обеспеченная и самостоятельная, поэтому мужу какому-то сопливому средства свои отдавать не хочу.

— Мы изучаем мошеннические махинации, которые он мог вести, — заметил Владимиров, — но ваш бывший муж погиб, и я пока занимаюсь расследованием его убийства.

— Погиб? — несколько удивилась «купчиха». — Значит, такая уж у него судьба. Я свободна?

— Да, вы можете идти. Спасибо.

Посетительница грузным твердым шагом покинула кабинет майора.

Состояние усталости, которое навалилось на Владимирова с утра его так и не покинуло. Ему осталось допросить пятую жену Славинского, проживающую в Петербурге. Пока все женщины, с которыми ему довелось побеседовать, не производили на него впечатление тех, кому была нужна смерть бывшего мужа. Одна его горячо любила и была готова простить все, другие две испытывали к нему, скорее, безразличие, а третья относилась с презрением. Но все это не являлось мотивами для мести. А здесь налицо все-таки была месть, подготовленная и блестяще — даже с риском для жизни — исполненная.

Владимиров давно думал об этом. Он прекрасно понимал, что киллеров нанимают в том случае, когда нужно устранить конкурента без лишнего шума и пыли чужими руками. Такие услуги, конечно, стоят дорого, но найти исполнителя все-таки возможно. Это же убийство выходило за рамки обыденности своей нестандартностью. Убийца, сидящий в иномарке, из-за которой пара упала с моста, сам рисковал. Одно неверное движение, и его машина могла бы также полететь в пропасть. Так рискуют непрофессионалы и те, кто ослеплен жаждой мести. Даже если предположить, что кто-то из врагов отца погибшей или даже обиженных Славинским подруг и жен мог заказать подобное преступление, оно было бы совершено иным способом. Подъехала та же машина и расстреляла бы молодых из Калаша или иного оружия. А здесь было четко спланированное убийство, исполненное с особым цинизмом.

Глава 6. Петербуженка

Между тем Левин собрал всю информацию, которая касалась погибшей невесты и ее семьи, и принес к Владимирову. Однако информация была достаточно скупа и не давала никаких особенных «зацепок».

Отец невесты разбогател в 90-е годы, как-то очень ловко приватизировав земли одного из крупных предприятий. Встал на ноги, начал вести торговлю. «Крышевала» его одна из солидных бандитских группировок. Но больше никаких очевидных связей с «братками» у него не было. А потом он создал свой банк, проработавший около десяти лет на рынке.

Единственная дочь банкира прожила типичную жизнь для девушки из ее среды. Училась в престижнейшей школе, поступила на платное отделение Высшей школы экономики, пришла работать в банк отца сразу на высокую должность. Что касается ее личной жизни, то в целом никаких особых событий в данной области не происходило. Были у нее поклонники, но родители не особо стремились выдать дочь замуж. Вероятнее всего, и Славинский им особо не нравился, однако дочь уже переступила через порог своего тридцатилетия, и родители смирились с кандидатурой будущего зятя.

— Она еще родителям сказала, что беременна от него, — заметил Левин.

— А вскрытие подтвердило факт беременности?

— Нет, не подтвердило. Видимо, ей так проще было выйти замуж.

— И еще, помнишь, мы с тобой об умении плавать говорили. Невеста также особо не умела плавать. Не так, чтобы совсем. Но плаваньем не занималась, и воды боялась.

— Да в ее платье не сильно-то поплывешь, — заметил Владимиров.

У майора была намечена встреча с последней женой погибшего. На этот раз он предложил Левину остаться в их общем кабинете. Уже пришел тот час, когда Владимиров договорился увидеться с Виталиной Райнер — так звали пятую пассию Славинского. Однако она задерживалась.

Дама вошла в его кабинет спустя два часа.

— Заставила вас ждать, простите, прилетела вовремя, но немного потерялась в вашем городе, давно не была столице, — заметила посетительница.

Это была высокая худая женщина с завитыми и уложенными в прическу светлыми крашеными волосами, с выступающими на бледном лице яркими губами и чуть прищуренными глазами. Ее нельзя было назвать красавицей, но во всем облике этой дамы чувствовался определенный шарм.

Когда женщина начала беседу, Владимиров понял, что одной из черт ее характера является некоторое жеманство. Посетительница своей мимикой и жестами чутко реагировала на каждый вопрос. Ее тело также активно участвовало в диалоге. Эта манера держаться отвлекала майора, он не мог понять, кто перед ним на самом деле.

— Славинский? Да. Я была замужем за этим человеком, — начала женщина немного нараспев.

— Как же вы познакомились, Виталина Сергеевна?

— Я в выходные поехала в Петергоф. Вы знаете, там просто замечательные фонтаны. И ко мне подошел с вопросом молодой человек. Мы провели вечер вместе. Он оказался из Москвы. Приезжал ко мне часто, а потом сделал предложение.

— И где вы собирались жить?

— Он сказал мне, что готов пока пожить у меня. И может быть, мы с ним купим потом большую квартиру.

— А у вас собственное жилье?

— Конечно, я всю жизнь живу в Петербурге. Иннокентий непременно настаивал на хорошей свадьбе. Но у самого средств для нее не было никаких. Я, конечно, имею определенные сбережения. Профессия позволяет. Я — дизайнер, кроме того, у меня своя школа дизайна. Обучаем и детей, и взрослых. Есть также студия, где можно сделать заказ. Но я решила организовать скромную свадьбу. Только для своих, сама себе платье спроектировала. Все прошло достойно.

— Славинский переехал к вам?

— Да, после свадьбы мы прожили вместе год. Потом расстались.

— Могу ли я узнать причину вашего расставания?

— Вообще-то это личное дело, но так уж и быть — я подозревала мужа в измене.

— На каком основании?

— Меня заинтересовало, что он делает в Интернете. Когда муж отсутствовал, я открыла его ноутбук и увидела, что он просматривал профили женщин в соцсетях, листал страницы сайтов знакомств. Я обратилась в агентство, которое предоставляет услуги наблюдения и выяснила, что мой муж параллельно знакомился с разнообразными женщинами, с некоторыми из которых он вступал в более близкий контакт. Тогда я выгнала его вместе с его барахлом. Развод оформили официально спустя два месяца.

— А больше вы судьбой бывшего супруга не интересовались?

— Нужно мне очень за этим изменником следить. И так он мне дорого стоил, чтобы куда-то деньги свои вложить — никогда, все на мои жил, я его поила, кормила, а он ответил мне черной неблагодарностью. Кстати, что с ним случилось? Ведь вы почему-то ведете его дело?

— Виталина Сергеевна, ваш бывший супруг убит. Он был сброшен с моста и утонул. А вы знали, что Славинский не умеет плавать?

— Понятия не имела. Может быть, кто-то из его подружек его на тот свет отправила?

— А вы считаете, что женщина способна сбросить мужчину в воду?

— Заказала кому-то исполнить ее месть, — нараспев промолвила Виталина.

Владимиров, несмотря на ее тон, почувствовал, что эта женщина все еще ненавидит бывшего мужа. Но вслух он спросил:

— Простите, а сколько времени прошло с вашего развода до сегодняшнего дня?

— Времени, — небрежно бросила посетительница, — не считала. Постойте, вероятнее всего, года полтора. Да, точно полтора года.

Владимиров предъявил Райнер фото Славинского. Она узнала своего бывшего супруга, также отметила, что в этом костюме он был на их свадьбе.

— Костюм совершенно не шел к моему платью, но Иннокентий настаивал, что будет жениться только в нем. Я посмотрела на фирму, узнала год выпуска. Такое старье, где только он его раздобыл. Упрямый же был.

Владимиров решил завершить их диалог.

— Виталина Сергеевна, не буду вас больше задерживать. Конечно, могут возникнуть новые детали, возможно, вы понадобитесь, но тогда будем держать связь по телефону?

— Хорошо, можно по телефону. А так Москву я люблю. Всегда есть на что посмотреть. Но летать мне не нравится. Все-таки самолеты иногда падают и разбиваются о землю. Судьба знаете. К тому же я не могу оставлять свою школу надолго без присмотра. Прощайте.

И посетительница с нескрываемой грациозностью встала и плавно вышла из кабинета.

— Непростая дамочка, — покачал головой Левин, когда она ушла, — и ты их всех опросил. Как тебе на всех терпения хватило!

— Вроде хватило, — усмехнулся Владимиров, — мне волнует, что мы знаем только жен этого Славинского, а ведь, вероятнее всего, у него были и подружки, которые приносили ему доход. Вот подружек будет найти труднее.

— Да круг подозреваемых широк, — согласился Левин, — а ты думаешь, что искать нужно именно женщину?

— «Cherchez la femme», — пошутил Владимиров. — Думаю, что все-таки это преступление связано с личностью погибшего, а не его невесты. А он весь в амурных делах как в манной каше перепачкался. И, заметь, у убийцы, по всей видимости, не было корыстного умысла. Чистое убийство из-за мести.

— Кстати, про убийцу, — продолжил Левин, — ребята из технического отдела рассмотрели видео с камер наблюдения на мосту. Как они ни увеличивали фото, так лицо убийцы не смогли разглядеть. Там даже на фоторобот не тянет. Он был в кепке. Лицо до глаз шарфом завязано. Только силуэт рассмотрели. Сказали, если мужчина, то субтильный, если женщина, то обычная.

— Вообще не густо, — заметил Владимиров.

— Что касается подозрений насчет подпила моста, то тоже все глухо. Когда ремонт делали, камеры видеонаблюдения сняли, а когда их поставили, то вообще никто к этим периллам не подходил: ни днем, ни ночью. Но есть немного позитива. У меня осведомитель имеется. Помнишь, может быть, Вася такой, крупный. Он ведь по авто и все что с ними связано спец. Так вот он мне сказал, что иномарку, которая в деле была, украли по наводке, мол, бабе какой-то иномарка понравилась, она ее и заказала. Угнали для нее, она получила, расплатилась. Как, конечно, выглядит, сказать никто не может.

— А машину хозяевам вернули? — спросил Владимиров.

— Пока следственные действия идут, но скоро вернут, там хозяйка, дамочка нервная, истерит что-то. Ей бы радоваться, что мы ее машину нашли.

— Да, Егор, — заметил Владимиров, — времени прошло две недели, предварительное следствие во всю идет, а у нас с тобой ничего толком пока и нет. Нечем нашу наготу прикрывать.

— Вот то-то и оно, — согласился Егор, — не люблю я этих альфонсов, стольким бабам голову вскружил, а нам тут разбирайся с теми, кто на него зуб затаил.

В этот момент на смартфоне Владимирова раздался телефонный звонок.

Дмитрий услышал в трубке взволнованный голос жены: «Дима, ну где же ты, ты же хотел поговорить еще раз со Степкой, он же завтра уезжает!»

Владимиров вспомнил, что сегодня утром уходя на работу, он обещал Наде вернуться пораньше, чтобы провести еще один ответственный разговор с сыном. Но рабочие дела опять заслонили домашние заботы. «Прости, задержался, уже выхожу», — произнес Владимиров, попрощался с Левиным и быстрым шагом пошел к выходу.

Глава 7. Семейные будни

Тревога его жены была обоснованной. Дело в том, что их сын шестнадцатилетний Степан переживал свою первую глубокую влюбленность. Объектом его романтического чувства стала ровесница Ксения, с которой сын познакомился в раздевалке спортивной школы. Ксюша занималась художественной гимнастикой и мечтала о серьезных победах на этом поприще.

Подростки стали активно общаться, переписываться в мобильных приложениях. Оказалось, что живет Ксения с мамой и сестрой недалеко от них — всего лишь через две улицы.

Несмотря на то, что Степан не спешил знакомить родителей со своей избранницей, он рассказывал о ней взахлеб. Владимиров понял, что его сыном овладело достаточно сильное чувство. Поэтому он решил издали посмотреть на взаимоотношения молодых. Это было нетрудно сделать. Весной подростки стали выходить по вечерам на улицу. В этой кампании гуляли и Степан с Ксюшей. Этим и воспользовался Владимиров, который однажды, совершая как бы вечернюю прогулку, незаметно примостился на скамейке, стоящей возле одного из подъездов, и стал внимательно наблюдать. Фонари светили ярко, дети расположились на игровой площадке, своими уже широкими телами занимая места на качелях для малышей. Подростки весело болтали.

Через час своих наблюдений Владимиров установил, что Ксения относится к Степану в целом позитивно, но с некоторым пренебрежением. Тонкая, высокая, выточенная постоянными занятиями спортом фигурка девушки, выделалась на фоне силуэтов остальных ее подруг. Ксения звонко смеялась, много говорила и явно претендовала на роль лидера этой компании. Степан вел себя как верный паж своей «королевы».

«Он повышает ее статус, — подумал про себя Владимиров, — девушке в шестнадцать лет важно, чтобы за ней кто-то ухаживал, при этом, к сожалению, чувства Степки нельзя назвать взаимными». Последнее умозаключение тревожило майора, он понимал, что отношения его сына и Ксени чрезвычайно зыбки, могут оборваться в любой момент, и это нанесет сыну глубокую травму.

Но сделать он ничего с этим не мог. Открыто говорить сыну о том, что он думает о Ксении, было не только бесполезно, но и могло оттолкнуть Степана. Поэтому единственно, о чем он мог просить сына, так это воздержаться от телесной близости с этой девушкой. О том, что до этого их отношения могли легко дойти, догадаться было нетрудно. Молодые люди сегодня рано теряют девственность. И виной этому не только их неразборчивость в половых связях, но и та мощная пропаганда секса, которая льется и с экранов телевизоров, и из глобальной сети. Сексуальные отношения рассматриваются как абсолютная норма поведения, как то, ради чего встречаются парень и девушка. О разрушительных последствиях этих отношений — физических и психических — не говорит практически никто. А между тем эти последствия часто ломают личности еще неокрепших подростков. И многие из них, повзрослев, жалеют о том, что встали на этот путь так рано, полагая, что их первый половой партнер все-таки являлся их ошибкой.

Владимиров понимал, что если Степан и Ксения станут любовниками, то возможное расставание окажется для сына куда более болезненным. Если же сын сумеет не преступить запретной грани, то спустя время, когда боль потери угаснет, он будет вспоминать эту девушку без особой обиды.

Ведь влюбляться надо, юноша должен научиться любить, научиться дарить себя другому, брать за его судьбу ответственность, как бы «прорастая» в другом человеке. Однако наука это трудна, поэтому заблуждения неизбежны. При этом опускаясь в бездну сексуальности, не имея на нее разрешения, как бы воруя хлеб, который ему предназначен в совсем другое время, подросток не учится любить, а делает первые шаги в хищническом потреблении другого человека. Именно это и ломает его душу.

Поэтому Владимиров вел осторожные беседы с сыном, говоря о той ответственности, которую несет молодой человек перед девушкой, если начинает с ней сексуальную жизнь. Но, несмотря на то, что у Дмитрия были вполне позитивные доверительные взаимоотношения с сыном, разговоры давались обоим с трудом. Степан не хотел ничего слышать, отмахивался от отца, говорил ему, что это его жизнь, и он в ней сам разберется, подшучивал над родителями и просто убегал из дома то в школу, то на спортивную секцию, то в гости к Ксении.

Этим летом дружба молодых людей усилилась, и Степан собрался пойти с Ксюшей и другими девочками из секции художественной гимнастики в туристический поход на байдарках. Родители должны были подписать свое согласие на это спортивное мероприятие.

В тот день Степан пришел с нужной ему бумажкой и буквально умолял мать выполнить его просьбу. Та испугалась и позвонила Дмитрию. Он пришел с работы, стал читать текст согласия и решил отказать сыну, понимая, что именно в походе будут созданы условия для особого телесного общения Ксении и Степана.

Степан был в ярости от его отказа. Владимиров никогда не видел своего сына в таком состоянии. Он кричал в адрес отца что-то несуразное, плакал и ругался.

А спустя еще два дня к мужу подошла Надя.

— Давай все-таки отпустим Степку в поход, — тихо попросила она.

— Ты же знаешь, почему я ему отказал, — заметил Дмитрий.

— Ты прав, Дима, но у него своя жизнь. Мы не можем отнимать у него право самому совершать свои ошибки. И Степан обещал мне, что он не совершить того, чего ты боишься.

Владимиров задумался. Он вспомнил, что еще несколько месяцев назад, когда их Степка только что познакомился с Ксюшей и стал пропадать с ней во дворе, Надя начала сильно ревновать сына к этой девушке. Для нее очень трудно было осознать, что Степан вырос, что он теперь почти самостоятельный человек, мало нуждающийся в ее опеке. Жена переживала эту перемену весьма болезненно, но в целом достаточно мужественно, поэтому в итоге смогла справиться с собой.

— Хорошо, я поговорю со Степкой, — ответил он.

Разговор прошел позитивно. Сын дал слово, что выполнит условие отца, и Владимиров подписал нужное ему согласие.

Степан уезжал в поход завтра рано утром. И Надя все-таки не могла скрыть своей тревоги, поэтому и позвонила мужу на службу, что делала крайне редко.

Глава 8. Поиски правды

Разговор с сыном прошел спокойно, Степан был возбужден и полон радостного волнения. Он уехал рано утром, и Владимиров, проводив его до автобуса, отправился на службу.

На месте он осмотрел привычную обстановку своего кабинета и вздохнул. Дело, которым они с Егором занималась, явно зашло в тупик, а раскручивать его было нужно. Главный ответ на все вопросы был где-то близко, но майор никак не мог понять всего до конца, сложить из разрозненных фактов целостный «пазл».

Он сел за свой рабочий стол и составил документ. Уточнил, на месте ли начальник, и поднялся к нему в кабинет.

— Товарищ полковник, разрешите доложить, — начал Владимиров.

— Слушаю, майор.

— В расследуемом мною деле о гибели на мосту Славинского и его жены открылись новые обстоятельства. Я все изложил на бумаге, можете ознакомиться. Речь идет о том, что погибший с помощью мошенничества присваивал себе денежные средства своих жен. Всего он был женат шесть раз. Поэтому я прошу выделить дело о мошенничестве Славинского в особое делопроизводство и наложить арест на принадлежащее ему имущество в виде машины, квартиры, а также на его счета в банках.

Начальник пробежал глазами по заявлению Владимирова.

— Даже так, — заметил он, — ловок был покойничек. А что насчет версий об убийстве?

— Предположительно Славинский и его супруга были убиты из-за мести одной из предыдущих пассий этого афериста. Однако круг его знакомств чрезвычайно широк, трудно разобраться, какая именно женщина совершила или заказала это преступление.

— Насколько я помню, — заметил начальник, — там была еще пропавшая женщина-фотограф. Что с ней? Удалось установить личность?

— Нет, товарищ полковник, пока мы ее ищем. Проблема заключается в том, что никто не знал ни ее имени и фамилии, ни того агентства, через которое ее наняли. Видеокамеры тоже ничего толкового не показали.

— Ладно, Владимиров, работайте, надеюсь на ваш профессионализм. Особое дело открыть разрешаю, все оформите, как положено.

— Есть, товарищ полковник.

Когда Владимиров спустился вниз, Левин уже находился на рабочем месте. Майор рассказал ему о цели своего визита к начальнику.

— Я пока буду этим вторым делом заниматься, нужно тебе чуть побегать!

— Ты мне всегда эту беготню навязываешь. Волка ноги кормят?

— Не сердись, Егор, тебе в деле общения с людьми нет равных. Я, знаешь, что подумал. Ведь Славинский после разводов полностью прекращал все контакты со своими бывшими женами. Менял симки, профили в соцсетях. Но чтобы совершить это преступление обиженная им женщина должна была как-то узнать о его предстоящей свадьбе. Москва — город немаленький, но здесь найдутся люди, которые благодаря общим знакомым пусть и шапочно, но имеют представления друг о друге. Что если эта женщина-убийца случайно узнала, что ее бывший муж или бывший любовник женится снова? Есть вероятность, что подруги погибшей узнают кого-то из бывших жен Славинского. Походи по ним, покажи фотографии, порасспроси подробности. Вдруг что-то и проклюнется.

— Поговорю, — уже спокойно продолжил Левин, — больше нам искать убийцу этого чудика негде, как среди обиженных им дамочек.

Егор занялся предложенным заданием, а Владимиров весь сосредоточился на разработке нового дела о мошенничестве. К тому же он предполагал, что можно будет найти и других пострадавших от Славинского женщин, кроме его официальных жен.

На следующий день он позвонил отцу последней жены Славинского — тому самому банкиру, который бы признан потерпевшим.

— Михаил Ефимович, будьте добры, приезжайте ко мне. Есть новая информация. Хотел бы вести вас в курс дела.

Уже через час машина банкира — Михаила Ефимовича Когановича — остановилась около отделения полиции. Из нее вышел полный, хорошо одетый мужчина и, спросив у дежурного номер кабинета Владимирова, пошел в указанном ему направлении.

— Дмитрий Александрович, — начал посетитель весьма вежливо, — я оставил все дела и приехал.

— Спасибо, — отозвался Владимиров. — Вы садитесь, должен дать вам пояснения по делу и предупредить. Сначала горькая для вас информация. Ваш зять Славинский оказался аферистом. К сожалению, брак с вашей дочерью уже шестой по счету в его карьере. Мотивом создания семьи стали корыстные интересы.

— Я так и знал! — буквально прокричал Коганович, — мне он сразу не понравился, но Светочка — понимаете единственный ребенок, да еще и дочка — это всегда слабость. Я не хотел, чтобы они встречались, но потом возникли обстоятельства.

— Знаю, — отозвался майор, — ваша дочь сказала, что она беременна. Это не подтвердилось.

— Да, не подтвердилось, просто она так хотела выйти замуж за этого негодяя!

— Так вот — разрешите продолжить. — Пока конкретной версией мы не располагаем, но предполагаем, что убийство произошло из мести одной из женщин Славинского. Проверяем его бывших жен, ищем любовниц. Вы ничем не можете в этом помочь?

— Что вы? Я ничего не знаю. Откуда? Единственно, что не могу понять, почему убили Свету, она же не была ни в чем виновата.

— Убили из ревности, ревность ведь ослепляет. Она оказалась большей жертвой чем ваш… чем Славинский.

— Да, да, — как бы машинально произнес Коганович.

— Михаил Ефимович, еще нужно уточнить один вопрос. В рамках второго расследования о мошенничестве мы наложили арест на все имущество Славинского. У него нет наследников первой очереди, но вы с супругой можете рассматриваться как наследники второй очереди. Так вот, вы не сможете вступить в это наследство.

— О каком наследстве вы говорите? Разве мне нужно имущество этого подлеца? Мне нужна живая и здоровая дочь, а ее теперь не вернуть ни за какие деньги. Знаете, я всю жизнь хорошо зарабатывал, дал Светочке все. Много времени проводил на работе, думал, она выйдет замуж, будут внуки, старость спокойная. А видите, как оно все. Не будь у меня этих денег, не позарился бы на них этот мошенник. У меня вчера лицензию у банка отобрали. В любое другое время — это настоящая катастрофа, а теперь мне все равно. Не для кого больше денег копить. Все продам здесь, уедем с женой в Италию, у нас там дом на берегу моря. Средств на жизнь хватит.

— Но суда вы дождетесь?

— Да, этому гаду или гадюке, что убийство совершил, в глаза посмотрим.

— Простите, не буду вас больше задерживать. Еще раз примите мои глубокие соболезнования.

И Коганович удался. Владимиров снова углубился в свои документы, зная, что вслед должна прийти самая пострадавшая из всех вторая жена Славинского. Майору предстоял непростой разговор.

Женщина вошла тихо и села на знакомый ей стул. Глаза она опустила.

— Должна попросить у вас прощения, — начала Славинская, — в прошлый наш разговор я доставила вам много неудобств. Обещаю, что такое больше не повторится.

— Ничего, Елена Викторовна, мы тут многое повидали. Но сегодня вам предстоит узнать тоже неприятную информацию. Держитесь.

— Что уж может быть хуже. Но я готова. Слушаю.

— Ваш бывший супруг Иннокентий Славинский являлся мошенником. Жил он за счет своих жен и, возможно, любовниц. Вы были второй из его жен. Всего он заключил шесть браков. Кредиты, которые вы для него брали, он истратил на приобретение собственного жилья.

— Это не может быть правдой! — прошептала женщина, едва сдерживая себя, — вы что-то путаете!

— Нет, Елена Викторовна, к сожалению, я ничего не путаю. Все это горькая правда. Мы открыли дело о мошенничестве. Вы являетесь одной из пострадавших. На имущество Славинского наложен арест. Думаю, дело будет доведено до суда. Найдите себе хорошего адвоката, он сможет доказать, что проданная вами квартира — это и есть те средства, на которые Славинский приобрел себе жилье.

— Но я не хочу.

— Вы не правы, — мягко продолжил Владимиров, — ваш бывший супруг обманул вас, он лишил вас и сына жилья. Вы вправе подать иск о возмещении материального ущерба, подумайте о своем сыне, ему ведь сейчас около тринадцати лет?

Женщина кивнула.

— Так вот, ваш сын имеет право на отдельное жилье, помогите ему в этом. Вы в силах сейчас обеспечить сыну более легкий старт в жизни.

— Я понимаю, но все точно так, как вы мне говорите?

— Да, так. Вы будете признаны потерпевший и потом ознакомитесь с материалами дела. А сейчас пока подумайте.

— Спасибо, можно я пойду, мне тяжело.

— Да, конечно.

Славинская ушла так же тихо, как и появилась в кабинете майора. Владимиров вздохнул и решительно позвонил всем остальным женам своего «клиента». Информация, сообщенная им, по-разному воспринималась женщинами. Однако в целом они поняли то, что хотел сказать им майор.

К концу рабочего дня в кабинет пришел Егор Левин.

— И все-таки это несправедливо, — начал он с притворной грубостью, — что ты сидишь в кабинете с кондиционером, а я бегаю по жаре по городу как гончий пес.

Владимиров интуитивно почувствовал, что его товарищу удалось раздобыть какие-то сведения, но он не готов выложить их сразу.

— Прости, Егор, но ведь самая суть нашей работы в этом постоянном исследовании процесса, я один в кабинете много ли найду, а вот ты….

— Ладно, давай без комплиментов и по делу. Фотографии жен я подругам погибшей Светланы Коганович показал. И одна из ее близких подруг узнала — кого ты думаешь — эту женщину из Петербурга. Говорит, что это — ее знакомая дизайнер, она у нее что-то когда-то заказывала. Она же порекомендовала ее Светлане в качестве свадебного дизайнера.

— Из Питера? А что в Москве дизайнеров нет?

— Это же богатеи, им нужно все, чтобы шикарно было: лучшие повара, лучшие дизайнеры — чтобы все обзавидовались. Да ладно с ними. Эта дизайнер Райнер приезжала из Питера консультировать. Сначала по Интернету что-то присылала, а потом приехала, чтобы все на месте осмотреть. Так вот подруга погибшей утверждает, что та присутствовала, когда она общалась с невестой. Заметь, жениха при этом не было. Эта Райнер предложила из живых цветов выложить имена жениха и невесты. Коганович сказала, что у жениха имя больно длинное Иннокентий. Райнер пошутила, не Смоктуновский ли? А невеста ответила, нет, но близко. Славинский.

— То есть она точно назвала фамилию жениха?

— Да, подруга утверждает, что назвала. Но дизайнер эта передумала имена из цветов выкладывать. Но это еще не все. Помнишь, эта питерская дамочка говорила, что давно не была в Москве. Я проверил. Это неправда. Она приезжала в Москву последние три месяца очень часто. И за день до убийства приехала на «Красной стреле», а уехала в ночь после произошедшего.

— Это серьезно, — заметил Владимиров.

— В принципе с такими уликами можно уже брать. Но ты не поверишь. Сегодня просто наш с тобой день. Я когда к тебе шел, то встретил Васю Поленко — ну из технического отдела. Они сказал, что у него для нас нашлись какие-то сведения. Давай сразу сходим, пока он еще на месте.

Владимиров и Левин спустились в технический отдел. Там за компьютером сидел Василий Андреевич Поленко.

— Что вы так долго? Через двадцать минут рабочий день закончится, и я пойду домой.

— Ладно, Василий, давай без угроз. И вообще как ты разговариваешь со старшими по званию?

— А я не опер и не следователь, я эксперт. У меня особое начальство, — огрызнулся Василий, однако было понятно, что никакого раздражения он не испытывает. — Я нашел инфу по вашему делу. Это где жениха и невесту убили. Вообщем есть такая программка особая. Запускаешь ее с конкретным фото человека, и она сама по всему Интернету ищет людей с таким же лицом. И у нас не абы какая программа, а настоящее «золото». Вообщем выскочило фото жениха и невесты в Интернете. И знаете, кто ее разместил? Женщина-фотограф из Иваново. Сейчас, я ее сайт в закладки добавил.

И Вася поискал что-то на своем огромном мониторе. Перед Владимировым и Левиным открылся сайт. На нем среди многих фото они увидели изображение Славинского и его последней жены. На сайте рекламировались услуги свадебного фотографа.

— Появилось это фото только три дня назад, — продолжал Поленко, — видите, вот эта женщина — Евгения Александровна Старостина. Она занимается фотографированием свадеб и часть фото выкладывает в сеть, заманивая новых клиентов. Смотрите, что она пишет под «нашим» фото. «Романтическая свадьба в центре столицы». Да тут и еще есть рассказ. Читаю: «Друзья! 20 июля этого года мне довелось создавать фотообраз замечательной свадьбы Светланы и Иннокентия. Пара была просто восхитительна. Посмотрите на их одухотворенные лица. А как красиво переливается вблизи молодых Москва-река! Желаем молодоженам такого же безоблачного и вечного счастья, какое несет эта река сквозь долгие века!»

— Да, река-то их и унесла, — мрачно пошутил Егор.

— Если фотограф выложила фото в сеть, то, скорее всего, ее использовали вслепую. Наняли, чтобы снять часть свадьбы. Заплатили. Была бы виновна — сидела бы тихо, как мышка, — произнес Владимиров. — Василий, спасибо. Мы пошли обратно к себе.

Поднявшись в кабинет, Владимиров сказал:

— Завтра пойду к начальнику — буду просить ордер на арест Райнер и разрешение на ее транспортировку в Москву. А для тебя опять найдется работа.

— Ты меня решил на этот раз в Иваново послать?

— Верно, кому как не тебе нужно заглянуть в этот город невест. Думаю, найти Старостину не составит труда. Но ты ее не спугни. Назначь встречу как клиент. А потом бери под белы руки и вези сюда. Она важный свидетель. Если все будет благополучно, то дня через два-три сюда доставят Райнер. Нужно устроить им очную ставку.

— Есть, товарищ майор, — насмешливо отозвался Левин.

Глава 9. Очная ставка

На следующее утро Владимиров доложил начальнику о результатах проведенного расследования. Тот согласился с его доводами и отправил запрос о задержании Райнер в питерское управление внутренних дел. Правоохранительная машина сработала на удивление быстро, и уже спустя три дня подозреваемая была доставлена в Москву для очной ставки.

За день до ее появления майору пришлось познакомиться с еще одной женщиной. Ею стала та самая Евгения Старостина — фотограф из Иваново, за которой он отправил Левина. Старостина оказалась худой высокой брюнеткой с выкрашенными в каштановой цвет длинными волосами. Одета она была с джинсы и легкую блузку. Вид у этой представительницы «славного города невест» был весьма напуганный.

— Я ничего не знала, меня просто наняли как фотографа.

— Если просто наняли, то расскажите, кто нанимал, при каких обстоятельствах вы познакомились с этим человеком? — спросил Владимиров.

— Мне позвонила на телефон женщина, сказала, что хочет пригласить меня снимать свадьбу, однако отметила, что сама свадьба будет в Москве. Она сказала, что является организатором этого торжества.

— А вы не удивились, что вас зовут на свадьбу в другой город?

— Да, конечно, удивилась и спросила, почему она хочет нанять меня. Та сказала, что времени остается в обрез — всего две недели, все московские фотографы уже заняты, к тому же, снимать нужно будет не всю свадьбу, а только ее начальную часть — выкуп невесты, ЗАГС и первую остановку. А дальше перед зрителями будет разыграно представление — некий сюрприз. Молодожены как бы случайно упадут с моста в воду. А там будут съемки в воде, потому что жених и невеста — чемпионы по плаванью. В воде их будет ждать специальный фотограф, он же поедет с ними дальше. А я после этого могу быть свободна.

— Ловко, — заметил Владимиров, — а какую денежную сумму за работу она вам пообещала?

— Очень много. Я так за один день никогда не зарабатывала. Две тысячи долларов.

— Да, это внушительная сумма. Вы ее получили?

— Не сразу, сначала аванс — 500 долларов. В рублях, конечно, по курсу. Эта женщина приехала ко мне в Иваново. И все подробно объяснила, как мне себя нужно вести. Сказала, что ищет провинциального фотографа, потому что среди столичных никто не возьмется половину свадьбы снимать, а тот — их фотограф — будет занят с утра, ему же нужно предварительно в воду зайти, все аппаратуру настроить. Она еще говорила, что гости не в курсе того, как будут развиваться события, что это специальный розыгрыш для них, что невеста и жених будут кричать от страха.

— А вам что она рекомендовала сделать, когда молодые упадут с моста?

— А мне она сказала уходить сразу, но уходить незаметно. Говорила, что может начаться паника. И еще, что меня могут признать виновной в случившимся и просто избить сгоряча.

— Вы так и поступили?

— Да, это было нетрудно. Но знаете, все произошло так натурально, мне даже самой жутко стало.

— А вы не догадались, что это был не розыгрыш?

— Да, мне капитан говорил, что это настоящее убийство. Но я просто не верю. Как же так, не может этого быть!

— Скажите, а как вам перевели деньги?

— Тем же вечером перевод пришел на мою карту. Все точно. Сумма просто огромная. А мне так нужны были эти деньги. У меня сынок маленький, всего два годика. Отец его нас бросил, вот я в декрете и работаю. А этих денег нам надолго хватит. И ремонт в квартире сделаем, и вещи ему купим, и еще…

Женщина осеклась. Она поняла, то говорит что-то не то и замолчала.

— А вы запомнили, как выглядела ваша заказчица?

— Да. У меня фотографическая память на лица. Она такая тонкая. Кстати, в парике была, в темном, а кожа светлая, даже прозрачная слегка. Глаза с прищуром.

— Хорошо, Евгения, давайте так. Завтра мы организуем очную ставку с вашей заказчицей. Она могла изменить внешность, общаясь с вами. Не кардинально, конечно, но все-таки. Пока мы рассматриваем вас как свидетеля по делу, но в вашем случае недалеко от соучастия в преступлении. Поэтому смотрите внимательно. Ночлег мы вам обеспечим. Не в СИЗО, конечно, но под охраной. Не вздумайте бежать. Помните, что от вашего поведения зависит судьба вашего сына. Мама на зоне — это страшно.

— Да, да, я все поняла. Но у меня фотографическая память на лица. Я ее узнаю. Не волнуйтесь.

На следующий день все было готово для очной ставки. Владимиров попросил двух женщин из сотрудников отделения сыграть роль подставных. Пригласил Райнер. Та, бросив на майора взгляд, полный презрения, села между ними.

Левин ввел Старостину. Та вошла в кабинет и через две минуты уже указала на Райнер, как на свою заказчицу. Видно было, что фотограф обрадовалась тому, что смогла ее узнать.

— Я же говорила, что у меня фотографическая память на лица, это точно она, ее морщинка на лбу, ее глаза, круги под глазами, ее овал губ…

— Ладно, замолчите, мне неприятно, — проговорила Виталина раздраженно. — Я все равно ни в чем сознаваться не буду.

— А вас никто и не понуждает к признанию, — отозвался Владимиров. Он поблагодарил подставных женщин и понятых, и все они удалились из его кабинета.

— Теперь будем составлять протокол, — продолжил майор.

Глава 10. Фаталистка

— Хотя бы закурить вы мне позволите! — выпалила Райнер гневно.

— Нет, у нас здесь не курят, — отозвался майор.

Женщина усмехнулась и вынула из сумочки пачку чрезвычайно тонких и дорогих сигарет. Закуривать не стала, но сигареты демонстративно бросила на стол майора.

Владимиров сделал вид, что не увидел этого жеста подозреваемой.

— Виталина Сергеевна, думаю, вам стоит рассказать все откровенно. Старостина опознала вас как заказчицу. И это уже не просто соучастие — это организация преступления — убийства двух и более лиц. Статья серьезная.

— Да помолчите вы! Дайте с мыслями собраться!

— Тогда расскажите все, как было! Мотивом преступления стала месть?

— А преступления не было! — вдруг как-то небрежно склонив голову набок произнесла Виталина, — все решила судьба.

— Не понимаю!

— Как же не понимаете? Я ведь не выстрелом их убила. Я создала условия, когда они могли погибнуть, но могла погибнуть и я. Или же вообще эти перилла выдержали внезапный удар, и все так и осталось мелкой неприятностью. Вообщем «русская рулетка», пистолет с одним патроном в патроннике к виску — и будь, что будет.

— То есть вы специально выбрали такой изощренный способ убийства, чтобы умыть руки? Чтобы снять с себя ответственность? — догадался Владимиров.

— Да, я не отрицаю, что наняла эту дуру-фотографа, почему-то решила, что вы ее не найдете! Как это она попалась в ваши сети — тоже судьба! И не на моей стороне в этот раз. Машину мне продали. Правда, люди сомнительные, но я указала просто, какую хочу машину и все. Водительский стаж у меня небольшой — можете проверить. Села за руль — а там решила — как будет. Если сама в эту пропасть улечу — так тому и быть. Все свои дела завершила, завещание даже составила. Но… улетели все-таки они, а не я… Значит, правда была на моей стороне.

Владимиров слушал свою собеседницу внимательно. Он догадался, что с этой женщиной нужно разговаривать на ее языке.

— Простите, но если вы склоняетесь к фатализму, то почему же сами участвуете в подготовке убийства? Оставили бы все, как есть. Я более чем уверен, что тогда бы ваш бывший муж был жив и его новая супруга тоже. Пусть его бы наказала судьба как-то иначе. Но все решили вы, просто сев за руль того автомобиля. Кстати, а как вы организовали проблему с подпиленными периллами?

Собеседница майора вновь усмехнулась.

— Это вообще не проблема. Чурки эти, что на мосту работали, за деньги были готовы подпилить, что угодно. Только покажи где, да заплати.

— Так просто, — откликнулся Владимиров. — А вы говорите — судьба!

Виталина бросила на Владимирова внимательный, но спокойный взгляд.

— Нет, я считаю, что имела право сделать то, что сделала. Но и меня судьба наказала. Знаете, есть такой закон всемирного воздаяния. Я в него верю. То есть в Бога не верю, что мне этот Бог с его церквами и молитвами. Так вот по этому закону я должна была узнать, что мой бывший муженек решил снова в ЗАГС сходить, я ему отомстила за все и, в первую очередь, за то, что использовал меня как пешку в своей игре. Да, он от нашего брака особенно не обогатился, но имя мое потрепал бессовестно. Вот его и настиг закон всемирного воздаяния. А для меня это воздаяние сейчас наступило, когда уже вы меня поймали.

— Виталина Сергеевна, вы не зверь, чтобы вас ловить. И не согласен я с вами. Невесту вашего мужа и его самого убил не слепой закон, а убили его вы, за что и будете нести ответственность. Я же могу вам предложить написать чистосердечное признание в содеянном.

Виталина вдруг схватила со стола свои сигареты, мгновенно щелкнула зажигалкой и сделала крепкую затяжку, а когда выдохнула, то наполнила небольшой кабинет едким неприятным дымом.

— Ничего писать я для вас не собираюсь. Факт участия своего подтверждаю. Адвокатов себе хороших найду. А с вами мне говорить уже не о чем, товарищ следователь.

— Воля ваша, — отозвался Владимиров.

Глава 11. Развязка

Владимиров оформил все документы надлежащим образом. Впрочем, как всегда завершая предварительное следствие с неплохим результатом, он не чувствовал того удовлетворения, которое часто возникает у опытного охотника, которому удалось поймать свою жертву. Майор понимал, что просто выполнил свою работу, постаравшись отделить «зерна» от «плевел».

Хотя результаты их с Егором деятельности были оценены. Начальник высказал устную благодарность на совещании, доброжелатели и недоброжелатели среди коллег тоже повели себя ожидаемо, потерпевшие, узнав о результатах следствия, сквозь нескрываемое горе также обозначили свою признательность.

Позже Владимиров узнал, что и второе из открытых им дел о мошенничестве в отношении Славинского дошло до суда. Иски в суд подали трое из пяти жен афериста. Не стала связываться с этой волокитой первая по счету жена, видимо, посчитав для себя эту затею излишней, и пятая жена, у которой были куда более серьезные проблемы. Суд в итоге обязал выплатить каждой из жен определенную часть суммы, полученную от реализации имущества мошенника. Крупная компенсация морального и материального ущерба полагалась второй супруге покойного — той самой несчастной Елене Викторовне Славинской.

Но сам Владимиров практически не интересовался окончательным судебным решением по открытым им делам. В течение трех последующих месяцев все его мысли и дела были сосредоточены вокруг сына.

После того летнего похода Степка вернулся в необыкновенно приподнятом настроении. Он буквально летал по дому, строя грандиозные планы на будущее. Однако Владимиров понял, что его сын все-таки нарушил данное ему обещание. Степка избегал смотреть отцу в глаза, как бы боясь признаться в том, что переступил ту самую запретную черту и его опьянение жизнью связано в первую очередь с опьянением физической близостью с любимой им Ксенией. Впрочем, Владимиров не обращался к своему возмужавшему отпрыску ни с расспросами, ни с укорами. Он молча переживал за сына, но все-таки надеялся на лучшее.

Беда пришла в их семью неожиданно. Майор узнал о случившимся от жены, которая в самый горячий рабочий час позвонила ему.

— Степа в больнице, переломы, ушибы, но жив, сейчас должна быть срочная операция. Приезжай скорее! — услышал майор какой-то незнакомый стальной голос жены.

Владимиров мгновенно бросил все дела, быстро объяснил свою отлучку начальству и бросился по указанному адресу. Через сорок минут он стоял уже на пятом этаже хирургического отделения детской больницы около чрезвычайно взволнованной жены. Надя не плакала, но немного заикаясь от переживаний, пыталась рассказать ему о том, что произошло со Степаном.

А произошло следующее. После шести уроков в школе сын отправился в спортивную школу, там, в раздевалке, он встретился с Ксюшей. Девушка не ответила на его привычное нежное приветствие, а отвела в сторону и спокойно сообщила, что на следующей неделе уезжает на подмосковную базу знаменитого тренера по художественной гимнастике. Приглашение в юниорскую команду олимпийского резерва она получила еще месяц назад, но решила пока никому об этом не сообщать. Теперь обучаться в школе она будет там же, домой приезжать редко, а со Степаном они расстаются в виду того, что спорт теперь занял все пространство ее жизни. На все протесты юноши и обещания ждать, стремление общаться с помощью мессанджеров, готовность приезжать на выходные на свидания Ксюша отвечала категорично. Она отвергала возможность такого общения. Отвергала жестко и прямолинейно. На прощание она потрепала Степана по плечу и пожелала ему всего хорошего.

По всей видимости, Степка был просто раздавлен таким сообщением от своей возлюбленной. И принял решение, которое могло стоить ему жизни. Он поднялся на четвертый этаж школы, подошел к лестнице, ведущий на чердак, вышел на крышу и бросился вниз на зияющий своей чернотой асфальт.

Его спас штырь от кондиционера, который торчал на уровне второго этажа, юноша зацепился за него одеждой, проколов себе низ живота, но все-таки именно этот штырь и смягчил падение.

К лежащему на асфальте Степану тут же подбежали люди, вызвали скорую, нашли руководителя его секции, который, разобравшись в произошедшем, позвонил Наде.

Теперь врачи, осмотрев Степана, повезли его на срочную операцию. Было необходимо зашить повреждения, которые нанес тот самый острый штырь.

Владимиров слушал свою жену, пытаясь сохранить внешнее спокойствие. Но сам он прекрасно понимал, что сегодня мог потерять сына. И эта мысль пронзила его глубочайшей внутренней болью. Он обнимал жену, говорил ей, что все самое страшное уже позади, что врачи обязательно помогут Степке, что потом они найдут нужные слова и приведут сына в порядок.

Прошло два часа мучительного ожидания. Наконец из операционной вышел мужчина-хирург и медленным шагом направился к ним.

— Жить будет, — пробасил он, — все зашили, сутки в реанимации, потом в палату переведем. Что же он у вас так-то!

— Спасибо, доктор, — прошептала Надя, — мы сами не знаем, почему он так поступил.

— Эх, еще один дурачок, но ему еще повезло, я гораздо хуже ситуации у суицидников этих видел. Вам, наверное, теперь будет нужно к психологу хорошему обратиться.

— У нас у обоих высшее психологическое образование, — зачем-то ответила Надя.

Хирург быстрым взглядом посмотрел на Дмитрия и его жену, пожал плечами и пошел к процедурному кабинету.

Владимиров догадался, что подумал о них с женой этот крупный серьезный мужчина. Впрочем, сейчас он чувствовал только облегчение и радость. Сын будет жить, он выкарабкался, а дальше он постарается помочь ему избежать подобных поступков в будущем. Да, Степка уже не станет никогда тем мальчиком, которого он носил на руках, но он будет жить и когда-нибудь встретит ту женщину, которую сможет вновь полюбить.

Майор поднял глаза. Перед ним возвышалось широкое больничное окно без штор. В окно било еще сильное сентябрьское солнце, смуглое вечернее солнце, которое давало надежду на благополучный исход этой трудной для его сына жизненной коллизии.

9. Дорога в одиночество

Из своей московской квартиры внезапно исчезает журналистка. Под подозрение попадает муж пропавшей — известный оппозиционер Арсений Майский. Майский всеми силами пытается доказать свою непричастность к этому преступлению. Разобраться, прав он или виноват, предстоит следователю Дмитрию Владимирову.

Рассказ «Дорога в одиночество» девятый в ряду цикла «Дыхание мегаполиса», повествующего о судьбах людей, живущих в многомиллионном городе.

Глава 1. Важный посетитель

Январский мороз сковал землю холодом и сонной дремотой. В многомиллионной Москве ощущалось суровое дыхание русской зимы. Прохожие спешили на улицах поглубже спрятаться в свои пуховики и куртки, надевали теплые шапки и перчатки, укрывали лица шарфами. И только в теплой прохладе метро горожане позволяли себе немного расслабиться.

Владимиров ехал на службу в утренний час-пик. Среди привычного равнодушия столичной подземки он заметил, что часть пассажиров оглядываются на двух молоденьких девушек, видимо, студенточек, спешащих на свои ранние пары. Майор также бросил взгляд в их сторону и понял, чем они привлекли внимание окружающих. Девушки были как-то несуразно одеты. Головных уборов на них не было, и крашенные плохо расчесанные волосы падали на длинные вороты нелепо раздутых пуховиков, обернутых в большие вязаные шарфы. Ноги же их были обуты в летние кроссовки, а дальше виднелись голые лодыжки, едва прикрываемые легкими джинсиками типа бриджей.

«Да, — подумал майор, — как же они по снегу да в такой обуви. А ведь не от бедности, от юности все это, мода, видимо, нынче такая — полубосыми зимой ходить. Кто это придумывает? А они повторяют».

Владимиров прибыл в отделение и через полчаса был вызван в кабинет к начальству. В кабинете сидел незнакомый ему человек средних лет с внимательным взглядом темных глаз.

— Вот и майор Владимиров, о котором мы с вами говорили, — начал начальник после обычного приветствия, — рекомендую его вам как одного из наших лучших следователей. У Дмитрия Александровича помимо юридического образования за плечами факультет психологии МГУ. Он умеет разбираться в людях. Думаю, что более достойной кандидатуры вам в этом деле не найти!

Владимиров мгновенно оценив обстановку, быстро догадался, что его скромные заслуги заинтересовали сотрудников организации, которые долгие годы в МВД почтительно именовали «смежниками». Эта структура, образованная еще в Советской России фанатичным и исполнительным Феликсом Дзержинским, долгие годы вызывала страх у простых граждан страны. И даже сегодня это было серьезное заведение, пестующее своеобразную элиту работников безопасности.

— Чем же я могу помочь, товарищ полковник? — решил начать разговор Владимиров с самого простого вопроса.

— А это сейчас пояснит нам Михаил Павлович, он как раз приехал по новому делу, которое мы планируем поручить вам.

В беседу вмешался посетитель, голос его звучал твердо и ровно.

— Майор, считайте, что мы с вами познакомились. Я и дело ваше личное уже изучил. Ваш руководитель прав, думаю, что именно вы как следователь нам подойдете. Сразу изложу, чем заключается суть. Вы знаете, что такое несистемная оппозиция?

Владимиров кивнул.

— Мы их, конечно, по-другому называем, но этот термин растиражирован в СМИ, поэтому подойдет. Так вот, как вы понимаете, это организованная структура со своими целями и особыми источниками финансирования. Они то затихают на время, то возникают снова, молодежь баламутят. А нам только что Майдана в Москве не хватало. Но это все понятно. Так вот один из наших подопечных, такой мелкий лидер этой самой оппозиции Арсений Майский вчера написал заявление о пропаже своей супруги. У вас один округ, так что дело на предварительное следствие передадут в ваше отделение. Мы планируем, что вы будете назначены следователем.

Владимиров еще раз кивнул, заранее понимая, что никакого воодушевления от будущего знакомства с этим новым делом не испытывает.

— Хорошо, вижу, что вы все оцениваете быстро, Дмитрий Александрович, — продолжил гость, — а теперь расскажу о подробностях. Супруга Майского — известная радиоведущая на «Маяке» — Татьяна Кручевская. У нее молодежные программы, легкая аналитика и прочее. Ей сорок полных лет, есть сын-подросток, родом из Курска, закончила факультет журналистики МГУ. Работает на радио уже лет пятнадцать. Проживала вместе с супругом в принадлежащей ей квартире на улице Новослободской. К делам его особого отношения не имела. Определенные майданные идеи среди молодежи, конечно, внедряла, хотя, скорее, не из политических воззрений, а по моде нашего времени показывать власти кукиш в кармане.

— Когда Кручевская пропала? — спросил Владимиров.

— Пропала ровно восемь дней назад. То есть пришла с работы домой и больше не появлялась. Дело все в том, что мы наблюдаем за нашим подопечным. Поэтому с уверенностью можем сказать, что из своего подъезда на своих ногах Кручевская не выходила. А вот ее супруг на следующий день вынес на помойку из квартиры пять увесистых пакетов. К сожалению, содержимое пакетов проверить не удалось. Также не удалось проследить, на какую свалку их увезли. Поздно мы спохватились.

— Вы подозреваете, что муж мог убить жену? — прямо спросил Владимиров.

— Да, — также прямо ответил Михаил Павлович. — Майский указал, что супруга взяла с собой лишь паспорт и теплые вещи, уехала в неизвестном ему направлении. У родителей в городе Курсе, где проживает ее сын от первого брака, она не появлялась, подруги и знакомые ничего об ее исчезновении не знают, на работе тоже разводят руками. В целом в тот вечер в квартире могло случиться все, что угодно. Не исключен вариант того, что Майский мог убить свою жену, расчленить труп и вынести его по частям. При этом вчера он все-таки написал заявление в полицию, поэтому это дело должно расследоваться официально сотрудниками МВД. Но мы хотели бы, чтобы следователь сотрудничал и с нами. Вы понимаете, что нам не нужно «липовое» дело об убийстве с подтасованной фактической базой. Это нетрудно будет проверить, и если что все зарубежные СМИ поднимут на штыки этой случай и будут твердить о нарушении прав человека в нашей стране. Однако если факт убийства удастся доказать доподлинно, то уголовное наказание в отношении Майского устроит всех.

— Понятно, — ответил Владимиров, — какие мои первые действия?

— Полагайтесь на ваш профессиональный опыт, но мы бы хотели порекомендовать провести экспертизу в квартире Кручевской. Ее муж в прошлом владел несколькими ресторанами, был успешен, однако в итоге обанкротился и остался ни с чем, тогда и подался в «борцы с режимом». У него на кухне хранится целая коллекция поварских разделочных ножей, наш эксперт готов проверить их досконально, установив, не было ли ими произведено то, о чем мы говорили.

— Это можно будет сделать, если провести беседу с Майским в его квартире. Правила предусматривают вызов его в отделение, но, думаю, можно договориться и о личной встрече в домашних условиях и привести с собой этого эксперта.

— Видите, Дмитрий Александрович, мы поняли друг друга, не будем вам мешать работать, но все-таки держите меня в курсе дела, мои координаты теперь у вас тоже есть, — с довольным видом отозвался собеседник Владимирова.

Глава 2. Обиженный судьбой

Спустившись в свой кабинет, Владимиров еще раз обдумал только что сообщенную ему информацию. Дело, конечно, будет сложным, и работать придется уже без помощи Левина, который на несколько недель отправился в командировку. В качестве оперуполномоченного майору назначен был помогать старший лейтенант полиции Василий Ерохин — расторопный молодой человек лет двадцати восьми, который, однако, при всех своих достоинствах никак не мог заменить такого нужного Егора. К тому же опека тех же самых «смежников» Дмитрия настораживала. Это значило, что предварительное следствие нужно будет вести с ювелирной точностью, которую всегда непросто исполнить.

Но для начала нужно было попробовать проникнуть на законных основаниях в квартиру, где проживала Кручевская.

Владимиров позвонил потерпевшему, представился и договорился встретиться в нужном ему месте сегодня в три часа дня. Майский, конечно, недоумевал, почему потребовалось прийти к нему в квартиру, но Владимиров смог сослаться на подходящее постановление и назначить встречу. С собой он планировал взять Ерохина и эксперта от «Михаила Павловича».

Но пока нужно было с максимальной точностью узнать, с кем ему сегодня предстоит общаться, поэтому Владимиров открыл рабочий компьютер и с головой погрузился в противоречивый мир Интернета. Он набрал в поисковике имя и фамилию Майского и стал читать все, что писали об этом человеке. Но писали о нем немногое. Он действительно ярко выражал свой протест существующей власти, участвовал в митингах, проводил молодежные сходы, марши несогласных, но всегда являлся в них фигурой «запасного» игрока, не обладающего ни особой харизмой, ни привлекательностью. В целом этот человек вел себя как обычный недовольный судьбой житель мегаполиса: жаловался на притеснения со стороны чиновников, коррупцию, засилье «ворья у власти», «дебилов в органах». На акциях протеста ничем особым не отличался. Единственный случай, связанный с ним и попавший в СМИ рассказывал, как Майский то ли случайно, то ли осознанно при задержании укусил сотрудника полиции за руку.

Как и положено пламенному борцу с режимом Арсений Майский вел страничку в Фейсбуке и на ней регулярно размещал отчеты о мероприятиях, в которых принимал участие. Но его фотографии и посты к ним в целом отличались банальностью, очень часто это были просто перепосты из групп других лидеров несистемной оппозиции.

Составив предварительный портрет своего нового подопечного, Владимиров внимательно ознакомился с документами по делу. Кроме обязательных бумаг в деле содержалось лишь заявление Майского о пропаже жены. Майору только лишь осталось, как подать запросы в сотовую компанию, услугами которой она пользовалась, для определения активности ее симки, а также уточнить, не использовались ли документы пропавшей: паспорт и водительские права.

Завершив эти обычные процедуры, майор с коллегами отправился в гости к Майскому.

Глава 3. Находка

Майский открыл им дверь в состоянии легкого похмелья. Это был худой светловолосый голубоглазый человек лет сорока пяти с немного небрежной русой бородкой на лице. Он внимательно оглядел Владимирова, посмотрел на его служебное удостоверение, однако оперуполномоченного и эксперта пускать к себе долго отказывался. И только после настоятельных уговоров майора согласился пригласить к себе в квартиру всех гостей.

Вслед за хозяином посетители прошли по узкому коридору в небольшую комнату, видимо, служившую гостиной. Комната была светлая, с простым удачным ремонтом. Однако сейчас многие вещи явно находились не на своих местах. Владимиров объяснил Майскому необходимость визуального осмотра помещений своими сотрудниками. Потерпевший махнул рукой, уже не сопротивляясь, однако высказывая свое раздражение.

— Сказали бы сразу, будем обыск делать, я бы не убирался, — съязвил он.

— Вы не правы, Арсений Анатольевич, — мягко возразил Владимиров. — Обыск производят по ордеру на законном основании у подозреваемых. Вы же являетесь потерпевшим, но так как ваша супруга объявлена в розыск, мы обязаны со всей тщательностью осмотреть ее последнее пристанище и будем благодарны вам, если вы поможете нам в этом.

— Да толку от вас, — сердито продолжил хозяин, — просто я живу по закону, хоть многим здесь закон не писан.

Пропустив мимо ушей последнюю фразу, Владимиров глазами показал Ерохину и эксперту, что они могут делать то, зачем сюда пришли, а сам решил пока побеседовать с Майским.

— Итак, Арсений Анатольевич, когда и при каких обстоятельствах пропала ваша супруга?

— Да я уже все написал в заявлении! Вы что читать не умеете! — как-то нарочито гневно воскликнул Майский.

— Нет, почему же, умею, — спокойно отозвался Владимиров. — Однако по опыту знаю, что в личной беседе могут открыться такие детали, которые потом помогают найти пропавшего человека.

— Пропала вечером в субботу. Это было 19 января. Она вернулась с работы с какой-то вечеринки, мы немного поссорились, она собрала вещи и заявила, что уходит от меня. Я значения не придал. Но на телефон она больше не отвечала, у родителей и на работе не появилась, поэтому я и написал заявления в полицию. Хотя и смысла не вижу обращаться в органы правопорядка в стране, где правопорядка нет.

— Это вы зря, — заметил Владимиров, — впрочем, вы имеете право на собственное мнение. Но сейчас нам просто нужно максимально большое количество полезной информации, чтобы найти вашу супругу.

Их беседу прервал эксперт, который попросил хозяина и майора зайти на кухню. Кухня была достаточно просторной, на видном месте красовалась серьезная коллекция ножей. Эксперт держал в руках один из них.

— Вспомните, пожалуйста, когда пользовались этим ножом? — спросил он.

Майский в недоумении пожал плечами.

— Понятия не имею, я, конечно, готовлю сам, но этот нож крупный, для мяса с костями, редко его беру. А что случилось?

— Дело в том, что мне необходимо взять его на дополнительную экспертизу. Разрешите?

— А с какой стати? — вдруг рассердился Майский. — Этим ножам, с вашего позволения, вообще цены нет. И я должен их раздавать!

— Арсений Анатольевич, мы оформим все, как полагается, потом нож будет вам возвращен! — вмешался Владимиров.

— Еще чего! — возмутился хозяин, — не нужны мне ваши бумажки. Вы все делаете, чтобы у человека последнее отнять. Не получится!

— Извините, Арсений Анатольевич, но нож все-таки придется забрать. Вы сами поставили нас в известность о пропаже супруги, так что идите до конца.

— А я не хочу до конца! — снова начал сопротивляться Майский. — И вообще вы все уже, что могли, нарушили. Врываетесь в дом, проводите обыск, да я о вас в СМИ расскажу, будете знать, как преследовать честных людей!

Несмотря на протесты хозяина, нож был изъят и помещен в специальный пакет для транспортировки, Майский пришел в негодование, так что Владимиров решил, что ему лучше будет поговорить с потерпевшим на следующий день уже в его рабочем кабинете. По опыту майор знал, что в отделении полиции даже у самых нервных потерпевших, свидетелей и подозреваемых эмоциональное раздражение как-то притихает.

Глава 4. Новые подозрения

Уже на следующее утро Владимирову сообщили, что на ноже были обнаружены следы человеческой крови, более того, группа крови совпадала с группой крови пропавшей Кручевской. Небольшие кровавые пятнышки также были зафиксированы на кухонном полу и в ванне. При этом последние пятна пытались смыть водой с разведенном в ней раствором какого-то моющего средства.

Михаил Павлович позвонил Владимирову по телефону и, не вдаваясь в общие детали, уточнил, намерен ли майор рассматривать Майского как подозреваемого в виду полученных против него новых улик.

— Пока подожду, — подумав, ответил тот, — собеседник он мало приятный, но будем пока так общаться, может, все и разрешиться.

— Ваше право, — согласился Михаил Павлович, — выдержка — одна из самых важных в вашей профессии вещей. Удачи вам.

Майский явился в кабинет Владимирова с некоторым опозданием. Вид у него был как у человека недовольного жизненными обстоятельствами.

— Вчера покоя не дали, сегодня на допросы уже тягаете! — проворчал он.

— Пока не допросы, а опросы, Арсений Анатольевич, мы ведем предварительное следствие по вашему заявлению, поэтому без вашего участия никак не обойтись, — ровным тоном заметил Владимиров. — Кстати, поясните, пожалуйста, откуда появилась кровь на ноже, который мы вчера у вас изъяли?

— Там была кровь! — возмутился Майский. — Что?! Сфабриковали уже! Дело против меня готовите!

— Не против вас, но экспертизе я должен верить, это ведь улика. Нужно разобраться.

— Да не будете вы ни в чем разбираться, как я сразу не догадался, что это была ловушка. Вы хотите навязать мне статью об убийстве из-за моих политических убеждений. Ведь я смею публично говорить о том, что не поддерживаю власть, открыто выступаю против коррупции и распила государственных денег, не готов мириться с ворами среди чиновников и работников МВД.

— Простите, но ваши политические убеждения здесь совсем ни при чем. Мы говорим о конкретных фактах. Среди них следующие: во-первых, ваша супруга согласно камерам видеонаблюдения не покидала в вечер и ночь своего исчезновения подъезд, во-вторых, в вашей с ней квартире найдет нож со следами ее крови, в-третьих, на следующий день после исчезновения жены вы вынесли пять увесистых пакетов с неизвестным содержимым. Этих обстоятельств уже достаточно, чтобы предъявить вам обвинение в умышленном убийстве!

Майский побледнел. Он как-то вжался в стул, на котором сидел и сразу же потерял большую часть своего боевого задора.

— Ловко сочиняете, вот как, значит, меня прижать решили. Да я только захочу, все газеты за рубежом будут писать о том, что вы со мной делаете! Откуда эта кровь взялась — не знаю, может, она сама порезалась, когда что-то готовила. Впрочем, готовила она редко и невкусно. А в пакетах лежали ее вещи, она сама мне сказала, что я могу их выкинуть, вот я и сделал это, мне лишний хлам дома не нужен.

— Простите, Арсений Анатольевич, скажите, пожалуйста, а кому принадлежала квартира, в которой вы с супругой проживали? — осведомился Владимиров.

— Ей принадлежала, — нехотя отозвался Майский, — а что тоже мотив для убийства? Я не дурак, как не понять. Но у меня и собственные средства имелись, мне ее квартира не нужна!

— Вы работаете?

— Раньше занимался бизнесом, но разве можно вести честный бизнес в этой стране? Но кое-какие запасы финансовые все-таки остались. А еще я возглавляю молодежное крыло партии «Новое время», консультирую в сфере гражданских инициатив, привлекаю молодежь к общественной деятельности. Вообщем верчусь с утра до вечера, как белка в колесе.

— У вас официальный доход?

— Что-то официально, но часть работы я выполняю на условиях волонтерства. А с молодежью по-другому и нельзя. Им нужны те, кто будет показывать им пример в жизни, а то их везде только прессуют: дома, в школе. Туда нельзя, сюда нельзя, а мы стремимся научить их быть свободными, учим самоуважению и умению бороться за свои права.

Владимиров подумал про себя, что его собеседник совершенно не подходит для роли вдохновленного любовью к подрастающему поколению «Макаренко», но решил перевести разговор в другое русло.

— Скажите, пожалуйста, а у вас с женой часто случались конфликты?

— В последнее время бывали, но мы уже пятый год в браке, надоели друг другу. Мы познакомились в моем ресторане. Знаете, может быть, ресторан «На седьмом небе». На всю Москву гремел тогда. Я влюбился. Ухаживал. Свадьбу сыграли. У меня тогда квартира была собственная, но потом с бизнесом проблемы начались, да такие, что пришлось почти все продать. Налогами да проверками меня задушили. Разве в этой стране можно вести нормальные дела? Это только если в цивилизованные государства подаваться! А здесь у нас — болото!

— А почему вы не иммигрировали? Начали бы бизнес в другой стране, если эта не устраивает, — не выдержав, съязвил Владимиров.

— Уезжать тоже непросто, ведь это англичанину какому-то повезло, что он родился в «Great Britain», ему и бизнес строить там легче, но мы и здесь все обустроим. Вы увидите, какая в наших руках будет сила. И тогда…

Майский пока произносил последние слова даже несколько преобразился, забыв, что произносит их не на многотысячном митинге, а в кабинете следователя МВД. Владимиров же понял, что позволил увлечь себя политическими беседами, когда как должен был заниматься совсем другими вопросами.

— Арсений Анатольевич, — продолжил он, — следствие располагает определенными уликами, которые указывают, что вы могли быть причастны к исчезновению вашей жены. Пока мы рассматриваем вас как очень важного свидетеля, но все может измениться. Поэтому вы должны согласиться не выезжать за пределы столицы.

— Да как вы смеете! — вновь возмутился Майский. — Нечего сказать, удружил я сам себе. Написал заявление и через два дня уже сам попал в подозреваемые. Ловко вершит дела наше правосудие.

— Арсений Анатольевич, — также спокойно продолжил Владимиров, — я прошу вас только не покидать пределов Москвы. Это и в ваших интересах, и в интересах следствия. Если же вы хотите написать явку с повинной или предоставить иные пока неизвестные сведения о произошедшем — пожалуйста.

— Нечего мне с вами разговаривать, я уже все сказал, — проворчал Майский, — могу идти?

И собеседник Владимира, бросив на майора презрительный взгляд, вышел из кабинета.

После его ухода Дмитрий невольно вдохнул. В целом он располагал определенным фактическим материалом, чтобы применить к Майскому более суровые меры, но был связан в этом деле «по руками и ногам». Больше всего майор опасался того, что дело завязнет именно на этом этапе. Майский пойдет в «несознанку», будет отрицать свою вину, а новых доказательств его причастности к преступлению найти не удастся. Будет исчерпан двухмесячных срок предварительного следствия, а существенных улик получить он не сможет.

И что тогда?

Владимиров понимал, что ничего хорошего его лично в данном случае не ждет.

Глава 5. Вокруг да около

— Вы полагаете, что явки с повинной от Майского не будет?

— Да, думаю, что он сам ни в чем не признается, да и давить на него опасно, — отозвался Владимиров на вопрос начальника, — в ходе опроса я не смог найти подтверждения, что именно подозреваемый совершил это преступление. Да, в последнее время у него были сложные отношения с женой, были обиды, но все-таки полагаю, что для такого преступления Майский «жидковат что ли». Этот человек обладает завышенной самооценкой, обидчивостью, мстительностью, он готов обвинять других в собственных неудачах, но при этом он неплохо умеет контролировать свое эмоциональное состояние и несколько труслив. Он не психопат. Убить и расчленить труп — это не его стиль поведения. Хотя, повторюсь, это лишь мои предположения.

— А следы Кручевской нигде найдены не были?

— Телефон ее отключен, никакими документами она не пользовалась, то есть нигде никаких следов — я проверял.

— Трудное дело, — покачал головой начальник, — ничем серьезным нам пока этого Майского не прижать. А доказательства нужно найти бесспорные. А вам придется их искать.

В течение следующей недели Владимиров вызывал Майского два раза в отделение полиции. Однако из их бесед ничего путного не выходило. Видимо, проконсультировавшись с кем-то о том, как вести себя со следователем, Майский сознательно провоцировал Владимирова на гнев и агрессию. При этом подозреваемый ничего противозаконного не делал и не говорил, однако вел себя как матерый двоечник в кабинете директора школы.

Об этом деле уже начали потихоньку писать либеральные прозападные СМИ, указывая, что на бездействие российского правосудия и повышенное внимание к фигуре мужа Кручевской, который известен своей активной политической позицией. Таким образом уже готовилась почва для того взрыва, который произойдет, если Майский будет объявлен подозреваемым. Вероятно поэтому, собеседник майора вел себя так, как будто он уже готовился сорвать определенный куш из роли «невинного страдальца».

Владимиров изо всех сил старался, чтобы их беседы строились вокруг пропавшей супруги и не имели отношения к непосредственной деятельности оппозиционера. Однако Майский, наоборот, всеми силами старался свести все ответы именно к политическому вектору и ему это в целом удавалось. Он много и пафосно говорил о возможном Майдане в Москве.

— Вы еще узнаете нашу силу, видели, как народ восстал против власти в Киеве, а ведь там зима была, холод, и люди все равно боролись и победили, и мы победим.

— Разве это была победа? — не выдержав, возразил Владимиров. — Это привело к разрухе, гражданской войне, потере территорий!

— Да потому что Россия проявила агрессию, — чуть ли не закричал Майский. — Кто нас просил вмешиваться? Наши вояки столько крови пролили, что вовек не отмыться! Украинцы же нас теперь ненавидят, готовы убивать и нас, и наших детей. Уже пора НАТОвские войска вводить, пусть лучше они шагают по Красной площади, народу простому тогда легче жить станет!

Владимиров силой воли заставил себя сдержаться. В эту секунду ему захотелось просто проехаться кулаком по лицу человека, который сидел и ухмылялся напротив него. Тема Украины и ее настоящего состояния была вообще глубокой душевной раной для Дмитрия. Сам себя он по праву считал русским украинцем и не мог примириться с тем, что сделали из родной для него страны те самые реформаторы, которые с конца 80-х годов сознательно разрушали вековые связи двух братских народов. Но майор понимал, что не должен показать Майскому свое особое отношение к «украинскому вопросу», потому что его боль была его слабостью, мишенью, в которую противник мог бить сколько угодно по своему усмотрению. Поэтому он не вступил в дискуссию, переведя их диалог в другую плоскость.

Когда подозреваемый ушел, Владимиров ощутил давно знакомую ноющую боль в висках. Это была мигрень, которая часто приходила к нему в ответ на тяжелые душевные терзания. Теперь майор отчетливо понимал, что, не имея на руках никаких других улик, он не сможет довести до конца это дело. А обличить Майского ему хотелось, и хотя личная неприязнь к подозреваемому никак не согласовалась с профессиональной этикой, Владимиров в этот раз вполне осознанно позволял себе испытывать глубокую личную неприязнь.

Глава 6. Особая папка

Спустя два дня ему позвонил Михаил Павлович.

— Как идут дела с нашим подопечным? — спросил он чуть насмешливо.

— Трудно, — честно отозвался Владимиров. — Ваш клиент ушел в «несознанку», а брать его сейчас себе дороже будет.

— Они у нас такие. Мой помощник отобрал определенную информацию по данному субъекту, как вы понимаете, у нас на каждого личная папочка имеется, не знаю, поможет ли она вам, но, может быть, и пригодится. Так что подъедет к вам сегодня часика через два. Все покажет, расскажет. А вы посмотрите, подумайте.

Через два часа действительно к Владимирову приехал молодой человек, который с исключительной вежливостью представился по имени-отечеству и предложил Владимирову просмотреть вместе с ним несколько видеофайлов.

На всех видео был Майский в «рабочей» так сказать для него атмосфере. Вот он — в легких джинсах и футболке с логотипом партии — среди молодых людей ведет своеобразную агитацию. Рассказывает о ситуации в стране, на рынке труда, объясняет перспективы, значение уличной борьбы, обещая, что каждый молодой человек, который вступит в противодействие с полицейскими, сможет с помощью хороший адвокатов из партии «Новое время» отсудить себе круглую сумму в евро от Европейского суда по правам человека. Вот он же на какой-то конференции опять-таки среди молодых рассказывает о возможностях бизнеса в нашей стране, указывая, что по-честному бизнес вести нельзя, потому что для этого нужны не только связи в органах власти, но и ежемесячная мзда всем чиновникам, которые контролируют этот процесс. А вот Майский на митинге кричит лозунги, агитирует, смеется. А дальше уже пошли видео другого плана, это было что-то вроде совещания «старейшин», которые происходили в увеселительных заведениях. Там Майский и его коллеги достаточно цинично обсуждали предстоящие мероприятия, и сам Арсений указывал, сколько человек нужно на них «подогнать», сколько из них будут вести себя агрессивно, сколько это будет стоить в финансовом отношении организаторам митингов.

«Прямо как поголовье скота продает», — подумалось Владимирову.

Видеофайлов в папке было много. И знакомство с каждым новым файлом не прибавляло к портрету подозреваемого, который уже составил для себя Владимиров, положительных черт. Майский был дельцом, но продающим не обычный товар, а торгующим «умами и сердцами» своих молодых подопечных.

«И откуда они такие берутся — эти Арсении Майские?» — промелькнуло в голове у Владимирова. И тут он впервые подумал о том, что они с подозреваемым — почти ровесники.

Что было в их общей юности? Да, тогда существовал еще Советский Союз, но это были уже последние годы жизни великой державы. Время пугало людей тревожной неопределенностью. И сам Дмитрий, будучи комсомольцем, не верил в громкие лозунги партии и правительства. Он во многом сомневался, и, в первую очередь, в том, что страна верными шагами движется к созиданию общества гармонии и благоденствия. Существовало как бы два мира: один — красивый парадный, созданных из надежд и ожиданий, а второй — реальный, каждодневный, сплетенный из быта и жизненных трудностей, которые встречали простого советского человека ежечасно. И если он — москвич из относительно благополучной интеллигентной семьи — постоянно ощущал все это, что же думали о партии и ее вождях его ровесники из провинции?

Молодежь тогда с восхищением смотрела на запад. Ветер свободы и материального благополучия окрылял и внушал надежду на разрешение всех накопившихся за десятилетия проблем. И Дмитрий тоже мечтал о том, что страна преобразится, что иго векового рабства будет, наконец, сброшено. Но пережив все то, что досталось ему и всем остальным в 90-е годы, не смог простить либеральным реформаторам тот грандиозный обман, который они сотворили с собственным народом. «Благими намереньями вымощена дорога в ад». Граждане СССР мечтали о переменах к лучшему, а получили развал страны, гражданскую войну на ее окраинах, распродажу за копейки государственного многомиллиардного имущества, нищету, безработицу, бандитизм и нравственное обнищание.

Это было время «Арсениев Майских» — беззастенчивых циников, готовых в угоду собственной корысти обещать что угодно, воровать, обманывать, уничтожать собственную страну и ее народ. Для них не существовало моральных запретов. И сегодня таких людей много еще и во власти, и за ее пределами.

Глава 7. Разговор начистоту

Когда молодой сотрудник особого ведомства покинул кабинет Владимирова, тот осознав, что его рабочий день кончился, пошел домой. Однако полученная им за прошедший день информация не отпускала майора, мысленно возвращаясь ко всему увиденному, он понимал, что его интересует уже не то, совершил ли Майский инкрементируемое ему преступление, а его прямо таки «паучья» миссия среди молодых людей.

Как бы невзначай майор вспомнил разговор, который состоялся между ним и школьным приятелем его сына около полугода назад.

В целом его Степан был аполитичным юношей, которого интересовал больше спорт, современные гаджеты и простейшее техническое моделирование. Однако в 16 лет сын под влиянием своего одноклассника Ильи Спиркина стал проявлять некоторый интерес к ситуации в стране. Илья был поклонником одного из популярных в сети либеральных блоггеров, который призывал молодежь бороться с коррупцией и заодно рассказывал о том, что в России все плохо потому, что власть имущие не желают создавать условия для развития государства. Очевидные проблемы в образовании, медицине, дорожном строительстве, доходах населения, кредитной сфере блоггер описывал в красках, прибавляя к ним свидетельства отсутствия карьерных перспектив для молодежи.

Как известно, молодые люди в любые времена в любой стране мира жаждут перемен и верят в результативность простых решений. Они же являются самыми ярыми поборниками справедливости, присовокупляя к вере в нее дух бунтарства и максимализм. Илья был именно таким молодым человеком, поэтому случайно разговорившись с Владимировым, стал рассказывать ему о своих политических воззрениях.

— Как вы не можете понять, что то, что происходит сегодня — это агония. Россия — огромная страна, с колоссальными запасами природных ресурсов, но все это принадлежит кучке людей, а остальные живут ужасающе бедно. В Европе и США такого нет. Там веками выработанная социальная политика, социальная поддержка, разумное распределение доходов. А что у нас!

— А что у нас? — спросил майор у своего юного собеседника, внимательно вглядываясь в его лицо.

— А у нас все по-другому, — выпалил Илья, и щеки его покрылись легким румянцем. — Государству нет до нас никакого дела, есть человек — нет человека. Все равно. Тем, кто у власти, на простых людей наплевать. Понимаете, в двадцать первом веке в центре европейского континента просто нельзя существовать стране с таким уровнем жизни, с таким уровнем преступности, коррупцией, с такими дорогами и дураками во власти.

— Да, — задумчиво проговорил Владимиров, — у нас всего этого хватает, но как исправить ситуацию?

— Да ведь исправить нетрудно, нужно только захотеть, — произнес уже разгорячившийся Илья. — Стране нужны перемены, нужно исполнение конституции, а не ее игнорирование: но это несложно — просто построить хорошую дорогу, не украв на нее асфальт, несложно — привлечь к ответственности преступника — а не прикрывать его за взятку, снять с людей кредитные и бюрократические кандалы.

— А кто же будет это делать? — спросил Владимиров.

— Мы сами, мы — честные люди, которые хотят перемен, которым не нужны эти заворовавшиеся коррупционеры, годами сидящие при своих должностях.

— Ясно, я все это уже слышал во времена моей молодости. Знаешь, мы тоже ждали перемен, и нам их обещали. И мы пошли вслед за этими поводырями. Но люди эти просто разграбили Советский Союз, снесли с карты мира единую страну и сейчас умывают руки, растранжиривая народное добро.

— Вы просто выбрали не тех, — выслушав реплику Владимирова, с уверенностью продолжил Илья. — Понимаете, я думаю, что наша страна сама ведет себя неправильно. Сказывается гэбэшное насилие и десятилетия страха. Но Россия должна перестать бояться открытой выйти в мир, должна перестать тайно создавать все новые и новые виды страшных ракет, чтобы пугать ими остальные страны. Мы — слепые гордецы, которые опьянены своим прошлым, но не видим настоящего, не умеем строить достойное будущее. Мы не учимся у других народов лучшему, а просто грозим всем ядерным кулаком. Мы должны измениться, и тогда и к нам будут относиться по-другому.

Илья говорил еще много. Владимиров смотрел на лицо этого юноши и понимал, что перед ним личность ищущего, стремящегося к правде человека. Человека, который пытается понять суть происходящих вокруг него событий, понять различие между «черным» и «белым», помочь окружающим людям. Но именно такие неопытные юноши превращаются в легкую добычу для тех, кто пытается извлечь из них выгоду, делая послушными орудиями своей политической борьбы. Именно такие «романтики» становятся центрами притяжений для своих ровесников, погибая потом в печально известных «небесных сотнях».

«Мальчик, похоже, идейный. А ведь и в мое время были такие, и даже больше, чем сегодня. Теперь это редко встречающийся тип», — подумал про себя Владимиров.

А вслух он сказал:

— Илья, я тебя понимаю, но предлагаемые тобой решения исходят из представления о том, что мир — это домик из кубиков. Ты видишь, что домик построен плохо, разрушаешь его до основания и просто перестраиваешь все заново. Но это хорошо только в теории. Я согласен, что возможности людей не равны — и это, конечно, не справедливо. Но исходит это не из внешних обстоятельств, которые можно исправить, а из несовершенства человеческой природы. Разве вороватые чиновники, которых у нас и правда хватает, не такие же люди, как мы? Люди из плоти и крови, которые ходили когда-то в школу, читали вслух рассказы о честности и праведности? Плохо, что они стали бессовестными, соблазнившись легкими деньгами, которые можно не зарабатывать своим трудом, а буквально получать из «воздуха». Но как исправить это? Как поставить на ответственные посты только честных людей?

Есть такая притча о драконе. Не знаешь? Там суть в том, что в городе в огромном замке жил дракон, который не давал покоя никому и забирал все золото простых жителей. Много молодых юношей приходило к замку убить дракона, но никто живым из него не возвращался. А потом выяснилось, что каждый юноша убивал дракона в бою, но увидев его несметные богатства, сам превращался в дракона. Так что исправлять несовершенство мира нужно с исправления собственных недостатков. А уж потом идти спасать мир.

— Но ведь не каждый человек в душе дракон. Есть же хорошие люди! Вот и их нужно ставить во главе страны, области, города!

— Есть, конечно, честные. На них мир-то и стоит. И таких немало. Но есть и подлецы. Поверь мне, трудно бывает отличить одного от другого. Как поставить у власти хорошего, а плохого отстранить и наказать? Тут только по делам можно судить. И то даже такой суд бывает несправедлив. И невиновные часто несут незаслуженное наказание. И многие потом ломаются из-за этого.

— А законы? — не унимался Илья, — разве нельзя создать такие законы, чтобы этого не происходило. Ведь многие законы у нас написаны неправильно.

— Это с чем сравнивать! — усмехнулся Владимиров. — Если с кодексом царя Хаммурапи или «Русской правдой» Ярослава Мудрого, то мы далеко вперед ушли. Но, может быть, наши потомки также найдут и в наших правовых кодексах изъяны. Ведь дело не в букве закона, а в готовности ее исполнения людьми!

— Вы так говорите обо всем, потому что не верите, что можно что-то изменить, — не унимался Илья, — а я знаю, что мы живет плохо, и если не будем ничего делать, то станет только хуже.

— Ты не горячись, а больше думай, наблюдай, особо в политические дела не лезь. Даже на митинги не ходи. У тебя кровь еще горячая, беды можешь натворить. А ответы на вопросы, которые тебя беспокоят, обязательно придут. Только ты должен сам их найти, а не получить в готовом виде от других. Эти ответы в твоем сердце, но нужно прислушаться к себе, чтобы их понять.

Этот разговор тогда немного утомил Владимирова, поэтому при дальнейших появлениях Ильи в их квартире он не стремился продолжать беседу с ним. Но теперь в процессе изучения этого нового дела все детали их диалога высветились перед ним новыми оттенками.

Молодым людям свойственно искать себя, они отрицают старое и жаждут нового, но именно сегодня тот пассионарный запал, который присутствует у молодого поколения, пытаются присвоить себе те, кто набирают особые «политические очки».

Майор вдруг подумал о том, что его дети — и есть то самое новое поколение, которому трудно будет устоять перед соблазнами легких решений, предлагаемые им их идейными интернет-вождями. Такое использование молодежи было невозможно в предыдущие столетия. Ведь власть царей и генсеков не предполагала такие способы «расшатывания трона» как цветные революции. И только прошлый век показал эффективность этой новой формы борьбы с неугодными политическими режимами. А для создания цветных революций как раз нужна молодежь. Разная молодежь. И такие как Илья Спиркин — жадные до справедливости мыслители-идеалисты, и такие как его сын Степан, готовые выйти на митинг просто «за компанию», и те, кого называют «трудными подростками» — агрессоры и разрушители.

А зазывать таких молодых людей, вести их за собой будут те самые «Арсении Майские» — взрослые циники, по тем или иным причинным потерпевшие жизненное фиаско на своих профессиональных поприщах, обиженные и судьбой, и властью.

«Сколько же желающих манипулировать нашими детьми! Сейчас идет настоящая „битва за молодежь“ — ожесточенная идеологическая борьба, в которой мы как старшее поколение явно проигрываем», — вдруг подумал про себя Владимиров.

И эти мысли несколько вечеров никак не давали ему покоя, а потом приходили в тяжелых ночных кошмарах.

Глава 7. Возвращение

Рабочие беседы с Майским превратились для майора в настоящее испытание, проявившееся в противостоянии двух взрослых людей с разными мировоззрениями и идейными убеждениями. Владимиров не сдавался, хотя и понимал, что его противник опасен и изворотлив. Однако его как опытного следователя это бесконечное топтание на одном месте сильно утомляло, а иных мер к подозреваемому кроме словесных баталий он применить не мог.

Спас Владимирова случай.

Выйдя из метро в ранний утренний час, он понял, что пройти до своего отделения привычные полкилометра будет трудно из-за крепкого мороза, поэтому решил дождаться автобуса и проехать на нем до следующей остановки. Нужный автобус появился быстро, майор вошел в переднюю дверь и остался около кабины водителя. Оттуда доносился голос радио. Ведущая говорила радостно и увлеченно, и уже прощаясь со слушателями, добавила, что с ними была «Татьяна Кручевская». Это имя поразило Владимирова так сильно, что он даже не услышал последовавшие далее привычные позывные «Маяка».

Он вышел из автобуса и, пройдя быстрым шагом несколько метров, буквально ворвался в свое отделение, забежал в кабинет, узнал телефон радиостанции. Позвонил, представился, попросил пояснить, появилась ли на работе журналистка Татьяна Кручевская?

Молодая девушка приятным голосом сообщила майору, что Татьяна как ни в чем не бывало пришла сегодня с утра на работу, начальник разрешил ей провести эфир, сейчас она находится в отделе кадров, видимо, разрешая вопросы относительно своего внезапного исчезновения.

Владимиров положил трубку, обещав перезвонить через минут пятнадцать, чтобы поговорить с самой Татьяной, и вздохнул. Получается, что никакого убийства ровным счетом и не было? А было обычное бегство жены от мужа в неизвестном направлении. Но как Кручевская вышла из своего подъезда? Почему так долго скрывалась? Почему ничего не сообщила родным?

Вопросов было много, к тому же у Владимирова нарастало раздражение в отношении этой журналистки, которая решила поиграть со всеми «в прятки» и тем самым заставила его так долго и бесполезно биться в сетях словесных противоречий с ее мужем.

Через полчаса телефонную трубку взяла сама Кручевская. Владимиров представился и пояснил, что расследует дело о ее исчезновении.

— Так как вы нашлись, а мы ведем предварительное следствие по вашему розыску уже месяц, то мне необходимо переговорить с вами. Приезжайте немедленно!

— Да, хорошо. Приеду, — отозвалась его собеседница.

Действительно через полтора часа в кабинете Владимирова стояла во всей своей красе приятная дама бальзаковского возраста. Это была высокая статная женщина с небрежным каре из темно-русых волос, с чуть насмешливой улыбкой и яркими зелеными глазами, в которых читался ум и кокетство.

— Татьяна Павловна, — с укором произнес Владимиров, тем не менее, чувствуя, что раздражение против этой особы его уже покидает. — Где вы были? Ваш муж написал заявление о вашей пропаже, я как следователь вел это дело, столько уже версий перебрал. Мы предполагали, что вас уже нет в живых, искали способы убийства!

— Сожалею, что я вас разочаровала. Все гораздо банальнее, чем вы думали. Я жива. Просто решила на месяц сбежать ото всех. Получилось чуть больше, чем на месяц. Мне нужно было хорошо подумать в абсолютном уединении.

— А где вы находились?

— У одной из моих закадычных подруг есть дом в глухой деревне Тульской области. Туда я и уехала. Уехала на перекладных. Причем даже телефон отключила, чтобы никакой связи с миром. А в деревне вообще никто этой зимой не живет. Я приехала — там холод просто собачий, все в сугробах, насилу дом нашла. Дверь открыла — ключ у них просто над баней висел. Хорошо, что дрова были, печь затопила. Согрелась. Еду нашла самую простую. Картошка, крупы, соления. Так и прожила месяц.

— И что ни разу не подумали о родных, о сыне? — спросил Владимиров.

— Нет, я о них все время думала. Был соблазн им позвонить, но боялась, что Арсений узнает, приедет ко мне, а мне нужно было решить.

— Что решить?

— Принять решение о разводе. И я его приняла. Мне нужно было со стороны взглянуть на наши отношения. И я поняла, что они себя исчерпали. Арсений не тот человек, с которым нужно встречать старость

— Простите, а как вы покинули подъезд вашего дома? Ведь там есть скрытые камеры наблюдения, которые вас не зафиксировали.

Кручевская бросила на майора быстрый взгляд.

— Оказывается, мы живем под постоянным прицелом видеокамер и даже не подозреваем об этом. Впрочем, я и вправду вышла через другой подъезд. Решила, что Арсений бросится меня догонять. Поэтому, когда вошла в лифт, поехала не вниз, а наверх, на 16 этаж, там чердак, вход на чердак открыт. Поднялась, прошлась по крыше, там наверху вид такой на Москву — одно загляденье, и спустилась уже на другой чердак, а там в подъезд, в лифт и все.

Владимиров подумал про себя, что эта была его оплошность, он не уточнил, стояли ли камеры скрытого наблюдения в других подъездах. Впрочем, информацию о наличии таких камер он получил от Михаила Павловича, поэтому не мог сомневаться в подлинности его слов.

— А что за пакеты выбросил ваш супруг после вашего исчезновения? — спросил Владимиров.

— Пакеты? Не знаю. Но если выбрасывал, то, наверное, мои вещи. Вот бессовестный, решил, наверное, меня позлить.

— Скажите, а нож на кухне? Вы пользовались в последние дни перед уходом ножами?

— Честно говоря, не помню, — ответила Кручевская уклончиво. — Ножи у него хорошие, я, конечно, что-то резала, но не помню.

Владимиров задумался, а потом мягко предложил Кручевской показать ему свои ладони. Журналистка поморщилась, но все-таки раскрыла руки. На левой ладони виднелся уже заживший порез, который при ранении был, скорее всего, достаточно глубоким.

— Вы порезались сами? — спросил майор.

— Да сама. Не хотела вам говорить, но так и быть. Вы прямо кудесник какой-то — мысли читаете, рану мои и ту нашли. После ссоры мне так плохо стало, взяла нож, думаю, вену порежу и все. Но страх взял. Ножом смогла только ладонь разрезать — да так больно стало, кровь сразу пошла. Я нож на место положила. Саму рану кое-как забинтовала. Тут и решила из дома бежать. Мне давно уже здесь тошно жить стало. И все к одному. И на работе все приелось, и муж достал — смешным стал казаться, ничтожным каким-то. А ведь когда-то я восхищалась этим человеком. Считала его смелым, сильным, независимым, умеющим не прогибаться перед властью и людьми. А потом вдруг сразу как-то его поняла, будто пелена с глаз пала. Увидела всю его пошлость и подлость. Больно так стало. Думаю, нет, нет, только бежать от него куда подальше. Домой к родителям ехать не захотела — чужие мне они давно. Спасибо, что сына воспитывают. Говорят, его лучше воспитаем, чем тебя. Так вот и пусть стараются. Вот и сбежала от всех и вся.

— И как помогло? — спросил Владимиров.

— А помогло! — вдруг как-то резко отозвалась Татьяна. — На работу я вернулась. Разговоры по радио говорить — оно дело нехитрое, но и жизненный тонус все-таки повышает. Пусть остается. А вот Арсения Анатольевича я из дома сегодня же выгоню. Пусть идет на все четыре стороны.

— Не мне вмешиваться в ваши отношения с супругом, сожалею о вашем браке и все, — заметил Владимиров. — Подпишите вот этот документ и ступайте с Богом. Желаю Вам больше не теряться.

Кручевская сделала то, что он нее потребовал Владимиров. Резким росчерком подписала все бумаги, встала и пошла твердой походкой к выходу. Вдруг, как бы случайно обернувшись, она насмешливо спросила:

— А вы что поборник крепости семейных союзов, если сожалеете о моем браке? Или мой супруг произвел на вас впечатление несчастного всеми покинутого страдальца?

— Ваш супруг вел себя здесь по-разному. Но вину свою отрицал и, как показало время, был прав. А мы его подозревали, хотя он и проходил по делу свидетелем. Но ведь вы сами хотели, чтобы его арестовали? Не правда ли?

— Почему? — спросила Кручевская, слегка вздрогнув.

— Вы сделали все, чтобы появились улики о причастности вашего мужа к вашему возможному убийству. Теперь я полагаю, что вы не планировали это заранее. Возможно, когда сознательно порезались его ножом, тогда и пришло к вам это решение. Кровь на ноже ваша, пятна крови вы смыли не все, из дома ушли через чужой подъезд, никому ничего не сказали. Работой рискнули, лишь бы никто не узнал, что вы живы. Телефон ни разу не включили. Симку другую не купили, чтобы иметь хоть какой-то альтернативной источник связи.

— Я не знала, вернее, думала, конечно, но до конца не хотела, чтобы Арсения арестовали из-за меня.

— Почему же вы вернулись?

— Нужно было возвращаться. Я всегда понимала, что все мы трагически одиноки. Одиноки всегда. С рождения до смерти. И я наконец-то решилась погрузиться в это полное одиночество. Но знаете, оказывается, быть Робинзоном Крузо — это очень трудно. Ведь я там и телевизор смотрела, и «Маяк» наш слушала. Даже узнала о своем исчезновении, о розыске. Но страшно. Мысли такие депрессивные в голову лезут, смерть по темным углам мерещится. Как в детстве. Холодно. Темно. Как на острове необитаемом. Нет, человек должен жить среди людей. Трудно одному.

— Если трудно, учитесь жить среди людей, — отозвался майор.

Кручевская замолчала и, вздохнув, произнесла каким-то приглушенным тоном:

— Вы простите меня, ведь я и вам хлопот доставила. Но честно, больше не буду.

И с этим детским обещанием она покинула кабинет Владимирова.

Глава восьмая и последняя

Михаил Павлович позвонил вечером того же дня.

— Выражаю вам благодарность, майор! — проговорил он.

— За что же благодарность, дело-то закрыто, пропавшая нашлась живая и невредимая.

— Как за что? За профессионализм! Представляете, посадили бы мы с вами с СИЗО этого субъекта — а она возьми и найдись. Скандала потом не миновать. Извиняться год бы пришлось. А сейчас все в порядке. Муж проходил всего лишь свидетелем. Супруга нашлась — все и разрешилось. Да и вам хорошо. У вас теперь лишнего «висяка» не будет. Вообщем закон и порядок.

— Да какой уж закон. Этот Арсений Майский с законом не дружит. Он, конечно, жену не убивал, но привлечь его нужно, и привлечь сами знаете за что.

— Он не один такой. Много их за последние тридцать лет развелось. Вот они издержки свободы. Хотя на каждого из них у нас «особая» папочка заведена. Придет время — найдет награда своего героя, и не надо потом петь песни про «кровожадный» режим.

— Да, но это уже ваша епархия, а моя миссия — слава Богу — завершилась!

— Так и удачи вам, майор. Если что — будем иметь вас в виду!

«Лучше не надо!» — подумал про себя Владимиров и вежливо попрощался.

10. Серенада мегаполиса

На что способен человек, ослепленный гневом? Можно ли в таком состоянии совершить преступление?

В предлагаемой читателям истории главный герой погибает из-за того, что невольно своими поступками вызывает у окружающих негативные эмоции. Личность преступника предстоит установить следователю Дмитрию Владимирову. Однако разгадка этого происшествия становится для всех неожиданной.

Рассказ «Серенада мегаполиса» десятый и последний в ряду цикла «Дыхание мегаполиса».

Глава 1. Будничные заботы

Ноябрьский вечер пронзал тело тысячами холодных иголок. Ветер гудел какие-то заунывные песни, нагоняющие тоску.

Глеб Анатольевич, в этот неурочный час возвращаясь домой, неожиданно для себя подумал о том, что спальный район столицы мало чем отличается от таких же спальных районов других менее знаменитых городов. И стоило тогда уезжать из родного Воронежа с его темными вечерними улицами и громадой многоэтажек, чтобы оказаться в Москве, с избытком наполненной и темными дворами, и бесконечной вереницей высотных зданий. Просто того и другого здесь было в десятки раз больше.

Но мысли путались в голове, и чувствовал себя Глеб Иголкин скверно. Голова кружилась, сосало под ложечкой, внутренности сжимались от ощущения липкой тошноты. «Эх, перебрал я с алкоголем, а зачем? Зачем хвастался? Значимость свою хотел показать, но кому и что показывать? Дурак одним словом».

С трудом поднявшись на лифте к своей квартире, Иголкин стал открывать дверь ключом. Но его опередили, дверь приоткрылась, и на пороге он увидел свою жену.

Одного взгляда Ксении было достаточно, чтобы вызвать в Глебе еще больший приступ самоукорения, что, однако, не помешало ему сказать что-то резкое, быстро раздеться и уйти в ванну. Ксения вздрогнула, обиделась, но обиду сдержала. Чувство дурноты не утихало, поэтому от позднего ужина Глеб отказался. Решил выпить снотворного и пойти спать.

Заснул быстро, снилось что-то очень тяжелое, непреодолимое, кошмарное. Сны мучили, давили, а к утру стихли. Как будто бы и не было ничего. Совсем ничего.

Глава 2. Утренняя тишина

Будильник прозвонил как всегда в шесть утра. Ксения Иголкина силой воли заставила себя подняться с постели. Голова была тяжелая, как у совершенно не выспавшегося человека. И немудрено — легла спать она в третьем часу ночи. Да и как легла! Со слезами, с мыслями о том, что Глеб, которого она столько лет так преданно любила, превращается на ее глазах в совершенно чужого ей человека. Да и где он вчера был! Неужели кого-то себе присмотрел? А мало ли их — этих наглых молодых девиц у него на работе! Бегают, ножки свои из-под коротких юбок показывают, мечтают уцепить мужчину посолиднее. И должность все это проклятая! А ведь она радовалась, что мужа сначала сделали ведущим специалистом, а потом доверили ему отдел возглавлять! А теперь — плакать от всего этого хотелось! Вот он уже по вечерам приходит пьяный, разговаривать не хочет, грубит.

Ксения с горечью глянула на мужа и отвела глаза. Смотреть в его сторону было неприятно. Она пошла к детям, которые мирно спали в соседней комнате на широкой двухъярусной кровати, посмотрела на их умиротворенные лица, ушла на кухню, занялась приготовлением завтрака и вдруг вспомнила, что муж еще не встал с постели. Он же опоздает на работу!

Ксения мгновенно оказалась в спальне, прикоснулась к Глебу, чтобы разбудить, но в ужасе отпрянула. Тело было удивительно холодным. Она поняла, что произошло непоправимое.

Глава 3. Буря и пламень

— Товарищ майор, вас ждет Анатолий Александрович, уже звонил два раза, просил вам сообщить, что, как только из управления вернетесь, сразу к нему.

— Спасибо, понял, — отозвался Владимиров на слова дежурного.

Через пять минут он был уже наверху. В глазах его начальника читалась некоторая нервозность. Он быстро поздоровался и также быстро сообщил Владимирову, что ему поручается заняться новым расследованием.

— Что за дело, товарищ полковник?

— Сейчас соберешь опергруппу, выедете на место, все узнаете. Вкратце скажу, что в семье одного из моих друзей произошло горе — погиб — при невыясненных пока обстоятельствах — его зять. Честный нормальный мужик, 37 лет. Работал в департаменте информационных технологий. Был на хорошем счету. Должность недавно новую получил. Умер неожиданно. Вскрытие показало, что причиной смерти стало обильное внутреннее кровотечение. Но погиб он не от естественных причин. Его отравили. И, скорее всего, чем-то вроде «Варфарина». Это препарат на основе крысиного яда.

Полковник замолчал. И на его холенном чисто выбритом лице отразился неподдельный гнев.

— Эх, жаль я сам не могу это дело вести. А то нашел бы этого подлеца или подлюку, что его на тот свет отправили. Что они с ума посходили! Ядом, для крыс предназначенным, людей травить! Ты извини, Владимиров, видишь, я нервничаю. Это после 25 лет службы. Знаю, что ты можешь это дело до суда довести. Так что все карты тебе в руки. Я о Ковалеве сначала подумал, но потом решил дело тебе поручить. Ковалев — он у нас карьеру строит, а ты клубки заумные распутывать умеешь. Так что давай — работай. Из оперов бери себе в помощь кого хочешь — хоть Левина, хоть этого Жилкина. Нужны будут еще люди — дам. И еще… Ксения — дочь моего друга — теперь получается вдова. С ней будь поделикатнее. Это все вчера случилось. Она еще от шока не отошла.

— Понимаю, товарищ полковник. — отозвался Владимиров. — Разрешите приступать?

— Иди, — устало проговорил начальник, — вообщем я на тебя надеюсь.

Владимиров в задумчивости спустился в свой кабинет. Новое дело явно не сулило ему ничего хорошего. Еще одно убийство, мотивы которого могут быть самыми разнообразными, еще одна нелепая и преждевременная смерть, в обстоятельствах которой ему теперь необходимо будет разбираться.

Впрочем, майору было не привыкать. Он давно уже понимал, что «работает на земле», среди реальных людей, способных подчас на такие поступки, от которых даже ему после стольких лет службы становилось не по себе.

Поэтому первое, что сделал Владимиров, спустившись в свой кабинет, он поздоровался с Егором Левиным и ввел его в курс дела.

— Конечно, опять тебя припрягли, а меня к тебе пристегнули, — произнес Егор, деловито отхлебывая чай из выдавшей виды чашки. — Кого они там отравили? Чиновника какого-то? Теперь нам с тобой бегать по Москве, искать всех любовниц этого убиенного, его друзей и недругов.

— Как всегда, — улыбнулся Владимиров, — вдвоем всегда веселее искать. — Кстати, начальник расщедрился, Жилкина нам с тобой дать обещал.

— Что… этого? — Левин недовольно поморщился, — да я как вспомню, какие он нам в прошлый раз выверты устраивал, так ничего с ним общего иметь не хочу.

— Да нет, не скажи, уже и время с тех пор прошло, а парню расти надо, что старое поминать. Зови его, будем совещание проводить.

— Ладно, — проворчал Егор, — но только будь любезен сам тогда его контролируй, мне не поручай. А то знаешь, мне с этой зеленой, да ретивой молодежью как-то не по пути.

Через полчаса Владимиров уже проводил оперативное совещание. Левин все еще хмурился и молчал, а вот Жилкин по-мальчишески радовался. После того, как он ненароком попал в беду, ведя вместе с Владимировым одно из расследований, ему стали поручать уж совсем «бесцветные» дела, а тут настоящее убийство, и мало того — отравление. К тому же молодой лейтенант отчего-то очень зауважал майора, полагая, что у того есть настоящие дедуктивные способности, поэтому он был очень горд, что его включили в опергруппу по этому новому «делу».

— Получается, что в настоящий момент мы располагаем только результатами вскрытия? И знаем только самую основную информацию о личности убитого? Так тогда надо к жене его поехать — поговорить, — предложил Жилкин.

— Да, вдова у нас теперь одна из главных свидетелей, — согласился Владимиров, я уже переговорил с ней по телефону, но она просит до похорон ее не беспокоить, не может пока найти в себе силы на встречу с нами. Поэтому опрашивать придется ближайшее окружение Иголкина на работе. Также у него есть родственники в Воронеже, приятели, друзья. Нужно найти как можно больше сведений об этом человеке, и тогда, быть может, мы сможем выйти на его убийцу.

— То есть вы предполагаете, товарищ майор, что преступление совершил кто-то из окружения Иголкина? — еще раз спросил Жилкин.

— Скорее всего, да, — отозвался Владимиров, — неумышленное отравление исключать совсем нельзя, но вряд ли оно имело место быть. Убийство по ошибке случайным человеком тоже, скорее всего, не то. Корыстный умысел я тоже исключаю: если бы его убили с целью ограбления, то нашли другой способ. Думается, что отравил его, вероятно, тот, кто с ним выпивал в тот вечер, ведь у него нашли высокий процент алкоголя в крови. Поэтому вам, Арсений, поручается завтра проследить маршрут Иголкина по камерам видеонаблюдения или иными способами. У него в телефоне геолокация, возможно, была. Вдруг удастся что-нибудь найти. Хотя и вероятность этого невелика.

— Есть, товарищ майор, — отозвался Жилкин.

— А мы с капитаном Левиным попробуем побеседовать с его сослуживцами. Организация серьезная. Может, что и узнаем.

Глава 4. Будни и праздники

Хотя Владимиров по своему служебному положению спокойно мог остаться в рабочем кабинете и поручить всю оперативно-розыскную работу Левину и Жилкину, он не стал этого делать. Кабинетная работа без реального взаимодействия с местом преступления, людьми, вовлеченными в этот процесс, родственниками, друзьями, знакомыми, как правило, была для майора слишком трудна. Он умел делать нужные выводы в непосредственном общении с потерпевшими, о многом догадывался и большую часть информации понимал с помощью интуиции и хорошего знания внутреннего мира разных людей. Причем часто на разгадку его наталкивали случайные обстоятельства. Но их нужно было еще увидеть в бесконечном потоке людских лиц, слов и поступков, а это требовало непосредственного участия во всех оперативно-розыскных мероприятиях.

Поэтому на следующий день Владимиров и Левин оказались на непосредственном месте службы так нелепо погибшего Иголкина.

Внутри здание департамента поражало свежим и несколько преувеличенным ремонтом, которого никогда не увидишь в отделении полиции, больницы или любом учреждении образования. Светлые и ухоженные кабинеты, коридоры с мягкими креслами и кофемашинами — все здесь должно было внушать мысль о том, что деятельность чиновника — это весьма прибыльное занятие, а саму судьбу «государевых слуг» можно назвать вполне успешной.

В 9.15 утра внизу у пункта охраны сотрудников полиции уже встречала приятная женщина лет тридцати пяти с внимательным взглядом острых голубых глаз из-под очков в круглой оправе.

— Доброе утро, — вежливо поздоровалась она. — Я — Татьяна Андреевна Васильева, заместитель Глеба Анатольевича.

Владимиров отметил про себя, что последние слова женщина произнесла с некоторым трудом. К тому же, несмотря на улыбку, в ее облике чувствовалось неподдельное волнение, однако, тщательно скрываемое ею. Чуть опухшие глаза, темные круги на лице, тщательно замазанные косметикой, выдавали ту внутреннюю тревогу, в которой она, вероятнее всего, находилась.

Спутница предложила Владимирову и Левину подняться на 2 этаж, где их ждал начальник департамента, желающий лично встретить полицейских. Впрочем, визит к начальству носил, скорее, формальный характер. Перед Владимировым и Левиным предстал высокий человек спортивного телосложения, прекрасно ухоженный и одетый, но с каким-то скучающим выражением на лице. Он отметил, что все сотрудники потрясены внезапной смертью работника, который зарекомендовал себя только с положительной стороны, и надеются на скорые результаты расследования.

Потом Васильева провела майора и капитана в отдел, который возглавлял Иголкин. В отделе было всего восемь сотрудников. Это были ровесники погибшего — относительно молодые люди до сорока лет, одетые в хорошие дорогие костюмы, вежливые, вышколенные, но не высказывающие никаких особых переживаний по поводу смерти их руководителя. Краткие беседы с ними подтвердили догадку майора — сотрудников отдела мало интересовал Иголкин, как человек, и еще меньше, как начальник. Особого уважения или интереса к нему они не проявляли, знали общую информацию о том, что родом он был из провинции, закончил там университет, приехал в Москву, обзавелся семьей, смог устроиться в мэрию на рядовую должность и дорос до должности начальника отдела.

Майор понял, что единственным человеком здесь, который знает о Иголкине больше остальных, является та самая Татьяна Андреевна, которая утром встретила их с Левиным и незаметной тенью сопровождала в течение дня. Поэтому он оставил Егора проводить опросы других сотрудников, а сам предложил Васильевой поговорить с ним наедине в небольшом кабинете Иголкина.

Татьяна Андреевна согласилась. Вдвоем они вошли в кабинет и Владимиров сел в кресло погибшего. Татьяна пристроилась рядом.

Несколько секунд они молчали. Было видно, что женщина тщательно обдумывает что-то, ее явно мучили сомнения. Владимиров решил помочь решиться на откровенный разговор.

— Вам трудно, Татьяна Андреевна, трудно не показывать своего горя, ведь Глеб Анатольевич был вам дорог?

Женщина кивнула и постаралась сдержать слезы, которые показались на глазах.

— Да что теперь скрывать, — как-то безнадежно бросила она. — Глеб умер, знаете, еще вчера я бы сгоряча пожелала его больше никогда не увидеть, а вот сегодня плачу, потому что его больше нет. Эх, все начиналось с такого вот незначительного служебного романчика. Я ведь одна, разведена давно, 37 лет — карьера в норме, но ни мужа, ни детей. Вот и нахожу иногда… друзей. И в этот раз все начиналось легко. Цветы, рестораны после работы. У него семья, я не вмешивалась в его жизнь, ничего не просила. Так встречались. Но тут…

— Расскажите мне о нем, его увлечения, друзья, враги….

— Да, попробую, но я многое не знаю, — вздохнула женщина и на ее лицо отразилось искренне переживание, — мы вообще как-то мало знаем, живем, работаем, сплетничаем, а друг другом в сущности не интересуемся. Рассматриваем как функцию: ты мне должен это сделать, а должна это.

Женщина замолчала, видимо, усилием воли заставляя себя вспомнить что-то важное.

— Вы знаете, мне очень нравилось, когда он курил. Он курил и думал, и его лицо, его карие глаза становились такими внимательными, будто он внутрь себя смотрел. Маску что ли свою привычную снимал. Что-то живое в нем проявлялось, настоящее. Он вообще осторожный был, общался со всеми ровно, к делу подходил с умом, так что недругов явных не было. О друзьях я тоже мало что слышала. Вроде ни с кем особо близко не сходился. А вот что любил — и не знаю. Музыку вроде любил, даже выступал где-то в студенческие годы. Но я его с микрофоном в руках никогда не видела. Он вообще солидным умел быть, к начальству приспособиться, понравиться кому нужно.

— Татьяна Андреевна, а почему вы не спрашиваете, отчего Глеб Анатольевич умер?

Женщина посмотрела на Владимирова с удивлением.

— Нам сказали, что это был сердечный приступ, но вызван каким-то лекарством сильным. А что разве нет так?

— Почти. Но его отравили ядом. Это несколько экстравагантно для сегодняшнего дня.

— Ядом? — на лице Васильевой обозначилось удивление. — Как можно ядом? С кем это он ел-пил? Он даже кафе-рестораны особо не жаловал, когда мы с ним там еще бывали, выбирал самые отдаленные районы, а потом уж и перестал приглашать. И подвозить меня на своей машине не стремился, так, отъедет в сторону от работы, я к нему в машину запрыгну, довезет меня до моей квартиры, там часик побудет и домой к жене. А живу я недалеко от него.

— Он всегда ездил на машине?

— Почти всегда, но иногда оставлял ее на парковке у здания департамента. Не знаю уж почему, спускался в метро и так вот добирался до дома.

Владимиров понял, что всю основную информацию возлюбленная Иголкина ему уже рассказала, что позволяло понять, как и где работал погибший. Майор еще раз взглянул на его кабинет и заключил, что ничего нового он не узнает. Все было дорогим, немного помпезным, но абсолютно безликим, даже фотопортреты действующего президента и мэра столицы на стене выглядели, скорее, как банальность.

Поэтому майор еще раз высказал слова соболезнования Васильевой и молча вышел.

Уже на улице ему подмигнул Егор:

— Ну что? Как тебя дама? С любовницей мы уже познакомились? Верно?

— Верно, — вздохнул Владимиров, — но только знаем от этого знакомства немного, не думаю, что это она. Такие не травят, обижаются, расстаются, но…

— Он для нее проходящий. Так номер в списке, — отозвался Егор. — Ты понимаешь, после пятой новой женщины все они как-то сливаются в одно лицо, один характер, главное перестаешь различать.

Владимиров поднял глаза на своего товарища. Несмотря на крепкую дружбу между ними, Егор редко рассказывал ему о своих глубинных любовных переживаниях, а тут его будто что-то задело самого.

— Знаешь, вот смотрю я на тебя, ведь у тебя, майор, даже любовницы нет, а живешь — не тужишь, детей воспитываешь. Правильный ты, может, поэтому все у тебя в жизни ладно. А я — как перекати поле — маюсь и никак себя не найду. Глянул я на эту Татьяну — такая же она перекатиха, ведь останется тоже одна, как я. И что ты будешь с этим делать?!

Владимиров промолчал. Он и сам понял, что связь Глеба Иголкина была непрочной. Для него Васильева была некой ППЖ — так во время войны называли походно-полевых жен, тех, кто компенсировал фронтовым начальникам отсутствие рядом близкой любящей женщины. Многие заводят легкие интрижки на работе, чтобы работать было веселее и проще, вот и их потерпевший не исключение.

А между тем в отделении полиции их возвращения с нетерпением ждал Арсений Жилкин.

— Товарищ майор, разрешите доложить! — бойко начал он. — Вы мне поручили проследить за маршрутом Иголкина в день его отравления.

— Поручал. Ну как, лейтенант, получилось что-то узнать?

— Немногое. Он обычно на машине на работу приезжал, оставлял ее на служебной стоянке, вечером также обратно. Но в этот день приехал почему-то на метро. Вышел с работы в 19.30, было уже, конечно, темно, поэтому я камеры даже особо не смотрел, но геолокация у него на телефоне была, сделал я запрос, смог установить, что он на метро проехал пару остановок, вышел и пошел к Старому Арбату. Гулять, видимо, стал.

— Долго гулял? — заинтересовался Владимиров.

— Гулял два часа, потом снова в метро и домой. Больше нигде не останавливался. Это пока все, но ведь мы уже имеем место его нахождения.

— Это неплохо, Арсений, — согласился Владимиров. — Теперь бы хорошо посмотреть камеры видеонаблюдения по Арбату, может быть, увидим мы нашего погибшего на них. Так что продолжайте работать.

— Товарищ майор, еще…

— Что?

— Я тут пока вас ждал, биографическую справку на погибшего составил. Вам прочитать?

— Справку мы могли бы и сами сделать. Опять вы торопитесь, Жилкин. Прямо впереди паровоза бежите. Ну да ладно. Читайте вашу справку.

— Сейчас. У меня пока немного. Я просто подумал, а вдруг сам погибшей нам подскажет, кто его убил.

И Жилкин, едва заметно запинаясь, начал читать: «Иголкин Глеб Анатольевич, 1981 года рождения, место рождения — город Воронеж. Закончил среднюю школу №34, поступил на факультет информационных технологий Воронежского университета. Занимался музыкой, был членом популярной в Воронеже группы «Анемия», вел концертную деятельность. После окончания вуза переехал в Москву, создал семью, работал…

И Жилкин повторил уже знакомые Владимирову вехи рабочей биографии Глеба Иголкина.

Владимиров слушал своего молодого коллегу и думал. Что сказать, типичный путь, похожий на судьбы многих людей. Однако что-то в этой судьбе было нестандартным. Только что? Да вот хотя бы путь от музыканта в чиновники. Почему Иголкин бросил занятия музыкой, если они ему нравились и создавали ощущение востребованности, почему не попробовал себя на музыкальном поприще в столице? Пусть бы дело не пошло. Ежедневно покорять Москву приезжают огромное количество талантливых, способных и откровенно бездарных провинциалов. Конечно, большинство из них не реализуют взлелеянной «столичной мечты», потом они либо возвращаются в родные города, либо оседают в мегаполисе на иных работах. Но люди пытаются что-то сделать, обивают пороги музыкальных студий, ходят на всевозможные кастинги, а этот молодой человек даже не попробовал? Почему? Догадался, что не получится? Не верил в возможность успеха? Решил заняться чем-то более прибыльным?

Ход мыслей Владимирова прервал вопрос Жилкина:

— Товарищ майор, мне, может быть, еще что-то на этого погибшего поискать? Я ведь готов и в Воронеж съездить! Говорят, что это большой красивый город! А еще у меня там троюродная тетя живет!

— Погоди пока в Воронеж, лейтенант, ты мне еще здесь понадобишься, да и командировочные для встречи с этой тетей тратить наша бухгалтерия не согласится! — чуть насмешливо отозвался Владимиров, и потом добавил более серьезно. — Давайте, Арсений, вернемся к изучению камер видеонаблюдения на Старом Арбате. Как мне помнится, их там немало, может, что-то и найдем.

Глава 5. Неподдельное горе

— Ты его видел? — возмутился Левин, когда Жилкин вышел из кабинета выполнять порученное задание. — Отчего он такой? Во все дырки лезет. Это ты у нас гуманист, жалеешь его, а я бы на твоем месте….

И Левин сделал выразительный шест около шеи рукой.

— Ладно тебе, Егор, не горячись, — с доброй улыбкой успокоил его Владимиров, — все мы были в его возрасте, и он до нашего дорастет, тоже будет молодежь учить, ворчать при этом. Нам сейчас люди нужны. Тем более что начальник это дело под особый контроль взял. А парень пусть работает. Может, сможем дело по горячим следам быстро раскрыть.

Левин помолчал и через несколько минут спросил:

— Ты сам завтра пойдешь с вдовой общаться? Похороны вроде у них сегодня. Нам велено не светиться. А мне вот завтра порученьице нужно кое-какое выполнить. Я тебе там не нужен?

— Делай свои дела, Егор, — отозвался Владимиров. — С вдовой завтра сам поговорю. Протокол опроса составлю.

— Ну и лады. Тогда если что — я на связи.

На следующее утро Владимиров, придя на место службы, позвонил Ксении Иголкиной и после того, как убедился, что она готова к встрече, выехал к ней домой. Жили Иголкины в отдаленном Дмитровском районе столицы. Добираться пришлось почти два часа. Впрочем, для Москвы такие долгие переезды вовсе не редкость.

Многоэтажные серые дома стояли как рядовые действующей армии, чуть насупясь, готовые дать отпор любому чужаку. Владимиров с некоторым трудом нашел нужный ему адрес, вошел в подъезд, поднялся на десятый этаж.

Дверь перед ним открыла женщина, чуть за тридцать с распущенными темно-русыми волосами, одетая в длинный широкополый халат. В ее лице читалось выражение какого-то неподдельного неверия во все происходящее.

— Проходите, вы ведь из полиции, Дмитрий Александрович…

— Владимиров, — подсказал майор.

— Да, простите, я забыла вашу фамилию. Вы проходите в комнату, со мной сейчас мама, она мне сказала, что вы нам поможете, что найдете его.

И женщина заплакала.

Владимирову часто приходилось общаться с людьми, находящимися в состоянии крайнего горя. И каждый раз — как он этого ни хотел — он не мог оставаться безучастным к чужой беде. Профессиональные навыки психолога не помогали, он не мог выстроить нужного барьера, не брать на себя чужих переживаний, однако, глубоко сочувствуя людям, он не имел права показывать своего сочувствия. Поэтому и сейчас майор молча снял обувь и прошел в указанную ему комнату.

Ксения Иголкина вернулась к нему спустя несколько минут. Вместе с ней пришел мягкий запах какой-то успокоительной настойки.

— Еще раз простите, — сказала вдова более твердым голосом. — Я не знала, что это так больно. Жила и не знала. Давайте тогда о деле. Мне самой трудно. Вы лучше спрашивайте.

— Да, Ксения Сергеевна. Я должен узнать, какие события произошли в тот вечер 1 ноября, когда ваш супруг вернулся домой. Что он говорил, как себя вел…

Женщина задумалась, как бы машинально откинула назад тяжелые, не уложенные волосы. Вздохнула.

— Я мало что у него тогда спросила. Помню, что ждала долго, звонила, а он на телефон не отвечал сначала, потом взял трубку, я услышала, что он уже не на работе. Там какие-то мелодии популярных песен звучали. Почему-то подумала, что это в ресторане. Решила, что у него рандеву с женщиной. Заревновала. Стала снова звонить, но он уже не отвечал. Пришел домой в первом часу ночи. Был пьян. Я спросила, что с ним, но он меня обидел. Я не стала больше разговаривать. Сказал, что есть не будет и пойдет спать. И ушел в нашу спальню. А я к нему идти не хотела. Потом уже после двух часов ночи заснула там. А утром… А утром все уже было кончено.

— Вы вызвали скорую? — осторожно спросил Владимиров.

— Вызывала, но… это было уже лишнее. Я даже не врач, просто химик-технолог по образованию. Но все поняла сразу. Потом испугалась, что дети это все увидят, вызвала маму, детей собрала, скорая тут приехала, а потом снова приехали, нет, не врачи, эта бригада, которая в морг забирает, и его увезли.

— Значит, вы не успели ни о чем поговорить с мужем в тот вечер?

— Нет, не успела. Ревность эта проклятая. Тогда мне казалось все это так больно. Прямо растерзать его своими руками от гнева хотела. А теперь я понимаю, что такое настоящая боль. Теперь думаю: пусть он был бы с кем угодно, лишь бы живой. Мне так странно, что мы его похоронили. Фото на могиле вчера поставили. Вроде он: его карие глаза, его улыбка, а все чужой, как будто маска это, а он сам с нами остался, вот дверь откроется и войдет.

Ксения вздрогнула и замолчала.

— Ксения Сергеевна, может быть, вы замечали что-то странное в последние дни? Может быть, ваш муж рассказывал вам о том, с кем он встречался?

— Нет, мы вообще в последние месяцы как-то мало с ним говорили. Ссорились, если честно. Он шутил, что у нас 13 лет брака — вроде как трудный период. Он все больше музыку свою слушал.

— Какую музыку?

— А он ведь с юности музыкой увлекался, пока в Воронеже жил. У них там даже группа музыкальная была. Вот он и на компьютере своем музыку слушал в наушниках, чтобы нам не мешать, ему и диски часто дарили. Если хотите — покажу.

— Покажите.

Ксения встала и подошла к небольшому компьютерному столу, стоящему в глубине комнаты.

— Это тут, — продолжили она. — Вот и диски, все стоят по полкам.

Владимиров действительно увидел весьма богатую музыкальную коллекцию. В основном это были песни малознакомых ему групп, немного популярной классики, немного из творчества бардов. А вот один диск лежал не в положенном ему углублении, а просто на компьютерном столе. Владимиров взял его в руки: «Святослав Суданский — автор-исполнитель: шлягеры и песни» прочитал он. Диск был оформлен необычно: первые буквы «С» имени и фамилии музыканта были переделаны в скрипичные ключи.

— Что это за диск? — спросил майор у Ксении.

— Не знаю такого, вот видите, и места у него нет, значит, его недавно Глебу кто-то подарил или купил он его где-то.

Владимиров раскрыл пластиковую коробку и увидел на ней дарственную надпись: «Примерному приятелю Иголычу от Святослава Суданского». Причем опять вместо «С» были написаны выразительные скрипичные ключи.

— Почему Иголычу? — спросил Владимиров.

— Глеба так называли его товарищи в юности, — отозвалась Ксения, — он и в Живом журнале, где мы с ним познакомились когда-то, тоже Иголыч, правда, об этом почти никто не знает, Глеб не любил афишировать свою личную жизнь, свои мысли и переживания под настоящим именем. Так вот этим ником и пользовался. А что касается этого диска, то, вероятнее всего, ему подарил его друг, но я совершенно не помню ни его имени, ни его фамилии.

Между тем в комнату вошла женщина. Обернувшись к ней, Владимиров догадался, что это мать Ксении. Он сразу оценил ее властный взгляд, тонкие плотно поджатые губы, саму манеру держаться твердо и с достоинством.

— Добрый день, решила присоединиться, может, и мои ответы на что-нибудь сгодятся, — вежливо начала женщина.

— Простите, не знаю, как к вам обращаться, — начал Владимиров, размышляя над тем, чем сможет помочь мать Ксении в их беседе.

— Светлана Леонидовна, — подсказала женщина, — просто я услышала последние фразы вашего разговора. Так вот я знаю, кто такой Святослав Суданский. Впрочем, знаю это не от Глеба, а так… Вспомнился мне разговор с одной из моих приятельниц.

— Хорошо. Кто он?

— Как вам сказать? Должно быть музыкант, тоже провинциал, как и Глеб, задиристый малый, как я поняла, все хотел в Москве карьеру сделать, но смог устроиться только на место руководителя детской вокальной студии, а там что-то не поделил с дочерью моей приятельницы. То есть с директором этого дворца творчества. Так вот они даже судились, через меня пытались найти хорошего адвоката. Так я фамилию и имя этого молодца и запомнила.

— Судились? А что стало причиной?

— Я точно не помню, на концерт он какой-то муниципальный что ли не пришел, просил, чтобы ему за это выступление 10 тысяч заплатили, а потом в депутаты решил рвануть, а дочка моей приятельницы про него интервью дала перед выборами и охарактеризовала его с негативной стороны. Вообщем судились они, а он потом уволился. Хотя я мало следила за этой историей. Да, мне кажется, он тоже родом из Воронежа, поэтому Глеб его и знал. Ну что же в этих маленьких городах все друг друга знают.

— Не скажите, — заметил Владимиров, внимательно разглядывая свою собеседницу, — Воронеж — город немаленький, впрочем, они ровесники, могли знать друг друга по музыкальной среде.

— Да, да, Глеб ведь хотел быть музыкантом, — небрежно бросила Светлана Леонидовна. — Но мы сразу ему подсказали, что это дело пропащее, он за голову взялся, работу себе с нашей помощью хорошую нашел. А теперь вот ничего ему больше не нужно. Обидно. Молодых смерть забирает. Внуки теперь мои без отца жить будут, а дочка — без мужа.

Несмотря на последние слова, Владимиров почувствовал некоторую холодность по отношению к зятю, которая исходила от женщины. Впрочем, ему ли не знать, что добрые отношения между родственниками такого порядка являются, скорее, исключением, а не правилом. Многим тещам и свекровям всегда есть за что укорять супругов своих детей.

Майор еще раз посмотрел на своих собеседниц, Ксения, воспользовавшись паузой, глубоко ушла в себя, и на лице ее было видно тяжелое отчаянье. Ее мать держалась спокойнее, хотя и она несколько волновалась. Владимиров понял, что узнал от этих женщин максимум того, что они могли ему в настоящий момент рассказать и стал прощаться.

— Вы обязательно держите нас в курсе дела, — сказала ему на прощание Светлана Леонидовна, — впрочем, ваш начальник — Анатолий Александрович — говорил о вас исключительно в превосходных тонах. Он был прав, я вижу, что вы действительно, тактичный и умный человек. Если что — мы всегда готовы помочь следствию.

— Спасибо, держитесь, а мы будем работать, — отозвался Владимиров и покинул эту печальную квартиру.

Глава 6. Выдержки из биографии

Вернувшись в отделение, Владимиров не нашел там половины сотрудников, немудрено, ведь 4 ноября — в праздничный день для всей страны — его коллеги были вынуждены трудиться с удвоенной или даже утроенной силой. Даже всегда такой нужный Левин был сейчас занят другими заботами. Не приходил с докладом и дотошный Жилкин, которого, возможно, могли задействовать и в других поручениях.

Владимиров решил в редкой тишине своего рабочего кабинета обдумать факты, которыми располагает следствие. Но прежде этого он включил компьютер и погрузился в бездонный мир Интернета. Впрочем, искал он там только одного человека — Святослава Суданского.

Неожиданно, в сети оказалось очень много информации о нем. Это были профили молодого человека во всех социальных сетях, приглашения на концерты, статьи с рекламой его творчества, даже фотографии его бурной политической деятельности в одной из оппозиционных партий.

Майор догадался, что сам Суданский активнейшим образом распространял о себе сведения и везде на своих имени и фамилии ставил уже знакомый логотип скрипичного ключа.

Профили молодого человека в соцсетях показались Владимирову любопытными. Суданский там представлялся как очень успешный музыкант. В подтверждении этого виртуального образа он с удовольствием выкладывал свои песни, видео и фото в обнимку с популярными артистами. Кого только не увидел Дмитрий на страничке своего героя за несколько минут: Пугачева, Киркоров, Алибасов, Басков, Галкин, звезды шоу «Голос», продюсеры и прочее и прочее. Святослав явно позиционировал себя как человека «причисленного к ряду избранных», как любимца публики и баловня судьбы.

Майор без труда вышел на личный сайт музыканта. Там также все сияло золотым дизайном внешней успешности. Раздел «О себе» поражал своим объемом. Отдельно перечислялись все награды, которые Святослав получил, начиная с четырехлетнего возраста, все премии и места концерных выступлений. Отдельно стоял раздел «Стоимость услуг», где музыкант указывал цены на свои выступления на свадьбах и корпоративах. Владимиров для интереса решил включить аудиозаписи. Он прослушал одну песню, другую, третью и все понял. Молодой человек обладал приятным, но абсолютно заурядным голосом, его мягкий баритон в сочетании с красивой внешностью, элегантным костюмом и изысканной манерой держаться на публике не мог не нравиться, однако претензия на гениальность была всего лишь претензией.

Майор оторвался от экрана компьютера и задумался. Он понял, что Суданский и Иголкин, скорее всего, встречались друг с другом незадолго до смерти последнего, однако важно было установить, когда произошла эта встреча и имеет ли отношение Суданский к гибели своего приятеля.

«Да, — подумал про себя майор, — давно не приходилось встречаться с человеком с такой высокой самооценкой, вероятнее всего, у этого музыканта есть признаки нарциссизма, но может ли такой убить? И если может, то каким мотивом будет руководствоваться? Зависть? Но зачем ему завидовать Иголкину, он же не популярным исполнителем стал, а так чиновником средней руки на необъятных просторах московских министерств и ведомств. Нужно было хорошенько разобраться во всем этом».

Что ни говори, личность Суданского Владимирова заинтересовала, однако рассматривать его фото, слушать аудио и смотреть видео у майора не хватило больше времени, ему предстояло найти профиль в «Живом журнале» пользователя, именующего себя «Иголычем».

Профиль с таким ником был единственным, и нашел его майор очень быстро. У начала Интернет-дневника стояла надпись «Ежик в тумане просит о снисхождении». Владимиров мысленно улыбнулся, понимая, что раскрывает сейчас перед собой погибшего с совсем другой стороны.

Глеб Иголкин вел свой ЖЖ давно. Лет 15 назад записей было много, в целом их тон был оптимистичным. Это были размышления о жизни, творчестве, личном выборе, музыке, которую Иголыч торжественно именовал «началом всех начал». Владимиров поймал себя на мысли о том, что погибший — по крайней мере, в те далекие годы юности — жил глубокой напряженной внутренний жизнью, искал свое место в мире, верил в возможность реализоваться на любимом поприще. К тому же его ЖЖ было читать куда интереснее, чем рассматривать посты в социальных профилях погруженного в самолюбование Суданского.

«Блок призвал своих современников „слушать музыку революции“, — читал Владимиров в одном из постов, — но музыка пронизывает не только воздух революционных преобразований. Она растворена везде: в природе, в отношениях людей. Музыка — это радость, боль и печаль. Она может быть подобна звучанию высших сфер, а может напоминать грозный ропот земли. Главное — уметь слышать ее и понимать. Может быть, именно музыка приближает нас к разгадке того, что мы именуем Истиной?»

«В большом городе много голосов, он весь бесконечная многомиллионная полифония, — продолжал читать майор другую запись, — но как найти единство в этих голосах, как выстроить гармонию? Все мы сопричастны друг с другом, боль одного невольно превращается в горе другого. Как научиться не причинять боли, а дарить свет, радость, любовь? Тогда нужно самому любить! Но как же это трудно! Как часто любовь заменяется пошлым обладанием, корыстью, граничащею с безумием? Как мы слабы и как часто вместо прекрасной музыки света способны воспроизводить только сиплые мелодии разочарования и равнодушия».

Владимиров заметил, что у Иголыча вообще была склонность к несколько отвлеченным философским размышлениям, однако тон его записей от года в год становился все более мрачным и тревожным, что свидетельствовало о глубоком внутреннем надломе. Глеб Иголкин, несмотря на внешнюю успешность, благополучную семейную жизнь, все чаще писал об одиночестве, безысходности и тоске. Глубокой черной тоске, которая оглушает и превращает жизнь в бессмысленное прозябание.

«Каждый день кругом ты видишь людей, множество разных лиц, судеб, тревог. Но — погруженный в страшную гонку по заданному кругу — не можешь по-настоящему разглядеть ни одного лица. Жизнь утекает, как песок сквозь пальцы. Смотришь на себя в юности и кажется, что перед тобой совершенно чужой человек. А рядом дышит в спину та самая дама с косой, из объятий которой еще никому не удавалось убежать. Страна глухих одним словом!»

Владимиров читал и читал, и даже не заметил, как за окном его накрыл плотной завесой хмурый ноябрьский вечер. Уже прошел час-пик, и можно было возвращаться домой, он выключил компьютер и направился к выходу. Но все время до дома его не покидало сожаление о Глебе Иголкине. Он понял, что его подопечный мучился от чудовищного раздвоения личности. «Быть или казаться? Вот вопрос, на который каждый должен дать ответ.

Трагедия Глеба заключалась в том, что он хотел «быть», но окружение требовало от него только «казаться». Глеб сопротивлялся, пытался сохранить свое уникальное «Я», но терял его, как и веру в то, что у него получится во всех этих жизненных передрягах остаться самим собой. И дело было даже не в том, что он сменил дорогое его сердцу увлечение музыкой на скучный кабинет чиновника. Проблема исходила из того, что Глеб не хотел бороться за право «быть», просто согласившись плыть, как и все, по течению. Отсюда его жизненные неурядицы, холодность с женой, равнодушие к службе. Правда, изредка приходило понимание всего происходящего. Что же он делал в такие минуты? Куда бежал, к кому шел с разговором?

Владимиров долго еще думал об этом. И в полусонной тишине ночи вдруг понял, что так интересуется судьбой Глеба Иголкина потому, что этот человек ему близок — душевно и духовно. И в этот момент майор почувствовал себя ответственным и за его судьбу, понимая, что с погибшим его связывает чувство человеческой сопричастности, о котором писал когда-то Иголыч в своем ЖЖ.

Глава 7. Молодой, да шустрый

Следующий рабочий день выдался хлопотным. С утра позвонил Левин и осипшим голосом сообщил Владимирову, что, вероятнее всего, заболел.

— Ты прости, видимо, реальный грипп, может, вчера еще простыл по этим улицам шатаясь, так что я временно нетрудоспособен.

— Ладно, давай лечись, — подбодрил друга Владимиров, — мы тут постараемся справиться. На службу выходить не вздумай.

Затем несколько запыхавшись в кабинет вбежал Жилкин.

— Товарищ, майор, разрешите доложить, — выпалил он. — Я вчера весь день работал, но я все понял, товарищ майор!

Владимиров взглянул на взволнованное лицо своего собеседника, на его светящиеся радостью глаза и рыжие слегка всклокоченные волосы. Интересно, а каким он был в его годы, неужели так же вбегал в кабинет Самарина с очередным гениальным прозрением?

— Очень рад, лейтенант, докладывайте!

— Я вчера не только отследил маршрут Иголкина по камерам видеонаблюдения на Старом Арбате, я еще по самому проспекту прошелся. Холодно было, дождь шел, но я понял. Я все понял!

— Что же вы поняли?

— Сейчас. На камерах видеонаблюдения можно рассмотреть, что Иголкин не спеша прогуливается, но останавливается. Знаете, почему останавливается? Он слушал выступления уличных музыкантов. Их же там, на Арбате, каждый вечер пруд пруди. Даже в ноябре много. Так вот. Он специально ходил на Арбат ради них. Я еще нашел дни, когда он машину не брал. Вот, например, 25 октября. Он приехал на работу на машине, но оставил ее на служебной стоянке, о чем есть запись в журнале охраны. А по геолокации Иголкин тогда тоже отправился гулять по Арбату.

— Да, цель его прогулок, скорее всего, вы угадали верно.

— Но тогда 1 ноября он не просто слушал, он подошел к одному из музыкантов, поздоровался с ним, а потом они оба пошли в кафе, что недалеко расположено. Я уже и там камеры наблюдения посмотрел. Видно, что они сидели за дальним столиком, резкость, правда, плоховатая, но видно, что они ели и пили.

Владимиров посмотрел на своего молодого подчиненного с уважением. Все-таки пока он вчера предавался составлению психологического портрета погибшего, Арсений носом землю рыл и много чего полезного смог узнать. «Стареешь, ты, Дима, — кольнула его в сердце мысль, — вот они молодые уже вперед тебя шпарят».

— Хорошо, хорошо, — сказал вслух майор. — А личность спутника Иголкина вы установили?

— Да, это было нетрудно. Знаете, этот музыкант выставляет перед своими выступлениями чехол от гитары для сбора денег, а там большими буквами написано его имя и еще скрипичные ключи пририсованы, да вот я и имя и фамилию записал.

И Жилкин полез за шпаргалкой, но Владимиров уже все понял и даже испугался собственной догадке.

— Святослав Суданский, — радостно прочитал Жилкин.

— Понятно, — отозвался Владимиров, — должен вас поблагодарить, Арсений, вы проделали очень большую работу. Хочу сообщить, что в квартире Иголкина я также обнаружил диск этого Суданского. Видимо, диск был подарен ему накануне, так что личность человека, который был рядом с Иголкиным в его последний вечер, мы смогли установить.

— Так, скорее всего, этот Суданский и есть убийца, — с какой-то горячей поспешностью выпалил Жилкин. — Я ведь, товарищ майор, и биографию его успел сегодня с утра узнать. Знаете, он ведь из Воронежа. С детства там по всяким конкурсам — концертам ездил. В 16 лет был уже местной звездой, даже в музыкальном театре работал. Пел сольные партии. Я тут записал, вот его роли Фигаро, Ленский. Это еще школьником. Концерты давал чуть ли не каждую неделю. А он еще такой симпатичный, его прямо на руках носили. Я публикации в прессе нашел. А потом после окончания вуза он в Москву переехал. А тут как-то все не сложилось в плане карьеры. Видите, до чего дошел — на улицах людей развлекает. А ведь Иголкин все-таки достиг многого. Вот они встретились, и Суданский решил отомстить Иголкину за то, что у него получилось добиться успеха, а у того — нет.

Владимиров еще раз бросил быстрый взгляд на Жилкина.

— Вам бы не в полиции служить, а детективные романы сочинять. Сейчас они в цене, — чуть усмехнулся он, — ведь вы этого Суданского даже не опрашивали еще, а версию уже создали. Более того, вы уже поверили этой версии. А оперативник, как и следователь, должен уметь сомневаться. Подозревать — да, но важно, даже опираясь на факты, сомневаться в своей правоте. Нужно сначала с человеком поговорить, в глаза ему посмотреть, послушать, что скажет. С чего вы взяли, что Суданский бросил яду в стакан Иголкина. Это же не «Моцарт и Сальери»?

— Простите, товарищ, майор, я не понял.

— Это известный сюжет, Пушкин в своей трагедии обрисовал. Есть легенда, что Моцарта из зависти отравил его приятель-музыкант Сальери. Бросил ему в стакан вина смертельную дозу старинного яда.

— Ну вот, — бодро заметил Жилкин, вероятнее всего, впервые услышав об этой истории, — ведь тоже из-за зависти.

— Да, но в нашем случае, — чуть сердито продолжил Владимиров, слегка поразившись невежеству своего молодого собеседника, — Иголкин не являлся гениальным прославленным музыкантом. Он вообще был, скорее всего, не в восторге от своей карьеры, да мог и не сказать старому приятелю, где он работает. В любом случае нам теперь нужно не строить умозрительные конструкции, а искать возможности встретиться с Суданским. Где он сейчас?

Глава 8. Председатель сообщества уличных музыкантов

Владимиров угадал верно: стремление к славе было очень важной чертой личности Святослава Суданского, именно это стремление заставляло его постоянно двигаться вперед навстречу своей мечте, но оно же и разжигало его душу глубоким разочарованием, так как снискать громкую известность особенно не удавалось.

Но Святослав был упрям, он продолжать карабкаться к успеху, считая каждый маленький шажочек на этом пути своим достижением. Например, параллельно с музыкой он стал участвовать в работе одной из оппозиционных партий. Пел свои песни под гитару на митингах, а потом для актива на посиделках в офисе партии. Также он создал в одной из местных библиотек маленький клуб любителей музыки, регулярно выступал там с гитарой наперевес в своих шикарных, расшитых бисером нарядах перед школьниками и пенсионерами, позиционируя себя как хранителя традиций уникальной русской песенной культуры.

Однако жизнь била беспощадно, на платные концерты его приглашали очень редко, в театры, филармонии, на телевидение он пробиться не мог, педагогом по вокалу в детских клубах ему работать надоело. Даже на свадьбы и юбилеи в качестве тамады уже не звали. Так он начал подрабатывать песнями в метро, переходах, шумных улицах. Это дело оказалось прибыльным, хотя и тут Суданского настигла конкуренция. Однако он не сдался, а решил организовать уникальное сообщество — сообщество уличных музыкантов и даже сам себя назначить его председателем. Правда, большинство уличных певцов вообще отказались участвовать в этом деле, они боялись любой легализации, справедливо полагая, что государство вполне может потребовать себе проценты с их заработка в качестве налогов.

Но Суданский, наоборот, очень воодушевился этой идеей и с характерной для него ретивостью стал ходить по инстанциям, пытаясь юридически оформить свою организацию. Столичные чиновники пошли ему навстречу и уже через несколько месяцев Святослав получил официальные документы, а также право вести учет уличных певцов и даже некий негласный надзор за ними. Вот тут-то в своих хождениях по кабинетам Святослав случайно и столкнулся со своим старым приятелем-музыкантом Глебом Иголкиным. Глеб, правда, от музыки давно отошел, остепенился, стал чиновником и даже начальником. Их встреча не была теплой, однако Суданский пригласил Глеба на Арбат, гордо заметив, что у него на этом легендарном проспекте почти каждый вечер проходят «сольные концерты».

Глеб пришел, но не сразу, а только осенью. Именно тогда Суданский подарил ему свой диск. Впрочем, тут же и забыл об этом своем подарке. У него вообще была такая склонность: дарить диски со своими песнями всем подряд. Ведь, несмотря на то, что судьба не была благосклонна к нему, Суданский верил, что однажды заветный диск попадет в руки какому-то известному продюсеру и тот, оценив по достоинству его талант, сможет помочь ему взобраться на музыкальный Олимп. И тут жизнь переменится, и о творчестве Святослава Суданского узнают миллионы людей.

Этот неожиданный поворот судьбы часто грезился Суданскому в его фантазиях в скромной съемной квартирке в переполненном микрорайоне столицы. Однако дело шло к сорока годам, а мечты так и оставались мечтами, и приходилось спускаться с небес на землю, брать в руки чехол с электрогитарой, аппаратуру и идти на вечерний концерт на шумную улицу.

Вот и в этот ноябрьский вечер — промозглый и тяжелый, как и многие вечера в этом месяце — Святослав начал свой рабочий день с песни «Милая моя». Аппаратура у него стояла хорошая, звук шел через электрогитару, микрофон и колонку, поэтому многие прохожие могли его услышать. Дальше он запел какой-то старинный романс, а потом увидел, что люди стали потихонечку кидать ему деньги в открытый чехол и даже останавливаться, Суданский почувствовал себя «королем сцены» и бодро начал голосить хит сезона.

Он не заметил, как к нему подошли двое мужчин — один лет сорока пяти, высокий и худощавый, а другой молодой, немножко нервозный, с рыжими волосами, выбивающимися из-под вязаной шапки.

— Святослав Суданский, — начал тот, кто был постарше, — мы хотели бы побеседовать с вами, можете ли вы уделить нам ваше внимание?

На секунду в сердце Святослава промелькнул луч надежды, а что если это? Но тут же здравая мысль остановила приступ радости, который хотел захватить его сердце, уже слишком не похожи были эти двое на продюсеров или журналистов.

— У меня еще пять песен на сегодня намечено, — улыбаясь, ответил незнакомцам Суданский, а потом я должен собрать свою аппаратуру и вперед — в метро. Впрочем, можно зайти в небольшое кафе, тут есть одно.

— Хорошо, — отозвался его собеседник, — мы подождем вас.

И мужчины отошли в сторону, ожидая Святослава. Пять песен промелькнули незаметно, и на пятой из них Суданский вдруг засомневался, а кто, собственно, эти двое, зачем они хотят поговорить с ним в столь поздний час. А может это?

Святослав был человеком не робким, однако он все-таки решил, общаясь с незнакомцами, быть как можно больше на виду у других людей. Когда его выступление закончилось, он стал неспешно собирать свою аппаратуру, сгреб деньги в пакет, сунул его в заплечный рюкзак, убрал гитару, колонку, искоса наблюдая за незнакомцами. Впрочем, те стояли спокойно и ему не мешали.

Когда же сборы были закончены, то мужчины подошли поближе, и старший из них сказал:

— Простите, что не сразу представились вам, мы из полиции, я — майор юстиции Владимиров, а это мой коллега старший лейтенант полиции Жилкин.

От этих слов у Суданского все внутри похолодело.

Глава 9. Кафе на Старом Арбате

— Суданский, вы нас прямо-таки напугали, — чуть насмешливо говорил Владимиров, сидя за столиком небольшого кафе, — надо же так: рвануть со всей аппаратурой к метро, а нам что прикажите делать? В догонялки играть? И стрелять нельзя, вы же не преступник. Да и люди кругом, а у нас ведь только ваш опрос намечен был, никаких других оперативно-розыскных мероприятий не планировалось.

Рядом с майором сидел недовольный Жилкин, его брюки были безнадежно испачканы, ведь именно он бросился наперерез Суданскому, как только тот попытался убежать. Лейтенант успел ухватить музыканта за край куртки и повалил на мостовую. Тут подбежал Владимиров и помог подняться обоим. Суданский схватил свой рюкзак и предпринял новую попытку дать деру, но тут же почувствовал, как на его запястьях оказались стальные наручники. Почему-то это обстоятельство обрадовало Святослава.

— А вы что, правда, из полиции? — как-то облегченно спросил он.

— А что не похоже, мы и удостоверения показали, — злобно заметил Жилкин, отирая грязь с одежды и пытаясь очистить свою запачкавшиеся очки.

— Удостоверения и подделать можно, — отозвался Суданский, — просто у нас так бандиты уже троих уличных музыкантов ограбили. Подходят, представляются сотрудниками полиции, просят пройти в отделение, а потом заводят за темный угол, нож к сердцу приставляют и отбирают всю выручку и вообще все, что можно. Я и подумал, что вы — это они.

— К счастью для вас вы ошиблись, — заметил Владимиров, — мы из полиции, по делу вашего погибшего знакомого Глеба Иголкина.

В целом майор не планировал сообщать сразу о цели их визита Суданскому, но раз встреча пошла уже не по сценарию, то можно было начать с самого главного.

Святослав поднял на майора испуганные глаза:

— Как погибшего? Разбился что ли? Но я тут причем?

— Нет, не разбился, а вы привлечены в качестве свидетеля, так как Иголкин скончался в ночь с 1 на 2 ноября.

Суданский встал и присвистнул.

— Надо же. Но если вы ко мне пришли, значит, это необычная смерть. Ну да ладно. Давайте все здесь соберем и пойдем в кафе. Кстати, мы тогда там с Глебом были. Так что пойдем по свежим следам, там и руки помоем.

Кафе находилось недалеко. Администратор, увидев перед собой трех мужчин, две из которых были сильно запачканы грязью поначалу даже не хотел пускать их в заведение, но тут в дело вмешался Владимиров, который с присущей ему вежливостью продемонстрировал служебное удостоверение, объяснил цель их визита и же добился того, что Жилкину и Суданскому показали, где можно привести себя в порядок. Потом всем троим предоставили небольшой столик в глубине зала.

— Мы с Глебом не виделись много лет, я ведь даже в Воронеже его толком и не знал, — начал свой рассказ Суданский, — я выступать начал рано, еще в четыре с половиной года победил на престижном конкурсе «Лучики добра», с тех пор так все с микрофоном, а потом уже и с гитарой. А он выступать начал уже в свои студенческие годы, мы редко пересекались, но так я знал, что он был участником группы музыкальной, название ее, правда, забыл. Мы однажды выступали, я партию пел в сопровождении губернаторского оркестра, а они потом что-то пели свое, но зря их вообще на сцену выпустили, голоса у них, признаться, были так себе. Да и потом из них в музыку так никто и не пошел…

— А в Москве вы с Иголкиным никогда не встречались? — спросил Владимиров.

— Нет, не довелось, но он вообще по другой дороге пошел, а тут я занимался делами сообщества уличных музыкантов, так как я — председатель этой организации, вот и увиделись. Он пришел меня послушать, диск я ему, кажется, свой подарил. Потом, как раз вроде 1 ноября это было, он опять пришел, мы как-то решили в кафе зайти, вот сюда заглянули, выпили слегка, закусили, поговорили, но скучный он стал какой-то, не слушает ничего толком, видимо, жизнь совсем его не радовала.

— А о чем вы говорили? — спросил Владимиров.

— Да так, о ерунде какой-то, ну вроде о жене его, детях, потом о любовнице, деньгах, должностях, он должность что ли получил какую-то. Вообщем нос стал Иголыч задирать, а по мне так зря.

— Вы не ссорились?

— Да нет, просто как-то неинтересно мне с ним стало, выпивали, вроде сначала ничего, молодость вспомнили, а потом дело не пошло, уж лучше бы и не встречались.

— А что вы пили? И что заказывали в качестве закуски?

— Водки такой обычной заказали, мясо какое-то на закуску, салат, вроде «Цезарь», еще что-то, не помню. Знаете, я сюда захожу иногда с приятелями, поэтому всего и не упомнишь. И нам потом еще принесли вина какого-то. Вроде как подарок от заведения. Кстати, редки у них такие подарки, хотелось бы почаще.

Суданский еще ответил на пару вопросов и засобирался домой, ссылаясь на то, что у него завтра дела.

Владимиров и Жилкин остались одни, время было позднее, и им тоже нужно было расходиться по домам.

— Вылитый бандит, — выпалил Жилкин, как только Суданский ушел, и чего ему бежать вздумалось, как я теперь в метро поеду, все будут смотреть на меня, как на бомжа.

— Ладно, Жилкин, ничего, еще не то бывает, домой приедете, а там уж вещи постираете, завтра тогда оформляйте документы нашей беседы, опрос Суданского провели, теперь нужно думать, какую роль он сыграл в этом деле.

Жилкин направился из кафе к метро, а Владимиров подошел к барной стойке, показал свои документы и попросил уточнить, как часто бывает в этом кафе Суданский. Бармен задумался, потом по внутренней связи вызвал одну из официанток.

— Это Ульяна, она у нас уже три года работает, должна знать этого вашего клиента.

Владимиров посмотрел на подошедшую к нему девушку. Это была высокая брюнетка с быстрым взглядом внимательных карих глаз и с несколько небрежной стрижкой.

— Добрый вечер, — вежливо начал майор, — меня интересует, насколько часто к вам заходит человек, с которым мы сидели за одним столиком, его фамилия Суданский.

— Да, я его помню, — ответила девушка, — это музыкант, он на улице поет, потом к нам заходит, не всегда, но бывает, иногда с кем-то.

— А вы случайно не помните, когда он последний раз был?

— Помню, кажется, 1 ноября, я только с сессии на работу вышла, запомнила. Он пришел не один, с ним был еще один человек, темный какой-то, они пили, спорили даже, что-то обсуждали, даже женщин каких-то, — при этих словах Ульяна поморщилась. — Вообщем я бы сказала, что они перебрали.

— Спасибо, — ответил Владимиров, — я вам оставляю свой телефон, если что-то еще припомните, позвоните, пожалуйста.

Глава 10. Петля логических ошибок

На следующий день настроение у Жилкина было заметно лучше. Вообще этот молодой человек, скорее, был оптимистом, чем пессимистом. На службу он пришел в новых хорошо выглаженных брюках и с чисто вымытой головой.

— Мне кажется, мы как-то быстро отпустили вчера Суданского, — начал он, появившись в кабинете Владимирова. — Ведь кроме него отравить Иголкина было просто некому.

— Не скажите, — задумчиво отозвался майор.

Ему вообще не нравилась та юношеская поспешность, с которой Жилкин делал свои умозаключения. Владимирову всегда казалось, что следователь, раскрывая то или иное преступление, идет по минному полю: всего лишь одна ошибка, один мелкий недочет и все может разрушиться, все улики окажутся непрочными, а реальный преступник не будет изобличен.

Вообще со вчерашнего вечера майору не давало покоя какое-то сомнение, ему казалось, что во вчерашней вечерней суматохе он упустил какую-то важную деталь, но не мог понять какую, поэтому сегодня постоянно мысленно возвращался к разговору с Суданским, пытаясь понять, где допустил ошибку.

Но вообще он не смог соотнести личность Суданского и преступление, в котором его подозревал. Да, этот человек страдал явным нарциссизмом, мог, наверное, и убить в порыве страсти или гнева, но как-то не вязался с Суданским образ завистливого, умного и мстительного Сальери. Кстати, при всем своем самолюбовании этот человек был больше похож на избалованного ребенка, чем на коварного убийцу. Как и многие люди, причисляющие себя к миру искусства, он жил в своем вымышленном мире, в котором ему хватало неприятелей. Однако Иголкин не был Суданскому соперником, им просто было нечего делить. Добейся Глеб Анатольевич хотя бы лавров узнаваемой публичной личности, тогда бы это обстоятельство могло вызвать у Суданского неприятные эмоции, но здесь… Нет, травить его Суданскому не было смысла..

Вообщем Владимиров думал и понимал, что в этом деле рано ставить точки над «I». Поэтому энтузиазм Жилкина его несколько раздражал, хотя майор не позволял себе показывать этого перед молодым лейтенантом.

— Нужно еще думать, — отозвался он, обращаясь к Жилкину, — явных улик на Суданского нет. Мы даже не знаем, а не встретил ли еще кого-то Глеб Иголкин по дороге домой. Суданский показал, что они расстались в десять часов вечера, домой Иголкин вернулся в первом часу ночи, хотя добираться ему до дома на метро час — не больше. Он мог и по улицам бродить, а мог и выпить еще с кем-то. Так что давайте дальше искать улики и доказательства. Посмотрите камеры наблюдения той станции метро, на которой Иголкин должен был выйти, чтобы добраться до дома. В котором часу это было?

— Это вы мне поручаете?

— Да, посмотрите маршрут возращения Иголкина домой.

Когда Жилкин с некоторым разочарованием покинул кабинет Владимирова, тот снова задумался. Опять ему показалось, что он допустил ошибку вчера. Но что он сделал не так? И вдруг в голове промелькнула мысль: конечно же, Суданский сказал, что на прощанье в кафе им преподнесли вино! Но какое это было вино? И самое главное — кто распорядился это сделать?

Владимиров понял, что ему вновь нужно побеседовать с официанткой Ульяной. Вчера он записал ее номер телефона, поэтому решил просто позвонить, а не вызывать девушку в отделение или общаться с ней в ином месте.

Ульяна взяла трубку достаточно быстро:

— Да, — немного сонным голосом начала она, — а это вы? Что нужно? Сказать, кто велел принести это вино? Погодите, я не помню, какое вино? 1 ноября. Ах, да. Этот певец с улицы. Да, сейчас. 1 ноября они заказывали что-то, а что не помню, водку, кажется, закуски какие-то. А вино велела мне принести Светлана Леонидовна, она сказала, что этот молодой человек, ну музыкант, часто у нас бывает, вроде постоянный клиент, поэтому его нужно угостить бокалом вина. Я отнесла, а она меня опять к себе позвала. Сказала, что увидела, как Суданский стал пить вино, и подумала, что неудобно перед его спутником, надо ему тоже сделать презент, чтобы не обиделся. Светлана Леонидовна дала мне бокал вина. И я этому тоже отнесла. Кажется, все.

Владимиров мысленно представив себе все картину, описанную девушкой, тут же — как бы между — прочим спросил, а кто такая Светлана Леонидовна?

— Да наша новая управляющая, — ответила Ульяна, — она выходила тогда в зал, смотрела за гостями, за нами, подошла ко мне и велела…

— Понятно, — заключил Владимиров, — а вы не помните, откуда она взяла это вино?

— Откуда? Подождите. Это, кажется, ее вино, что стоит в бутылках в ее кабинете. Вино дорогое. Для лучших гостей. Она за ним в кабинет свой сходила. Я еще тогда подумала, какая честь уличному музыканту. Или каприз это просто нашей управляющей новой. То есть я хочу сказать…

Собеседница Владимирова, видимо, подумала, что сболтнула лишнего и замолчала.

Между тем Владимиров поспешил спросить:

— А вы не помните, то вино ваша управляющая уже в бокалах приносила? То есть уже разлитое?

— Да, да, это были ее бокалы, из кабинета, она потом ко мне подошла, когда я за ними посуду убирала, и забрала их оба. Сказала, что даже сама помоет, а то они затеряются.

— Спасибо большое, вы мне очень помогли, постараюсь вас больше не беспокоить.

Положив трубку, Владимиров понял, что наконец-то нашел недостающий пазл. Но кто такая была эта Светлана Леонидовна. Ее фамилию у Ульяны он спросить не решился, итак он задал девушке очень много вопросов. Тем более что узнать эту фамилию не представляло большой сложности. Но откуда он помнил это самое имя и отчество? Ведь они уже звучали в его расследовании? Да, ведь так звали мать Ксении, ту самую тещу Глеба Иголкина.

Еще полчаса потребовалось майору, чтобы уточнить фамилию управляющей кафе и узнать девичью фамилию Ксении Иголкиной. Совпадения быть не могло, фамилии новой управляющей и тещи Иголкина совпали. Светлана Леонидовна Миронова попросила в тот злополучный вечер официантку угостить двух посетителей кафе вином, причем попросила так, что сначала бокал вина выпил Суданский, а только потом Иголкин. Эти факты заставили Владимирова всерьез задуматься.

Да, конечно, теща и зять — это известные герои народных анекдотов, но одно дело тайно или явно недолюбливать мужа своей дочери, а другое дело — пойти на его сознательное убийство. Могла ли решиться на такое эта волевая и умная женщина, которую разгадал в Мироновой майор?

Владимиров подумал о собственной теще и еще раз решил, что ему лично несказанно повезло. Родители Нади всю жизнь прожили в небольших городках. Пока отец служил, ездили по военным гарнизонам, а потом осели в районном центре. Надя в то время уже заканчивала школу, была круглой отличницей и смогла своими силами поступить в престижный МГУ. Ей повезло. Время стояло тревожное, советская эпоха мучительно приближалась к своему закату, и высшее образование перестало цениться многими молодыми людьми. Конкурсы в вузы упали. А Надя знала, что должна сделать все, чтобы получить ту профессию, о которой мечтала с детства. И как оказалось позднее, этот выбор определил ее будущую судьбу, ведь именно на факультете психологии МГУ они познакомились.

Владимиров всегда со спокойным сердцем приезжал в гости к своим теще и тестю. Это были простые и добрые люди, которые души не чаяли во внуках. А самому Дмитрию они относились по-разному: отец Нади с уважением, но соблюдая дистанцию, а мать с наивной простой и даже некоторой боязливостью. Владимиров для нее был не просто зять, а человек образованный, сотрудник МВД, вообщем личность незаурядная. Сама Надежда Петровна работала в местном клубе, с превеликим удовольствием отдавая всю себя этому труду. Будучи от природы человеком деятельным и энергичным она организовывала то смотры детской самодеятельности, то ретро-концерты, то выступления горячо любимого ею хора пенсионеров. Вообщем жизнь в клубе кипела, и Надежда Петровна с необыкновенной радостью рассказывала дочери об этом. К тому же кроме Нади у нее было еще двое взрослых дочерей, другие любимые внуки, выезды на природу и прочие семейные радости.

Поэтому в теории зная о конфликтах между тещами и зятьями, Владимиров не мог до конца представить себе, как протекал конфликт Мироновой и Иголкина. Возможно, этот конфликт был глубоко внутренним, не выходящим наружу громкими скандалами, но более опасный, чем открытое противостояние. Хотя… Чем больше Владимиров думал об этой новой версии, тем больше понимал, что в ней есть рациональное зерно. Поэтому именно эту версию нужно было рассматривать в качестве приоритетной. Однако майор прекрасно помнил, что сказал ему его начальник, поручая вести это новое расследование. Он не преминул упомянуть, что пострадавшие являются его хорошими знакомыми, и если сейчас Владимиров сможет доказать, что убийство зятя совершила сама Миронова, то реакция его начальника может быть непредсказуемой.

Нет, вариант, оговорить невиновного Суданского ради сохранения своей карьеры Владимиров даже не рассматривал. Но он должен был проявить максимум смекалки и даже хитрости, распутывая это преступление.

Глава 11. Женщина, которая знает правду

Спустя три часа в кабинет Владимирова пришел слегка раздраженный Жилкин, который сообщил ему, что точно установить, почему Иголкин так долго добирался в тот злополучный вечер до дома, не удалось. Но судя по геолокации, он вышел на конечной станции метро и просто гулял кругами по своему микрорайону.

Владимиров молча выслушал своего молодого сотрудника, а потом как бы невзначай заметил, что завтра ему предстоит провести определенную работу по этому делу. При этом он пригласит Светлану Леонидовну Миронову — тещу погибшего — в отделение к одиннадцати часам дня. И Жилкину поручается провести ее опрос. При этом опрашивать столько, сколько потребуется. Не спешить, вести весьма подробный диалог под запись. А также попросить ее отключить свой сотовый телефон. Причем сделать это обязательно, но под благовидным предлогом.

И майор протянул своему помощнику список интересующих его вопросов.

Глаза Жилкина блеснули. Ведь ему поручали важную следственную работу, это был знак особого доверия, потому он с готовностью согласился выполнить данное поручение.

Сам же Владимиров понял, что завтра Светлана Леонидовна будет находиться по известному ему адресу. Накануне он уже позвонил ей. Представившись, он сказал:

— Добрый день, прошу прощения, Светлана Леонидовна, я вынужден завтра вызвать вас в отделении полиции для опроса.

— А что это так важно? — голос Мироновой прозвучал несколько напряженно. — И почему именно меня?

— Я решил вызвать вас, потому что располагаю определенной информации о жизни вашего зятя, о его связях, мне нужно удостовериться в кое-чем, но при этом я подумал о том, что такая информации может быть крайне болезненно воспринята вашей дочерью. Поэтому решил побеседовать непосредственно с вами.

— Да, понятно. Знаете, я, наверное, догадываюсь, о чем вы хотите мне сказать, — продолжила Мирнова более спокойным тоном. — Хорошо, ради дочери, я конечно, приду. Во сколько мне нужно быть? У меня ведь тоже есть работа…

— К одиннадцати часам утра вас устроит?

— Да, вполне. А какой у вас адрес?

Владимиров продиктовал адрес, объяснил точное расположение отделения полиции.

Однако сам он с утра с Мироновой беседовать не собирался, он провел утро в разъездах. В первую очередь наведался в кафе на Арбате, которое, по всей видимости, и стало местом преступления. Заранее он уточнил, что кафе открывается в одиннадцать утра, и что именно в это время к работе приступает официантка Ульяна Стерехова.

Уже на месте он запротоколировал показания Ульяны насчет двух бокалов вина, поданные ею по указанию Мироновой Суданскому и Иголкину, посмотрел камеры видеонаблюдения и забрал с собой копию видеофрагмента, на котором видно, как общаются между собой, а потом и пьют два приятеля. При этом сцена с вином на камеры не попала. Сотрудник охраны объяснил, что почему-то в тот самый момент все камеры в кафе отключились, оказалось, что кто-то из сотрудников, вероятнее всего по ошибке, нажал на отключение их питания. Восстановить запись смогли только через 10 минут, но в тот момент и Иголкин, и Суданский уже покинули свой столик.

Однако данное обстоятельство только убедило Владимирова в верности его догадки. И уже имея у себя неопровержимые улики в виде показаний официантки и внезапного отключения камер видеонаблюдения, майор отправился в свое отделение полиции. Однако тут он попал в обеденный час-пик, поэтому появился у себя только спустя час.

Миронова сидела в его кабинете и беседовала с Жилкиным. Однако когда Владимиров появился на пороге, она бросила на него гневный взгляд.

— Молодой человек сказал мне, — начала она, — что вы отлучились по срочному делу, между тем, я жду вас уже три часа, это несколько непорядочной по отношению ко мне, я ведь тоже работаю, теряю у вас свое время.

— Простите, Светлана Леонидовна, — вежливо отозвался Владимиров, но мои дела были, действительно, важные. Между тем, мой коллега любезно согласился побеседовать с вами. Сейчас прочитаем протокол беседы, если вы согласны, что с ваших слов написано верно, то распишитесь и пойдете на работу.

И Владимиров взял со стола листы опроса и стал читать их. Вопросы, которые он дал Жилкину, в основном касались личной жизни Иголкина, Так, Миронова подтвердила, что догадывалась о том, что у зятя была любовница, она полагала, что таких романтических увлечений в период брака Иголктна с его дочерью было немало. В целом она давала достаточно негативную характеристику своему зятю, предполагая, что его смерть могла наступить из-за ссоры с кем-то из его друзей-приятелей или возлюбленных.

Оторвавшись от бумаг, Влдаимиров добавил как бы невзначай:

— Светлана Леонидовна, простите, я должен еще предупредить своего коллегу, что вечером нам с ним придется еще поработать, поэтому пока не поздно, товарищу лейтенанту, нужно пообедать. Я уже не голоден, а вот он покинет нас.

Жилкин бросил быстрый взгляд на майора, однако намек понял и вежливо попрощавшись, вышел из кабинета Владимирова.

Дмитрий отложил бумаги и сел за свой стол. Несколько секунд он молчал, а потом спросил:

— Светлана Леонидовна, вы действительно хотели убить зятя или просто дозу лекарства не рассчитали?

Миронова вздрогнула всем телом, поддалась вперед, лицо ее покраснело.

— Какую дозу, вы о чем? — в гневе выпалила она.

— Дозу крысиного яда, ту самую, что вы добавили в бокал вина.

— Майор, вы себе что позволяете? — закричала Миронова, — да я не буду с вами просто разговаривать, сейчас пойду к вашему начальнику, благо, муж мой его давно знает, пусть он вас наказывает, а то совсем с ума посходили. У нас горе, а нас еще в нем и обвиняют.

— Светлана Леонидовна, сядьте, пожалуйста. Вы, конечно, можете подняться к начальству. Но все, что я вас сказал — это чистая правда. И вы знаете об этом. Я сегодня с утра был в кафе, в том самом кафе на Арбате, в котором вы работаете. У меня есть свидетельские показания о том, как вы поручили принести двум приятелям вина. Среди них был и ваш зять. Кстати, я узнал, что в вашем кафе, как и помещениях напротив, водятся крысы. Здания ведь старые, девятнадцатого века постройки. Поэтому и в магазинах, и в кафе — все держат крысиный яд. И у вас он тоже был. Хранился в кабинете.

На Миронову было страшно смотреть. Лицо ее побагровело. И от этого весь внешний лоск, который она тщательно лелеяла, как-то стерся. Перед майором сидела уже не успешная дама, хорошо одетая и причесанная, с которой он разговаривал еще пятнадцать минут назад, а какое-то подобие человека с трясущимися руками и собранным в морщины лицом.

— Ну и подлец же вы, майор, — выдавила из себя Светлана Леонидовна. — Специально меня сюда заманили, телефон заставили отключить, чтобы все разведать там. Но все равно: сознаваться я-то ни в чем не собираюсь. Что? Мой зятек пил в кафе, где я работаю? А мне-то от этого что? Да, мы преподносим иногда в подарок вино нашим постоянным клиентам. Но разве другие заведения так не делают? И что все яд туда кидают? А кто видел, что я яд этот кинула? Да и пили они оба. Этот второй вроде как жив. Да и вообще вы что сбрендили что ли? Я сейчас схожу к вашему начальнику, достанется вам на пироги!

Владимиров посмотрел на свою посетительницу с сожалением.

— Не пойдете вы сами сейчас к полковнику, — тихо, но твердо проговорил он. — Вы по-тихому все решать будете. А здесь этого не получится. Вы его к себе домой позовете или сами к нему домой приедете. Там и будете думать, как избавится от меня. Я ведь устно с вами беседую. С глазу на глаз. Вы просто объясните мне, отчего такая ненависть? Зачем вы лишили жизни отца ваших внуков, сделали несчастной вашу дочь?

— Это он сделал несчастной мою дочь! — с некоторым остервенением выпалила Миронова. — Я всегда знала, что добром это не кончится. Она же влюбилась в него, как кошка. Как мы с отцом отговаривали ее от этого брака. Нет, все кричала, в истерике билась. Ну решили — ладно. Пусть замуж выходит, может быть, разведется еще. Но тут и дети пошли. Мы особо в их дела не вмешивались. Но этот гад ведь Ксюше изменять начал. И все равно она за него горой стояла. А ведь страдала как от этих измен!

— И вы считаете, что поступили правильно?

— Я поступила так, как считала нужным. Более того, вы все равно ничего не сможете доказать. Это ничтожество получило по заслугам, а то языком молоть про своих баб все они умеют. Мой зятек сам себе приговор вынес.

— Значит, пьяные приятели в кафе слишком много и громко болтали? — спросил Владимиров с грустной усмешкой.

— Слушайте, а вам-то какое до всего этого дело? — вдруг встрепенулась Миронова. — Вы что упрекать меня в чем-то вздумали? Вы бы лучше о своей карьере подумали. Мало ли кто мог моего зятя убить? Да хотя бы этот его приятель, что рядом околачивался!

— Да что я, Светлана Леонидовна, — я ведь просто свидетель! Хожу, смотрю на души людей, потом вот свидетельствую о них. Больше ничего, — грустно пошутил Владимиров.

— Ишь ты какой, философствовать еще вздумал! — отозвалась Миронова. — Еще бы меня начал учить, что такое хорошо, а что такое плохо. Так вот, молодой человек, подписывать ваш бред я не стану, более того, я от вас ухожу. Мне на работу пора. Делайте, что хотите. Кстати, вы ведь в курсе, что у нас длинные руки… Так что имейте это в виду!

Владимиров понимал, что удержать свою посетительницу он ничем не может. В тот же момент ему подумалось, что официантка Ульяна, показания которой он сегодня запротоколировал, вероятно, потеряет работу. Убивать ее Миронова не станет и даже карьеру ей не сломает, просто выбросит на улицу без особых церемоний.

Когда его посетительница ушла, Владимиров начал приводит дело в порядок. Фактически оно было полностью раскрыто, хотя и не содержало признательных показаний подозреваемой в убийстве. Но даже в таком виде доказательной базы было достаточно, чтобы передать его в суд. А там шансы на то, что убийца получила бы реальный срок, были весьма высоки. Однако… Владимиров понимал, что до суда дело не дойдет. Потому что убийцей была не рядовая продавщица, от обиды отравившая крысиным ядом своего сожителя-электрика, а важная дама, имеющая мужа со связями в органах МВД.

Поэтому Владимиров прежде всего отправился с докладом к своему непосредственному начальнику.

Глава 12. Трудный разговор

Полковник встретил его в своем просторном кабинете. Владимиров бросил беглый взгляд на начальника и понял, что тот в целом находится в хорошем настроении.

Он поздоровался и объяснил причину своего визита. Показал дело.

Полковник приободрился

— Я знал, майор, что вы его обязательно раскроете. Ну и кто это сделал?

— Личность убийцы установлена. Однако… Вынужден сообщить, что по выводам следствия — это Светлана Леонидовна Миронова, теща погибшего.

Лицо начальника потемнело.

— Ошибки быть не может? — сухо спросил он.

— Нет, другие версии оказались нежизнеспособными.

— Кто знает о выводах следствия? Оперативная группа в курсе? Или вы один?

— Только я один. Капитан Левин находится на больничном. Лейтенант Жилкин не знаком с данной версией.

Полковник встал со своего места. Дошел до секретаря, видимо, попросил его никого к себе не впускать. Потом вернулся в кабинет, достал из шкафа початую бутылку с коньяком. Поставил две рюмки.

— Садись, майор, надо поговорить.

Владимиров молча сел на предложенный ему стул.

Полковник налил коньяка в две рюмки, выпил слегка поморщившись. Владимиров тоже пригубил, но поставил свою рюмку на стол.

— И все-таки ты уверен, Владимиров?

— Да, товарищ полковник, уверен. В итоге дело оказалось достаточно прозрачным. Убийство носило, вероятнее всего, спонтанный характер. То есть вражда между погибшим и его тещей была давно. Это дело почти обычное. Но Иголкина угораздило попасть с приятелем в кафе, которым Миронова стала недавно управлять. Они пили, он сболтнул лишнего о своей семейной жизни, о любовнице. Миронова все это услышала, разгневалась и решила зятя наказать. Не могу сказать, хотела она его убить или просто отравить, чтобы помучился. Но дозу дала большую. Этот препарат, согласно выводам экспертов, в меньшей дозе мог привести к определенным негативным последствиям. Однако не было бы летального исхода.

— Эх, Светлана, Светлана, всегда она была гневливая. Умная, конечно, характерная, но… Да, такая именно, что в гневе убить может.

Начальник замолчал, Владимиров не прерывал его молчания.

— А что этот приятель погибшего точно ничего в алкоголь дружку своему подбросить не мог? — задал полковник вопрос.

Владимиров мгновенно понял, что ему хочет предложить его начальник. Он ждал такого поворота событий, поэтому твердым голосом сказал:

— Нет. Мы сами сначала думали, но потом получили твердое алиби. Есть записи камер, как все там происходило. Есть и свидетели. Этот приятель — Святослав Суданский — не мог быть убийцей. Более того, связываться с ним опасно. Он член оппозиции, мнит себя гением, судиться умеет, даже обрадуется такой странной славе в виде обвинения в убийстве. Если мы попробуем обвинить его, он себе и адвокатов наймет, и его товарищи из оппозиции СМИ привлекут, а нам только позор на голову.

— Нет, если невиновен, так зачем же обвинять, — заметил полковник, видимо, в красках представивший себе последствия для его карьеры от фабрикации дела на Суданского.

Чтобы разбавить паузу, начальник вновь налил себе рюмку конька, выпил и, наконец, снова заговорил.

— А ты майор, отпуск-то весь отгулял?

Владимиров слегка усмехнулся. Сам вопрос показался ему смешным. Почти все сотрудники отделения имели в запасе недели неиспользованного отпуска. Вызов из отпуска на работу давно уже стал в их отделении обыденностью. Сотрудников как всегда не хватало, поэтому при любом серьезном деле приходилось возвращаться на работу.

— Нет, товарищ полковник, у меня в запасе есть еще две недели. Да и еще полторы с прошлого года.

— Не бережем мы людей, — вздохнул полковник, — а между тем нужно отдыхать. Сходи-ка ты в отпуск. Побудешь дома с семьей. У тебя же семья? Так вот как раз в ноябре. А уж в середине декабря вернешься, там горячие дни пойдут. Ну как?

— Как скажите. Буду рад отдыху.

— Правильно, а дело передадим другому следователю. Найдем кому. Может быть, и рано в нем ставить точку. И вообще ты — молодец, что ко мне поднялся. Говорил мне всегда Самарин, что ты парень с головой. Я и сам давно это вижу. Есть те, кто глупостей творят много. А ты — нет. Ты — кремень. Все-таки МГУ. Я знаю, что у тебя МГУ за плечами. Ну все — иди.

Глава 13. Неожиданные каникулы

В отпуск Владимиров ушел через два дня. Ушел тихо, никому ничего не рассказав. Накануне 9 ноября перед празднованием дня полиции его, как и других сотрудников отделения, пригласили на небольшой концерт. В фойе он встретил Ивана Степановича Самарина. Его старый начальник был рад встрече, расспросил о семье, детях, рабочих делах. Владимиров, отвечая ему взаимной симпатией, рассказал о детях и семье, но ни словом не упомянул о той ситуации, в которую его загнало последнее дело. Хотя Самарину можно было доверять, он и совет способен был дать дельный, но Дмитрию не захотелось нагружать уважаемого им Ивана Степановича своими проблемами.

Поэтому когда в понедельник он не пошел на службу, его жена сначала удивилась, а потом забеспокоилась. Отговорки Дмитрия, что ему наконец-то дали отдохнуть ее не удовлетворили. Умная Надежда поняла, что на работе у мужа случилась какая-то неприятность, с которой, вероятно, и связана его неожиданная ссылка в отпуск. Однако лишних вопросов она не задавала.

Спустя несколько дней после ухода Владимирова ему позвонил немного встревоженный Левин.

— Здравствуй, — начал он, — я тут вернулся на работу, тебя нет, сказали, в отпуск тебя наш начальник отправил. Что тут случилось-то? С этим делом что-то не так? Я узнал, его передали вести Иваненко, к нему же Жилкина прикрепили. Неужто этот юный балбес что-то натворил. Ты мне скажи, а то я тут заволновался.

Владимиров решил не просвещать Левина в суть своих проблем. Мало ему своих трудностей. Поэтому он решил максимально сгладить ситуацию.

— Егор, да все нормально. Дело начальник забрал, но там действительно были свои сложности. Ну да ладно. Знаешь, я тут хотя бы выспался. Отдохну, что мне положено, на работу вернусь, еще поговорим. А ты не обращай ни на что внимание. Разберемся.

— Понятно, — отозвался Егор, — значит, пока говорить, в чем дело, не хочешь. Но как знаешь, если что, я всегда тебе подсоблю. Буду тогда ждать, когда вернешься. Счастливо.

Еще одна неделя прошла для Владимирова в череде домашних забот, вечерних размышления и погружении в противоречивый мир всемирной паутины. Дмитрий почувствовал, что он вдруг остановился. Много лет он занимался деятельностью, которая хотя и была для него трудна психологически, но все-таки представляла большой интерес. Он раскрывал преступления, распутывая сложные клубки человеческих взаимоотношений, пытаясь найти зерна правды там, где они были сокрыты. Общался, жил, работал, шел к какой-то цели. И вдруг сейчас это все как-то выключилось. Он понял, что дело даже не в карьерном росте, о котором он никогда особо не мечтал, дело в том, что завершился какой-то большой период его профессиональной судьбы. И это осознание тревожило майора. «Что это, — думал он про себя, злополучный кризис среднего возраста, потребность попробовать себя в другом направлении, профессиональная усталость или банальная профнепригодность?»

И эти вопросы не давали покоя, а вынужденно бездействие только усугубляло остроту внутренних переживаний.

В один из вечеров к нему, разглядывающему что-то в мониторе компьютера, подошла Надя. Владимиров всегда ценил ее умение вести диалог с ним, но более он ценил ее способность понимать его без слов. Несмотря на долгие годы брака, их отношения были прочными и глубокими, как будто не знали никаких трудностей и противоречий. И то, и другое, конечно, было, но все компенсировалось как раз этим даром глубокого понимания друг друга. Дмитрий ловил себя на мысли, что Надя — это не просто женщина, которую он когда-то выбрал, это его «жена для Вечности», и их особая связь является не только земным утешением, но и заключает в себе какое-то иное ими до конца не понимаемое продолжение.

Теперь Надя пришла поговорить с ним, он это понял, как только увидел ее чуть взволнованное лицо. Но ей было нужно войти в диалог, и она до конца не знала, как это сделать. Дмитрий решил помочь:

— Видишь, как я бездельничаю? — с едва заметной усмешкой начал он.

— Да если бы ты радовался этому отдыху, — вздохнула жена, — я вижу, что тебя все это тревожит. Ведь даже не рассказал мне до конца, что случилось…

— Да ничего особенного, это всего лишь работа. Начальник мне предложил уйти в отпуск, а я согласился.

Надя покачала головой.

— Ты знаешь, Дима, я жалею, что ты тогда не ушел учиться в аспирантуру. Тебе же предлагали, помнишь. Написал бы диссертацию, защитился, преподавать бы стал. А то полиция, погоны, служба, следственная работа…

Дмитрий улыбнулся, жена всегда умела сказать вслух то, о чем и сам он давно думал. Но сказал он ей другое:

— Ты помнишь, что и тебе предлагали аспирантуру? Ведь и ты не стала дальше учиться!

— Ну я… Я была тогда так в тебя влюблена, счастлива просто до безумия. Какая там учеба! Спать вечером ложилась и думала, неужели такое счастье бывает? Смешно даже вспоминать.

— Вообщем во всем виновата любовь? — еще раз улыбнулся Владимиров.

— Да, нет. Но ты знаешь, я сейчас стала думать, что ты мое главное приобретение в этой жизни. Я тогда в юности так хотела учиться, так хотела поступить в МГУ, а, оказывается, поступила туда только для того, чтобы с тобой встретиться. Такой долгий был путь. Трудный, даже голодный в студенческие годы.

Дмитрий подумал про себя, что Надя во многом права. Их научная карьера оборвалась, даже не начавшись, именно из-за того глубокого чувства взаимной привязанности, которое захватило их тогда. Не будь этих взаимоотношений, возможно, и он, и она все-таки пошли учиться дальше, и, преодолев положенные трудности, оба независимо друг от друга стали бы кандидатами психологических наук. И тогда карьера обоих сложилась бы совершенно иначе. Но они выбрали другое. И возможно, эта была их жертва. Они пожертвовали профессиональным ростом ради друг друга. Но теперь в той самой середине жизни оказалось, что профессионально они так до конца и не состоялись. Да, Надя, работая психологом в детском саду, вообщем-то трудилась по специальности. Дети ее радовали, но все-таки это был совсем не ее уровень. А он — кем стал он? Да, нашлись бы его ровесники, которые сказали бы, что он смог состояться профессионально. У него было звание, профессия, определенное уважение. Но уже долгое время Владимиров чувствовал себя не на своем месте. И это чувство с годами только нарастало.

Поэтому и его сегодняшняя ситуация воспринималась им не как незаслуженное наказание, а как возможность остановится и подумать о том, куда двигаться дальше. И поэтому Владимиров, несмотря на внешнее спокойствие и бездействие, думал и пытался рассчитать траекторию своего будущего движения.

При этом, несмотря на то, что он в этом деле сделал все от него зависящее, оно продолжало его волновать. Больше всего тревожило, что в убийстве Иголкина могут обвинить совершенно безвинного человека, либо самовлюбленного Суданского, которого он уже попытался защитить всеми доступными ему средствами, либо ту же официантку Ульяну, которая в тот вечер принесла два бокала вина гостям в подарок. Да еще мало ли кого. Владимиров успокаивал себя тем, что начальник, передав дело Иваненко, в целом решил завершить его «висяком». Иваненко считался следователем исполнительным, но неповоротливым и несколько трусоватым. Такой, не имея особой доказательной базы, не стал бы кроить «липовые» обвинения в адрес кого бы то ни было.

При этом Миронова, естественно, уйдет от ответственности.

«Впрочем, — думал Владимиров, — наказав своего зятя за его измену жене, она глубоко ранила свою родную дочь, лишила внуков важного для них общения с отцом и сделала саму себя убийцей. И пусть сейчас эту женщину прикрывает ее знакомство с важным чиновником МВД. Неизвестно, что будет дальше, и как этот бокал отравленного вина отразится на ее дальнейший судьбе».

Content

Дыхание мегаполиса
Людмила Грицай

1.Закон бумеранга

Глава 1. Пропавшее манто, с которого все началось

Глава 2. Хлопотное дело

Глава 3. Сгоревшая квартира

Глава 4. Новые обстоятельства

Глава 5. Весь мир театр…

Глава 6. Трепетная муза

Глава 7. Трудный день

Глава последняя

2. Ловец снов

Глава 1. Новый поворот

Глава 2. Студенческая вечеринка

Глава 3. Чужая родня

Глава 4. Университет

Глава 5. Мелочные люди

Глава 6. Новые обстоятельства

Глава 7. Догадки и предположения

Глава 8. Развязка

Глава 9. Нелепость ценою в жизнь

Глава 10. Подводя итоги

Послесловие

3. Собиратели слонов

Глава 1. Тревожное утро

Глава 2. Неожиданное дело

Глава 3. Тихий городок

Глава 4. Неудачливый повар

Глава 5. Обескураженные коллеги

Глава 6. Крепкий орешек

Глава 7. Последние штрихи к портрету

4. Затерявшаяся во мгле

Глава 1. Неожиданные хлопоты

Глава 2. Важные сведения

Глава 3. Живой дневник

Глава 4. Свидетель или обвиняемый?

Глава 5. Тяжелый допрос

Глава 6. Вечерние мысли

Глава 7. Развязка

5. Белая волчица

Глава 1. Первый рабочий день

Глава 2. Молодой лейтенант

Глава 3. Самшитовая трость

Глава 4. Удача

Глава 5. Пострадавшие

Глава 6. Версии

Глава 7. Неразговорчивый бармен

Глава 8. Новый поворот

Глава 9. Искусство диалога

Глава 10. Истерика и ее последствия

Глава последняя

6. Суета сует

Глава 1. Морской закат

Глава 2. Спектакль детского театра

Глава 3. Круги по воде

Глава 4. Коллеги

Глава 5. Несчастный муж

Глава 6. Неожиданное признание

Глава 7. Последнее совещание

Глава 8. Случайная встреча

7. Вода из колодца

Глава 1. Тени прошлого

Глава 2. Близкие родственники

Глава 3. Непростой разговор

Глава 4. Резной колодец

Глава 4. Хлопотливая хозяйка

Глава 5. Доводы и доказательства

Глава 6. Новые хлопоты

Глава 7. Неожиданный поворот

Глава 8. Незаконный сын

Глава 9. Паша Чума

Глава 10. Стальная вдова

8. Прыжок в бездну

Глава 1. Свадебная фотосессия

Глава 2. Воскресная служба

Глава 3. Особое доверие

Глава 4. Сирота со столичной жилплощадью

Глава 5. Гарем из обиженных женщин

Глава 6. Петербуженка

Глава 7. Семейные будни

Глава 8. Поиски правды

Глава 9. Очная ставка

Глава 10. Фаталистка

Глава 11. Развязка

9. Дорога в одиночество

Глава 1. Важный посетитель

Глава 2. Обиженный судьбой

Глава 3. Находка

Глава 4. Новые подозрения

Глава 5. Вокруг да около

Глава 6. Особая папка

Глава 7. Разговор начистоту

Глава 7. Возвращение

Глава восьмая и последняя

10. Серенада мегаполиса

Глава 1. Будничные заботы

Глава 2. Утренняя тишина

Глава 3. Буря и пламень

Глава 4. Будни и праздники

Глава 5. Неподдельное горе

Глава 6. Выдержки из биографии

Глава 7. Молодой, да шустрый

Глава 8. Председатель сообщества уличных музыкантов

Глава 9. Кафе на Старом Арбате

Глава 10. Петля логических ошибок

Глава 11. Женщина, которая знает правду

Глава 12. Трудный разговор

Глава 13. Неожиданные каникулы