Сборник

Любовные детективные истории

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Марина Крамер

Квест

Какие чувства переполняют женщину, когда она держит в руках белый листок, на котором всего две фразы? Две короткие фразы, разрезающие жизнь на «прошлое» и «ничего», как на «до» и «после»? И ничего не понятно, и нет объяснений произошедшему…

Когда я видела подобное в кино, мне казалось, что уж я-то бы непременно начала действовать, была смелой, решительной и находчивой, не отступила бы перед трудностями и непременно выручила бы любимого человека из любой беды.

Оказывается, думать и делать – вещи разные…

Я никогда не хотела замуж. Вот честное слово – даже в мыслях не было. И дело вовсе не в том, что я никому не нужна или, как говорит моя подруга, «не предлагали – вот и не хотела». Предлагали, и не раз, и такие мужчины, что…

Но это не важно. Просто я так устроена – не хочу зависеть сама и ввергать кого-то в зависимость тоже не хочу. Зачем? Нам и так хорошо. Мне и Олегу. Мы вместе уже пять лет, хоть и живем на два дома – опять-таки, это мои «тараканы». Мне непременно нужно место, где никто не сможет нарушить ход моих мыслей, не станет отвлекать разговорами и просьбами в тот момент, когда мне этого совершенно не хочется.

Мы познакомились пять лет назад. Был день рождения моей подруги Кати, я по сложившейся с самого детства традиции пришла туда со сливовым пирогом – научилась печь его лет в десять, с тех пор здорово усовершенствовала и рецепт, и технологию, и декор.

Принимая пирог из моих рук, именинница со вздохом посетовала:

– Везет тебе, Лизка. Можно есть и не думать о фигуре, а я от одного запаха поправляюсь.

– Ничего, тут мало калорий, я специально старалась более диетический вариант выбрать.

В компании я знала всех, кроме высокого широкоплечего шатена в сером свитере и джинсах.

– Знакомься, Лиза, это Олег, – сказал, перехватив мой взгляд, муж Кати Саша. – Мы вместе работаем.

Ему понравился мой сливовый пирог, а мне – он.

Серьезный, увлеченный историей войны, много лет в свой отпуск отправлявшийся в поисковые экспедиции.

Олег весь вечер рассказывал мне о том, как вместе с приятелями из разных городов пытается найти и похоронить тех бойцов, чьи останки все еще лежат в земле на местах боев. Потом он попросил разрешения проводить меня, и мы прогуляли по городу до утра, оказавшись к рассвету на высокой горе, где была установлена часовня, с которой и начался наш город еще в Средние века. Теперь он лежал у наших ног, сонный, еще не растревоженный автомобильными гудками, не задыхающийся от выхлопных газов, не умирающий от скуки в бесконечных пробках.

– Красиво, правда? – накинув мне на плечи свою джинсовую куртку, спросил Олег.

– Да…

– Я люблю сюда приезжать, особенно если на душе тяжело, – вдруг признался он, бросив быстрый взгляд на часовню. – Постою тут, поброжу, подумаю – и как-то сами собой нужные мысли появляются. А у тебя есть любимое место в городе?

Я задумалась.

Не могу сказать, что такое место у меня было, разве что маленький пруд в черте города, куда я в детстве часто ходила с дедушкой.

Мы брали с собой хлеб и кормили живших там в большом количестве уток. Такой ритуал совершался примерно раз в месяц, даже зимой – пруд не замерзал, а утки не улетали. Когда дедушка умер, я продолжала ходить туда одна, правда, уже не так часто.

Олег слушал меня, чуть склонив голову к плечу, и в глазах его мелькнуло что-то особенное, похожее на нежность. Это не очень вязалось с его довольно брутальной внешностью, огромными плечами и руками, привыкшими, как видно, держать не только авторучку, но и лопату.

В банке, где они работали с Сашей, Олег занимал довольно высокую должность, возглавлял отдел, что, конечно, требовало определенной жесткости характера, да и участие в поисковых операциях тоже наверняка накладывало свой отпечаток. И вот эта неожиданная нежность в глазах от моего довольно обыденного рассказа о пруде и утках поразила меня.

Я вдруг поняла, что не хочу с ним расставаться.

И мы больше не расставались вплоть до последней недели, когда он вдруг перестал отвечать на мои звонки, сказав перед этим, что уезжает в командировку. Нет, я понимаю, что в командировке человек работает, но ведь есть еще и вечера…

А сегодня я вынула из почтового ящика белый конверт без надписи и открыла его.

На свернутом вчетверо листе бумаги было набрано: «Если хочешь узнать, где он, отправляйся в Питер. Только не опоздай».

Почему – в Питер, когда в командировку Олег улетел в Нижний Новгород? С какой стати?

Я, конечно, сразу набрала номер телефона Олега, но он не отвечал, был выключен.

Позвонила Саше, и тот удивленно проговорил:

– А я его неделю не видел. Он что, вернулся уже? Сейчас схожу в кабинет, гляну.

Через десять минут, которые я провела у подъезда в волнении и какой-то нараставшей изнутри тревоге, Саша перезвонил и растерянным голосом произнес:

– Слушай, Лизка, а его вообще давно никто не видел.

– Но он же должен какие-то отгулы тогда попросить, если командировка закончилась! Невозможно исчезнуть и не предупредить никого!

– Ну, это я не знаю… вряд ли начальник передо мной отчитываться станет. А у вас точно все нормально?

У нас все было как обычно – за пять лет выработался своеобразный распорядок, одну неделю мы проводили в моей квартире, другую – у Олега, а один выходной обязательно врозь, так мне было удобнее. Неделю назад мы ходили в кино, потом гуляли, готовили ужин – словом, вообще ничего не предвещало.

– Саша, может, мне в полицию, а? – не совсем уверенно спросила я.

– Дохлый номер. Что ты им скажешь? Что мужик из командировки не вернулся? Он тебе даже не муж, прости за прямоту.

Да, точно… Но что делать? Лететь, в самом деле, в Питер? Я была там только один раз, нет никаких знакомых, вообще никого…

Я передумала ехать в магазин за новым платьем – мы собирались отметить День святого Валентина в небольшом уютном кафе в центре города, и я хотела немного обновить гардероб. Но теперь-то явно не до этого… И вместо платья, пожалуй, придется купить билет и полететь в Питер.

Питер в феврале – ну, кто бы мог подумать…

Почему-то мне и в голову не пришло, что все это может оказаться розыгрышем, шуткой. Олег явно во что-то влип, и, возможно, ему нужна моя помощь – кто-то же написал это злосчастное письмо. И этот кто-то знает, где Олег и что с ним.

Не так давно он рассказал мне, что во время последней экспедиции куда-то под Вязьму он нашел довольно любопытные и редкие вещи, в том числе и небольшую табакерку с чудом сохранившейся на внутренней стороне крышки фотографией женщины.

Олег задался целью найти если не эту женщину, то кого-то из ее родственников, чтобы передать им вещь, принадлежавшую ее близкому человеку, погибшему на фронте.

Табакерка, кстати, тоже оказалась ценной, и антиквар, к которому Олег обратился за консультацией, предложил ему ощутимую сумму и долго уговаривал продать ее.

Олег отказался, конечно.

Не знаю, почему эта история всплыла в моей памяти именно сейчас, но я почувствовала, что тревога усилилась.

Я решила, что нужно поехать в квартиру Олега и попробовать поискать там хоть какие-то зацепки.

Может, он нашел женщину с фотографии или кого-то, кто мог ее знать? Может, дело в табакерке?

Я должна понять, не связаны ли между собой исчезновение Олега и его находки.

В квартире царил полный порядок, никаких следов поспешных сборов, никаких раскиданных вещей – все точно так, как было в этой квартире неделю назад, месяц…

Педантичный Олег никогда не позволял себе бардака ни в чем.

Я прошла к компьютеру и включила его. С чего начать? Я ведь понятия не имею, что хочу найти. Может, просмотреть в истории браузера последние посещенные Олегом сайты?

С этим я провозилась около часа, но ничего подходящего не нашла – история оружия, военные порталы, форумы поисковиков, на которых я даже просмотрела последние сообщения, оставленные Олегом. Нет, ничего.

От напряжения заболели глаза, я встала из-за стола и прошлась по комнате.

Ряды книг на тянувшихся вдоль стены стеллажах, наша совместная фотография – счастливые и улыбающиеся, мы смотрели прямо в объектив, и Олег крепко сжимал меня в объятиях. Когда я увижу его снова? И увижу ли?

В голову полезли самые разные мысли, из которых ни одной оптимистичной, и я вдруг расплакалась, усевшись прямо на ковер.

Именно в этот момент позвонила моя сестра Света. У нее всегда было потрясающее чутье на тот момент, когда звонить не стоит…

– Ты где, Лизка? Я заехала к тебе за платьем.

О, господи, платье…

Я совершенно забыла, что сегодня сестра должна была забрать готовое платье, которое я сшила ей к празднику.

– Я не дома.

– Представляешь, я уже догадалась по запертой двери, – фыркнула сестра. – Ну, а мне-то что делать? Стою тут как дура, а на улице, между прочим, холодно!

– Света, я сейчас не могу… давай я сама вечером привезу, а? – жалким голосом попросила я, понимая, что не смогу выйти из квартиры Олега, пока не найду хоть какую-то зацепку, хоть что-то, позволяющее мне понять, куда он делся и почему.

– Ну Лииииизааа… – капризно протянула Светка. – Я уже настроилась, что сегодня все примерю, прическу придумаю, макияж… я чувствую, что Славка мне сюрприз готовит, и, кажется, даже догадываюсь, какой именно. Ну, надо ведь встретить предложение руки и сердца во всеоружии, правда?

В отличие от меня, Светлана хотела замуж класса с девятого, и мама всегда всерьез опасалась, что младшая дочь существенно опередит старшую в этом вопросе и даже школу не закончит, но, к счастью, обошлось.

– Светка, в кого ты такая эгоистка? Я сказала – не могу сейчас, значит, не могу!

– А чем это ты занята, интересно? Ты ведь в отпуске!

Отпуск был вынужденным – в ателье, где я работала, произошел пожар, и владелица отправила нас отдохнуть на время ремонта.

Я не очень расстроилась – профессия позволяла брать заказы и работать на дому, и даже появилась мысль вообще не возвращаться в ателье после того, как оно откроется.

– У меня что, никаких дел быть не может?

– Может, – благосклонно согласилась сестра. – А голос почему такой упавший?

И вот тут я сломалась. Мне просто необходимо было поговорить с кем-то, высказать свои сомнения, поделиться страхами, в конце концов. Единственной моей ошибкой было то, что для подобного откровения я выбрала младшую сестру.

Выслушав внимательно все, что я сбивчиво и со всхлипами рассказала, Светка выдала:

– Ну, что могу сказать? Допрыгалась ты, Лизок.

– Это как? – не сразу поняла я.

– Да сбежал он от тебя, вот как, – снисходительно пояснила сестра. – Сколько можно мозги мужику крутить? Пять лет! Да тут кто угодно сбежит. Вот и Олег сбежал.

Я молча сбросила звонок и отключила телефон. Доказывать что-то Светке не было ни сил, ни желания, а ее мнение, такое обидное и злое, пусть останется при ней. Но самое неприятное заключалось в том, что я вдруг подумала – а ведь возможно, что сестра права. Олег делал мне предложение трижды, и трижды я отказывала ему, говоря, что мы и так хорошо живем, так к чему все это менять? А что, если он хотел этих перемен? Что, если ему было важно, чтобы я стала его женой официально? А я этого не поняла и не услышала.

Взгляд мой упал на полку, где Олег хранил свои находки, которые не удавалось пристроить в музеи – какие-то личные вещи, несколько патронов, совершенно проржавевший пистолет, каску, пробитую осколком. Там же стояла и табакерка, дожидаясь своего часа. И вот ее-то как раз на полке сейчас и не оказалось.

Я даже встала и подошла к полке, провела пальцем по тому месту, где неделю назад – я могла поклясться в этом – стояла табакерка. Нет, ее не было. И это могло означать что угодно. Олег мог найти кого-то, кто имел отношение к женщине на фотографии. Мог повезти табакерку на повторную экспертизу. Ее могли украсть.

Эта версия не очень годилась – в квартире полный порядок, никаких следов, но мало ли…

Олег мог открыть двери сам, мог просто сразу не заметить пропажи, а теперь кинулся искать – да мало ли…

С каждой секундой во мне крепла уверенность, что исчезновение Олега напрямую связано с пропажей этой злосчастной табакерки. Только почему он мне ничего не сказал? Неужели я на самом деле так мало значу для него, что он даже не потрудился предупредить, чтобы не волновалась? Или я сама в этом виновата? Наверное, невозможно пять лет держать человека в подвешенном состоянии без последствий. Но если он хотел расстаться со мной, то почему не сказал об этом прямо?

Олегу никогда не были свойственны всякие мужские уловки, хитрости и выдумки, он мог поговорить со мной обо всем открыто, мы всегда так делали, обсуждая любую волновавшую каждого из нас мелочь. И я не думаю, что такой шаг, как расставание, стал бы исключением. Олег из тех, кто говорит правду, глядя в глаза, а не присылая сообщение или письмо.

Внезапно мне пришло в голову позвонить тому антиквару, которому Олег носил табакерку. Не знаю, зачем, но почему-то вдруг я подумала, что он сможет прояснить ситуацию.

Его номер точно должен был остаться в записной книжке, которую Олег держал возле компьютера – он всегда записывал нужные номера туда, чтобы не потерять.

Я принялась лихорадочно листать странички, исписанные острым почерком Олега, и в носу защипало – эта книжка, казалось, все еще хранила тепло его рук.

Постаравшись успокоиться, я сосредоточилась на поиске. У антиквара и имя было вполне антикварное – Аристарх Кондратьевич, и все ошибки исключались, так что я была уверена, что звоню именно ему.

Когда в трубке раздался скрипучий голос, я сразу перешла к делу:

– Добрый день, Аристарх Кондратьевич. Меня зовут Лиза, я подруга Олега Резникова, помните такого?

– Конечно. Чего вы хотите? Олег решил продать мне табакерку? Пусть позвонит сам.

– Нет, дело не в этом… вернее, дело в табакерке, но… – Я немного растерялась, поняв, что старик, скорее всего, ничем мне не поможет. – Вы давно разговаривали с Олегом?

– Вчера разговаривал. Ваш друг удивительно упрям, – сварливо отозвался антиквар. – Никто не предложит ему цену выше, чем я.

– А о чем вы вчера разговаривали?

– Об этом и разговаривали. Я звонил поинтересоваться, не передумал ли он.

– И все?

– Да, все. Милая девушка, уговорите вашего друга проявить благоразумие. Он не коллекционер, он не разбирается в подобных вещах, а я уже сорок лет собираю коллекцию табакерок, изготовленных до революции.

– Хорошо, я попробую, – вздохнула я. – Простите за беспокойство.

Значит, вчера Олег выходил на связь, это уже хорошо. Только почему он мне не перезвонил, ведь там должна быть целая куча сообщений о непринятых вызовах?

Отложив в сторону мобильный, я перелистала книжку до конца и вдруг обнаружила запись, сделанную пару недель назад – у Олега была привычка ставить дату.

На последней исписанной странице обнаружился номер телефона и имя – Софья Николаевна.

Я посмотрела на код города – он был не местным и не московским. Пришлось воспользоваться Интернетом и выяснить, что это… Санкт-Петербург.

Номер я набрала, но мне не ответили. Усмотрев в этом знаки, я поняла, что сопротивляться бесполезно, нужно купить билет и лететь.

Спустившись по трапу в Пулково, я поняла, что не прогадала с одеждой и обувью. Снега практически не было, под ногами чавкала жижа, и мои ботинки на толстой подошве это испытание должны были выдержать.

Накинув на голову капюшон пуховика, я поглубже засунула в карманы руки и направилась к стоянке такси. Багажа с собой у меня не было, все, что нужно, уместилось в небольшом рюкзаке. Куда ехать, с чего начинать…

Номер в гостинице я забронировала, сейчас сразу туда отправлюсь, немного отдохну, позавтракаю и позвоню неведомой Софье Николаевне.

В гостинице меня ждал сюрприз в виде белого конверта, который мне вручила девушка-администратор вместе с ключом от номера.

– Что это? – спросила я.

– Это просили передать вам.

– Мне? Кто?

– Какая-то девушка.

Это было совершенно невозможно, потому что никаких знакомых девушек в этом городе у меня не имелось.

В номере, бросив на пол рюкзак, я первым делом распечатала конверт. В нем оказалась записка: «Ротонда на Гороховой улице. Там получишь информацию». Больше ничего.

Я упала поперек кровати, уставилась в потолок и задумалась.

Ну, допустим, я найду и Гороховую улицу, и неведомую ротонду. Дальше что? Там меня будет ждать добрый волшебник, который разъяснит, куда исчез Олег?

Все это напоминало какой-то странный квест, который я непременно должна пройти, чтобы в конце… А что, собственно, должно быть в конце? Или отдаться на милость судьбе и посмотреть, чем все закончится?

Я вдруг почувствовала азарт и вскочила, потянулась за телефоном, чтобы найти Гороховую улицу и понять, где именно расположена эта самая ротонда.

Нашла я дом не так быстро, как рассчитывала, сперва поблуждала по набережной Фонтанки, а потом и по самой Гороховой.

Мне казалось, что это должно быть что-то величественное, необыкновенное. На самом деле это оказался довольно обычный дом на углу набережной и Гороховой. За вход пришлось заплатить, но когда я попала внутрь, то не то что о деньгах – об окружающей действительности забыла думать.

На меня в буквальном смысле обрушилась такая чарующая красота, что я, затаив дыхание и задрав вверх голову, застыла на месте.

Шесть колонн уходили вверх, а стены, повторявшие изгибы лестниц, словно стремились куда-то в небо. Это произвело на меня такое впечатление, что я еще долго стояла пораженная, разглядывая все вокруг. Хоть день был и будний, народа здесь оказалось достаточно.

Внезапно кто-то дотронулся до моего плеча сзади, и от неожиданности я подскочила на месте и вскрикнула, а когда обернулась, то никого не обнаружила. На меня оглядывались, я сконфузилась и поторопилась выйти, хотя, если честно, покидать это место абсолютно не хотела.

Сунув в карманы руки, я обнаружила какую-то бумажку.

Развернув ее, прочитала: «Малая Морская улица. Дом Пиковой дамы. Сегодня в 17.00». Бросив взгляд на часы, я поняла, что нужно торопиться. В незнакомом городе даже с картой легко заплутать, как я уже убедилась.

Выйдя на набережную Фонтанки, я снова попробовала набрать номер неведомой Софьи Николаевны, но он по-прежнему не отвечал. Тогда я позвонила Саше, и тот сказал, что Олег не выходит на связь, телефон его выключен, а на работе он действительно взял отгулы.

– Мне кажется, он здесь, в Питере, – сказала я, опершись на перила и глядя в темную воду Фонтанки. – И он ведет со мной какую-то игру.

– Да не похоже это на Олега. Ты ведь знаешь, он всегда все прямо говорит, не юлит и не придумывает.

– Тогда что происходит? Я блуждаю по местным достопримечательностям, получаю какие-то записки…

– Почему ты думаешь, что это Олег?

– А кто? Я пытаюсь дозвониться по номеру, что нашла в его записной книжке, но там никто не отвечает. Я уверена, что это связано с табакеркой, которая пропала.

– Погоди… он, кажется, что-то говорил про эту табакерку, – вдруг сказал Саша. – Вроде как нашлась дочь женщины, что на фотографии изображена. И живет она как раз в Санкт-Петербурге.

– Я это знаю, Саша, – разочарованно вздохнула я. – Я сразу код города посмотрела. Но что толку, если телефон не отвечает? Может быть, попробовать адрес поискать?

– Не знаю… попробуй, конечно, но что это даст? Ты явишься к незнакомой женщине, явно уже немолодой, и станешь спрашивать про Олега? А если он на самом деле вовсе не в Питер поехал?

– Но попробовать-то надо! – возразила я. – Ведь я все равно уже здесь.

Поговорив с Сашей, я настроилась во что бы то ни стало разыскать неуловимую Софью Николаевну через адресный стол. Но мне предстояла еще поездка в неведомый Дом Пиковой дамы, что тоже требовало времени.

Решив, что в адресный стол можно звонить и по дороге, я посмотрела маршрут и двинулась на Малую Морскую улицу. Прихватив в первом попавшемся кафе большой стакан горячего кофе, я нашла номер адресного стола и позвонила.

Полученная информация немного огорчила – точный ответ я получу в лучшем случае завтра, а то и позже. Но и это было уже кое-что.

Дом Пиковой дамы я нашла тоже не сразу. Определенно, путешествия с картой не относятся к числу моих сильных сторон…

Помогла пожилая женщина в сером пальто и мягком берете. Она сама обратила на меня внимание – видимо, лицо было очень уж растерянным:

– Вам чем-нибудь помочь?

Я радостно закивала:

– Да, да, пожалуйста! Я ищу Дом Пиковой дамы.

Женщина улыбнулась и предложила:

– Я вас провожу, мне нужно в ту же сторону.

– Ой, спасибо огромное!

Мы пошли по тротуару рядом, и женщина вдруг начала рассказывать мне историю, связанную с этим домом и его владелицей княгиней Голицыной.

Я и не знала, что именно этот дом и сама Голицына вдохновили Пушкина на создание «Пиковой дамы». Он услышал историю о трех картах от правнука княгини. Она на самом деле владела этим секретом, получив его от известного мистика графа Сен-Жермена. Правда, как говорят, потом до самой смерти ее преследовал образ черного незнакомца, постоянно прохаживающийся под окнами ее особняка.

Я слушала все это, в буквальном смысле открыв рот – настолько захватывающей оказалась история.

– Ну, вот мы и пришли, – сказала женщина, разворачивая меня лицом к особняку.

– Спасибо вам за интересную историю, – искренне поблагодарила я, бросив взгляд на часы.

Женщина тоже посмотрела на свои часики и пробормотала:

– Пять часов.

Она не торопилась уходить и явно кого-то высматривала, а потом вдруг повернулась ко мне и спросила:

– Извините меня, но вас случайно не Елизаветой зовут?

– Да, – почувствовав, как заколотилось сердце, ответила я. – А кто вам сказал?

– Никто, – улыбнулась она. – Меня только просили передать это. – Она вынула из сумочки конверт и протянула мне, собираясь уходить.

– Постойте! – взмолилась я, ухватив ее за рукав пальто. – Пожалуйста, скажите, что с ним все в порядке!

– С кем? – удивленно спросила она.

– С тем, кто передал вам конверт.

– Ну, она была вполне здорова и жизнерадостна, – сказала женщина, глядя на меня с удивлением.

– Она? – упавшим голосом переспросила я. – Она?

– Послушайте, милая девушка, не морочьте мне голову. Я передала то, что меня попросили, больше ничего не знаю. Всего хорошего. – И, ловко высвободив из моих пальцев рукав, женщина практически растворилась в опустившихся на город сумерках.

Я даже глазам своим не поверила – вроде как вот она стояла, и все – нет никого… Похоже, мистика этого странного дома до сих пор была сильна.

Я крутила в руках конверт и никак не решалась открыть его. Там наверняка очередная записка-загадка, но мне уже надоело метаться по городу в поисках указанных в письмах мест и совершенно не приближаясь при этом к разгадке.

Может, ну его, этот конверт? Вернусь в гостиницу, посплю, завтра получу адрес Софьи Николаевны и поеду к ней. Точно! Хватит с меня загадок, мистических мест и прочих тайн Петербурга.

Я сунула конверт в карман и решительно зашагала к метро, но, подойдя ко входу на «Адмиралтейскую», вдруг передумала и все-таки распечатала.

«Последний пункт – улица Гражданская, дом исполнения желаний, ровно в полдень».

Одна строка. И ни номера дома, никаких опознавательных знаков – ничего. Бери, в общем, Лиза, карту в руки и отправляйся искать неведомо чего.

Я на всякий случай еще раз набрала номер Олега, как делала за эти два дня практически каждые два часа, но абонент по-прежнему был недоступен. А завтра – четырнадцатое февраля, и вокруг все поголовно будут влюблены, счастливы и в сердечках… И только я совершенно одна в чужом городе, с пачкой странных загадок в руке.

Мне даже ужинать расхотелось, хотя я весь день пробегала на голодный желудок.

Я вернулась в гостиницу, поговорила с администратором и выяснила у нее точный адрес этого дома исполнения желаний.

– Это так романтично – побывать там в День святого Валентина, – улыбнулась девушка.

– Романтично, когда ты там с любимым человеком. А не в тот момент, когда даже не знаешь, куда он делся.

– О… – разочарованно протянула она. – Надо же… А мне на секунду показалось, что вам романтический сюрприз приготовили…

– Увы, – вздохнула я и пошла к себе.

В глубине души у меня, конечно, теплилась надежда на то, что завтра я приближусь к разгадке исчезновения Олега, но смущала дважды упомянутая разными людьми девушка, передававшая конверты. Не вышло бы так, что это окажется, например, его жена – а что, вполне… Мою подругу муж бросил, прислав сообщение о том, что уже год параллельно живет с другой женщиной и хочет остаться именно с ней. Юлька впала в депрессию, а этот козел спокойно выкладывал фотографии с новой женой и ее дочкой, подписывая их «Моя любимая семья».

Нет, Олег не мог так со мной поступить, не мог! Он для этого слишком честный.

Ночь я провела бессонную и вовсе не в постели, как мечтала. Возможно, причиной этому послужило то, что, уже лежа в кровати, я вдруг подумала – а ведь гостиница расположена в обычном жилом доме старой постройки, очевидно, еще дореволюционной. И ведь в этих квартирах, теперь переделанных в гостиничные номера, раньше жили люди. Жили и… умирали. В блокаду.

Возможно, именно в этой комнате, именно на том месте, где сейчас стоит кровать, на которой я лежу, тоже кто-то умер.

Ничего на свете я не боялась так, как мертвецов, и эта мысль буквально пружиной выкинула меня из теплой постели.

Я отодвинула темную портьеру на окне, села на широкий низкий подоконник и уставилась на улицу. На мокрый асфальт тихо ложился белый снежок – большими мягкими хлопьями. Соседние крыши уже были засыпаны, и теперь дома напоминали пряничные домики, которые мы в детстве со Светкой пекли к Новому году.

Эта тихая красота должна бы радовать, но мое сердце сжимала холодная рука ужаса. Я боялась оторваться от вида за окном, боялась посмотреть в глубину темной комнаты – словно там меня поджидали прежние жильцы.

«Лизка, тебе уже не пятнадцать, – уговаривала я себя, прижавшись лбом к холодному стеклу. – Ты не ребенок, который ночью боится ногу из-под одеяла высунуть, чтобы монстр не ухватил. Ну, какие мертвецы, что за глупости еще? Здесь после войны наверняка много людей жило. Они были тут счастливы, любили, рожали детей. У них все было хорошо. И вообще – это очень счастливый дом, здесь все и у всех складывалось удачно».

Но эти самоуговоры не особенно помогли, и рассвет я в буквальном смысле встретила, глядя в окно.

Пришлось прибегнуть к единственному способу мгновенно стать бодрой – принять холодный душ. Не скажу, что здорово взбодрилась, но хотя бы в сон клонить перестало. Осталось только выпить кофе и отправляться на поиски дома исполнения желаний.

Интересно только, сможет ли этот дом исполнить мое желание увидеть Олега и прояснить наконец, что же произошло.

Погода испортилась. Снег, выпавший ночью, успел превратиться в жидкую кашу под ногами, хмурое серое небо давило, настроение мгновенно сделалось поганым.

Куда я бреду под этим низким небом, в этом чужом городе, да еще и в день всех влюбленных?

В кармане завибрировал мобильный, и мое сердце бешено заколотилось – а вдруг это Олег?

Но это был не он. Звонила женщина из адресного стола.

Я наскоро нырнула в какую-то подворотню и вынула из рюкзака записную книжку. Кое-как накорябав замерзшей рукой адрес, я поблагодарила сотрудницу и убрала телефон в карман.

Не знаю, совпадение ли это, но улица, на которой проживала Софья Николаевна, называлась Гражданской.

Усмотрев в этом добрый знак, я немного воспряла духом и отправилась к метро. Ехать мне нужно было до «Сенной площади», я нашла уголок в вагоне, присела и постаралась не уснуть. До полудня у меня еще было время, можно попытать счастья и зайти к Софье Николаевне. Конечно, странновато будет выглядеть – незнакомая женщина на пороге, спрашивающая о табакерке и молодом человеке из другого города, но вдруг мне повезет?

Дом, где жила Софья Николаевна, я нашла быстро, что меня тоже порадовало после вчерашних блужданий в поисках нужных адресов.

Я поднялась по лестнице на третий этаж и позвонила в дверь. От волнения во рту стало сухо, а сердце билось все сильнее. Дверь распахнулась, и я увидела молодую девушку в спортивном костюме и смешных тапочках-единорогах.

– Добрый день, – изучающе оглядев меня с ног до головы, произнесла она. – Могу чем-то помочь?

– Д-да, – заикаясь, проговорила я. – Здесь живет Софья Николаевна?

– Ба, к тебе пришли! – крикнула девушка в глубину квартиры. – Проходите, я сейчас ей помогу.

Я нерешительно топталась на коврике в прихожей, когда девушка осторожно, под руку вывела из дальней комнаты маленькую, хрупкую старушку в синем фланелевом халатике. Редкие седые волосы мелкими локонами обрамляли открытое, как у ребенка, лицо с почти прозрачными глазами, бывшими некогда голубыми. Старушка напоминала пожилого ангела и улыбалась мне так, словно знала сто лет:

– Вы ведь Лиза, правда?

Я едва не упала – определенно, в этом городе и жители обладают каким-то мистицизмом. Я узнала о существовании этой старушки всего три дня назад, а она ведет себя так, словно мы знакомы давно.

– Да, я Лиза.

– Аврора, что же ты гостью в прихожей оставила?

Девушка со странным именем молча указала мне рукой на распахнутые двери большой комнаты слева, и я, скинув ботинки и пуховик, вошла туда. Аврора уже усадила бабушку в кресло с высокой спинкой и резными подлокотниками, укрыла ее ноги клетчатым пледом и предложила мне:

– Вы к ней поближе присаживайтесь, она плоховато слышит. Девяносто три года, понимаете… – И, наклонившись к старушке, проговорила: – Я пойду чаю сделаю. Скоро мама приедет, а мне в институт нужно.

– Иди, детка, завари нам свеженького, – потирая морщинистые ручки, кивнула Софья Николаевна.

Аврора направилась в кухню, однако от меня не укрылось, с каким любопытством она снова посмотрела на меня.

Я же придвинула стул ближе к креслу Софьи Николаевны и спросила:

– Скажите, пожалуйста, а откуда вы знаете мое имя?

– Девушку с такой внешностью должны звать Елизаветой, – улыбнулась старушка. – У вас такая красивая коса… и глаза зеленые.

Я смутилась. Коса всегда была камнем преткновения, я не раз и не два пыталась отрезать ее и сделать модную стрижку, но едва заговаривала об этом, как тут же натыкалась на шквал негодования со стороны мамы и Олега – они никак не хотели, чтобы я делала это.

– У меня в молодости тоже была коса, – продолжала старушка. – Но в войну пришлось отрезать – воды нет, мыла нет…

Я вспомнила, что на фотографии из табакерки у женщины действительно была коса, переброшенная на грудь.

– Софья Николаевна, вам может показаться странным мой вопрос, но… к вам случайно не приезжал молодой человек по имени Олег Резников?

– Олежек? – Ее прозрачные глаза засветились как-то особенно ласково, словно воспоминания об Олеге были ей дороги. – Да, конечно. Аврора! – крикнула она. – Аврора, детка, поди сюда, пожалуйста!

Девушка вошла с подносом, на котором несла чашки, заварочный чайник и вазочку с печеньем и конфетами:

– Что, ба?

– Принеси, пожалуйста, ту вещь, что привез нам Олег. Она на тумбе у моей кровати.

Аврора как-то странно посмотрела на меня, а потом сказала:

– Ба, ты не будешь возражать, если я Лизу на минутку у тебя украду? Хочу спросить кое-что.

Старушка покачала головой:

– Не приставай к гостье с вопросами.

– Нет, ничего… – вмешалась я.

– Тогда давайте выйдем, – пригласила Аврора, и я проследовала за ней в кухню.

Там девушка открыла форточку, закурила и сказала:

– Я вас очень прошу, ничего у нее не спрашивайте про эту табакерку, хорошо? Я ее покажу, но очень прошу – никаких вопросов. Если у нее снова случится приступ, будет плохо. Мама едет, чтобы сделать ей уколы. Бабушке девяносто три года, любое потрясение, даже приятное, вызывает у нее сердцебиение. И этот Олег, привезший табакерку, я так понимаю, хотел как лучше, но нужно было сперва с мамой поговорить.

– Что-то случилось?

– Случилось. К бабушке вернулась ее молодость и любовь всей ее жизни. Эта табакерка принадлежала моему деду. Вернее, прадеду, вы ведь догадываетесь, что я правнучка. Они поженились за год до войны, прабабушка успела родить ребенка до того, как началась блокада. И даже сумела сохранить его живым. А прадед ушел в ополчение из Москвы, он там аспирантуру заканчивал, его вообще не должны были забрать – зрение совсем плохое было. Но он не смог, добровольцем пошел и погиб где-то под Вязьмой. Ба ждала его всю жизнь, замуж больше не вышла. От него осталась только одна фотография – все остальное сгорело в первую сентябрьскую бомбежку. Как она с маленьким ребенком в таком аду выжила, я даже думать боюсь. – Аврора выбросила окурок и продолжила: – А пару недель назад позвонил Олег и сказал, что у него есть какая-то вещь, которая, кажется, принадлежала нашей семье. И привез табакерку. Ба ее сразу узнала – ну, еще бы, там ведь в крышке ее фотография под стеклом. И от радости у нее сердечный приступ случился, мы с мамой думали – все, не переживет. Но она крепкая, к счастью. Сына вон пережила и невестку, бабушку мою.

– Скажите, Аврора, а вы видели этого Олега?

В глазах девушки что-то такое мелькнуло, но лицо осталось прежним:

– Нет. С ним мама разговаривала, она тогда возле ба дежурила. Мы ее одну не оставляем, понимаете?

– Да, конечно…

– Так мы договорились? Насчет вопросов?

– Разумеется. Я не хочу причинять неудобств… и вообще мне уже пора…

– Нет-нет, чаю выпить вам придется, время еще есть, – снова странно проговорила Аврора. – Ба расстроится и решит, что я вас обидела.

Я посмотрела на часы – одиннадцать, могу позволить себе чашку чаю, мой следующий объект совсем рядом расположен, а обижать старушку не хотелось.

– А вы знаете, почему Аврору назвали Авророй? – спросила Софья Николаевна, когда мы пили чай, и правнучка закатила глаза:

– Ну ба! Много надо интеллекта, чтобы угадать!

– В честь крейсера? – улыбнулась я.

– Да. Но таково было желание ее прадеда. Мы хотели назвать Авророй дочь, а родился сын. Но он назвал свою дочь Авророй, а потом и внучку. Так что это, можно сказать, наше семейное имя теперь.

Аврора ласково взглянула на прабабушку:

– Придется и мне дочку так назвать, раз семейное.

Я наблюдала за тем, как Софья Николаевна сжимает в руке табакерку, и вдруг подумала – а ведь она действительно обрела счастье. То счастье, что у нее отняла война. И Олег помог ей в этом. Но почему он не рассказал мне?

И вдруг Аврора проговорила:

– Лиза, я не хочу показаться негостеприимной, но вам, кажется, пора.

Я глянула на часы и подскочила:

– Боже мой, я опаздываю! Скажите, а далеко от вас дом исполнения желаний?

– Пять минут. Выйдете из подъезда и направо.

Я наскоро попрощалась с Софьей Николаевной, зашнуровала ботинки и, на ходу натягивая пуховик, выбежала из квартиры.

– В бистро зайдите! – донесся до меня сверху голос Авроры, когда я уже оказалась на первом этаже.

Мне некогда было думать о ее словах, я старалась попасть к месту ровно в полдень, понимая, что это очень важно. До дома я добежала довольно быстро, остановилась, переводя дух, и начала рассматривать заведения, находившиеся на первом этаже.

Яркая вывеска «Бистро» привлекла мое внимание, а в голове всплыли слова Авроры, и я решительно зашагала к дверям. Бистро оказалось уютным, там прекрасно пахло кофе и выпечкой, но меня поразило вовсе не это. Из-за столика у окна поднялся Олег с букетом белых роз.

– Елизавета, окажите мне честь и выходите за меня замуж, – произнес он, приближаясь ко мне.

Я остолбенела, машинально взяла букет, а Олег опустился на колено и протянул мне красную бархатную коробочку, в которой лежало кольцо. За его спиной выстроились официанты с шариками-сердечками в руках, зазвучала негромкая музыка, и я почувствовала, что плачу, и только молча кивнула в знак согласия.

Олег надел кольцо мне на палец, поднялся и крепко обнял:

– Не сердись на меня. Я хотел, чтобы на этот раз ты согласилась. Потому и придумал небольшую интригу.

– Я не сержусь, – прошептала я, прижимаясь к нему. – Только… никогда больше не исчезай так…

– Обещаю, – серьезно сказал Олег.

– Но почему именно здесь? – спросила я, когда мы сели за столик и официант принес нам кофе и вафли с мороженым.

– Так совпало. Понимаешь, когда я начал раскручивать эту историю с табакеркой и нашел Софью Николаевну, то мне как-то сразу пришло в голову устроить тебе такой вот квест. Кроме того, с именем Софья связана легенда, которая привела меня к этому дому. Здесь раньше было кафе, в котором подавали вафли. И пекла их женщина по имени Софья. Считалось, что они приносят удачу и исполняют желания. Так и говорили – мол, что-то не ладится, так пойди к Софье и съешь вафли. Ну, вот я и решил, что все совпало – имя Софья, вафли в бистро, то, что расположен этот дом совсем рядом с домом Софьи Николаевны. Ну, и День святого Валентина – чтоб уж наверняка, – улыбнулся Олег, держа меня за руку.

– Погоди… – вдруг догадалась я. – Это ведь Аврора тебе помогала? Девушка, которая приносила конверты, это Аврора?

– Да. Она как-то сразу согласилась, когда я ее матери рассказывал, что хочу сделать предложение любимой женщине. И идея не вести тебя сразу сюда, а показать еще пару волшебных мест, тоже принадлежит ей. Она ведь на экскурсовода учится.

– То-то я думаю, почему она так на меня странно смотрела. А она все знала. Да и про бистро тоже подсказала, у меня просто времени уже не было расспрашивать, я опоздать боялась.

– Но тебе понравилось, скажи?

– Очень. Правда, когда ты пропал, я испугалась, – призналась я. – Оказывается, я не готова жить без тебя.

– А тебе и не придется. Мы поженимся и всю жизнь проведем вместе.

До самой ночи мы гуляли по Питеру, не замечая ни мокрого снега, ни ветра, ни очень быстро опустившихся на город сумерек.

Мы были счастливы тем, что наконец-то вдвоем, что держимся за руки. Я то и дело поглядывала на поблескивавшее на пальце кольцо и ловила себя на том, что это не так страшно, как казалось мне раньше. И была благодарна Олегу за то, что он сделал мне предложение таким романтичным и необычным способом – открыв тайны Санкт-Петербурга, который, определенно, теперь станет моим любимым местом на земле.

Мы целовались на Аничковом мосту, а сверху на нас наверняка смотрел святой Валентин и радовался тому, что соединил еще одну пару.

Надеюсь, на всю жизнь.

Галина Романова

Пора подснежников

Глава 1

Какие они все были хорошенькие, какие славные! От их чистоты и свежести, ему казалось, в их громадном офисе слегка по-снежному поскрипывает и временами обдает ароматом легкого морозца. А когда они принимались вскакивать со своих мест, суетиться, смеяться, спешить, то будто кто огромную коробку снежинок с силой встряхивал, так по-волшебному искрило.

Каждую он любил, потому что каждая была его детищем. И то, что поначалу было признано чудачеством с его стороны, вдруг потом сочли гениальным.

– Да как вам в голову могло такое прийти: принимать на работу одних блондинок? – верещала поначалу финансовый директор их фирмы. – Нас сочтут по меньшей мере странными.

– А по большей?

Он поглядывал на нее глазами сытого уставшего кота, не желающего спорить и ругаться с глупой старой мышью, но для себя он все давно решил.

– А по большей, нас сочтут сексуально озабоченными! – Ее невыразительные глаза сделались квадратными. – Ни для кого не секрет, что блондинки…

– Нравятся мужчинам. Мужчины наши основные клиенты, а ради клиента я готов на все. – Он осторожно опустил громоздкую ладонь на свой стол, давая понять, что разговор окончен.

Он, собственно, и не начинался, разговор этот. То, что Мария Павловна фыркала, это было нормально. Она все время фыркала, он ей это позволял. Почему? Потому что работник она хороший, а главное – человек очень честный. И если первое еще за людьми водилось, то второе вдруг сделалось в громадном дефиците.

Она фыркала, ворчала, скептически осматривала каждую девочку, принимаемую им на работу. Долго к ним приглядывалась, пыталась даже придираться. А потом сдалась. И хотя снова с ворчанием и фырканьем, но не смогла со временем не признать его правоты в кадровых вопросах.

– Да… В этом определенно что-то есть.

– Вот видите, Марь Пална, а что я вам говорил? Главное, клиент доволен! И возвращается к нам снова и снова. А девочки умненькие, славненькие, как… как снежинки.

– Ну, будет, будет вам их захваливать, Игорь Васильевич, – недовольно морщилась Мария Павловна, сама напоминающая огромный ноздреватый мартовский сугроб. – Вы их так захвалите, они и вовсе работать перестанут…

Но девочки старались, работали и пока не подводили.

Правда, с последней, кажется, вышла осечка.

Вспомнив о Лидочке, Игорь поморщился. Неужели он проглядел? Что в ней оказалось не так? Почему столько осечек случилось за последние два месяца в ее работе?

Вызвал к себе, начал осторожно с ней говорить. Видит бог, он очень тщательно подбирал слова и выражения, чтобы не обидеть раньше времени, а она вдруг расплакалась.

– Игорь Васильевич, я ума не приложу, почему все так?! – сморщив лицо смешной гримаской, печалилась Лидочка. – Я точно помню, что сделала этот заказ и отнесла в механический.

– Кому?

– Я не знаю, как зовут этого человека, но он мне даже расписался в реестре!

Подпись и в самом деле имелась, но весьма неразборчивая. Понять, кто ее поставил, не представлялось никакой возможности. Опрашивать надежных ребят, работающих на него давно, Игорь не стал. Обижать людей без причины он не любил. Вот и Лидочку пожалел. Не увольнять же ее через два месяца после приема на работу. Она должна была либо как-то реализоваться, либо надо окончательно поставить на ней крест.

Об этом ему и пришлось сообщить ей в весьма завуалированных выражениях. Она поняла. Покивала. Ушла. А через пару дней очередной прокол. И снова у нее не нашлось никаких объяснений, почему из ее компьютера исчезла целая форма договора с забитыми в нее данными одного весьма влиятельного клиента.

– Может быть, вы не на ту кнопочку нажали? – осторожно поинтересовался Игорь, и на память вдруг пришла сразу дюжина анекдотов про блондинок.

Может, Лидочка один из персонажей? Может, он переоценил ее умственные способности при собеседовании? Или свои возможности переоценил? Всегда же считал себя знатоком человеческих душ и характеров, почти никогда не ошибался, и тут вдруг…

– Игорь Васильевич! – Она гневно зарделась, выпрямила спину в струну, сплела пальчики в замок и протестующе этим замочком от него загородилась. – Я знаю назначение всех кнопочек в компьютере, поверьте мне. Я имею два диплома с отличием! И это честно заработанные дипломы, не купленные в подземном переходе! Я проработала четыре года за границей и имею великолепные рекомендации! И мне самой пришлось пробивать себе дорогу в жизни, и делала я это не посредством своей белокурой головки, длинных ног и того, что между ними! Простите…

Тут она совершенно непозволительно повернулась к нему спиной и вышла из его кабинета, не особо заботясь, что дверь хлопнула неуважительно громко.

– Теперь уволите ее? – поинтересовалась вечером Мария Павловна, крутя в руках кофейную чашку.

Они часто вечерами собирались вдвоем в ее кабинете, пили кофе, говорили, планировали, иногда и сплетничали. Тогда он вот пожаловался ей на Лидочку.

– Не знаю, что делать! – воскликнул он с горечью. – Когда принимал ее, казалась мне очень грамотной, толковой, а тут вдруг прокол за проколом. Да такие все глупые! А сегодня так вообще нахамила мне! Надо же, сказать такое!.. Мне еще никто никогда не говорил подобных вещей. Что ты-то о ней скажешь, Марь Пална?

– А что я? – пожала та гренадерскими плечами. – Ваша затея была с блондинками, я тут…

– Да ладно вам, не заводитесь! Чисто по-бабьи можете мне сказать, чего эта цыпа стоит? Интуиция ваша что шепчет?

– Она не цыпа! – вдруг возмутилась Мария Павловна, что само по себе было странным, она никогда за девчонок на костер не шла. – Она нормальная девушка. Даже слишком.

– То есть?

– Видела тут недавно, как один из механиков прижать ее пытался в коридоре.

– И что?!

Игорь возмущенно засопел. Служебный роман грозил увольнением, всем об этом было известно. Кто же мог позволить себе подобную вольность?

– Та надавала по лицу нахалу. Одернулась и пошла мордочкой кверху, а в глазках слезки. Так-то… – Мария Павловна тут же подняла предупредительным жестом обе ладони, ограждая себя от лишних вопросов. – Кто это был, не рассмотрела. Узнать их в спецовке невозможно, бейсболка козырьком вниз, и все – безликий человек. Но девочка повела себя достойно. А что проколы в ее работе… Может, саботирует кто?

– Кто?! – Игорь недоверчиво ухмыльнулся. – Кому она нужна, девчонка с улицы? Я что, ей больше всех зарплату положил или на чье-то место устроил? Нет. Нет, тут что-то другое.

Разбираться в причинах ему было некогда, он просто решил подождать следующего случая и тогда уж…

Долго ничего не происходило. Лидочка исправно выполняла свою работу, но выглядела дерганой какой-то. Кажется, даже похудела, но это ее ничуть не портило. Общения с ним избегала. Когда он заходил к девочкам в офис выпить кофе, старалась улизнуть оттуда по причине и без оной.

А он с чего-то огорчался. А со временем и вовсе стал чувствовать себя виноватым. А почему, собственно? Потому что не стал пристально разбираться в причинах ее промахов? Может, и правильно, что не стал. Уделил бы ей внимания больше, чем полагалось по инструкции, еще неизвестно, что из этого вышло бы. Она девушка одинокая, насколько ему известно, и очень красивая. Он тоже одинок и…

Вспомнив о своем холостяцком статусе, Игорь передернулся как от удара плетью. Статус этот уже давно висел пудовой гирей на всей его жизни. Поначалу это нравилось, потом к этому привык, теперь не знал, как от него избавиться.

– Игорь Васильевич, да вы только свистните, завтра наш сервисный центр желающие опояшут… – привычно проворчала Мария Павловна, когда он ей неосторожно пожаловался. – Такой обеспеченный красавец и…

– Вот именно! – морщился он, как от зубной боли. – Нищего-то кто полюбит? Обеспеченного – всегда запросто, а вот меня? За так, а не потому что, кто полюбит?!

Он давно уже пожалел, что не женился в студенчестве на смешливой девчонке с Урала, бегающей за ним хвостиком. Она была симпатичной и очень верной. Она, наверное, была бы ему хорошей женой и отличной матерью его детям. Но ему тогда хотелось чего-то другого.

Хотелось денег. Хотелось иметь за эти деньги все, что он пожелает. Хотелось понимания могущества через эти деньги. Хотелось любви при этих деньгах яркой и красивой, с шумом океанического прибоя, врывающегося в распахнутые окна милого дома на побережье. Нежного шелеста тропических листьев в большом саду, опоясывающем милый дом на побережье. Надежной красавицы жены хотелось, которая чтобы и в радости, и в горе…

И ведь пробовал! И не раз пробовал! Благо что и дом у него такой появился с садом и с шумом прибоя, морского, правда, не океанического, и легким бризом, шевелящим невесомые шторы на огромных окнах. Пробовал селить там разных красавиц, испытывая их на верность и совместимость.

Кто-то удивится, но ни одна не прошла конкурсного отбора. Может, он был чрезвычайно придирчив. Может, условия конкурса были излишне строги, а требования завышены. Но та смешливая девчонка с Урала, жарившая ему картошку на свином сале в общаге и открывающая для него последнюю банку грибов, присланную родителями из дома, вспоминалась ему все чаще и чаще.

Та бы точно с ним и в радости и в горе, и в богатстве и в бедности…

– Игорь Васильевич, у нас ЧП!!! – в кабинет без стука ворвалась Ира Новикова, старший менеджер отдела по связям с общественностью. – Вы себе представить не можете, что случилось!!!

– Ирочка? – Он удивился, ее увидев. – Почему без стука?

– Ах, простите! Там… Лидочка Степанова… У нее в столе… – дальше говорить Ирочка не смогла, без приглашения опустилась на стул и уставилась на него огромными перепуганными насмерть глазами.

Лидочка? Опять Лидочка? Что на этот раз?

– Воды не предлагаю, – суховато сказал Игорь.

Терпеть не мог клацанья женских зубов о край стакана, и в кино надоело это видеть, и все его красавицы, не выдержавшие испытаний, любили этим побаловаться.

– Отвечать повелеваю быстро и четко. Что у Степановой в столе было обнаружено?

– Бумажник! – ответила Ира. – Вчера, помните, у клиента пропал бумажник, когда он машину себе присматривал. Его еще Степанова сопровождала. У клиента пропал бумажник.

– Помню… – Игорь задумчиво потеребил подбородок. – Вчера при выборе машины он у него пропал. А сегодня в ее столе нашелся? Я ничего не перепутал?

– Все так! – закивала Ира интенсивно, и белокурые волосы взметнулись вокруг ее головы снежным облаком.

Наверное, она все же их дополнительно как-то обесцвечивает, вдруг подумал Игорь. Не могут быть волосы такими белыми от природы. Если вот у Степановой они натурального цвета, то…

Ох, господи! Опять Степанова! И теперь в центре такого скандала! Клиент хоть и не поднял вчера шума, попросил разобраться, но осадок, как говорится, у него останется. И машину теперь наверняка в другом салоне приобретет.

Что ж, придется увольнять. Не хотелось бы, конечно, прямо сегодня, как-никак канун Восьмого марта. У них на сегодня корпоративная вечеринка намечена с поздравлениями, подарками. Лидочку он тоже собирался поздравлять и награждать даже похвальной грамотой и денежной премией. За последние две недели она перевыполнила план, и похвалы от постоянных клиентов имелись, а теперь придется уволить ее без выходного пособия с некрасивой записью в трудовой книжке и соответствующими рекомендациями.

– Пригласи ее ко мне, Ира. Да не трясись так, что ты, в самом деле, будто ты этот кошелек украла! – неожиданно вспылил Игорь, хотя никогда прежде не позволял себе кричать на своих девушек, милых и нежных.

– Хорошо. – Ира чуть приподняла попку от стула, но тут же снова опустила. – А я не могу, Игорь Васильевич!

– Что не могу?!

– Не могу ее пригласить, она убежала.

– Как это убежала?! – не понял он.

Обошел свой стол, наклонился над Новиковой и снова подумал, что она что-то делает с волосами, слишком уж они белые. Как снег белые! И даже на вид кажутся такими же скрипучими, жесткими и холодными.

Чего это он вдруг к ней придираться решил, а? Не с того ли, что у Степановой опять прокол случился? В последнее время все шло у нее как по маслу. Он втайне радовался за нее, порой даже позволял себе любоваться ею. Нет, не так, работой он ее любовался, а не ею. Так будет правильнее.

– Она что, в бега подалась? Мне теперь в розыск подавать, что ли? В бумажнике-то хоть все цело? Клиенту позвонили?

Клиенту позвонили, оказывается, сверились с содержимым, ничего не пропало. Извинились тысячу раз, соврали, что нашли бумажник в салоне одного из примеряемых им на себя автомобилей. И он вот-вот должен был подъехать, чтобы забрать свой бумажник и небольшой утешительный приз, то есть талон на бесплатное проведение ТО в их салоне.

Ну вот, а говорят, что блондинки бестолковые! Все всё правильно сделали.

Все, кроме одной!

– Игорь Васильевич, Лидочка, как только нашли в ее столе бумажник, побледнела, сказала: я так и думала, что все этим закончится, взяла свою сумку и бегом на улицу.

– И? – Он выжидательно уставился на Ирочку. – И что дальше?

– Ничего! Она сказала, что больше не придет! – закончила шепотом Ирочка и вдруг запросила жалобно: – Игорь Васильевич, не наказывайте ее, пожалуйста, слишком строго! Пожалуйста! Она… Она вряд ли виновата.

– А кто виноват?! – вытаращился Игорь, опешив. – Она с первого дня, пардон, косячит! Я все глаза закрывал на ее промахи, но такое!.. У нас же никогда ничего подобного не было, разве не так?

– Так, так, но… Но мне кажется, она не виновата!

– А почему это тебе так кажется, Ирочка?

Ему вдруг сделалось интересно ее мнение. Ира Новикова работала не первый год на него. И хорошо работала, надежно. К ее мнению он уже через полгода начал прислушиваться. Интересно, что-то она скажет теперь?

– Посудите сами, ну вот если она этот бумажник украла, разве стала бы держать его у себя в рабочем столе?! – Ирочка поднесла изящный указательный пальчик к своему виску и легонько тюкнула. – Это последней дурой надо быть, чтобы так сделать. Украла еще вчера, не взяла из бумажника ни цента, а там долларов полторы тысячи и три банковские карты, и бумажка с пин-кодами еще! Так вот, не взяла ничего и в столе держала. Согласитесь, что это даже для блондинки перебор!

– Может быть… – кивнул он неопределенно, хотя мысленно и был согласен. – Что еще?

– Тут такое дело… – Она замялась на минуту, потом снова тряхнула своими снежно-белыми волосами, кажущимися ему ненатуральными. – Мне кажется, ее кто-то упорно подставляет. Все ее промахи, они какие-то ненастоящие. Новичку простительно, а у Лидочки стаж внушительный. За границей работала. Одна моя знакомая училась с ней на параллельных потоках, редкая стерва, хочу сказать, но даже она признавала за Лидочкой первенство. По уму, говорила она, и порядочности Степановой равных не было. Вот вы сейчас ее уволите, а она… У нее какая-то сложная ситуация дома сложилась. Из-за нее она и из-за границы приехала. Игорь Васильевич, ну погодите, пожалуйста! Тем более завтра Женский день! Мы сегодня праздновать собирались.

– Ну и празднуйте! Кто вам мешает? Вы бумажников не крали!

– Мы станем праздновать, а Лидочка будет дома одна сидеть и плакать, – и будто в знак солидарности с плачущей Степановой Ира громко всхлипнула. – Она сегодня такая нарядненькая пришла на работу, такая хорошенькая, все порхала, настроение у нее было отличное, и тут такое… Мы станем праздновать, а она там одна…

– И что, прикажешь мне за ней ехать, что ли?! – воскликнул он и руками всплеснул, одновременно и возмущаясь, и выпроваживая Иру из кабинета.

Та встала и к двери попятилась и все смотрела на него как-то странно.

– Ну чего тебе еще? – не выдержал он ее мольбы, сквозившей в огромных голубых глазищах.

– Я не могу вам приказывать, Игорь Васильевич, я вас умоляю! – прошептала смелая Ира, предварительно толкнув попкой дверь его кабинета. – Поезжайте за ней, пожалуйста!

– Что-о??? Ты совсем, что ли, Ира???

– Вы ведь нас никогда не обижали, Игорь Васильевич, – смятенной скороговоркой принялась его уговаривать Новикова, сложив изящные красивые ручки на груди. – Она не заслуживает вашего гнева, поверьте! Она не заслуживает даже порицания! Потому что она ни в чем не виновата! Кто-то усиленно вредит ей. За что, не пойму! Но согласитесь, держать украденный бумажник в столе…

– Во-он!!! – не выдержав, заорал он на девушку, которая еще сегодня утром казалась ему милой и хрупкой в его нежнейшей коллекции снежинок.

Ну, наорал, ну выгнал, дальше что? Стало легче? Ни черта легче не стало. Ведь если Ирочка Новикова права и Лидочка ни в чем не виновата, то, получается, виноват кто-то еще? А кто виноват? И главное, в чем? И виноват, если задуматься, в страшных вещах! И за вещи эти не то что уволить, голову оторвать мало.

Ведь девчонке постоянно палки в колеса вставлялись. То заказ был невыполненным, потому что все отказались от подписи…

Так, стоп. А кто отказывался? Разве он разбирался в этом? Нет. Он отогнал от себя эту мысль. И даже не повел Лидочку в механический, чтобы она опознала того умника, что оставил неразборчивую закорючку в ее бумагах. Не захотел Игорь Васильевич, чистоплюй хренов, марать подозрениями надежных ребят, работающих на него давно и исправно. А ведь один из этих надежных приставал к Лидочке в оскорбительной форме, заведомо зная, что такие вещи караются их внутренними правилами. Значит…

Значит, один вредитель, предположительно, был из механиков.

Идем дальше.

Кто мог удалять из ее компьютера документы? Логично предположить, что тот, кто компьютером этим владел. Но сейчас знание компьютера обязательно при поступлении к нему на работу. Все, кроме уборщиц, у него им владеют. Тогда по-другому вопрос: кто мог иметь доступ к ее компьютеру? Лидочка часто уходит со своего рабочего места, общается с клиентами непосредственно в зале. Кабинет либо закрывается, если все девочки уходят, либо там остается кто-то из троих.

Да, с Лидочкой в кабинете работали еще две девочки. Одна москвичка – Жанна Галкина, роскошная блондинка с потрясающей улыбкой. Вторая откуда-то из Твери, Вика Морозова, скромная девочка с длинной косищей, с наивным взглядом потрясающих голубых глаз и…

Вот на кого из них думать, а?! И одна и вторая работали уже больше года, ни разу ни одного замечания или порицания. Как мог кто-то из них встать из-за своего стола и в отсутствие Лидочки стереть из памяти ее компьютера документы?! И главное: причина! Какова причина таких действий? Мотив, как сказали бы следователи. У кого из них двоих мог быть мотив?

– Ума не приложу! – воскликнул Игорь и оттолкнулся в кресле от стола.

Кресло послушно докатило его до стены. Потом, подталкиваемое его ногами, доставило обратно. И Игорь снова погрузился в размышления.

Подключать службу безопасности он пока не хотел. Вдруг никто ни при чем, кроме Лидочки. Вдруг это она такой бестолковой оказалась, а он станет обижать кого-то подозрениями? Нет, торопиться не стоило. А что следовало сделать? Правильно, Игорек! Следовало немного понаблюдать. А то сиднем сидит в своем кабинете, скоро совсем мышей ловить перестанет.

Игорь запер дверь своего кабинета, глянул на часы. Обрадовался тому, что как раз время обеденного перерыва и девочки должны быть в кафе, и поспешил туда.

Жанна Галкина уже сидела за столом к тому моменту, как Игорь вошел в кафе, организованное специально для сотрудников. Тарелочка супа, какой-то скромный салатик, стакан то ли молока, то ли кефира. Следит за фигурой, стало быть. Улыбнулась ему, закивала, тут же показала на свободный стул. Он согласно кивнул и, прихватив какое-то блюдо из мяса, подсел к ней.

– Изнуряем себя диетами, Жанночка? – укоризненно покачал головой Игорь. – Так мало есть при таком рабочем графике нельзя. Взяла бы мяса, очень вкусно, кстати.

– Я хорошо себя чувствую, Игорь Васильевич. – Жанна виновато захлопала ресничками. – Но раз вы настаиваете…

– Да нет, это я так просто. – Игорь жевал, не зная, как подступиться к главному вопросу, потом решил спросить как есть: – У Степановой снова неприятности? Теперь куда более серьезные?

– Ой, я вообще в шоке! – Она послушно отложила ложку, пристроила руки на столе, как школьница. – Такому случиться и где?! У нас!!!

Интересно, что она имеет в виду, вдруг насторожился Игорь.

– Ну, ну… – подбодрил он ее взглядом.

– Ведь Лидочка не могла украсть, Игорь Васильевич! – вдруг зашептала Жанна громко и трагически. – А если она не украла, значит, что?

– Что? – повторил он следом за ней.

И вдруг поймал себя на мысли, что чертовски рад, что эта девочка так мыслит. И что она думает хорошо про Лидочку Степанову, а значит, и он может думать так же.

– Значит, кошелек украл кто-то другой и подбросил его к ней в стол! – закончила Жанна и вдруг опустила глаза. – Я знаю, что вы сейчас подумали, Игорь Васильевич.

– Что?

– Что никто, кроме нас троих, не мог этого сделать. Кабинет закрывается и все такое, только…

– Только что?

– Только я этого не делала!

– А кто это мог сделать, Жанночка? – Он ободряюще потрепал ее по руке. – Мне важно знать твое мнение.

– Я не знаю, я не видела, и пятнать человека подозрениями не могу, но… – Она запнулась и вдруг покраснела. – Но знаю одно… У Лидочки с Викой однажды состоялся очень неприятный разговор. Сам разговор я не слышала. Вошла, они уже вдоволь наругались. И Лидочка единственное, что добавила при мне: если Вика не опомнится, она вынуждена будет… И… все.

Вика, Вика, Вика…

Потрясающе милый ребенок. Ей двадцать один год, а выглядит на пятнадцать, из-за наивно распахнутых глаз, из-за славных ямочек на нежных щечках. Что такого сотворило это милое дитя, раз коллега по работе требовала ее опомниться?

– Жанна, а скажи-ка мне, у Вики нет знакомых среди механиков?

– Как это? – не поняла та сразу. – Мы все тут друг друга знаем, Игорь Васильевич. Вы сами настаивали всегда на том, чтобы коллектив был сплоченным и…

– Я не об этом, милая, – перебил он ее. – Я о знакомстве другого рода. Общение по работе – это одно. А общение после работы – это совсем другое. Ты знаешь наши правила, так ведь? Могла Вика, скажем, нарушить их и завести роман с кем-то из механиков?

– Из механиков не знаю! – Жанна стойко выдержала его взгляд и снова тут же покраснела.

– Из механиков нет, а с кем?

– Кто-то из руководящего звена оказывал Вике внимание. Не знаю точно кто… – вот тут она врала. Знала, не хотела просто прослыть сплетницей.

Игорю сделалось не по себе. Среди инженерного состава не было ни одного холостяка. Неженатых механиков оставалось всего трое, кажется. Но то, что все его ИТР были женатиками, это точно. И кто посмел ослушаться его? Кто посмел нарушить правила внутреннего трудового распорядка? Он же предупреждал, что не потерпит никаких романов! Не потому, что стерег своих красавиц от нежелательных связей и разочарований, непременно за этим последующих, хотя и это тоже – да. А потому что ему было противно, когда люди, имеющие семьи, переставали об этом помнить. Ну а где-то там, с кем-то, кого он не знает, и знать не желает – ради бога. Но у него под боком!!! С его девочками!!! Никогда! Никогда он не простит ослушавшегося.

Не в этом ли кроется причина всех промахов Лидочки Степановой, а?

Она могла стать свидетелем адюльтера, попыталась поговорить серьезно с одним из участников запретной связи. Ее не послушались, и вместо этого активно принялись ей гадить и подставлять.

– Фу, как гадко! – выдал Игорь вслух, тут же сложив в уме очень четкую и непристойную картинку.

– Что вы сказали, Игорь Васильевич?

– Я сказал, что все это очень гадко и отвратительно и… Почему она не пришла ко мне?! – с возмущением закончил он допрос.

– Лидочка? Да вы что! Как она может поливать грязью такое должностное лицо, во-первых, во-вторых, это вообще не в ее характере, а в-третьих…

– Что, в-третьих, Жанна?! – скрипнул он зубами.

– Разве вы поверили бы ей? И она, возможно, сделалась бы вам неприятной, Игорь Васильевич, из-за того, что пришла на кого-то жаловаться. – Жанна потянула к себе стакан с кефиром, все-таки это был кефир. – Представляете, она приходит и говорит вам, что Вика спит с Олегом Ви… Ой!

Поняв, что проговорилась, Жанна тут же спряталась за стаканом и на него больше не смотрела.

И не надо. Ему все стало понятно.

Вика Морозова спала с их исполнительным директором, отвечающим за всю техническую сторону их сервисного обслуживания, – Олегом Викторовичем Ануфриевым, отцом трех славных дочерей-погодков. Мало этого, жена Олега, Сашенька, была Игорю хорошо знакома. Так мало и этого, Игорь часто бывал у них в гостях. Наслаждался их семейным уютом, отдыхал всей душой в их доме и частенько втайне по-хорошему им завидовал.

«Вот бы мне такой дом, такую жену, таких дочек», – думал Игорь, потягивая вино у них в гостях.

Так все мило, благонадежно, благопристойно, что никуда, никуда не хочется уходить. Но это, оказывается, ему так казалось. А тому, кто являлся счастливым обладателем такого благолепия – Олегу то бишь, казалось все несколько иначе.

Ему, Олегу, стало быть, казалось, что он может утром, поцеловав жену и дочерей, отправиться на работу, а там он уже может целовать кого-то еще, вот Вику, например, а кто знает, кто был до нее и кто будет после? Разве они ему признаются – его милые чистые снежинки? После того как вдоволь нацелуется с Викой, Олег возвращался домой, где снова принимался зацеловывать свое семейство. А он семейство свое именно зацеловывал, Игорь сам видел.

Гадко!!! Гадко и противно!!!

Но и опять же и не это столь важно, в конце концов все взрослые люди и за поступки свои сами отвечают. А вот то, что Олег ли, Вика ли, или действовали они в сговоре, пытаясь обелить себя, подставляли бедную девушку под всяческие удары и подозрения, это уже никуда не годилось. И одно дело подделать подпись в заказе или удалить страницу из компьютера, а совсем другое – украсть кошелек у клиента.

Игорь задумался.

Вика вряд ли смогла бы это сделать. С клиентом обычно работает одна девушка, а работала с ним Лидочка, и если клиент изъявляет желание, то приглашали либо старшего менеджера, либо технического директора, коим Олег и являлся. Значит, его вчера пригласила Лидочка по требованию клиента, и он как-то сумел увести кошелек у клиента. Потом передал его Вике, и та уже подбросила кошелек Лидочке в стол.

– Порву!!! – просипел Игорь, вскакивая из-за обеденного стола, Жанна испуганно отпрянула. – Никому не смей ничего говорить, поняла?

– Да, конечно, конечно, – залепетала она. – Ни слова!

Он вернулся в свой кабинет. Долго метался от стены к стене, потом нажал селекторную кнопку и через секретаря вызвал к себе главного механика. Следом затребовал Татьяну Иващенко, старшую над всеми девочками и еще… уборщицу.

Вот с кем он сейчас будет долго и с пристрастием общаться, прежде чем войдет к Ануфриеву в кабинет и даст ему в зубы.

Нет, это он, конечно, погорячился, бить он его не станет, хотя и хотелось жутко. А вот заявление по собственному желанию написать заставит. Олег, конечно, неплохо знает законы и станет сопротивляться, выкручиваться, спекулировать на их дружбе. Но он останется непреклонным. Он его не простит ни за что. И вынудит написать заявление.

– Здрасте, Игорь Васильевич. – Главный механик Петя Жарый заглянул к нему в кабинет, стесняясь засаленного комбинезона. – Разрешите?

– Опять сам под машины лазаешь? – поморщился Игорь. – Сколько людей тебе ни давай, все одно самому пощупать надо! Что ты за человек?

– Профессионал я, Игорь Васильевич, – не особо скромничая, проговорил Петя. – Опять же принцип: доверяй, но проверяй. И клиент…

– Что за клиент?

– Да тот, который вчера кошелек обронил в салоне машины. Ему девочки бесплатный талон на ТО подарили в качестве утешительного приза за его же, между прочим, ротозейство. А он и рад стараться, тут же рухлядь нам такую подкинул…

– Кстати, о кошельке, Петя. – Игорь парня любил и за профессионализм его уважал, но знал, что тот мог сквозь пальцы смотреть на опоздание, на запах алкоголя от мастеров. – Кто вчера сопровождал Степанову с клиентом?

– Так Олег Викторович, сам вызвался. Клиент, говорит, важный, перспективный. – Петя недоверчиво ухмыльнулся. – А по мне, так барыга он последний. И перспективы с него ноль будет, поверьте моему чутью. Да и ротозей, раз кошелек потерял.

– Ага. – Главное подтверждение своим подозрениям Игорь получил – сопровождал Олег. – А еще вопрос у меня к тебе, Петя… Только не вздумай врать, голову оторву!.. Помнишь два с лишним месяца назад, а то и все три, неприятный инцидент вышел с заказом от Степановой?

– Помню, – кивнул Петя и вдруг глаза опустил.

– Так был заказ или не было его? И если был, то кто поставил такую неразборчивую подпись, а? Кому так хотелось нагадить девчонке? Не врать!!! – заорал вдруг Игорь, поняв, что Петя именно это собирается сейчас сделать.

– Так это… Олег и подписал. Мы с ним как раз его машину смотрели, оба в спецухе были, тут она вошла. Он козырек вниз и к ней. Черканул, она ушла. Он еще ржал потом. Вот, говорит, дура, даже расшифровку подписи не спросила. И мне велел молчать. Я и молчал. Если бы вы спросили, другое дело, а так даже никто и ничего…

Да, в этом он дал промах, тут же подосадовал на себя Игорь. Не спустил бы тогда, не дошли бы теперь до такого. Наверняка и тискать Лидочку тоже Олег пытался, кто бы еще посмел. Но Петю спрашивать об этом он не стал. Было неприятно обсуждать такие подробности про девушку.

Потом к нему зашла Татьяна Иващенко. Но та толком ничего не знала ни о чьих отношениях, слишком занятой оказалась приготовлениями к собственной свадьбе.

– Сплетничать у нас не принято, – извинялась она. – А так вроде ничего не заметила.

А вот уборщица, молодая бойкая Нина, которую он взял на работу с испытательным сроком, потому что пила безбожно пять лет назад, сообщила ему очень много интересного, очень.

С этим он к Олегу и зашел.

– Игорек, приветствую! – обрадовался тот, вскочил ему навстречу, пожал руку. – Какими судьбами ко мне? Так, проездом с Олимпа или?..

Игорь поулыбался, сделав вид, что шутку оценил, и тут же без предупреждения полез к Ануфриеву в стол. Начал выдвигать ящики, задвигать их обратно, усиленно делая вид, что ищет что-то.

– Не понял! – Олег растерянно улыбался, еще не зная, как на это реагировать. – Ты что-то ищешь, Игорь Васильевич?

– Ага, Олег, ищу. Ищу кокаин, на который ты подсадил Вику Морозову. Да так крепко подсадил, что она даже в рабочее время начала этим баловаться. Представляешь, прямо в женском туалете, на крышке унитаза! А Лидочка Степанова однажды зашла туда после нее, и пальчиком смахнула белую пыль. А потом выскочила за Викой и начала ругать ее, и пальчиком по форме провела, оставляя меловой след. И все просила ее одуматься.

– Никто этого не видел! – горячо опротестовал Олег, сам не понимая, что сдает себя с головой.

– А вот тут ты ошибаешься, – ухмыльнулся Игорь, выбираясь из-за его стола. – Никто не видел, а Нина видела. Нина, уборщица наша. На таких людей ведь никто не обращает внимания, не так ли? Зато они все видят и слышат. И молчат до тех пор, пока их об этом не спросят.

– Спросил? – нагло улыбнулся Олег. – Легче стало?

– Да, конечно, – вернул ему его улыбку Игорь. – Я сейчас уйду, а ты пока заявление напиши по собственному. Да, и будь при этом мне весьма и весьма благодарен.

– За что же?! – взвился тот, не выдержав. – За то, что ты дочерей моих оставляешь без куска хлеба?! И из-за кого?! Из-за прошмандовки какой-то!

– Они не прошмандовки!!! – оскорбился за своих девочек, напоминавших ему нежные чистые снежинки, Игорь. – Они хорошие и славные. Ты загубил судьбу одной девушке и едва не сгубил репутацию другой. Пиши заявление и благодари меня, что не сдал тебя за хранение наркотиков. Да, и Вике сообщи сам. Не хочу с ней встречаться. Для весеннего настроения это уже перебор…

Глава 2

Розы или мимозы?.. Так мимозы или розы? Или все же тюльпаны? Голландские нежно-лиловые… чудо как хороши. Может, взять целую охапку?

Нет, все не то, не то! Все как-то не подходяще случаю, хотя вроде и случай тот самый. Но не хотелось ему повторяться. И мимозы и розы сегодня уже были. Охапки, корзины, море цветов, в которых он утопил сегодняшним вечером своих милых девчонок, поздравляя с грядущим женским днем. Они улыбались, благодарили, и напряженности никакой в связи с неожиданным увольнением с работы Ануфриева и Морозовой не было. Наоборот, кажется, все вздохнули с облегчением.

А вот у него веселиться от души не получилось. И шампанское с ними пил, и танцевал, без устали сыпал комплиментами, шутил без конца, а веселья не было. Потом и вовсе голова разболелась, раздражение какое-то навалилось. Может, устал? Для одного дня сразу столько разоблачений, это действительно многовато.

Игорь незаметно ушел с вечера, поднялся к себе в кабинет. Зачем-то включил компьютер. С недоумением рассматривал минут десять рабочий стол, не понимая, компьютер-то ему зачем теперь сдался, десять вечера скоро? Потом со вздохом полез в базу данных собственного персонала.

Ну да, да, он хотел узнать адрес Лидочки Степановой, и что с того?! И никакая это не слабость, а элементарная вежливость. Она единственная из достойных осталась сегодня без поздравлений и подарков. И даже без цветов, что казалось ему особенно неприятным.

В такой праздник ни одна женщина не могла обойтись без цветов, так считал Игорь. Это все равно что его оставить с утра в понедельник без утреннего кофе. Он без него ни проснуться, ни дышать потом, кажется, не мог. Так и с цветами на Восьмое марта. Ведь если их ей не подарить, то вся весна для нее пойдет прахом. А он этого точно не хотел. Ни испорченной весны ее, ни того, чтобы она осталась без букета. Без его букета, что казалось особенно важным.

Он чувствовал себя очень виноватым перед Лидочкой. Не углядел, не проявил бдительность, понадеялся на что-то, что еще? Какие еще промахи он за собой видит? Да даже не пытался поговорить с ней серьезно. Счел, что приемом на работу его собственное участие в ее судьбе заканчивается.

Ошибался…

– Сидишь, голубок?

Мария Павловна бесцеремонно ввалилась к нему в кабинет, когда уже лист с адресом Лидочки выполз из принтера. Шумно дыша, без конца вытирая кружевным платочком вспотевшее полное лицо, финансовый директор без приглашения уселась в кресло. Взмахнула юбкой, расправляя ее на коленках. Глянула на него строго.

– Чего сбежал-то? Девочки расстроились.

– Устал, – коротко отрезал Игорь и выключил компьютер. – Домой поеду.

– Ну, ну… Домой он поедет! – фыркнула недоверчиво Мария Павловна и пальцем ему погрозила. Потом тут же посерьезнела и спросила: – Одиноко тебе, Игорь?

– Мне? – Он будто бы удивленно заморгал. – С чего ты решила? Вон у меня вас сколько! Наоборот, тишины захотелось. Устал, говорю же тебе.

– Хочешь меня, старую ворону, на мякине провести, Игорь Васильевич? – ухмыльнулась Мария Павловна и снова принялась грозить ему пальцем. – А вот я тебе сейчас скажу!

– Что скажешь?

Он осторожно, текстом вниз, чтобы глазастая финансистка, не дай бог, не рассмотрела ничего, вытянул лист с адресом Лидочки из принтера. Свернул его вчетверо и убрал в карман своего пижонистого пиджака.

– А все тебе выскажу! Мой сегодня день, мой праздник, имею право! – Грудь Марии Павловны воинственно приподнялась. – И скажу я тебе, Игорек, вот что… Жениться тебе надо!

– О как! Это не новость, Марь Пална, ты мне об этом твердишь каждую неделю. И что? Вернее, на ком?

– На той, к кому сейчас от нас удрать собрался, – вдруг выпалила она и хитро прищурилась. – Я ведь наблюдала за тобой весь вечер, Игорь Васильевич. Видела, как тебе маетно среди нас. Видела, как не хватает тебе кого-то.

– И кого? – развеселился он.

– Той, к кому собрался сейчас ехать. И не смей врать, что домой отправишься. По глазам вижу, что уже одной ногой на ее пороге. – Она вдруг смутилась собственной смелости и полезла из кресла. – Ты прости меня, если обидела. Только совета послушай. Сегодня день такой особенный… Он… Не знаю, как сказать… Вроде и всерьез его мало кто принимает, а вот мы, женщины, в этот день больше, чем в новогоднюю ночь, на чудо надеемся. Вот и сотвори ты это чудо, наконец, Игорек! И для нее, и для себя сотвори!..

И ушла, припадая на обе ноги. Пляска в туфлях на высоких каблуках теперь неделю будет ей о себе напоминать.

Он встал, выключил свет в кабинете. Чуть постоял у окна, рассматривая мокрый проспект, на который выходили его окна.

Огни плавились в лужах растаявшего снега, растекались разноцветной радугой. Машины, бездушными челноками снующие туда-сюда. Двери магазинов, выплевывающие толпы людей, кажется, даже смех слышен. Но это не так, конечно. Отсюда он не мог слышать, как им весело. Просто думать так хотелось. Всем сегодня должно быть весело и счастливо. Потому что…

Потому что – что? Правильно, потому что каждая женщина в канун такого дня надеется на чудо. И чудо это он должен сотворить? Для кого? Для себя и для нее? А для кого для нее?

И странным образом рука сама собой легла на карман, в который спрятал сложенный вчетверо лист.

Лида… Лидочка…

А она ведь нравилась ему. Сильно нравилась. Почему-то только теперь нашел в себе смелость признаться себе в этом. Она была высокой, стройной, белокурой красавицей, но в то же время сильно отличалась от остальных его сотрудниц. С первого дня работы она стала отличаться от остальных. Он это замечал, но находил всегда странное тому объяснение.

В том, что без нужды лишний раз не улыбалась ему, а следила с настороженным вниманием за каждым его взглядом и словом, ему в этом виделась невежливость, испуг, гордыня может быть. И это его немного бесило. И в том, что не бежала к нему, как другие девчонки, с милыми безделушками в подарок после отпуска, тоже находил отстраненную холодность.

А она, может, на него так смотрела и не бежала к нему, потому что робела, потому что он нравился ей. Могло такое быть? Могло…

И ему вдруг так остро захотелось, чтобы все обстояло именно так, а не иначе. Чтобы он нравился ей, ну хоть немного. И не как работодатель, не как обеспеченный бизнесмен, а просто как Игорь – одинокий, неприкаянный, с глубокими залысинами и намечающимся брюшком, с его брюзжанием по понедельникам, с дикой усталостью по пятницам, с мешками под глазами, если не выспится, и скачущим давлением, потому что не мальчик уже давно. И чтобы она сейчас дома была одна, очень хотелось. Чтобы не суетился рядом с ней какой-нибудь юный скорый на ногу и действа Сережа, Саша, Миша, пытаясь подарить ей чудо, на которое надеется каждая женщина весенним праздником…

Так мимозы или розы? Или все же тюльпаны?

– Девушка, а подснежники у вас есть? – вдруг спросил он, сам не понимая, почему о них вспомнилось.

Может, потому, что с детской сказки хранились воспоминания. Или потому, что цветок этот и в самом деле казался ему настоящим таинством. Он до сих пор не мог понять, как может существовать нежная хрупкость тонких лепестков в грубой хрустящей снеговой оправе.

– Нет, к сожалению… – Девушка виновато покачала головой.

– А вы у перехода посмотрите, – вдруг подсказал юношеский голос сзади. – Там сегодня тетка какая-то весь день подснежниками торговала и крокусами желтыми. Красотища… Даже очередь была…

Если очередь, то вряд ли ему что-то достанется, но все равно поплелся к подземному переходу, благо всего метров десять ходу.

Возле перехода мужик в треухе суетился вокруг пустых ящиков, то ли ставил их друг на друга, то ли пытался погрузить на странную тачку о двух колесах. Женщина в вязаной кофте, надетой почему-то поверх стеганого пальто, забегала то с одного бока, то с другого и все давала и давала какие-то советы мужику. Тот злился и ругался на нее, а она все равно бегала. Цветов видно не было.

– Здрасте. – Игорь остановился в двух метрах от них. – Тут подснежниками сегодня торговали. Нет уже?

– Торговали, а чё? – Мужик выпрямился, сдвинул треух на макушку и с подозрением смерил длинное кашемировое пальто Игоря взглядом. – Штрафовать пришел, что в неустановленном месте торговали?

– Да нет. – Игорь повернулся, чтобы идти прочь. – Купить хотел.

– Так и покупай! – подхватила женщина, отпихнув мужика. – Чё лезешь-то?! Покупатель, а ты все на подозрениях своих…

– Эти покупатели с удостоверениями нас сегодня весь день гоняли, чтоб им… – Мужик выругался. – Так будешь цветки брать или как?

– Буду, – кивнул Игорь. – А взглянуть можно?

– Можно, чего не взглянуть. – Женщина поманила его пальцем. – Тут вон в корзине…

Она снова отпихнула мужика, подождала, пока Игорь подойдет вплотную к ящикам, откинула какую-то тряпку, и он ахнул.

Целая корзина!.. Целая корзина голубого нежнейшего чуда, трепетно вздрагивающего при порывах ветра!

– Сколько будешь брать, парень? – Она снова закрыла цветы тряпкой. – Нельзя, застынут… Сколько тебе?

– Все! Всю корзину возьму! Вместе с корзиной… Откуда же такое чудо, господи?! Откуда?

– Так это… – начал было мужик, но женщина тут же опять ткнула его локтем в бок и закончила за него с грубым хохотом: – Так падчерица из леса принесла!..

…Он страшно волновался, когда жал на кнопку ее звонка.

Чего приперся, спрашивается? Может, она не одна? Может, с другом? И еще про какие-то семейные обстоятельства девчонки что-то говорили такое. Что за обстоятельства? Может, в самом деле все серьезно, а тут он! Да еще с корзиной цветов!

– Здрасте, извините за непонимание серьезности момента. Так все вышло неказисто, ну я пошел… – так, что ли, ему говорить, когда она откроет.

Она открыла. Крохотный ситцевый халатик, едва прикрывающий ей ноги. Смешные косички, с мохнатыми резинками. Смешные вязаные тапочки. Глаза зареваны.

Когда увидела его, ее будто в грудь ударили. Отпрянула и даже руками замахала.

– Я не видение, Лида. – Игорь шагнул в квартиру, прикрыл за собой дверь. – Я пришел извиниться и поздравить тебя. Вот…

И сунул ей неловким движением корзину грубого плетения, набитую перевязанными ниткой букетиками подснежников.

– Спасибо, – кивнула, прижав корзину к животу, сделавшись тут же похожей на несчастную падчерицу, встретившуюся в темном лесу сразу со всеми двенадцатью месяцами. – Пройдете?

Он прошел, снял ботинки. Следить мартовской снеговой кашицей вперемешку с солью и песком по ее нарядным коврикам счел неприличным.

– Будете чай? Чай с кексами? Я сама пекла.

Он уселся на диване в комнатке размером с его кладовку, где он хранил снаряжение для гольфа.

– Не буду я никакого чая, Лида. Сядь сюда, рядом. – И он требовательно шлепнул ладонью по дивану рядом с собой.

Они были одни в квартире. Это обрадовало. Он мог говорить ей что-то. Что-то слышать в ответ, и никто, никто не мог им помешать. Никто, кроме их самих. А в этом-то как раз и была проблема.

Он не знал, с чего начать!!! И долго нес что-то несуразное про погоду, про вечеринку в офисе, про увольнение Ануфриева и Морозовой.

– Почему ты ничего мне не сказала? – наконец подошел к главному Игорь.

– Про кошелек? – Ее несчастные глаза снова наполнились слезами.

– К черту кошелек! Я уже во всем разобрался и кого надо уволил. Мне ты почему ничего не сказала?!

– Я пыталась, вы не слушали. – Она пожала плечами, а он вдруг подумал, что она очень худенькая. Никогда не замечал. – Я не могла делать такие глупости… меня подставляли, но вы… Вы думали иначе. Вы советовали мне найти нужную кнопочку…

– Прости! – вдруг выпалил он, хотя никогда прежде не просил прощения у подчиненных. – Заработался, наверное. Может, устал…

– Да, вы устали, Игорь Васильевич, – кивнула она с серьезным видом и потеребила правую косичку, двигая по ней мохнатую резинку вверх-вниз. – Вам надо больше отдыхать.

– Согласен. – Он осмелел настолько, что поймал ее ладошку и сжал в своей. – Только одному не очень хочется. Ты… Ты смогла бы поехать со мной?

– Я?!. Но… Но как?!. – Ладошку она тут же осторожно высвободила и начала отодвигаться. – Это неприлично, и я не могу оставить маму. У нее проблема с легкими. Из-за этого мне и пришлось вернуться из-за границы, там у меня была великолепная работа. Светило неплохое будущее и…

– Если бы ты не приехала из-за границы, я бы тебя не встретил, – перебил Игорь ее перепуганный лепет. – И маме твоей места будет достаточно в моем доме. Ей ведь полезен морской воздух, так?

– Ну да, врачи советовали. – Она осторожно кивнула и снова уставилась на него, как всегда смотрела на работе, настороженно и с испугом. – А что я ей скажу?

– Кому? Маме? Я сам ей все скажу!

Он улыбался. Улыбался, черт возьми, совершенно счастливо. Потому что точно знал, что не уйдет сегодня из этой тесной квартирки. Потому что давно уже ему не было так хорошо и покойно. И он станет пить чай с ее кексами, которые она испекла сама. Может даже, мечтала, пока заполняла тестом тесные формочки, что станет его угощать ими. И он вдруг пришел. И это оказалось настоящим чудом. Он точно понимал это по ее глазам, по их счастливому блеску и осторожной улыбке.

Ему все же удалось сотворить настоящее чудо, которого ждет каждая женщина в канун весеннего женского праздника. Кому-то оно может показаться и наивным, и незначительным, и сомнительным, но ведь и счастье у нас у каждого свое, не так ли?..

Екатерина Барсова

Золушка на час

Машина неслась по ночному шоссе со скоростью сто двадцать километров в час. Недавно прошел дождь, и влажный асфальт блестел, отражая темное беззвездное небо и редкие лучи фар одиночных машин.

Наташа посмотрела на стрелку спидометра и еще чуть нажала на педаль газа, полная ликующего чувства свободы и опьянения. Она возвращалась с вечеринки в загородном клубе «Золотой дождь» и торопилась домой.

Завтра начинался другой день. И новые съемки.

Наталья Демидова, известная актриса, снималась в телесериалах. У нее была характерная запоминающаяся внешность – большие светлые глаза, светлые волосы, стройная фигурка и красивые чувственные губы. Она так часто появлялась на экранах, что не узнать ее было трудно. Более того, как говорили коллеги, – «замылилась».

Ну и хорошо! Значит, она востребована и любима зрителями, раз те хотят ее видеть.

Наташа подумала, что ее жизнь похожа на сказку. Съемки, внимание прессы, звездные тусовки…

Ей крупно повезло. В отличие от сестры. Полина была такая же способная, как и Наташа, но с кинокарьерой у нее что-то не складывалось. То ли родилась под звездой несчастливой, то ли характер не тот. То ли не хватало элементарного везения. Полина снялась в одном-единственном сериале, и – обрыв. Больше никаких предложений. А если поступали, то полный отстой. В таких фильмах лучше и не сниматься.

С детства у них все было пополам: ободранные коленки, стаканчик липкого мороженого, тающий в руках, прогулянные уроки и занятия в школьном драмкружке. Они были не просто сестрами, а близнецами. И только домашние или давние знакомые могли различить их с первого взгляда. Но характеры у них были разные. Наталья – взрывная, темпераментная и Полина, спокойная, тихая. Однако именно Полина предложила рвануть в Москву и подать документы в театральное училище. Предложение было Наташей принято с восторгом. Родители сначала встали на дыбы, но потом сдались под двойным натиском. Устоять против их напора было нелегко. А тем более родителям, которые души не чаяли в дочерях.

Москва встретила сестер, как и полагается столице. Неласково и отчужденно. Мол, жила я без вас, проживу еще столько же.

Наталья быстро сникла. И тогда Полина все взяла в свои руки. Узнала: где какие экзамены и что нужно подготовить.

Полина проявила завидную упорность. Иногда Наталья смотрела на сестру с удивлением. Она и не подозревала, что та настолько хочет стать актрисой. Сама Наталья уже готова была отступиться и уехать обратно домой. Да пропади все пропадом! Институтов много. У нее одинаково хорошо шли математические и гуманитарные предметы. Можно, например, попробовать поступать на экономический. Чем плохо?

Но Полина твердила, что они должны попасть в театральный. У них все получится. Наталья на ее заявления лишь иронично хмыкала.

Однако сестры прошли конкурс и поступили в Щукинское училище.

Казалось бы, за такое усердие судьба должна была вознаградить Полину. Но все случилось с точностью до наоборот. Дела Натальи сразу пошли в гору. Ее со второго курса наперебой приглашали сниматься в разные сериалы: исторические, любовные, драматические. Полина же вытянула счастливый билет всего один раз. Снялась в хорошем сериале, а потом наступило почти полное забвение. Если бы не Наталья Демидова, никто бы и не вспомнил о Полине.

Наташу такой расклад просто бесил. Во всех интервью она постоянно твердила, что они, черт возьми, с сестрой – актрисы. Подчеркивала: обе. ОБЕ. Обе талантливы. Обе любят хорошие сценарии и хорошие фильмы. Мечтают сняться у Тарантино или Ларса фон Триера. Они вместе живут, снимают одну квартиру, вместе проводят выходные или свободное время, вместе любят ходить в Парк Горького и кататься на аттракционах. Они все делают вместе. ВМЕСТЕ.

Таким образом Наталья пыталась притянуть удачу к Полине, передать ей свою везучесть и популярность. «Ну почему Полинке так не везет, – часто думала она, с досады стуча кулаком по столу. – Почему?»

Полина регулярно ходила на кастинги. И ей регулярно отказывали. Под разными предлогами. «Мамма миа! – злилась Наталья. – Разве они не видят, как она талантлива и работоспособна. Куда смотрят все продюсеры, режиссеры и консультанты по кастингу. Куда?»

В личной жизни все было так же, как и в творческой. Вокруг Натальи фонтанировали романы. Полина крутила амуры редко. После любовных историй – ныряла в депрессию, откуда Наташа ее старательно вытаскивала, убеждая: брось думать об этом козле, сдался он тебе; посмотри, сколько вокруг классных ребят; нашла о ком сиропиться…

Но сейчас у Полинки наметилось что-то ну оч-чень серьезное. Бизнесмен, симпатичный и к тому же молодой. Человек по имени Кирилл Константинович Князев. «К-3», шутливо назвала его Наталья.

Познакомился он с Полиной на вечеринке в Доме актера. И сразу прилип к ней. Букетно-ресторанный период сменился ВИП-отдыхом и снятой квартирой в новом доме на берегу Москвы-реки, откуда открывался потрясающий вид.

Когда Наташа приходила к сестре в гости, она выходила на лоджию и любовалась открывающейся панорамой.

– Вау! Ну и вид! Круче не бывает!

– Мне тоже нравится, – откликалась Полина.

– Что может быть балдежней: сидеть здесь и пить кофе?

– Я отношусь к этому спокойно.

– И зря!

Трехкомнатная квартира была отделана, как классная игрушка. Плазменный телевизор, встроенная бытовая техника, пушистое ворсовое покрытие, кондиционеры, дорогие светильники…

– Он жениться на тебе собирается или как? – спрашивала Наталья.

– Буду я еще такие вопросы задавать, – пожимала плечами Полина. – Как получится.

– Инициативу надо в свои руки брать, сестренка, а то уплывет без пяти минут муж в неизвестном направлении. Не промахнись! Как с кино…

При таких словах Полина мрачнела и хмурилась. Но Наташа сознательно била на больные точки. Пусть сестра не расслабляется и будет начеку. Полинка не должна упустить свой шанс. Впереди ее ждет богато-размеренная жизнь, двое детишек и муж, солидный, как счет в швейцарском банке. Пусть хоть в этом возьмет реванш за свою несостоявшуюся актерскую судьбу.

Она, Наталья, пока о замужестве не думала. Может быть… когда-нибудь… но не сейчас, не теперь. У нее новый сериал. И… конец романа. С актером Андреем Поздняковым.

C ним она сошлась на съемочной площадке сериала «Правдивая ложь-2». Роман был бурным, страстным. Они ссорились и мирились. Мирились и ссорились. Как две волны, набегающие друг на друга, сталкивающиеся и расходящиеся. И так было без конца.

Но конец все-таки наступил. Инициатором разрыва выступил Андрей. Решил, что пора сказать «бай-бай».

На сей раз Наташа переживала ужасно. Андрей был первым в ее жизни мужчиной, с которым она задумалась о семье и детях. Хоть эта мысль была очень хрупкой и робкой, но она – была! Может быть, пора сделать перерыв в бешеном съемочном графике и уделить внимание своей личной жизни?

В интервью Наталья по-прежнему говорила, что она полностью погружена в работу, не думает о замужестве и счастлива. Но сама с собой не смухлюешь, тут не до понтов. Что есть, то есть!

Но разрыв с Андреем наступил. И другого выхода, как снова уйти с головой в работу, – не было.

Да-да, съемки спасут от тоски. На какое-то время. А там посмотрим…

Мысли о том, как ей жить, бежали, толпились сейчас в голове. Актриса упивалась скоростью.

Чужая машина вынырнула сбоку, и Наталья не успела нажать на тормоза. Как будто бы откуда-то изнутри она услышала лязг металла, скрежет. Ее сильно качнуло, и она потеряла сознание.

Старший лейтенант Виктор Викторович Ивушкин слушал начальника и сдвигал брови. Дело ему совсем не нравилось. Мало того что его посылают одного, так сказать, на амбразуру, да еще и потерпевшая – не рядовой человек с улицы. Артистка!

Сам он с трудом ее вспомнил, поскольку телесериалы принципиально не смотрел. Баба он, что ли… Фильмы смотрел по случаю. Если хорошее кино – почему бы и не посмотреть. Он любил боевики и фильмы про войну. А всякие мелодрамы или любовные сопли – ему ни к чему!

Со стороны дело выглядело простым, как смайлик. В «БМВ» Натальи Демидовой ночью в половине первого врезалась неизвестная машина. Протаранила и скрылась. Очевидцев аварии не имелось. Вариантов всего два, втолковывал Ивушкину шеф-подполковник. Или потерпевшая возбуждает уголовное дело. Или отказывается от него. Одно из двух.

– Сам понимаешь, – пыхтел Николай Степанович. – Для нас лучше, если бы она отказалась. Лишний «висяк» и беготня нам ни к чему. Но кто знает, что ей взбредет в голову. Ты постарайся ненавязчиво склонить ее к данному варианту. Страховку-то за разбитый автомобиль ей выплатят, так что… Ступай, потом мне доложишь. А у меня тут срочное дело образовалось. Ты там один справляйся как-нибудь. Если что – звони.

Ивушкин взял со стола начальника адрес больницы, где лежала Наталья Демидова, и поправил кожаную папку под мышкой.

– Мне идти?

– Я тебе уже пять минут назад об этом сказал, – проворчал Николай Степанович.

– Понял.

Ивушкин аккуратно закрыл за собой дверь кабинета.

На улице он вспомнил о своей девушке, Марине Скоробогатовой, и решил ей позвонить. Вот удивит ее своим новым делом! Маришка любит смотреть сериалы. Наверняка она Наталью Демидову вспомнит. Ахнет: с кем он сейчас встретится. А он себе очки наберет перед Маришкой. Скорей всего, та автограф попросит взять у актрисы…

Следователь достал сотовый из кармана и набрал Маришкин номер. Абонент был временно недоступен. Ну ладно, позвонит позже…

В больнице пожилая врачиха провела Ивушкина на второй этаж и сказала:

– Вы с ней не очень долго беседуйте, она пережила сильнейший стресс. Состояние здоровья хотя и стабилизировалось, но в любой момент может ухудшиться. Вы меня понимаете?

– Да.

– Не забывайте мои слова!

Врач открыла дверь и сказала:

– Наталья Александровна, к вам из милиции.

Актриса лежала в отдельной палате-люкс. Стерильная чистота. На тумбочке – телевизор. Рядом – цветы.

Демидова лежала и смотрела в потолок.

При виде Ивушкина она сделала попытку привстать.

– Вы лежите, лежите, как вам удобно. Не беспокойтесь, – остановил ее молодой человек и представился: – Ивушкин Виктор Викторович. Следователь милиции. Старший лейтенант.

– Демидова Наталья Александровна. Актриса. – Голос потерпевшей был четким, но слабым. Как будто ей было трудно говорить.

– Я знаю. – Ивушкин улыбнулся. Но улыбка вышла некстати. Как будто бы он пытался завоевать расположение молодой популярной актрисы. Старший лейтенант рассердился на себя и «сделал» серьезное лицо.

– Рассказывайте, как все было. По порядку. – Он достал блокнот и приготовился записывать.

– Ну… – Актриса прикрыла глаза. – Я ехала в половине первого из клуба «Золотой дождь». По Новорижскому шоссе. Так спокойно себе ехала. Неожиданно сбоку вынырнула машина, и… я… Все, – выдохнула она резким шепотом. – Потеряла сознание. Ничего не помню.

– Во сколько вы приехали в клуб?

– Где-то в половине одиннадцатого.

Возникла пауза.

– Столько читала про всякие происшествия на дорогах, – первой заговорила актриса. – Никогда не думала, что сама стану жертвой. Вы же знаете, что недавно в автокатастрофах погибли Дедюшко, Бачинский.

– Они ехали по трассе на большой скорости. Вы ехали спокойно. Машин на дороге не было?

– Немного.

– У вас есть враги? – неожиданно спросил Ивушкин.

– Враги? – Демидова вздрогнула. – А почему вы об этом спрашиваете?

Вот здесь Ивушкин и собирался выдать свой главный козырь.

– Я хорошо знаю те места. Авария произошла на трассе между двумя населенными пунктами. Болтневом и Васильевом. В деревне неподалеку жила моя бабушка. Дорога, с которой выехала машина, ведет в тупик. Это местная дорога. Получается… – Ивушкин замолчал. А потом продолжил: – Получается, что вас специально поджидали.

Демидова смотрела на него во все глаза.

– В-вы т-ак думаете? – вдруг начав заикаться, спросила она.

– Уверен. Ошибка исключается, – кивнул Ивушкин. Он старался выглядеть серьезным и солидным.

– Не знаю. Кому такое могло понадобиться?

– Поэтому я и спрашиваю вас насчет врагов. Вы – актриса. Может, какие-нибудь интриги, сплетни… Недоброжелатели…

Демидова пожала плечами.

– Н-нет. Ничего не могу сказать. – Она побледнела и провела рукой по лбу. – Извините. Плохо себя чувствую.

– Меня врач предупредил. Значит, так. Возбуждаем уголовное дело.

– А… это обязательно?

Ивушкин посмотрел на актрису.

– Да. – Он не хотел ей говорить, что она может отказаться. Ему хотелось найти виновного и наказать его. И покрасоваться перед Маришкой: вот, мол, какой он герой!

– Ну как скажете…

Демидова отвернулась к стенке.

– И еще… – Ивушкин замялся. – Можно у вас автограф попросить? Для моей девушки. Она все фильмы с вашим участием смотрит.

– Пожалуйста. Где поставить?

Ивушкин вынул из папки чистый лист бумаги.

– Вот здесь. И если можно пару слов.

– Конечно.

Демидова черкнула по бумаге несколько слов и поставила размашистую подпись.

– Спасибо. В скором времени я приду еще. До свидания, – попрощался молодой человек.

Демидова ничего не сказала.

Около ворот больницы Ивушкин снова набрал телефон Маришки.

– Алло! – И, услышав ее голос, сердито спросил: – Тебя где носило?

– Я обедала. Ты же в обед звонил.

– А почему к телефону не подходила?

– Заблокировала. Чтобы от еды не отвлекали, – насмешливо бросила девушка.

– Ладно, замнем. А у меня для тебя подарок есть.

– Какой?

– Автограф твоей любимой Натальи Демидовой.

– Да ты что! Как ты с ней познакомился?

– Не познакомился, а опрашивал. На нее машина наехала.

– Да-да! – затараторила Мариша. – Я сегодня об аварии в Интернете прочитала. В горячих новостях. Написали, что у нее серьезные переломы и она лежит в реанимации.

– Наврали, как всегда, – усмехнулся Ивушкин. – Демидова легко отделалась. Ушибами и синяками. А так в полном порядке. Я с ней только что разговаривал.

– Надо же не повезло как, ведь ей и так тяжело. Она недавно травму перенесла.

– Ты о чем?

– Демидова со своим любимым человеком рассталась. Он тоже актер, Андрей Поздняков. Помнишь, они в одном сериале играли. «Присягая любви».

– Ты же знаешь, я сериалов не смотрю. И другим не советую.

– Да ну тебя! Он такой симпатичный. Обычно все трюки сам выполняет. Без дублера. Я, помню, одну сцену смотрела с мурашками по спине. Как он в аварию попадает, перевертывается в машине, а потом, весь в ранах, чуть живой, из окна вылезает.

– Постой-постой… В каком это было фильме?

– «Под точным выстрелом».

– Ясно.

– А Наталья такая симпатичная. И фильмов у нее – куча. Не то что у ее сестры. Полины. Они близнецы. Но та снялась в одном сериале, и все. Ой, Вадим Петрович идет… Пока! – пискнула Маришка в трубку и отсоединилась.

Вадим Петрович был ее шеф. А Маришка работала секретарем в фирме по реализации бытовой техники.

Ивушкин взял информацию на заметку. Бывший бойфренд, который отлично справляется с автомобилем… И сам выполняет каскадерские трюки… Здесь было над чем поразмышлять.

Не заходя домой, Ивушкин заглянул в видеопрокат и взял диск с фильмом «Под точным выстрелом». Хотел просмотреть кадры, о которых говорила Маришка.

Фильм на него впечатления не произвел. Так себе, средненький боевик. Но сцена автомобильной погони поставлена классно. «Наши тянутся за Голливудом, – подумал Ивушкин. – Еще пара-тройка лет, и догонят». Поздняков там, как заправский гонщик, на полной скорости несся на своей тачке за бандюхаем, похитившим его девушку. Потом на полной скорости врезался в него и таранил сзади. Обе машины крутились какое-то время на месте, а затем одна из них, бандитская, откатывалась к краю обрыва и, качнувшись, падала в него. Так герой Позднякова отомстил за свою любимую.

Эти кадры Ивушкин просмотрел несколько раз. И с каждым разом старший лейтенант становился все более сосредоточенным и хмурым. Потом, выключив DVD-плеер, полез в Интернет. Набрал поисковые данные Андрей Поздняков и щелкнул курсором.

Нашел пару статей о начале романа Позднякова и Демидовой. Затем еще пару – про его конец. Так Ивушкин узнал, что жила влюбленная парочка, как в зоне сейсмического бедствия. Любовников постоянно трясло и лихорадило. Но три месяца назад наступил разрыв. Окончательный и бесповоротный. Актеры встретились на съемочной площадке и разошлись на ней же.

Громкий скандал возник во время съемок фильма «Полный шоколад». Поздняков пробовался на одну из главных ролей. Но Демидова заявила: либо я, либо он. Режиссер предпочел ее. После этого Поздняков в одном из интервью назвал Демидову «актрисой с большими амбициями и маленьким талантом». А также добавил, что Демидова «не та девушка, на которой он бы женился».

В общем, картина ясна. Поздняков оскорбился и вылил на Демидову ведерко грязи.

Никакой информации о новых съемках не было. Стало быть, Поздняков находился пока в творческом и рабочем простое.

На другой день Ивушкин разыскал актера через пресс-агента студии «Фильм-Профи». Поздняков встретился с ним в кафе «Итальянская Ривьера». Он выглядел усталым и невыспавшимся. Под глазами – синяки. Либо много принял накануне на грудь, либо что-то еще в том же роде. Но нездоровый образ жизни был, так сказать, налицо.

На вопросы Ивушкина Поздняков отвечал четко и по существу. Перед каждым ответом делал легкую паузу, словно собираясь с мыслями. Насчет Демидовой сказал, что они расстались три месяца назад. Все отношения между ними прекратились. С тех пор они не встречались и не виделись. И вообще: им теперь разговаривать не о чем. Да, он был на нее обижен. Но все в прошлом. На вопрос, где он был седьмого мая, Поздняков ответил: у своей девушки. И дал ее телефон. Аня Речкина. Тоже актриса. Правда, театральная. Работает в театре «Стратосфера».

Беседа была закончена.

Ивушкин ощущал растерянность. Его не покидало чувство, что Поздняков чего-то не договаривает. Он сейчас как будто сыграл роль человека, который стоит выше личных передряг. Мол, да, расстались по-спокойному. А если что и было, то все прошло.

А между тем сниматься в «Полном шоколаде» его не взяли. Новых ролей тоже не предлагают. Он мог затаить обиду и ждать своего часа. А потом…

Мысль Ивушкина оборвалась посередине. Но он понимал, что совсем отставлять ее не стоит. А наоборот, следует, как говорится, держать руку на пульсе.

В тот же день следователь встретился с Аней Речкиной, худой большеглазой брюнеткой. Та подтвердила, что Андрей Поздняков седьмого мая оставался у нее всю ночь.

Ивушкин задал ей пару каверзных вопросов, но актриса на все ответила правильно. Не попалась в расставленные ловушки. Или девица хитрая, или все гладко по-настоящему. Не подкопаешься.

На работе начальник строго посмотрел на Ивушкина и сообщил:

– По твоему делу есть новая информация.

– Какая? – встрепенулся Ивушкин. Он уже решил, что зашел в окончательный тупик, и не знал, как оттуда выбраться.

– Машина, на которой ехала Демидова, принадлежала не ей.

– Наталья Демидова угнала чужую машину?

– Фантазия у тебя работает! – осадил его шеф. – Даже слишком! Машина принадлежит ее сестре. Полине Демидовой.

– Откуда у нее деньги? Она же почти не снимается.

– Вот и выясни. Встреться с сестрой. Еще раз поговори с потерпевшей. Короче, действуй.

– Понял, – кратко ответил Ивушкин. Он уже давно пришел к выводу, что давать указания всегда легче, чем их выполнять.

* * *

С детства у них все было пополам. Разбитые коленки, стаканчик липкого мороженого, тающий в руках, занятия в школьном драмкружке и прогулянные уроки…

Полина смотрела на сестру, лежавшую на больничной кровати, и думала: «Какая же я, получается, свинья. Выехала за счет Наташки! Теперь я заменяю ее на съемках. Получила чужую роль. Ну настоящая свинья!»

– Как тебе новая работа? – спросила ее Наталья. – Говорят, классный сериал будет. Чем-то похожий на фильм «Москва слезам не верит». Провинциалка приезжает в столицу, встречает свою любовь. А потом судьба-злодейка по ней катком проехалась. Но она, несмотря ни на что, верит, надеется и любит. И название трогательное: «Присягая любви». Ты здорово сыграешь!

Полина махнула рукой.

– Давай не будем об этом, а?

– Да брось! – Голос Наташи неожиданно зазвенел. – Думаешь, что если я лежу на больничной койке, то уже не могу порадоваться за тебя? Ошибаешься, сестренка! Очень даже могу! Ты ведь так давно не снималась…

– Да. Но получается, что если бы не несчастье с тобой, то я бы и не получила роли.

– Ты переживаешь? – Наталья попыталась сесть на кровати. Но у нее не получилось, и она с легким стоном упала на подушки.

– Не поднимайся. Лежи! Тебе вредно делать резкие движения. – Полина поправила подушку. – Так удобно?

– Нормально. Рассказывай… Как съемки?

– Ну… все в порядке.

Полина чувствовала себя ужасно виноватой. Она как будто бы перешла дорогу сестре. Если бы она честно получила роль – это одно. А так ее взяли заменить сестру. Как клон, а не как самостоятельную творческую единицу. Получается, у нее все ненастоящее, временное. А сама она – Золушка на час.

Полина закусила губу. Разве она виновата, что у Натальи так удачно складывается карьера, что режиссеры наперебой зовут ее в свои фильмы? Наташка работает без пауз и простоев. А у нее – одна затянувшаяся пауза.

– Ладно. Оставим разговор про фильм, – примирительным тоном произнесла Наталья. – Как Кирилл?

– Работает.

– Я не о том. Как там… у вас…

– А что? – Полина слегка нахмурилась.

– Ну… свадьба скоро или нет?

– Во-первых, сейчас съемки. Вот когда закончатся, тогда и можно будет что-то планировать. А во-вторых, я не хочу подгонять события. Как все идет, так пусть и идет.

– Так, так… Одним словом, я делаю вывод, что предложение он тебе все-таки сделал, раз подарил такую дорогую машину.

– Почти, – улыбнулась Полина.

– Ты рада?

– В общем – да.

– В общем… – передразнила ее Наталья. – Скакать должна до потолка и прыгать.

– Я тебе принесла яблоки и клубнику, – решила сменить тему Полина.

– Выкладывай, полакомлюсь. И то, и другое с детства обожаю. Помнишь, какие яблоки были у нас на даче? Крупные, сочные…

– Конечно, помню.

Наталья с аппетитом уминала клубнику, когда в дверь палаты постучались. На ее крик «Входите!» появился Ивушкин.

– Здравствуйте, Наталья Александровна. А вы – Полина?

Та кивнула и вопросительно посмотрела на сестру.

– Старший лейтенант Виктор Викторович Ивушкин, – отбарабанил молодой человек.

– Полина Демидова.

– Мне клубнику можно доесть, или вы меня сразу мучить вопросами будете? – поинтересовалась Наталья.

– Я, собственно говоря, хотел сначала с вашей сестрой поговорить.

– Пожалуйста, – растерялась Полина. – Прямо сейчас?

– Да. Мы с вами в коридор только выйдем.

– И оставайтесь там как можно дольше, – съехидничала Наталья. – Чтобы мне аппетит не портить.

В коридоре они отошли к окну.

Ивушкин поразился сходству сестер. Только Наталья была резкая, живая, энергия била в ней через край. А Полина мягче и спокойней. На лице – минимум косметики. В джинсах и светлом свитере она выглядела как старшеклассница.

– Вы давно подарили автомобиль сестре? – сразу взял быка за рога Ивушкин.

– Автомобиль? – захлопала ресницами Полина.

– Да. «БМВ», на котором Наталья попала в аварию, зарегистрирован на ваше имя, не так ли?

– А… все понятно. Нет, я дала ей на один вечер. Мы вместе были в клубе «Золотой дождь». И я предложила сестре «БМВ», чтобы она доехала до дома.

– У вашей сестры нет машины?

– Есть, но сломалась примерно неделю назад. И в клуб Наташа приехала на такси.

– Как же вы обратно добирались?

– Меня подвез жених. Он приехал в клуб позже. Мы с Кириллом живем вместе. Так что никаких проблем не было, мы спокойно доехали до нашего дома.

– Простите, машина куплена на ваши деньги?

Полина отрицательно качнула головой.

– Нет. «БМВ» – подарок Кирилла.

– Его фамилия, имя, отчество?

Ивушкин достал блокнот и вопросительно посмотрел на Полину.

– Князев Кирилл Константинович. – И Полина продиктовала номера его рабочего и сотового телефона. – А вы что, будете допрашивать его?

– Если это будет нужно в интересах следствия.

Полина что-то хотела сказать. Но передумала.

– В котором часу вы приехали в клуб «Золотой дождь»?

– В одиннадцать.

Ивушкин прикинул: а Наталья явилась туда в половине одиннадцатого.

– А когда покинули его?

– Сначала уехала Наталья. Кажется, в двенадцать. Мы позже. Около часа.

Ивушкин с шумом захлопнул блокнот.

– Да, еще… Я прочитал в Интернете информацию, что вы будете сниматься в сериале «Присягая любви» вместо сестры. Это правда?

– Да. А что? – В голосе Полины чувствовалось напряжение.

Ивушкин оставил ее вопрос без ответа. Только с важным видом сделал пометку в своем блокноте.

Когда они заглянули в палату, Наталья уже ела яблоко.

– А, явились… Привет-привет!

Ивушкин взял стул и сел ближе к больной.

– Почему вы мне сразу не сказали, что ехали в автомобиле сестры?

– А разве это так важно? – спросила она, с хрустом вонзая зубы в яблоко.

– Важно. Кстати, я беседовал с вашим бывшим бойфрендом, с Андреем Поздняковым. Он вам не угрожал после вашего расставания?

– Угрожал? С чего бы?

– Вы же не дали ему сниматься в фильме «Полный шоколад».

– Враки! Он элементарно не прошел кастинг. При чем здесь я? – Взгляд Натальи был безмятежно-невинным. – В чем тут меня обвиняют? Ну просто смешно!

– Значит, вы утверждаете, что никаких угроз не было.

– Абсолютно. Разбежались в разные стороны, и все. Так часто бывает между нами, актерами.

Ивушкин про себя усмехнулся. Теперь Демидова и Поздняков строят из себя невинных голубков. Как будто не они поливали друг друга на страницах желтой прессы!

Но в любом случае копать в данном направлении малоперспективно, потому что…

Ивушкин от своих мыслей очнулся, услышав чуть ли не над ухом хруст яблока. И встал со стула.

– Если вы мне понадобитесь, я свяжусь с вами, – кивнул он обеим сестрам.

На улице его мысли приняли форму стрелы. И ее конец точно указывал на Князева Кирилла Константиновича. Старший лейтенант неожиданно вспомнил, что в последнее время в среде бизнесменов стало модно брать в жены артисток и козырять ими при каждом удобном случае. Вроде как лишний бонус отхватили.

Князеву могло не понравиться, что его невеста находится в длительном простое, и он решил изменить ситуацию. В свою пользу. Вот таким способом: слегка наехать на Наталью Демидову с тем, чтобы роль в сериале получила Полина.

Ведь если разобраться: авария вполне могла быть подстроена… с целью временно выкинуть человека из жизни.

Тогда наезд был осуществлен весьма грамотно и «сделан» специалистом, который точно все рассчитал. Наталья получила синяки и ушибы, но серьезно не пострадала. Просто месяц-другой – никаких съемок.

Учитывая, что Князев – человек не бедный, то он вполне мог нанять для такого дела суперпрофи.

В пользу появившейся у старшего лейтенанта версии говорил и тот факт, что Князев с Полиной уехали позже Натальи. Князев дал своему подручному наводку: когда Наталья выехала из клуба, а остальное было делом техники. К тому же Наталья сидела за рулем его машины. Еще одна точная наводка – марка автомобиля.

Ивушкин почувствовал возбуждение. Он на правильном пути!

Оставалось побеседовать в ближайшее время с Князевым и как следует прощупать его.

Князев согласился на встречу неохотно, ссылаясь на занятость, множество текущих дел. Но Ивушкин проявил упорство и намекнул на неприятности, которые могут ждать его невесту. Перед такими аргументами Князев сдался.

Жених Полины Демидовой оказался молодым человеком с решительным выражением лица и цепкими глазами-буравчиками, которые, казалось, моментально сканировали собеседника.

Секретарша в мини-юбке принесла кофе и удалилась, оставив в кабинете сладковатый запах духов. Ивушкин чувствовал себя не в своей тарелке. Уж слишком явно Князев показывал свой бизнес-статус.

– Я слушаю вас. – Князев откинулся в кресле и взял в руки остро заточенный карандаш.

– Вы в курсе случившегося несчастья в семье вашей невесты? – издалека и туманно начал Ивушкин.

– Естественно. – Голос у Князева был низкий. Почти бас.

– Вашей идеей было отдать автомобиль Наталье Демидовой с тем, чтобы она поехала на нем домой?

– Нет. Не моя. По-моему, предложила Полина. Но точно не помню. Разве это существенно?

Вопрос бизнесмена Ивушкин проигнорировал.

– Конкретно сказать вы не можете?

– Нет.

– Когда вы приехали в клуб?

Машинально Князев посмотрел на часы.

– Где-то в начале первого. Может, чуть раньше.

– А уехали?

– Без чего-то час.

– Позже Натальи? Вы ее провожали?

– К чему вы клоните? Нет, я ее не провожал. Я вышел…

– Куда?

– Позвонить. Мне нужно было сделать один звонок. Это что, криминал?

Пока все укладывалось в схему, которую начертил для себя Ивушкин.

– Машина была застрахована?

– Естественно. Я подарил Полине машину с полным комплектом услуг.

– Ясно. Как вы относитесь к тому, что ваша невеста начала сниматься в сериале?

– Нор-маль-но, – отчеканил Князев.

Задав еще несколько вопросов, Ивушкин покинул бизнесмена, который все сильнее и сильнее раздражался. А под конец тот уже едва сдерживал себя.

Не успел старший лейтенант выйти на улицу, как зазвонил его сотовый. Полина Демидова!

Он нажал на соединение. По голосу Ивушкин понял, что Полина чуть ли не плачет.

– Виктор Викторович!

– Да. – Ивушкин откашлялся, пытаясь придать своему голосу солидность.

– Зачем вы ходили к Кириллу? И так в последнее время наши отношения испортились.

– Почему? – уцепился за последнюю фразу Ивушкин.

– Кирилл не хочет, чтобы я снималась. Он считает, что жена должна сидеть дома и заниматься хозяйством. А тут еще вы… Он просто в бешенстве!

– Я обязан был задать ему вопросы в интересах следствия. Ваши отношения с женихом меня не касаются. Разбирайтесь сами.

В ответ раздались всхлипыванья, и Полина дала «отбой».

Пройдя по инерции еще несколько шагов, Ивушкин споткнулся. Он неожиданно подумал, что разгадка дела находится совсем в другом месте. Как же он раньше не догадался! Если жених не причастен к наезду, тогда получается… Получается, что хотели напугать Полину. Полину, а не Наталью! Ведь по логике за рулем должна была сидеть Полина.

Так все и рассчитали. Именно Полину поджидали на боковой дороге. Получается, злоумышленников было двое. Один следил в клубе, а другой – на местной трассе. Аварию устроили для Полины!

Ивушкин почувствовал возбуждение. И немедленно перезвонил Полине.

Та подняла трубку не сразу.

– Это Виктор Ивушкин, – представился молодой следователь.

– Я поняла, – буркнула в ответ актриса.

– Полина Александровна, скажите, пожалуйста, у вас есть враги?

– Враги? – Девушка явно растерялась. – Н-нет. А почему вы спрашиваете?

Ему показалось, что в ее голосе прозвучали тревога и напряжение.

– Потому что целью автомобильной аварии были вы, а не ваша сестра.

– Вы так думаете?

– Да. Поэтому, пожалуйста, припомните, поступали ли в последнее время угрозы в ваш адрес. Может быть, были неприятные телефонные звонки или кто-то угрожал вам при встречах?

Легкая пауза.

– Нет. Ничего подобного я вспомнить не могу.

Полина уже овладела своими эмоциями, и последняя фраза прозвучала сдержанно и спокойно. Старший лейтенант испытал разочарование и завершил разговор:

– Хорошо. Если вдруг все же что-то вспомните, позвоните мне. Это очень важно!

– Да, да, – откликнулась собеседница.

Ивушкину показалось, что Полина чего-то недоговаривает. Но, может быть, он просто себя накручивает?

На работе его вызывал к себе шеф.

– Ивушкин, давай докладывай, что там у тебя… – прогудел Николай Степанович. – Все по порядку. Смотри, ничего не упусти.

Выслушав подчиненного, начальник нахмурился.

– Думаешь, Полина Демидова что-то скрывает?

– Не знаю, – честно признался Ивушкин. – Доказательств-то у меня никаких нет. Только подозрение. И все.

Николай Степанович забарабанил пальцами по столу, что означало напряженные раздумья. Затем он вскинулся и посмотрел на Ивушкина.

– Знаешь, загляни-ка в милицейские протоколы и отчеты. В криминальную хронику. Если нужно, подними архивы. Может, что-то найдешь. Свяжись с участковым. Вдруг он подтолкнет следствие в правильном направлении?

– Понял. Я могу идти?

– Иди.

Первым делом Ивушкин позвонил участковому. И ему сразу повезло. Участковый Дмитрий Клычков сообщил, что два месяца назад Полина Александровна Демидова подала ему заявление на некую Шкулеву Веронику Николаевну, которая неоднократно ей угрожала и преследовала ее.

– Да? – встрепенулся Ивушкин. – И в чем конкретно выражались угрозы? Впрочем, я сейчас подъеду к вам и разберусь на месте. Так будет удобнее.

Как только Ивушкин переступил порог кабинета участкового, ему в глаза бросился большой аквариум, стоявший у окна. В светло-зеленых водорослях плавали яркие золотые рыбки.

Клычков встал из-за стола и пожал посетителю руку. Хозяин кабинета был высоким жизнерадостным мужчиной под два метра ростом, с черными усами и вьющимися темными волосами.

– Расскажите все по порядку. Кто такая Шкулева, и почему она угрожала Полине Демидовой? – спросил Ивушкин, поудобнее усаживаясь на жестком стуле.

Клычков вздохнул, сел обратно за стол, раскрыл папку и заглянул в бумаги.

– Обычная бабская склока. Демидова увела у Шкулевой жениха, некоего Князева Кирилла Константиновича. Вот Шкулева и принялась изводить Демидову. Звонила ей по телефону и говорила, чтобы та отстала от Князева. Пару раз даже подкараулила Демидову у дома, набросилась на нее с бранью. В общем, бабы мужика не поделили. – Клычков издал короткий смешок.

– Очень интересно… – задумчиво произнес Ивушкин. – А можно посмотреть заявление?

– Пожалуйста.

Клычков протянул Ивушкину листок и, вытянув ноги, зевнул. Ему хотелось поскорее покончить с этим делом и уйти домой.

Ивушкин, прищурившись, сосредоточенно читал заявление. Аккуратным почерком Демидова излагала просьбу «оградить ее от угроз и преследований Шкулевой Вероники Николаевны».

– И какие были приняты меры? – спросил старший лейтенант, дочитав до конца.

– Ну какие меры… – протянул Клычков. – Пришел к Шкулевой, побеседовал с ней. Сказал, чтобы она оставила Демидову в покое, иначе ее действия будут квалифицироваться как хулиганство. Рассказал дамочке, какие ее ждут неприятности, если она не одумается.

– И что?

– Первый раз не помогло. Демидова позвонила мне и снова пожаловалась, что Шкулева по-прежнему терроризирует ее. Я еще раз пропесочил Шкулеву. Уже как надо. Больше ни заявлений, ни звонков от Демидовой не было. – Клычков расстегнул ворот рубашки. – Жарко, – пожаловался он. – Сейчас бы пивка холодненького…

Ивушкин прямой намек понял. В принципе, он узнал все, что хотел, и можно было уходить. Он встал со стула.

– Мне нужен адрес и телефон Шкулевой.

– Нет проблем! – обрадовался Клычков перспективе закончить свои рабочие дела и насладиться свободой. – Одну минуту, сейчас посмотрю в своем блокноте.

Он пролистал его и наконец сказал:

– Вот, записывайте: Шкулева Вероника Николаевна, Мосфильмовская улица…

Ивушкин записал координаты и посмотрел на аквариум. Клычков перехватил его взгляд.

– С детства увлекался. Работа тут дерганая, нервная. Бабульки приходят с жалобами на соседей, жены на мужей-алкоголиков, кто-то кому-то в морду дал или сумку спер. Мутотень круглые сутки напролет! А на рыбок посмотришь: успокаивает, отвлекает. Спокойней становится.

– Понимаю. Всего хорошего.

– Да-да, – проводил его до дверей Клычков. – Если будут вопросы какие – приезжайте или звоните.

На улице Ивушкин посмотрел на часы. Ему тоже можно закончить работу и поехать домой. Встретиться с Маришкой. Не успел он о ней подумать, как на сотовом высветился ее номер.

– А я как раз о тебе подумал, – признался Ивушкин.

– И как подумал? – кокетливым голосом спросила Маришка.

– Хорошо подумал. Давно мы с тобой не виделись. Все дела…

– Да уж! Совсем ты, Вить, о девушке позабыл. Я тут брошена-позабыта, а ты развлекаешься.

– Если бы! Никак с одним делом не разделаюсь.

Ивушкин вздохнул. Подумал: вообще-то они могли бы сегодня вечерком встретиться. Просто погулять. Или куда-нибудь сходить. Соблазн был большой.

Но Мосфильмовская улица находилась совсем рядом, и можно было навестить Веронику Николаевну Шкулеву и побеседовать с ней. Внезапно нагрянуть и застать ее врасплох. Такая тактика часто приносила хорошие результаты. С другой стороны – любимая девушка…

– Прости, Мариш! – промямлил Ивушкин. – Сегодня опять ничего не получится. Но я обещаю тебе все компенсировать. В ближайшее время!

Возникла пауза.

– Ну пока, – услышал он в ответ. Маришка дала отбой.

Ивушкин почувствовал себя последним негодяем. Но давать волю чувствам не было времени. Лучше поспешить на Мосфильмовскую улицу. К Шкулевой.

Ивушкину повезло. Прямо перед ним на подъездном кодовом замке набрал нужные цифры худенький подросток в спущенных по моде джинсах, и старлей рванул за ним в открытую входную дверь.

Бывшая любовница жениха Полины Демидовой жила на пятом этаже. Ивушкин долго звонил в дверь, но никто не открывал. Он уже подумал, что зря испортил вечер себе и Маришке, как распахнулась соседняя дверь. На Ивушкина уставилась всклокоченная рыжеволосая женщина. Она уже явно порядком наклюкалась.

– Чего звонишь? – уставилась она на него. – Не видишь, что ли: никого нет.

– А где ваша соседка?

Ивушкин решил пока не говорить, что он из милиции. Все алкоголики обычно жутко пугаются при виде ментов и следователей, замыкаются, и потом ни слова из них даже клещами не вытянешь. Лучше он прикинется бывшим бойфрендом. Так больше толку будет.

– Тебе-то что? – окинула его неприязненным взглядом тетка.

– Я… да хотел навестить ее. Давно не виделись. В ссоре были.

– Давно не виделись? – хохотнула рыжая растрепа. – Ну и еще долго ты ее теперь не увидишь.

– А что такое? Она уехала? Или… умерла? – понизив голос, спросил Ивушкин.

– Умерла? Да она живее тебя, дохлик! Умотала Ника за границу. С концами. Нашла себе мужа-иностранца в брачном агентстве и уехала. Квартира пустая стоит. Наверное, сюда скоро ее мать или сестра вселятся. Или она сама когда-нибудь объявится и продаст хату.

– А когда она уехала? – грубо спросил Ивушкин, обидевшись на «дохлика».

– Месяц назад. В Италию. Помахала ручкой, и все. Теперь пьет-жрет заморскую пищу. Ходит там сеньорой.

Сопоставив даты, Ивушкин понял одно: Вероника Николаевна Шкулева никак не могла организовать наезд на Наталью Демидову. По нескольким причинам. Во-первых, она уже была за бугром. Во-вторых, с чего вообще женщине, которая нашла своего заморского принца, мстить сопернице задним числом? Нелогично!

Ивушкин ощутил раздражение и навалившуюся усталость.

– Так что дорожку сюда забудь. Уехала твоя краля. Навсегда. – С этими словами соседка Шкулевой с шумом захлопнула дверь.

На следующее утро старший лейтенант изложил добытые сведения шефу.

– Все вернулось на круги своя. Версий – ноль. Я чего-то здесь совершенно не понимаю. – Ивушкин издал протяжный вздох и замолчал.

Подполковник кратко кивнул.

– Правильно. Начинай все сначала. По второму кругу. Авось что-то накопаешь. Может, упустил важную мелочь, деталь какую-нибудь. При повторной проверке она всплывет. Прояви упорство. Проверь еще раз старые версии. Главное – не считать, что дело провалено. Не притягивай плохое своими мыслями!

– Понял!

Отвечал Ивушкин бодро, хотя у него на душе кошки скребли. И не только из-за дела. Он уже несколько раз набирал телефон Маришки, но абонент то не брал трубку, то был «временно недоступен».

Пролистав блокнот с записями, Ивушкин решил опять связаться с Поздняковым. Если возвращаться к началу дела, то актер, бывший бойфренд Натальи Демидовой, был первым кандидатом на повторное собеседование.

Но сперва Ивушкин хотел навестить Аню Речкину, новую подружку Позднякова. В прошлый раз она говорила как по писаному. Может, что-то забыла или утаила? Вдруг сейчас она проговорится? Нельзя же все время держать в памяти прошлый разговор. Человек не магнитофонная лента.

Визита Ивушкина Речкина не ожидала. Она была на работе, в театре «Стратосфера». Играла русалку в детском спектакле и была одета в ярко-бирюзовый балахон. А на голове ее красовался парик из зеленой елочной мишуры.

Ивушкин вызвал актрису в коридор.

– Я вам уже все сказала! – Речкина выглядела уставшей и нахмуренной. – Больше мне добавить нечего.

– Вы солгали, – пошел ва-банк Ивушкин. – Поздняков не оставался у вас всю ночь. Нашлись свидетели, которые видели его в другом месте. Вы знаете, что за дачу ложных показаний человека можно привлечь к уголовной ответственности?

Речкина молчала.

– Ну так что?

После непродолжительного молчания Речкина призналась, что седьмого марта Позднякова у нее вообще не было. И где он был, она не знает. Андрей просто попросил ее подтвердить его алиби. И все. Но она ни в чем не замешана.

– Если бы вы во всем раньше признались… – укоризненно покачал головой Ивушкин.

В ответ Речкина растерянно пожала плечами.

Следующим пунктом по плану старшего лейтенанта была новая беседа с Поздняковым. С актером Ивушкин встретился в баре при театре «Ленком».

Ивушкин припер Позднякова к стенке, сообщив, что Речкина отрицает его алиби. Седьмого мая Позднякова дома у нее не было.

Актер был уже хорошо навеселе, долго переваривал полученную информацию. Затем резко выдохнул:

– И что?

– Вы обвиняетесь в попытке убийства Натальи Демидовой. Вы осознаете, чем вам это грозит? Тюремным заключением.

– Да… – Поздняков отодвинул стакан со светло-коричневой жидкостью. – Ладно. Пусть Наташка сама все расхлебывает. Я тут ни при чем. Именно она попросила меня «сделать» наезд. Только не спрашивайте, почему. Это Наташкины дела, и я о них ничего не знаю. Она заплатила мне бабки, и все. Мы с ней в расчете.

Ивушкин окинул взглядом зал. Ему показалось, что за столиком в темном углу сидела парочка знакомых актеров. Но, может, только показалось: темный угол, взвинченные нервы…

– Счастливо оставаться, – бросил Ивушкин и поспешил в больницу.

Демидова смотрела маленький телевизор, стоявший на тумбочке. При виде Ивушкина она взяла в руки пульт и щелкнула им.

– Добрый день, господин следователь. С какими-то новостями?

– Угадайте, с кем я только что разговаривал, – напустил тумана Ивушкин.

– Без понятия.

– С Поздняковым. И он во всем сознался. Здесь все записано! – Ивушкин достал из барсетки миниатюрный диктофон и повертел им. – Включить или сами расскажете правду?

Возникла тяжелая пауза.

– Вы умная, хитрая и беспринципная, – усмехнулся Ивушкин. – Как же вы ловко придумали! Ни за что не догадаться! Если бы девушка Позднякова не призналась, что алиби Позднякова фальшивое, то дело можно было считать классическим «висяком».

С минуту-другую Наталья Демидова смотрела на Ивушкина холодными злыми глазами. Потом махнула рукой:

– А черт с вами! Я же хотела как лучше.

– В смысле? – не понял Ивушкин. – Кого вы хотели облагодетельствовать и одарить неземными дарами?

– Всех. – Наталья упрямо мотнула головой. – Всем было бы лучше от такого расклада. Я бы получила богатого мужа. А Полина – роль в сериале. Она же так хотела сниматься. А мне это все уже надоело вот так! – И Наталья провела рукой по шее. – Съемки, сериалы, ни поесть по-человечески, ни поспать подольше… Как заяц на батарейках «энерджайзер». Видели рекламу по телику? Так вот: это я. Снимаюсь, снимаюсь, снимаюсь… И никакой личной жизни!

Наталья вопросительно посмотрела на Ивушкина.

– Разве я не права?

– Ну… – Ивушкин просто поразился такой наглости. – Вы все за всех решили. А спросили кого-нибудь: согласен ли он с таким поворотом дела? Может, никто не желает получать ваши подарки? А хочет остаться при своем?

Демидова мотнула головой.

– Нет. Я лучше знаю.

– И жених вашей сестры согласен с вами?

– А что? – Наталья Демидова тряхнула волосами. – Охмурить мужчину – вопрос времени. Кирилл приходит сюда ко мне, спрашивает о здоровье…

– Поэтому вы и проделали трюк с его машиной? – догадался Ивушкин. – Чтобы у вас появились точки соприкосновения?

– Попали в яблочко.

– А чем вы соблазнили Андрея Позднякова? Деньгами?

Демидова энергично кивнула.

– Андрей сейчас на мели. Работы-то у него нет. И он был рад любому заработку. Ради денег он бы сделал что угодно!

– Вы сильно рисковали…

– Андрей – профессионал. И все трюки всегда выполняет сам. Так что на самом деле риск был минимальным. А потом: кто не рискует, тот не пьет шампанское.

Старший лейтенант понял, что Демидова все рассчитала до миллиметра. Голова у нее работала, как последняя усовершенствованная программа Windows.

Что ж, дело можно было считать закрытым. Демидова фактически во всем призналась. Но, если бы не дотошность Ивушкина, истину никто бы никогда не узнал.

Покинув Демидову, молодой следователь заторопился на работу: докладывать обо всем шефу.

* * *

Она подошла к двери палаты и услышала два голоса. Сначала хотела резко потянуть дверь на себя. Но что-то заинтересовало ее, и она чуть приоткрыла дверь, оставив маленькую щелочку, чтобы лучше слышать.

Слова доходили до нее не сразу. А потом все неожиданно стало ясно. Мир перевернулся вверх ногами.

Полина покрутила головой и закусила губу. Затем медленно, на цыпочках сделала несколько шагов назад. Развернулась и побежала вниз по лестнице. Быстрее, быстрее. Как будто бы за ней кто-то гнался. Девушка пронеслась мимо охранника, бросив ему на стол пакет с фруктами. Парень ошалело посмотрел на нее и крикнул: «Эй!» Но она даже не обернулась. Выбежала на улицу и рванула к выходу. К шлагбауму. Нагнулась и проскочила под ним.

Быстрыми мелкими шажками Полина пересекла дорогу и остановилась. Куда идти? В голове шумело и был полный сумбур. Как будто бы она выпила слишком много вина.

Полина пошла по направлению к метро. Широким размашистым шагом.

В метро чуть было не проехала свою остановку.

Ужасно не хотелось сталкиваться дома с Кириллом, и Полина молила бога, чтобы его не было.

Ей повезло. Кирилла дома не оказалось. И Полина увидела в том добрый знак. Она быстро покидала свои вещи в чемодан и большую сумку, вызвала такси. Сев в машину, назвала шоферу адрес гостиницы «Измайлово» и продолжала размышлять. Несколько дней можно будет перекантоваться там, а затем уже думать, как найти квартиру. Хотя своих денег у нее немного. Сниматься в сериале вместо Натальи она не будет. И точка! Пусть ищут замену. Договор не подписан и поэтому обязательств у нее никаких нет. Она – вольная птица.

Погруженная в свои мысли, Полина не сразу услышала звонок мобильного. Когда схватила телефон, первой мыслью было: Наталья. С ней она разговаривать точно не будет! Взглянула на экран дисплея. Номер был незнаком. Полина нажала на соединение и сказала:

– Алло…

Разговор с иностранным режиссером Питером Шлезингером через переводчика получился сумбурным. Полина только поняла, что ее приглашают сниматься в кино. В Берлин.

В мозгу что-то щелкнуло. Девушка вспомнила, как она по совету сестры оставляла свое портфолио какому-то иностранному агенту, который приезжал в Москву на кинофестиваль.

– Йес, йес, – твердила Полина, поскольку по-немецки она вообще ничего не знала.

Выяснилось, что завтра ей нужно встретиться с режиссером и обговорить детали.

После телефонного разговора Полина посмотрела в окно автомобиля на ярко освещенную вечернюю Москву. Город напоминал праздничный торт, украшенный множеством зажженных свечей. Девушке неожиданно стало жарко, и она приспустила стекло до середины.

Ворвавшийся ветер обдал свежестью, смешанной с резким запахом бензина. Обычно от городской гари у Полины першило в горле. Но сейчас столичный воздух показался ей ласкающим морским бризом в жаркий летний день.

– Не может быть! – прошептала Полина, продолжая поездку по ночной Москве. – Как в сказке. Даже не верится…

* * *

Ивушкин еще издали увидел Маришку. Одетая в ярко-розовую кожаную куртку и белые короткие сапоги, она шла и махала ему рукой в знак приветствия.

– Ну как, взял билеты?

Он стоял у лестницы кинотеатра.

– Ага! И места удобные. Пятый ряд. Самая серединка.

– А я, как услышала про фильм «Горячий понедельник», так сразу посмотреть его захотела. В нем твоя знакомая играет. Наталья Демидова.

– Знакомая, скажешь тоже… Кстати, у меня есть ее автограф. Бери.

Ивушкин достал из кармана лист бумаги, сложенный пополам.

Маришка развернула его и прочитала: «С наилучшими пожеланиями. Наталья Демидова».

– Спасибо! – Девушка чмокнула Ивушкина в щечку и убрала лист в сумочку. – Вить, народу много в кассе стояло?

– Куча!

– Потому что выходной день.

– А говорят – фильм классный.

– Ну вот и проверим…

Маришка подхватила Ивушкина под руку, и они побежали вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Времени до начала сеанса оставалось совсем немного.

Дарья Калинина

Семейка скелетов в шкафу

Чудный летний день подходил к концу, близился вечер. Все семейство Дубовых расположилось под тенью огромного шатра в белую и зеленую полоску и наслаждалось ароматом молодого вина, разлитого по графинам. Аромат вина дивно смешивался с запахом жарящегося шашлыка на мангале, и все вокруг казалось удивительно замечательным и прекрасным.

Возле мангала хлопотал Семен Фадеевич – отец и глава семейства. Жарить мясо он в этом доме не доверял никому. Но никто и не думал протестовать. Во-первых, потому что никому не хотелось возиться с щепками на растопку и березовыми дровами. А во-вторых, потому что шашлык у Семена Фадеевича неизменно получался сочный и с красивой поджаристой корочкой.

– Лучше тебя, папа, все равно никто не приготовит, – льстиво произнесла Ларочка – дочь и любимица.

– Лучшее – враг хорошего! – поддержала ее мать. – Жарь, Сенечка, это твоя вотчина!

За столом, накрытым безупречной белоснежной скатертью, восседало пять человек. Ларочка, ее мать Стефанида Альбертовна, их бабушка – Марфа Сергеевна и молодая пара счастливых влюбленных – Леонтий и Ирина. Леонтий был сыном Стефаниды Альбертовны и Семена Фадеевича. А Ирина являлась его невестой.

Сегодня Леонтий впервые привел свою девушку в дом, знакомиться с семьей. И по этому случаю был заколот бычок. То есть бычок был заколот сам по себе, но мясо с него было куплено исключительно в честь Ирины. И молодое вино с рынка тоже. О приезде Ирины было известно загодя. И все семейство в нетерпении ожидало приезда дорогой гостьи.

– Нельзя ударить в грязь лицом перед невестой нашего сына. Все должно быть по высшему разряду. Пусть девушка видит, что в этом доме ей рады.

Семья действительно радовалась за молодых. Их Ленечка – дорогой и любимый Ленечка, увы, не был писаным красавцем. Очки на его длинном носу были как бы продолжением его самого. Он не расставался с ними никогда, ни днем, ни ночью. Увы, без очков молодой человек был почти слеп. Минус восемь – это вам не шуточки.

Но сейчас молодой человек сиял, словно начищенный медный пятак. Ведь рядом с ним сидела Ирина, Ира, его дорогая Ирочка. И Леня был совершенно счастлив. Мать, бабушка и сестра наблюдали за ним со снисходительно-ласковыми улыбками. Их мальчик наконец-то нашел себе подругу сердца. Какое счастье! Как они рады за него! Да и девушка красавица! И милая! И приветливая! И явно получившая хорошее воспитание.

– Умеет держать себя в обществе.

– Прекрасная партия для нашего Леньки.

– Вот уж нежданно-негаданно. Я уж и надеяться перестала, что увижу правнуков, а тут…

Бабушка взмахнула рукой и не договорила, потому что как раз в этот момент Ирина охнула и вскочила со своего места. На ее красивом выходном платье из жатого шелка расплывалось уродливое бордовое пятно.

– Ленька! – ахнула Лара. – Какой же ты неуклюжий!

– Но я нечаянно. Меня мама толкнула.

– Не хотела я тебя толкать. Меня саму бабушка толкнула.

– Я тост собиралась сказать. И никого не толкала.

– Я нечаянно, – виновато повторил Леня, но сестра ему не поверила:

– Ври больше! – возмутилась она. – Все знают, что ты неуклюжий тюлень. Сам перевернул, сам и отдувайся. Не вали на мать, не маленький уже.

– Что у вас там? – подал голос от мангала Семен Фадеевич. – Что за катастрофа?

– Ленька облил вином Ирину!

– Ну, так переоденьте Ирочку! Лариска, дай Ирине что-нибудь из своей одежды.

– Ага. Хорошо, папа.

– Только быстро, – скомандовал Семен Фадеевич. – Сейчас уже шашлыки будут готовы.

Виноватый Леня тоже поплелся вслед за девушками. Но в комнату к Ларе, где должна была переодеваться Ирина, его не пустили.

– Вот женишься, тогда и будешь наслаждаться! – шутливо толкнула его в мягкий живот сестра. – А пока иди… Погуляй!

Гулять молодой человек не пошел. Он вышел в холл и остановился перед большим напольным зеркалом. Оно висело на дедовой даче с незапамятных времен. С годами стекло стало тусклым и мутным, да еще покрылось по всей поверхности некрасивыми коричневыми оспинками. Несколько лет назад бабушка отвезла зеркало в мастерскую, откуда его уже привезли сверкающим новеньким серебром. Конечно, это было уже другое зеркало. Но рама оставалась прежней. И Лене нравилось думать, что это их прежнее старое зеркало.

Леня посмотрелся в зеркало и вздохнул. И что Ирина нашла в нем? Полное рыхловатое его туловище не имело ни талии, ни плеч. Просто упитанный кусок мяса со складками жира там, где у нормального парня должны быть мускулы. Кожа у Лени была нечистой, даже сейчас, летом, его лоб украшала россыпь юношеских прыщиков.

А ведь Леня давно перестал быть юнцом. Он закончил университет. И уже несколько лет трудился в одном научно-техническом предприятии. Там требовались хорошие математики. И Леню, который на курсе считался лучшим студентом, приняли с распростертыми объятиями.

Зарабатывал Леня прилично. Но отдавал себе отчет, что в мире полно людей с зарплатами и повыше, чем у него. Не говоря уж о тех, кто имеет свой успешно развивающийся бизнес, квартиру и шикарную машину. Почему же Ирина все-таки обратила внимание именно на него?

Сама Ирина на этот вопрос отвечала просто:

– Да ведь я полюбила тебя, котик ты мой ненаглядный. А любовь – это страшная сила. Когда любишь, уже не глядишь ни на животик, ни на прыщики. Ты для меня самый красивый в целом мире!

Лене очень бы хотелось верить своей невесте. Но его прагматичный ум математика подсказывал, что такое вряд ли возможно. Впрочем, Ирина ведь была женщиной. А мысли женщин всегда оставались для Леньки тайной за семью печатями. Да и с чего бы Лене было хорошо разбираться в женщинах, если ни одна из них за исключением матери и сестры не обращали на бедного толстого Ленечку никакого внимания?

Впрочем, так было лишь до встречи с Ириной. Эта черноволосая и черноглазая красавица перевернула весь мир Леньки. Он мог смело признаться, что Ирина вскружила ему голову.

В этот момент из комнаты появилась Лара:

– Погоди, – озабоченно произнесла она, глядя на брата. – Я попытаюсь застирать платье Ирины. Боюсь, мои вещи все оказались ей несколько великоваты.

Ленька виновато вздохнул. Что поделаешь, все в семье Дубовых отличались крупным телосложением и некоторой полнотой. А его сестра Лара была откровенной толстушкой. И за последнее время она еще очень сильно прибавила в весе. Неудивительно, что любящая комфорт Ирина отказалась одеваться в безразмерные тряпки его сестрицы!

– Можно я зайду к Ирине?

– Не стоит. Она не одета. Впрочем, как хочешь.

Сестра унеслась, прижимая к груди испачканное платье. А Ленька остался ждать. В ванне лилась вода, Лара изо всех сил терла платье, добиваясь первозданной чистоты и свежести. Внизу слышались голоса отца и матери. Леня выглянул к ним. Но мама уже куда-то ушла.

– Эй, вы там скоро? – крикнул ему отец. – Шашлык уже совсем засох!

– Сейчас, мы уже сейчас закончим.

– Поторопитесь! Нельзя же так долго переодеваться! Скажи Ирине, что она ослепительна в любой одежде и даже без нее.

Ленька вздрогнул. Его отец уже порядочно выпил. А иногда, выпив, Семен Фадеевич становился развязным. Только не хватало, чтобы Ирине пришлось выслушивать сальные шуточки его папаши. Ну и знакомство получилось! Сначала сестрица испортила новое и наверняка дорогое платье Ирины. А теперь еще и папочка примется сыпать пошлостями. Слава богу, что мама и бабушка держатся с Ириной нормально. Может быть, чуточку натянуто, но по крайней мере приветливо ей улыбаются и глупостей не говорят.

– Скоро там? – снова крикнул отец снизу, разбудив слегка задремавшего Леньку. – Мать уже час как ушла к вам. Что у вас там? Бермудский треугольник? Куда вы все пропали?

Леня обратил внимание, что теперь внизу нету и его бабушки. Наверное, отец достал ее и она пошла искать их всех. Но ведь они все тут. Он в холле. Лариса в ванной. А Ирина в комнате Ларисы. Чего их искать столько времени? Но обдумать этот вопрос у Лени не получилось, потому что из комнаты, где пряталась Ирина, внезапно раздался громкий крик.

– Ира! Ирина! – вскочил Леня на ноги. – Что с тобой?

Он бросился в комнату, но наткнулся на запертую дверь. Странно. Зачем Ирине было запирать ее? Бросившись на нее всем телом, молодой человек больно ударился плечом, а дверь как стояла, так и продолжала стоять.

– Леня, что случилось?

Это прибежала из ванной Лариса, все еще сжимающая мокрое платье в руках.

– Не знаю.

– А Ира где? Кто кричал?

– Ира в комнате! Ира! Ирина! С тобой все в порядке?

Но из комнаты не доносилось ни звука.

– Что у вас тут происходит?

Это пришла бабушка.

– Что за крики? Леня, зачем ты ломаешь дверь?

– Ира! Она там! Не открывает!

– Ну и что? – спросила поднявшаяся по лестнице Стефанида Альбертовна.

– Она кричала!

– В самом деле?

И, оттолкнув сына в сторону, мать постучала в дверь.

– Ирочка, деточка. Ответь нам. Мы беспокоимся за тебя. У тебя все в порядке?

И снова ни звука. Но зато в этот момент со двора раздался еще один вопль. Кричал отец:

– Твою м… Это что тут такое? Эй! Кто-нибудь! Живо все сюда! И возьмите телефон, Ирке нужно вызвать врача!

Леня первым выбежал из дома. Следом за ним устремились остальные. Последней ковыляла бабушка, взволнованно охающая и сжимающая в руках телефонную трубку. Она оказалась единственной из всех, кто не потерял присутствия духа. И в точности выполнила указания зятя.

Семен Фадеевич застыл с шампурами в руках неподалеку от извилистой дорожки, выложенной белыми кирпичом. А возле дорожки лежала Ирина. Леня машинально отметил, что девушка все же переоделась в Ларину белую футболку и серые спортивные брюки.

Но сейчас это было совершенно не важно, потому что Ирина лежала в такой позе, некрасиво подогнув под себя одну ногу, что сразу же становилось очевидным – случилось ужасное несчастье.

– Ира!

– Не трогай ее! – бросив шампуры прямо на траву, кинулся к сыну на перехват отец.

– Может быть, она еще жива! Ей надо помочь!

Но Семен Фадеевич мрачно покачал головой:

– Я же врач. Поверь мне, надежды нет.

– Нужно проверить пульс!

– У нее проломлена затылочная кость! При чем тут пульс? Она разбилась насмерть. Разве не видишь? Тут всюду кровь!

Семен Фадеевич все же опустился на колени рядом с пострадавшей и попытался нащупать на ее шее пульс.

– Бесполезно, – повторил он. – Девушка мертва.

– Но как такое могло произойти?

– Она упала из окна.

– Тут совсем невысоко!

– Вероятно, она ударилась головой об один из кирпичей на дорожке. Бедняжка. Упади она немного в стороне, осталась бы жива. Вероятно, обошлось бы даже без переломов. Всюду мягкая земля и газон. А тут… Да, не повезло девушке.

Ленька стоял словно окаменев. Он никак не мог поверить, что все это происходит именно с ним. Ирина! Его Ирина! Такая живая и обаятельная всего несколько минут назад и вот уже лежит на садовой дорожке. И под ее головой расплывается алое пятно. Отец прав. Она мертва, мертва, мертва!

– Нужно вызвать милицию, – первой произнесла бабушка. – И врачей. Сеня, какой номер у Виктора Александровича? Напомните мне, а то мой склероз сегодня что-то особенно разбушевался.

Но никто не помнил наизусть телефон их семейного доктора Виктора Александровича.

– Мама, тут нужен не твой милейший Виктор Александрович, а «Скорая помощь».

– А я все-таки позвоню и ему тоже, – упрямо возразила бабушка и заковыляла обратно к дому.

Никто не стал останавливать Марфу Сергеевну. С тех пор как год назад скончался их дед – профессор и академик, самой старшей в семье стала бабушка. Марфа Сергеевна была еще крепка и телом, и духом. И если артрит иногда мешал ей вести привычно активный образ жизни, она не падала духом. И твердила, что чувствует в себе еще достаточно сил, чтобы самой вести хозяйство и помогать дочери и внукам.

Дед скончался год назад и оставил семье приличное наследство. Тут была и роскошная городская квартира. Четыре большие комнаты и подъезд, на лестничной площадке которого легко мог развернуться небольшой танк. Кроме того, хотя дед и был физиком, но имел хобби – живопись. И он оставил семье небольшую, но весьма ценную коллекцию живописных полотен.

И наконец – дача. Та самая дача, где вся семья Дубовых и собралась сегодня днем. Не обычные шесть соток, а шикарные две десятины в окружении старых сосен. Сам дом был еще при жизни деда перестроен на одну из многочисленных премий, которые дед собирал целыми десятками.

Одним словом, семья могла чувствовать себя совершенно уверенно. Продавая полотна деда, они могли жить и не знать никаких лишений еще долгие годы.

– Ларочке нужно купить квартиру, – утверждала бабушка. – Будет у девочки свое жилье, и женихи появятся.

Лене и Ирине тоже планировалось купить к свадьбе квартиру и новую машину. А также оплатить им одной из дедовых картин шикарное свадебное путешествие. Но теперь не будет ни свадьбы, ни свадебного путешествия. Ничего не будет. Ведь Ирина мертва.

– Просто ужасная ситуация.

– Еще бы не ужасная! Невеста приехала впервые в дом жениха и тут погибла! Что скажут люди?

– Наверное, мы должны сообщить родителям бедной девушки.

Говоря это, Стефанида Альбертовна вопросительно взглянула на своего сына. Но Леня лишь молча помотал головой в ответ.

– Нет? Но почему нет?

– У Ирины никого из родных нету. Она похоронила мать полгода назад.

– О! Бедная девушка! А ее отец?

– Отца она вообще никогда не знала. Кажется, он умер, когда Ирина была еще совсем крошкой.

– Ужасно! Ужасно! Мы погубили сироту!

– Что ты говоришь? При чем тут мы? Это несчастный случай! Ирина слишком далеко выглянула в окно, не удержалась и выпала вниз! Вот и все! При чем тут кто-то из нас?

Но приехавшие на место трагедии оперативники не были столь однозначно уверены в том, что произошел именно несчастный случай.

– Положение тела какое-то нетипичное, – пробурчал один из них. – Похоже, жертва летела по дуге.

– И что это значит?

– А значит это лишь то, что ее из окна вытолкнули!

Услышав это, бабушка схватилась за голову, мама за сердце. Отец побледнел и пошатнулся. А Ларочка взвизгнула. Один лишь Леня умудрился сохранить остатки разума и не поддаться охватившему всех других страху.

– Но как это возможно? – пробормотал он. – Ведь в доме были только мы и никого посторонних!

– Вот именно, – зловеще произнес один из оперативников, оглядев притихших Дубовых.

– Другими словами, вы хотите сказать, что Ирину… что Ирину убил кто-то из нас?

– Раз в доме других людей не было…

И оперативник не договорил, но зато выразительно развел руками. Услышав это заявление, Ларочка заплакала навзрыд:

– Но кому могло прийти такое в голову? Мы все были рады за Леню! И готовы были полюбить Ирину, кем бы она ни оказалась!

Оперативник вступать в дискуссию с Ларочкой не стал. Он лишь повторил, что его дело – собирать улики. А выводы будет делать следователь. Ждать приезда следователя долго не пришлось. Он приехал уже через полчаса. Успел осмотреть тело, которое в этот момент забирали с собой медики. А затем пожелал побеседовать со всеми, кто присутствовал в момент несчастного случая в доме.

Впрочем, вопросы он задавал стандартные. И все они так или иначе касались личности Ирины. Кто из родных Лени был прежде знаком с невестой сына? Не пересекались ли их пути прежде? И кажется, следователь ничуть не удивился, когда услышал от всех одинаково отрицательные ответы. Нет, не встречались, не пересекались, не общались.

– И тем не менее кто-то в вашем доме желал зла этой девушке. Поэтому и вытолкнул несчастную через окно. И как только у меня будут доказательства того, кто мог это сделать, я вернусь и арестую виновного.

Весь остаток вечера семья провела в тягостной неизвестности. Никто не решался первым завести разговор на тему убийства. И каждый страдал молча и в одиночестве.

Спать все разошлись очень поздно. Но как только голоса в доме совсем стихли, Леня вышел из своей комнаты и постучал в дверь комнаты сестры.

– Это ты? – почти сразу же откликнулась Лара. – Заходи!

Обняв брата за плечи, Лариса воскликнула:

– Ленька, мне так жалко Ирину! Поверить не могу, что это все-таки с ней случилось!

– Все-таки? Что ты имеешь в виду?

– Ничего, – покраснела Лариса. – Только то, что ужасно умереть такой молодой.

– Лара. Ты ничего от меня не скрываешь?

– О чем ты? – захлопала глазами сестра.

– Когда сегодня следователь расспрашивал вас всех о том, не встречались ли вы с Ириной, что ты ему сказала?

– Правду!

– Но ведь ты была с Ириной одного года рождения.

– Ну, наверное, и что?

– И ты недавно училась на курсах испанского языка.

– И что с того?

– Ирина тоже училась испанскому языку!

– Боже мой! – засмеялась Лариса. – Да ты хоть знаешь, сколько таких курсов сейчас открыты по всему городу? Десятки! Да нет, не десятки, сотни!

– Нет, – упрямо покачал головой ее брат. – Я помню, как мы проезжали с Ириной возле того старинного особняка, в котором училась испанскому ты. И Ирина сказала, что ходила сюда на курсы испанского. Вы ходили с ней в одно и то же место. Я еще тогда удивился столь странному совпадению, но значения ему не придал. А вот теперь вспомнил.

– Я не знала Ирину!

– Лариса, не нужно мне лгать. Ты – моя сестра и не должна скрывать от меня правду.

– Да какую правду? Какую? Ты что думаешь, что я убила твою невесту? Прокралась из ванной комнаты, пока ты дрых в холле, и вытолкнула ее из окна?

– Ну… У тебя ведь были причины, чтобы ненавидеть Ирину?

Лариса помотала головой.

– Лара! Учти, я сегодня звонил на курсы испанского и разговаривал с твоей преподавательницей.

– Ты… Ты не должен был этого делать!

– Но ведь сама ты бы ни за что не рассказала мне правды!

– Потому что я невиновна!

– И ты не крала кошелек у своей подруги?

– Нет! Она сама мне его подарила!

– Ирина? Значит, вы все же были с ней знакомы?

– Ну да! Признаюсь, я знала эту Ирину и прежде! Мы вместе учились на курсах испанского и одно время даже дружили. И однажды она сделала мне подарок – дорогое портмоне. И сказала, что хочет, чтобы я его приняла, потому что мы подруги, и она хочет сделать мне приятное, подарок. Но Леня… Эта девушка была лгуньей! Она оболгала меня в глазах всей нашей группы! Обвинила в воровстве! Это дошло до одного молодого человека, который тоже учился на наших курсах, и он… Он отвернулся от меня. Ирина специально это сделала. Как она хохотала, когда я прибежала к ней и просила сказать тому человеку правду. Она все подстроила! Все! Она была гадиной! Сукой! Дрянью!

Лариса почти задыхалась от охвативших ее эмоций. Слезы лились из ее глаз, когда девушка заново переживала охватившее ее тогда чувство унижения и беспомощности.

– Я тебе не верю, – тихо произнес брат. – Ирина не могла этого сделать.

– Ну, конечно, твоя драгоценная Ирина была белей снега! Но я тебе говорю, что это было! Она опозорила меня, унизила… И самое главное, я уже никогда не смогла бы оправдаться перед Колей!

Леня задумчиво замолчал. Действительно, где-то несколько месяцев назад сестра частенько упоминала в разговоре одного молодого человека по имени Коля. А потом вдруг это имя словно пропало из ее словаря. А сама сестра сначала перестала учить испанский, от которого была вначале в таком восторге. Потом целую неделю пролежала в постели, лопая сладости и мороженое. И лишь затем Лариса вроде бы пришла в себя, но стала молчалива, и еще она стала стремительно толстеть.

Она и прежде была толстушкой, но обаятельной и хорошенькой. А теперь ее вес приближался к девяноста килограммам. И Лариса больше напоминала собой розовощекого бегемота. Видимо, только сейчас сообразил Леня, сестра заедала сладким свое горе.

– Значит, Ирина поссорила тебя с твоим молодым человеком? Наверное, ты очень переживала?

– Словами этого не передать.

– Но зачем она это сделала?

– Не знаю! Когда я спросила у нее о том, зачем она это сделала, она притворилась, что вообще не понимает, о чем я ее спрашиваю! Назвала меня воровкой. И еще наставительно добавила, что воровкам никогда не видать личного счастья с порядочными молодыми людьми.

– Но ты не брала у нее этого кошелька?

– Никогда! В жизни не зарилась на чужое. Ты же меня знаешь!

– Знаю.

– Да я могла купить себе десяток таких кошельков! Зачем мне было воровать его у Ирины? Ты же знаешь, папа с мамой не стесняют меня в средствах. И бабушка всегда подбрасывает мне денежек. Да и дед… когда он был жив, то обязательно дарил мне крупные суммы на все праздники. Почти все они так и остались у меня нетронутыми. А тот кошелек стоил от силы две, ну, три тысячи рублей. И это была дорогая вещь в первую очередь для самой Ирины. Она не выглядела хорошо обеспеченной девушкой. И я долго не решалась принять этот ее подарок. Сдалась лишь после долгих уговоров Ирины.

– Значит, ты знала Ирину? – повторил Леня. – Но ты и глазом ни моргнула, когда она появилась в нашем доме и я представил ее вам как свою невесту.

– Знаю, – опустила голову Лариса. – И только я одна знаю, чего мне стоило сохранить лицо и не вцепиться этой мерзавке в волосы!

Леня немного помолчал, а потом печально произнес:

– Лара, мне очень жаль, что тебе пришлось перенести по вине Ирины. Но пойми, если узнал я, может узнать и следователь.

– А мне все равно! Пусть узнает! Я Ирину не убивала!

– Но ты была рядом.

– Да! Стирала ее платье! Ради тебя, дурак, я пошла бы и не на такое унижение. Ты же мой любимый брат. И если ты наконец-то нашел себе девушку, то я должна была сделать все зависящее, чтобы ты был с ней счастлив.

– Очень трогательно. Но, Лара, следователь обязательно заподозрит тебя в убийстве Ирины.

– Не заподозрит.

– Ты была рядом. А из ванной есть дверь в твою комнату.

– Не заподозрит меня следователь, – угрюмо повторила Лара.

– Нет? Но почему ты так в этом уверена?

– Потому что был еще один человек, который ненавидел Ирину сильнее, чем я.

– И кто же он?

– Наша мама!

Лара выпалила это с такой яростью в голосе, что Леня невольно отшатнулся от сестры. Это искаженное ненавистью лицо было ему незнакомо. Неужели его сестра превратилась в чудовище? В жестокую убийцу? Но как такое возможно? И что она такое говорит про Стефаниду Альбертовну? Мама тоже знала Ирину?

– А что наша мама? – пробормотал Леня. – Что с ней? За что маме ненавидеть ее?

– За что? Да за то, что Ирина была любовницей нашего папы!

Такого удара Леня не ожидал. У него даже в глазах потемнело.

– Этого не может быть!

– Может!

– Откуда ты знаешь?

– Знаю! Я их видела вместе.

– Вместе? Где? На улице?

– Да. На улице.

– Но это же еще ничего не значит! Мало ли где они могли познакомиться.

Но говоря это, Леня понимал, что ситуация становится все более и более странной. Ирина была знакома с Ларой? И с его отцом? Была подругой его сестры и любовницей отца? А потом стала еще и его невестой? Но что за странная привязанность была у Ирины именно к семье Дубовых? Почему она искала общение именно с ними?

Вслух же Леня добавил лишь следующее:

– Если ты видела на улице отца и Ирину в обществе друг друга, это еще не говорит о том, что они состояли в интимной связи друг с другом.

– Ах, не говорит? А что должно говорить об этом? Они целовались! Понятно тебе? Целовались, как любовники!

– Ты уверена? Это точно был наш отец?

– Да! Он самый!

– Но Ирина и глазом не моргнула, когда увидела его сегодня днем.

– И это говорит лишь о том, что она прекрасно знала, куда едет и с кем ей предстоит сегодня знакомиться. Это мы все чуть было не упали, когда увидели твою невесту! Ты разве не заметил, как побледнела мама? А у папы из рук выпал тазик с маринадом!

– Я видел, видел, – смущенно забормотал Леня. – Но я значения этому не придал. Верней, решил, что вы поражены красотой моей невесты. Ведь вы всегда смеялись над моей внешностью. И говорили, что мне трудно будет найти себе пару – такой же прыщавой и неуклюжей девушки, чтобы была мне под стать, на свете просто не найти.

– Но это же была шутка!

– Очень обидная шутка. И да, я понимал, что Ирина преследует какие-то свои цели, встречаясь со мной и принимая от меня предложение выйти замуж. Но мне так хотелось, чтобы вы все мной гордились! Хотелось поразить вас всех.

– И тебе это удалось, – грустно произнесла Лара.

– Значит, ты думаешь, что мама знала о романе отца и Ирины?

– Ты же знаешь, какая она ревнивая! Она сама пришла ко мне и рассказала о том, что у нее есть подозрения. Что отец стал слишком часто задерживаться на работе. И от него пахнет чужими духами. И длинные темные волосы у него на рубашке мама тоже несколько раз находила.

Леня подавленно молчал. У его Ирины были очень красивые длинные волосы. Она много раз говорила, что брюнетка – это ее естественное состояние. И что такие волосы достались ей от матушки-природы, которая хоть и не одарила девушку деньгами и влиятельными родителями, но зато не поскупилась на другие свои дары – красоту, ум и предприимчивость.

Впрочем, о последнем своем качестве Ирина вслух не распространялась. Но Леня, хоть и был влюблен в свою невесту без памяти, ничего не мог поделать со своим рациональным разумом. Он понимал, что Ирина далеко не так проста, как хочет казаться. И, встречаясь с ним, преследует какие-то свои, тайные цели.

– А что ты вообще знаешь про свою бывшую невесту?

– Что?

Леня был в растерянности. Он знал ее имя, фамилию и домашний адрес. Но вот подробности своей личной биографии Ирина ему не рассказывала.

– Это будет слишком грустная история, – говорила она обычно. – Не стоит тебе слушать об этом!

А когда Леня пробовал настаивать, Ирина обычно ласково отвечала жениху:

– Что было, то было. Теперь у меня есть ты. И у меня наконец все хорошо. Я очень счастлива, что встретила тебя.

Обычно после таких заверений Леня успокаивался. И только теперь понимал, что поступил опрометчиво и неосторожно. Нельзя было вводить в дом и называть своей невестой девушку, которая утаивала от него свое прошлое. Это могло и привело их всех к беде!

– Нам придется пойти к родителям и все им рассказать.

– Не думаю, что они расположены сейчас к разговорам.

– Им придется нас выслушать! – упрямо произнесла Лара. – Если они не хотят, чтобы мы все оказались в еще большей беде. Нам нужно поговорить, покаяться друг перед другом. И наконец выработать единую стратегию поведения. Довольно таиться и прятаться. Мы – одна семья. И в момент опасности мы должны выступить единым фронтом.

Брат и сестра тихо, чтобы не потревожить покой спящей бабушки, проскользнули в спальню родителей. Они были уверены, что в столь поздний час те все равно еще не спят. И оказались совершенно правы. Еще из-за двери они услышали голос матери:

– Только не лги мне, Сеня! Я знаю, что эта девица была твоей любовницей! Это ты познакомил ее с Леней?

– Нет. Как ты могла такое придумать!

– От человека, который бегает от хорошей жены налево, можно ожидать и не таких безумств. Возможно, девушка тебе надоела и ты решил «сосватать» ее своему сыну?

– За кого ты меня принимаешь?

– За того, кто врет и обманывает!

– Ты знала про нас с Ириной?

– Знала.

– Так, может быть, это ты и убила Ирину?

– Не говори таких вещей!

– Но ты была в доме, когда это случилось!

– А может быть, это ты ее убил?

– Я был внизу!

– Один! Никто не может проверить твои слова! Ты вполне мог незаметно проскользнуть в дом, вытолкнуть девушку из окна и так же незаметно вернуться вниз.

– Зачем мне было убивать Ирину?

– Возможно, это не ты расстался с ней. Возможно, это она бросила тебя! И ты убил ее из чувства мести.

– Я сам бросил Ирину. Понял, что люблю только тебя. И не хочу обманывать. А эта Ирина… Это было какое-то затмение. Наваждение. Морок. Девица прилипла ко мне, словно банный лист! Конечно, она была хороша. Но угар прошел, и я понял, что мне никто другой кроме тебя не нужен.

– И ты познакомил ее с нашим сыном?

– Нет же! Какая ты, право, упрямая!! Не знакомил я ее с Ленькой. Если ты не веришь мне, то спроси у самого Лени. Я не имею к его знакомству с этой девушкой никакого отношения.

– И спрошу!

На какое-то время в спальне стало очень тихо. А затем раздался тихий голос отца.

– Хорошо, дорогая, – устало произнес Семен Фадеевич. – Признаюсь тебе, у меня с Ириной был маленький романчик. О! Не сверкай так глазами. Ничего особенного не было. Несколько невинных объятий, и… и все! Я был и остаюсь верен тебе одной, дорогая.

– Ну, конечно! А на съемной квартире в Дегтярном переулке вы вдвоем тоже мне верность блюли?

– Откуда ты знаешь про Дегтярный переулок? – встрепенулся Семен Фадеевич. – Ты что, следила за мной?

– Сейчас это не важно.

– А что важно?

– Хочу понять, как получилось, что эта девица намертво присосалась к нашей семье? Сначала ты, потом Ленька! Какую цель преследовала эта девушка?

Переглянувшись, брат и сестра толкнули дверь и решительно вошли в комнату к родителям. Им предстоял серьезный разговор с ними. И еще им было нужно принять какое-то решение относительно того, как дальше вести себя со следователем и оперативниками.

Следующее утро брат и сестра встретили возле квартиры Ирины. Менты сюда еще не приезжали. А возможно, и не собирались приезжать. Зачем? Ведь трагедия произошла в другом месте. Во всяком случае, дверь стояла не опечатанная. А у Лени на правах жениха имелись ключи от квартиры Ирины. И им предстояло узнать то, что так тщательно скрывала Ирина от Лени – ее прошлое.

Дверь открылась без малейшего скрипа. И сердце у Лени дрогнуло. Он вспомнил, как заботливо смазывал безжалостно скрипящие прежде петли специально принесенным с собой машинным маслом. И как радовалась Ирина тому, что дверь у нее больше не скрипит.

– Что с тобой? Ты уснул?

– Просто задумался.

И, стряхнув усилием воли странное оцепенение, Леня вошел внутрь. Все ему было тут хорошо знакомо. Ведь он провел в этой квартире столько счастливых часов и дней. И сейчас ему невольно подумалось: кем бы ни была на самом деле Ирина, какую бы страшную тайну она ни скрывала от него в своем прошлом, он навсегда останется благодарен этой женщине за ту иллюзию счастья, которую она ему подарила.

– Ты снова задумался? О чем?

– Так, – отмахнулся от сестры Леня. – Давай искать.

– Давай. С чего начнем?

– Я пороюсь у нее в компьютере, а ты… Ты возьмись за сервант. В его ящиках Ирина хранила свои документы.

Лара послушно пошла к серванту. А Леня подсел к компьютеру. Его невеста много времени проводила за экраном монитора. И почти всегда, стоило Лене подойти к ней, она либо выключала компьютер, либо отвлекала Леню каким-нибудь посторонним вопросом.

И вот теперь он с интересом рылся в сайтах, которые посещала его невеста. Преимущественно все они были юридическими и касались прав наследования. Но за кем собиралась наследовать Ирина? Она всегда говорила, что она и ее мама жили очень скромно. Мама получала за отца пенсию, но совсем небольшую. Да Леня и сам видел, что живет девушка небогато. Но ведь и он не был богат! Все деньги в семье принадлежали его родителям и бабушке. Сам он не имел даже своей собственной крыши над головой.

Но все же, за кем и что собиралась унаследовать его Ирина?

– Что у тебя там? – спросил он у Лары, которая перебирала бумаги.

– Ничего особенного. Обычные документы. Аттестат зрелости. Метрика. Какие-то справки из школы и поликлиники. Да, медицинская карточка! Совсем тоненькая. Похоже, Ирина была очень здоровым человеком.

– Диплом есть?

– Что-то не вижу.

Леня тяжело вздохнул. Выходит, и университет его дорогая подруга не заканчивала. Это была очередная ложь. Казалось бы, ерунда. Но все равно это новое открытие больно царапнуло Леню за живое. Он встал и подошел к сестре.

– В метрике в графе отца стоит имя?

– Нет. Прочерк.

– Странно. За кого же тогда мать Ирины получала пенсию?

Лара пожала плечами. И, указав на снимок в простой рамке, который стоял на столе, спросила:

– А кто эта женщина?

– Мать Ирины.

– Какое странное у нее лицо.

– Почему? – удивился Леня. – Обычное лицо. Вполне заурядное. Ирина совсем на нее не похожа.

– Мне оно кажется знакомым. А тебе?

– Нет. Мне не кажется. Уверяю тебя, ты ошибаешься. Ты не могла знать мать Ирины.

– Мне это лицо кажется знакомым, – повторила Лара. – И я уверена, что я не ошибаюсь. Вот только я никак не могу вспомнить, где же я видела эту женщину.

– Этой фотографии лет двадцать.

– Ну и что? Говорю тебе, я помню эту женщину. И помню ее именно такой, какой она запечатлена на этом снимке. Это же самое синее платье и воротник в горошек!

Леня пожал плечами и перешел к следующему ящику. Пусть Лара фантазирует сколько ей заблагорассудится. Возможно, ей надоест самой.

– А тут у нее что?

– Фотографии.

– Мы будем их смотреть?

– Если хочешь.

Лара взяла несколько альбомов со старыми и не очень старыми снимками и пересела на диван. А Леня продолжил осмотр квартиры. Что он искал тут? Ведь он бывал здесь много раз и отлично знал, что никаких тайников в этой стандартной однушке не было и быть не могло.

Ирина говорила, что даже получить эту квартиру им с мамой помогло только чудо.

– Иначе ютиться бы нам до сих пор вместе с ней в коммуналке. А так отдельная квартира. Не бог весть что, но все равно лучше, чем всем коллективом по утрам в туалет очередь занимать. Спасибо одному хорошему человеку, он очень помог тогда нам.

И вот теперь Леня с острым и каким-то щемящим чувством думал о той неизвестной ему женщине, матери его любимой девушки, которая жила тут вместе с Ириной. Кто она была? Как получилось, что они остались вдвоем с дочерью? Куда делся отец Ирины?

Внезапно до его слуха донесся вскрик Лары.

– Что?

Но сестра не отвечала. Она сидела на диване, словно громом пораженная. И, вцепившись в старый в плюшевой обложке журнал, беззвучно шевелила губами.

– Что с тобой?

– Иди сюда! Посмотри сам!

Леня подошел.

– Зачем ты закрываешь снимок руками? Я же ничего не вижу.

– Смотри.

И Лара убрала одну руку. Леня пригляделся и даже присвистнул от изумления:

– Ни фига себе! – вырвалось у него. – Да это же…

– Вот именно! – перебила его Лара, все еще загораживая руками часть снимка. – Ты узнал? А теперь посмотри, кто стоит рядом?

И она убрала и вторую руку.

– Ну? Кто эта женщина?

– Мать Ирины!

– Вот именно! Понимаешь теперь, в чем тут дело? Они были знакомы! Больше того, они были близки! Вот почему лицо этой женщины показалось мне знакомым! Я видела ее! Точно видела. В детстве!

– И что же это доказывает?

– Я пока что и сама не понимаю, – призналась Лариса. – Но точно знаю человека, который может и должен помочь нам.

Обратно на дачу брат с сестрой вернулись уже к вечеру. Дом стоял какой-то унылый и пустой. Родители были на работе. Несмотря на случившееся несчастье, они не могли позволить себе прогуливать службу. Дома была одна лишь бабушка.

Марфа Сергеевна вышла из дома, чтобы приветствовать внуков. Но одного взгляда на их встревоженные лица ей хватило для того, чтобы понять, случилось что-то еще! Что-то очень и очень скверное.

– Вы что-то узнали?

– Узнали, бабушка.

– И находимся в большой растерянности.

– Может быть, ты нам объяснишь, что все это значит? – произнесла Лара, вытаскивая из сумочки найденную в квартире Ирины фотографию.

Марфа Сергеевна зябко передернула полными плечами, закутанными в шаль.

– Проходите, – произнесла она. – Расскажите мне все, что вы узнали.

И пока внуки поглощали пирожки с грибами и рисом, печь которые была такая мастерица Марфа Сергеевна, она рассматривала фотографию, которую выложили перед ней Лариса с Леней.

– Да, я прекрасно помню и эту женщину, и ее историю, – произнесла она наконец. – Она работала на кафедре у вашего деда.

– Она была его любовницей?

– Ваш дед был святой человек. Все его мысли были устремлены в науку. Он не сознавал, что существуют корыстные, жадные люди. А эта женщина была именно такой. Конечно, она сильно нуждалась. Но со стороны это выглядело очень некрасиво. Сколько я себя помню, она всегда требовала себе дополнительные премии, тринадцатые зарплаты и оплачиваемые выходные дни. Именно что не просила, а требовала! Громко и нагло! А на каком, позвольте спросить, основании? Всех ее подвигов было лишь то, что она сумела родить внебрачного ребенка. Подозреваю, что она и сама точно не знала, кем был отец девочки. Но ей нравилось распускать сплетни о том, что это мог быть ваш дед!

– А он не мог?

– Этот святой человек? Никогда! Я прожила с вашим дедом всю свою жизнь. И могу поклясться вам на чем угодно, будь у него с этой женщиной связь, он никогда не оставил бы ее саму и ребенка в таких стесненных жизненных условиях, в каких они существовали. Конечно, ваш дед сделал для них немало добра, но это была капля в море. А ведь мать девочки была лаборанткой на кафедре, которой руководил ваш дед. И уж ваш дед нашел бы способ, чтобы помочь своей любовнице и родному ребенку. Заставил бы ее получить высшее образование, написал кандидатскую, выхлопотал хорошее местечко. Но нет! Ничего этого не было. И я уверяю вас, Ирина не была нашей родней, хотя сама она и думала иначе.

Когда бабушка произнесла эту фразу, пирожки так и попадали из рук Лары и Лени.

– Бабушка! – через силу выдохнул Леня. – Выходит, ты тоже знала Ирину? Разговаривала с ней?

– Ирина зарилась на наследство нашего деда! – воскликнула Марфа Сергеевна.

– Да? Наследство! В нем все дело! Это из-за него она липла к нам? Сначала к Ларке! Потом к отцу! А затем уже и ко мне! Она подбиралась к наследству деда?

– Увы, – сурово произнесла Марфа Сергеевна. – Эта нахалка вздумала заявиться ко мне и потребовать, как она выразилась, честного дележа наследства. Разумеется, я указала ей на дверь. И тогда она заявила, что будет мстить и вредить нашей семье. Но рано или поздно своего все равно добьется. Она так и сказала: «Скоро ты, старая сука, подохнешь. И на тот свет с собой ни картины, ни квартиру, ни дачу не утащишь. Все останется тут. А я уж позабочусь, чтобы справедливость наконец восторжествовала!»

– Когда? Когда она это сказала?

Не отвечая, Марфа Сергеевна отвернулась к окну.

– Не знаю, – произнесла она затем. – Возможно, мне и следовало рассказать все вам еще раньше. Но мне было стыдно. Мне казалось, что таким образом я могу невольно замарать доброе имя вашего деда. И вы будете думать о нем дурно. А он этого не заслуживал. Эта мерзкая женщина втерлась к нему в доверие. И пользовалась многими вовсе не полагающимися ей по уставу благами. А когда она умерла, то ее доченька проявила себя с еще более худшей стороны! Стала требовать то, что ей не принадлежало ни в каком виде!

– Но, возможно, дедушка не сказал тебе всей правды, – предположил Леня.

– Мне не нужно было ничего говорить. Повторяю вам, если бы Ирина была плодом связи вашего деда и этой женщины, то девочка получила бы равные права с дочерью, рожденной в браке.

– Но почему ты так в этом уверена?

– Потому что…

И видя, что ни Лара, ни Леня ей не верят, она тяжело вздохнула и произнесла:

– Я это знаю, потому что в нашей семейной жизни был такой прецедент.

– Что? У нашего деда был еще ребенок?

– Да. Мальчик. И дед хорошо позаботился о нем. Когда мать этого ребенка сказала, что хочет строить свое счастье с другим мужчиной, ваш дед не стал противиться. Напротив, он выхлопотал молодым квартиру. И всегда помогал материально этому мальчику. Не его вина, что мальчик пошел по скользкой дорожке. Стал пить. И рано умер. Но дед всегда очень переживал по этому поводу.

– И ты все это знала?

– Да. И еще поэтому я уверена, раз ваш дед один раз покаялся передо мной в своем грехе, значит, и во второй раз он поступил бы точно так же. Но в случае с Ириной он все отрицал. И я уверена, что он говорил мне правду.

И, закончив свою речь, Марфа Сергеевна взглянула на замерших перед ней внуков.

– Я не хотела ее убивать, – произнесла она, не обращая внимания на ойкнувшую Ларису. – Это получилось случайно. Наверное, в моих руках осталось чуть больше силы, чем я думала.

– Бабушка! Так это ты вытолкнула Ирину в окно?

– Мы с ней разговаривали. Я хотела понять, что она затеяла, приехав в наш дом под видом невесты Лени. Потом она начала шептать мне в лицо ужасные вещи. Наклонилась совсем близко. Я просто хотела, чтобы она отодвинулась от меня. Но я никак не ожидала, что она так сильно откинется назад и выпадет в окно. Поймите, это был несчастный случай. Но я знаю, что следствие этой версией не удовольствуется. Ирина умудрилась втянуть в эту гнусную историю всех вас. И чтобы уберечь вас, мои дорогие, от тюрьмы, куда вам отправляться совсем не нужно, я уже написала подробное чистосердечное признание. И сейчас за мной приедут.

Марфа Сергеевна оказалась права. Стоило ей произнести эти слова, как возле дома послышался звук затормозившей машины. А через минуту на веранду поднялся тот самый следователь, который приезжал и вчера.

– Вы мне звонили, – произнес он, глядя на Марфу Сергеевну.

– Да, – поднялась старая женщина со своего стула. – И я готова. Едемте.

Следователь некоторое время с интересом смотрел на нее.

– Куда? – спросил он затем.

– Как куда? – с достоинством спросила она. – В тюрьму! Я совершила убийство и призналась вам в нем. Мое письменное признание лежит на столе. Вот оно. Возьмите. Не уверена, что оно написано по всем правилам, которые требует ваш протокол. Но я готова переписать в любой удобной для вас форме. Поедемте.

Но несмотря на настойчивость старой женщины, следователь медлил увести ее за собой. Он стоял, нерешительно перебирая листки с исповедью в совершенном убийстве. А потом вдруг сказал:

– Дорогая Марфа Сергеевна. Я безмерно восхищен вашей храбростью и готовностью к самопожертвованию. Но тюрьмы у нас и без того переполнены. Всех этих правонарушителей приходится кормить и поить. И совсем ни к чему сажать на шею государству еще одну пожилую нахлебницу. К тому же в своем преступлении вы уже признались. И помещать вас в следственный изолятор нет никакой необходимости.

– Так что же? Вы оставляете меня дома?

– Во всяком случае, до суда вы останетесь дома. Думаю, что прокурор, узнав все обстоятельства вашего дела, согласится со мной. И никаких проблем в связи с этим у нас не возникнет.

И, произнеся эти слова, следователь сгреб со стола листки с признанием Марфы Сергеевны и вышел прочь. Немного погодя в темноте заурчал двигатель его машины и зашуршали шины. Но спустя несколько минут все стихло. И в опустевшем вновь доме остались лишь внуки со своей старой бабушкой.

Состоявшееся несколько месяцев спустя судебное заседание присудило Марфу Сергеевну к пяти годам условного заключения. Ее подробная и чистосердечная исповедь тронула судей. И учтя более чем преклонный возраст ответчицы, а также моральный облик потерпевшей, бабушку оставили на свободе.

Как ни странно, эта ужасная история сделала семью Дубовых только еще более сплоченной и дружной. Они сумели простить друг другу былые ошибки и обиды. И снова выступают против всех жизненных трудностей единым фронтом.

Узнав о том, что за фрукт была Ирина, к Ларисе вернулся ее Коля. Он просил прощения столь искренне, что девушка согласилась вновь попытаться полюбить его. Ведь судьба ее бабушки и родителей ясней всяких слов говорила о том, что в семье нужно уметь понимать и прощать друг друга. Только тогда семья действительно останется тем, кем ей и положено быть. Семья. Семь – Я! И больше прибавить тут просто нечего.

Татьяна Устинова

Ангел пролетел

В ординаторской нарядили елочку, искусственную и немного кособокую, залежавшуюся с прошлого года в коробке. Глеб, взгромоздившись на шаткий пластмассовый стул, прицепил наконечник, грузно спрыгнул, и некоторое время все любовались необыкновенной красотой. За окном густо и бесшумно валил снег, главврач Шумаков прихлебывал кофе и вздыхал, а больше никаких звуков не было слышно. Даже лифт не гудел.

На елке вздрогнул и прозвенел колокольчик.

– Ангел пролетел, – тихонько сказала Маша, и все как будто украдкой оглянулись по сторонам, не увидят ли пролетевшего ангела. Только Шумаков не оглянулся, продолжал пить свой кофе и разгадывать кроссворд.

Ему было наплевать на всех ангелов в мире, такая уж у него была натура. Не романтическая.

А примерно в два часа дня в палате интенсивной терапии умер пациент. «Примерно» потому, что, когда дежурный врач заглянул в палату, медсестры на месте не было и больной уже не дышал какое-то время.

Поднялась некоторая паника, впрочем, не слишком активная – пациент был уже стар, и на благополучный послеоперационный исход никто особенно не надеялся.

Прибежал «сам Шумаков», который и делал операцию, и расстроился – операция была проделана блестяще, он очень старался, и, когда все удалось, как-то поверил в то, что и дальше все будет хорошо.

А больной взял и умер.

– Да что вы так расстроились? – то ли удивилась, то ли посочувствовала операционная сестра Нонна Васильевна, сворачивая провода и отцепляя датчики. – Он уж свое пожил, а вы все равно молодцом, Дмитрий Антонович!

Вот это самое «все равно молодцом» окончательно вывело Шумакова из себя.

Он саданул дверью, послал к такой-то матери санитарку, которой не повезло попасться ему по дороге, засел в ординаторской и закурил, чего никогда себе не позволял.

В дверь заглядывали, но зайти никто не решался.

Он выкурил три сигареты, методично бросая бычки в чью-то кружку с остывшим чаем – они всплывали и, коричневые от чая, болтались на поверхности. В раздражении схватил трубку непрерывно звонившего телефона и грохнул ее на стол рядом с аппаратом, швырнул на кушетку оставленный кем-то из дам в кресле пуховый платочек, от которого несло табаком и сладкими духами, и зарычал, когда дверь снова приоткрылась.

– Дмитрий Антонович…

– Вам чего?

– Там… пришли. К этому… к покойному. Вы… выйдите или сказать, чтобы обождали?..

Шумаков посопел носом, и медсестрица – от злости и тоски он позабыл ее имя – поглубже спряталась за дверь.

– Почему меня так раздражает слово «платочек»? – мрачно осведомился он.

Медсестрица в дверях сморщилась, понимая, что сейчас произойдет нечто страшное и предотвратить или остановить это никак нельзя, словно надвигающийся поезд. И переспросила жалобно:

– Что?.. Какое слово?

Напрасно она переспросила!

Впрочем, даже если бы не переспросила, изменить все равно ничего было бы нельзя.

– А такое слово! – заорал Шумаков, будто только и ждал этой возможности. – Вот такое вот слово, черт бы вас взял!.. «Платочек», мать вашу!.. Разбросали, как… как в будуаре! Это что?! Больница или бордель?!

– Я не знаю, – пропищала медсестрица и заплакала за дверью, – я не знаю, что вы такое говорите, Дмитрий Антонович…

– А вот об этом я говорю! – Он вскочил, двинул стол и опрокинул стул. Платочек валялся на кушетке, он сдернул его, скомкал и швырнул, но почему-то не в медсестрицу, а в сторону окна. – Развели тут, черт возьми, всякие дортуары, а что больные мрут, нам плевать, да? Куда дежурная сестра из реанимации подевалась? Елочку пошла наряжать?

– Да не знаю я! – провыла медсестрица. Она утирала щеки и украдкой посматривала в коридор, не идет ли кто на помощь. Никто не шел, все знали, что главному нужно «выпустить пар».

Главный очень трепетно относился к своим больным. Он пришел в коммерческую медицину из Института Склифосовского и сильно отличался от закормленных молодых врачей, которые точно знали, что работа – это просто работа. Вот зарплата, вот премия, вот выходные с праздниками, а вот материал, с которым надо работать. Ну и какая разница, что материал этот – люди? Люди тоже материал!..

– Сестры на месте нет, по кушеткам у нас платочки валяются, а родственникам о смерти я должен сообщать, да?

– Дмитрий Антонович…

– Да идите вы!.. Срочно ко мне дежурного врача и эту дуру, которая из реанимации ушла! А родственникам скажите, чтобы ждали меня!

– Может, Глеб Евгеньевич скажет…

Медсестрица работала не первый день и, несмотря на свое безутешное горе из-за несправедливости главного, интересы свои все-таки соблюдала.

Главный поорет, успокоится, но запомнит, что она о нем в трудную минуту заботу проявила, предложила Глеба на амбразуру послать!..

– Не надо ничего, и идите вы отсюда уже!..

Платочек валялся на полу, отравлял ему жизнь.

Он знал, вскоре ему станет очень стыдно, что он так орал, просто нестерпимо стыдно, и придется как-то извиняться перед медсестрицей, имени которой он так и не вспомнил, и уговаривать совесть, и унимать гадливость по отношению к себе самому.

Он снова закурил, свирепо косясь на платочек, потом встал, поднял его и швырнул на кушетку. Ему казалось, что руки у него тоже воняют сладкими духами.

Узнал бы чей, убил бы!..

При мысли о смерти его опять всего перекосило, он двинул кресло, задел ножку стола, стол дрогнул, на нем закачалась искусственная елочка в горшке, украшенная тем, что он мысленно называл «фунтиками» – крохотными, затянутыми в фольгу коробочками как бы для подарков. Шумаков замер. Елочка покачалась-покачалась, повалилась и задела кружку, в которую он швырял окурки. Перехватить ее он не успел. Кружка медленно, как бы нехотя, наклонилась, Шумакову даже показалось, что на миг замерла в таком положении – он зажмурился, – и с грохотом упала.

– …!

Чай, смешанный с окурками, выплеснулся на стол, залил истории болезней, журнал и клавиатуру компьютера.

Шумаков кинулся спасать истории. Спас, сорвал с крючка полотенце и стал судорожно промокать воду. Собрал в горстку окурки и ногой нащупал под столом педальку мусорки с откидной крышкой.

Он кинул окурки, мельком глянул внутрь, и крышка захлопнулась.

Что-то там, внутри мусорного ведра, показалось Шумакову подозрительным, и он снова нащупал ногой педальку. Крышка послушно поднялась, как будто пасть распахнулась.

Три мокрых скрюченных окурка лежали сверху на полупустом медицинском пакете. Обыкновенный пакет, в котором бывают препараты для капельниц, – прозрачный полиэтилен, черные буквы.

Главврач Шумаков сдвинул прямые темные брови, от чего сделался похож на филина, подумал секунду, нагнулся и вытащил пакет. Окурки один за другим тихо попадали в мусорку.

Шумаков изучил пакет и даже вытер его ладонью.

Именно этот пакет с физраствором поставили больному, который умер примерно в два часа. Он знал это совершенно точно, потому что буквы внизу были как будто чуть-чуть смазаны, словно печатная медицинская машина пошла немного вкривь. Он его и принес дежурному врачу, и тогда же заметил смазанные буквы.

Что-то не так. Что-то явно не так.

Шумаков еще раз посмотрел на буквы, сунул пакет в карман и вышел из ординаторской. Небольшая компания, стоявшая в конце коридора – две сестрички и три молодых коммерческих дарования, – завидев его, засуетилась и, как мираж, растворилась в коридорной тишине и сиянии люминесцентных ламп. Никому не хотелось встречаться с главным.

В отдалении хлопнула дверь за последним из рассосавшихся.

Боком Шумаков ощущал некое холодное движение, словно в кармане что-то переливалось. Там переливался медицинский пакет, наполовину наполненный жидкостью.

Хотел бы он знать, что именно поставили больному вместо безобидного физраствора!

Он распахнул дверь в оперблок и заглянул по очереди в одну и во вторую операционную. В первой никого не было, а во второй кто-то пел чудесную песню.

– Маленькой елочке, – пел кто-то в операционной, – холодно зимой. Из лесу елочку взяли мы домой…

Новый год не просто подступал все ближе и ближе, он обложил со всех сторон людей, учреждения, кафешки, троллейбусы, автобусные остановки и дома. Кругом были поразвешаны лампочки, веночки и гирляндочки, расставлены елочки и фигуры в шубах. Шумаков думал про фигуры, что это Снегурка со Снегурком.

Он не любил Рождество, и Новый год тоже не любил.

– Нонна Васильна! – позвал он, и его голос эхом отозвался в кафельном пространстве оперблока. – Вы где?

Куплеты про маленькую елочку смолкли, и из двери во вторую операционную выглянула санитарка Люся.

– А!.. Дмитрий Антонович! Вам чего?

– Мне чего? – поразился Шумаков.

– В смысле… вам чего… угодно?

Люся была санитаркой «старой закалки».

В старину санитарок специальным образом закаляли так, чтобы они ненавидели всех больных, врачей, медсестер и свою работу. Для того чтобы закрепить это ценное для санитарок состояние, им мало платили, а работу поручали тяжелую и неблагодарную. С тех самых пор так и повелось – раз санитарка, значит, «старой закалки».

Люся на самом деле была добрейшей души женщина, очень исполнительная и трудолюбивая. Шумаков ее ценил, даже специально выписал из Склифа, когда ударился в «капиталистическое производство», то есть в коммерческую медицину. Люся долго сомневалась, уходить или оставаться, но с уходом Шумакова на прежнем месте работы стало совсем худо, и она решилась. Зарплата на новом месте у нее выходила раз в пять больше, а работы было раз в тридцать меньше. Да премии, да вежливое окружение, да еще чистенькие, богатенькие больные и их душевные родственники! И никаких ножевых и пулевых ранений, и никаких топоров в спине, и никакой рвоты и кровищи на сверкающем полу, но Люся все же иногда вздыхала и печалилась – из Института Склифосовского, где все заняты спасением человечества, почти никто и никогда не уходил в коммерческую медицину.

Шумаков тоже временами вздыхал и печалился, но по секрету от Люси.

– Так чего вам угодно-то, Дмитрий Антонович?

– Где Нонна Васильевна?

– Да хто ж ее знает?

Он передразнил:

– Хто знает?

Люся удивилась:

– Так я не знаю. Я тута… прибираюсь маленько.

Шумаков зашел. Умерший его пациент был накрыт с головой белой простыней.

«А что, Дмитрий Антонович, – спрашивал он перед операцией и потирал сухие старческие руки – бодрился, – сыграем мы с вами в шахматишки после наркоза или уже тогда у вас на меня времени не останется?»

Никакой капельницы рядом с трупом не было. То есть вообще никакой.

Шумаков стиснул кулак. Зря он вспомнил про «шахматишки».

– Люся, ты капельницу убрала уже?

Санитарка разогнула спину и подперла рукой бок. Вид у нее стал задумчивый.

– Капельницу-то? Так не видала я при ем капельницы. Не знаю, где она. А ведь должна быть-то, а, Дмитрий Антонович?

То, что капельница должна быть, Шумаков и сам знал, без Люси.

Они оба оглянулись. Шумаков налево, а Люся, опершись на швабру, так что щеку стянуло в сторону и вверх, направо.

Капельницы не было.

Сердце у него похолодело. Он, врач, знавший о человеческой анатомии все, физически ощутил, что с левой стороны стало значительно холоднее, чем с правой.

– Кто мог капельницу убрать?

– Да хто же знает, Дмитрий Антонович! Нонночка, может, или Глеб Евгеньевич, или Марья Петровна, или Сергей, а может, и Виктор Васильевич…

Вряд ли кто-то из врачей или сестер унес капельницу с собой в кармане, быстро подумал Шумаков. Ох, вряд ли.

Следовало что-то сделать, а что именно, он решительно не знал.

О таких вещах он читал в детективах или видел в кино, когда по вечерам мирно засыпал под какой-нибудь сериальчик.

Мало того что рядом с больным никого не было, так еще и капельница пропала! И медицинский пакет с физраствором он нашел в мусорном ведре в ординаторской.

Час от часу не легче.

Всей своей железобетонной докторской сущностью Шумаков сопротивлялся мысли, что пациента могли… могли…

Он даже додумать до конца никак не мог.

Он сунул руку в карман хирургической робы, нащупал там пакет с жидкостью и заставил себя додумать.

Его пациента не могли убить. Это ерунда какая-то.

Или могли, и это не ерунда?..

– Чтой-то вы говорите, Дмитрий Антонович?

Он задумчиво посмотрел на санитарку и вышел.

Милицию вызывать? ФСБ, ЦРУ, ОГПУ, МВД и Центризбирком?

Он вышел неправильно. Ему нужно было во внутренний коридор, а он попал в центральный, где на полу, как и положено коммерческому и процветающему учреждению, лежали ковровые дорожки, стояли дивной красоты фикусы и горели яркие лампы. На диване из кожзаменителя сидела молодая дамочка, стискивая на коленях крохотную красную сумочку, а рядом с ней высился незамысловатый молодой человек в пальто до полу.

Шумаков выскочил прямо на них и замер. Они тоже воззрились на него.

Отступать было некуда.

В кармане трепыхнулся медицинский пакетик.

На елке, стоявшей в углу, звякнул колокольчик.

Ангел пролетел, подумал Шумаков. Кажется, так говорят, когда колокольчик звякает.

– Доктор, здравствуйте, – энергично начал молодой человек, вынимая руки из карманов и несколько театрально касаясь дамочкиного плеча. – Ну, как наши дела?

Шумаков постоял в отдалении, а потом пошел к ним. Он шел мимо поста, и Галя, которая дежурила сегодня, даже голову от бумаг не подняла.

Они не могут, подумал Шумаков про весь мир. Они не могут, только я один могу!

Он шел прямо на них и не знал, что будет делать, когда дойдет.

Сколько раз это было. Сколько раз он говорил себе, что больше ни за что и никогда. Сколько раз все начиналось сначала.

Он подошел и остановился.

– Что наш дорогой Петр Елизарович? Мы можем рассчитывать, что Новый год будем встречать всей семьей?

Дамочка посмотрела Шумакову в лицо и спросила совершенно спокойно:

– Дед умер?

Шумаков кивнул.

– Сегодня?

Он опять кивнул.

– Около двух, – не спросила, а констатировала она. – Я поняла.

Молодой человек зажал в зубах какой-то очередной бодрый вопрос и уставился на дамочку.

– Катя, – пробормотал он, так и не прожевав как следует вопрос, – что ты… что такое? А вы?! Что вы такое говорите?! Утром нам сказали, что все в порядке!

– А в два часа он умер, – жестко, жестче, чем нужно, сказал Шумаков и глянул на Катю.

Что именно она поняла? И как?

– Наш дорогой… он не мог… да я на вас в суд… да нам по телефону…

– Замолчи, – приказала Катя. Она вдруг сделалась очень бледна и потянула с шеи шарф, как будто он душил ее.

– Да как вы можете!.. Да это же внучка! Вы не знаете, с кем связались!..

– Замолчи, – повторила Катя строго. – Мы… я могу… пойти к нему?

– Ты не должна, – моментально отозвался молодой человек. – Это же больница, а не… зал прощаний!

Потому, что ее спутник верещал так активно, и еще потому, что Катя была все так же бледна и он чувствовал ее нервозность так, словно попал в электрическое поле, Шумаков решился:

– Да. Можете. Я проведу вас. Только придется раздеться и обуть бахилы.

– Благодарю вас, – светским тоном изрекла Катя, как будто он пригласил ее на мазурку.

– А вы кто? – вдруг спросил у нее Шумаков. – Можно узнать для начала?

– Вы что? Вы отдаете себе отчет, с кем говорите?!

– Меня зовут Екатерина, я внучка Петра Елизаровича. Вы разговаривали с моей мамой, Ириной Петровной.

– Да, – согласился Шумаков. – Ирину Петровну я помню.

Молодой человек фыркал безостановочно. Фыркал и закатывал глаза.

Шумаков понимал, почему он фыркает и закатывает.

Екатерина Рождествина была наимоднейшей телевизионной ведущей, ее мать Ирина – наимоднейшим дизайнером, а покойный дедушка – писателем, хоть и не самым модным, но получившим однажды Нобелевскую премию по литературе.

Он, хирург Шумаков, угробил нобелевского лауреата. Только и всего.

Он приказал принести бахилы и смотрел, как телевизионная «звезда» натягивает их на туфли. Она была в туфлях – среди зимы! Туфли были не очень чистыми – видно, вышла из машины и попала в снег. Зато лакированные башмаки молодого человека сверкали.

За это сверкание Шумаков возненавидел его еще больше.

«Звезда» отдала Гале, вынырнувшей из своего закутка, пальто и сумочку и пошла за Шумаковым, очень старательно глядя прямо перед собой.

Они прошли через несколько дверей, повернули и оказались в оперблоке.

– Подожди здесь, – приказала Катя своему спутнику, когда Шумаков открыл дверь. – Не ходи за мной.

Он начал было возмущаться, но, как показалось главврачу, с облегчением остался в коридоре.

Шумаков пропустил ее вперед, подвел к каталке и вышел в другую дверь – не было никакого смысла торчать рядом с ней, и неловко ему было, и маятно, и совесть его мучила!..

Она вышла довольно скоро – минут через семь, он только прикурил вторую сигарету. Он курил в коридорное окно, вздыхал и мучился.

– Дайте мне сигарету.

– У меня только «Честер».

Она наконец на него взглянула, и он вдруг понял, какое у нее горе. Самое настоящее горе.

– Мы все знали, что рано или поздно это случится, – сказала она негромко и выдохнула дым в окно. – Но все равно надеялись, что дед будет жить вечно. И как это он так нас подвел! И что? Сердце?

– Сердце, – согласился Шумаков, ненавидя себя. – И возраст.

Она согласно кивнула. Она же не знала, что в смерти ее деда виноват именно он, Шумаков!

– А… вы его любили?

– Он меня вырастил, – ответила она просто. – А почему вы спрашиваете?

– А этот… урод в коридоре, он кто? Ваш муж?

Ему даже в голову не пришло, что так спрашивать неприлично. Что «урод» и впрямь может оказаться мужем, да еще горячо любимым, да еще чудесным во всех отношениях человеком!

Врачи бестактны и циничны – кажется, именно так принято думать?

Катя Рождествина усмехнулась.

– Он мой жених, – пояснила она. – Очень перспективный во всех отношениях.

– Оно и видно, – пробормотал Шумаков.

Она больше ничего не сказала. В молчании они докурили, и Шумаков закрыл окно.

– Я вас провожу.

Она кивнула. Ее самообладание ему нравилось. Она облегчила ему самую трудную часть работы.

Шумаков проводил их до охраны и постоял, глядя, как они идут за стеклами, – она взяла спутника под руку, и они о чем-то говорили, о своем и неслышном. Он не имел к ним никакого отношения и все же имел.

Потому что знал то, чего они не знали. Потому что в кармане у него лежал медицинский пакет.

Охранник Коля сказал с удовольствием:

– А я ее только что по телику видел. Она программу ведет… эту… как ее… «Свобода выбора». Про политику всякую и про знаменитостей. Красивая тетка, да, Дмитрий Антонович? И маленькая такая! В телике она высоченная, а на самом деле…

– Ты не заметил, никто из наших не выходил сегодня? С утра? – задумчиво спросил Шумаков.

– Зачем?

– Ну… так просто.

Охранник пожал плечами:

– Да все выходят, Дмитрий Антонович.

– Да не все! Я никогда не выхожу, когда дежурю!

– Это верно.

– Ну? Выходил или нет?

– Ну, Глеб Евгеньевич выходил. Нонна Васильна выходила. Мария Петровна выбегала. Она вернулась быстро, а Нонна долго была, ее водитель привез. Куда-то за подарками они ездили, что ли?

Шумаков думал: кто-то поменял больному препарат. Физраствор оказался в мусорке, значит, поставили другой препарат, от которого остановилось сердце. Это ужасная мысль, но единственно возможная. Сердце было изношенным и старым. Особенного ничего не нужно, простимулировал как следует, и оно не выдержит. Встанет.

Оно не выдержало и встало.

Капельница исчезла.

Глеб, Нонна Васильевна, которая ушла сегодня с поста, оставив больного помирать в одиночестве, и Маша, Мария Петровна. Кажется, она сегодня дежурит. Или Витька дежурит, Виктор Васильевич?..

Потирая ладонью щеку, он думал.

Кто и зачем мог желать смерти его больному? Кто и зачем мог его… убить?

Глеб мелькнул в конце коридора, и Шумаков его окликнул.

– Да не виноват никто, – издали начал Глеб, подходя. – И ты не виноват, ты же операцию сделал, как бог в Одессе!

Иногда он выражался странно.

– Нонны почему в оперблоке не было?

– У нее спроси, – сказал Глеб, подойдя. – Мало ли куда отлучилась! Она же к стулу не привязана!

– Она медицинская сестра.

– А я клятву Гиппократа давал, – сообщил Глеб. – И ты давал. И что из этого?

– Капельницу из второй операционной ты забрал?

Глеб помолчал.

– Дим, – проникновенно начал он после паузы, – на кой ляд мне сдалась капельница из второй операционной? Из первой тоже не нужна. А что? Пропала?

Шумаков кивнул.

Расследование не клеилось. И как это в кино все получается так складно и ловко, и хочется самому непременно что-нибудь расследовать, и кажется, что ты умнее всех?!

– Ты куда сегодня ездил?

– Ты чего, Дмитрий Антонович? Я понимаю, пациент у тебя… того, но ты отчет-то отдавай себе…

– Я отдаю себе отчет! Куда ты ездил, я тебя спрашиваю!

– Шурке подарок покупал, – сообщил Глеб мрачно. – Или нельзя в рабочее время?

– Можно, – морщась, сказал Шумаков, – все можно.

Он обошел Глеба и ушел в сторону ординаторской. Глеб смотрел ему вслед.

Никаких подарков в шкафчике у Глеба не оказалось.

Ни пакетов, ни свертков в красно-зеленых рождественских бантах. Зря он наврал так… топорно. Проверить ничего не стоит.

Машины у Глеба не было, а в раздевалке у них шкафчики, как в детском саду, – ни замков, ни дверок. Все вокруг колхозное, все вокруг мое.

Шумаков, оглядываясь, как крыса на помойке, рылся в чужих вещах.

Нет, гораздо хуже, чем в чужих, он рылся в вещах людей, с которыми работал долгие годы, которым доверял и которых любил. На самом деле любил.

И подозревал всех скопом.

Глеб наврал ему. Он не покупал никаких подарков.

У Нонны Васильевны в пакете обнаружилась пластмассовая елочка со звездой, источавшая конфетные запахи, – детский новогодний сюрприз. Внуку прихватила, что ли? Внук у нее родился месяц назад, зачем ему конфеты?!

У Маши тоже обнаружилась пластмассовая елочка, а у Маши никаких детей вовсе не было.

В другой раз Шумакову были бы забавны эти елочки, а нынче он только больше ожесточился – его вдруг задело, что и Маша, и Нонна эти подарки… украли. Их еще даже не начали раздавать, он знает совершенно точно.

Их еще не начали раздавать, а они уже по своим шкафам растащили. И самое главное – цена им грош, а зарабатывают все хорошо и все равно, все равно таскают!..

За дверью в коридоре кто-то громко запел про елочку, и Шумаков замер в раздевалке, оскалившись, как та самая крыса.

Он должен найти ответ на все вопросы.

Он не сможет работать, если не найдет.

Песня про елочку приближалась.

Шумаков метнулся к своему шкафчику, выудил из кармана куртки новую пачку сигарет – подкладка вывернулась, затрещала, – пошел к двери и в коридоре столкнулся с Машей.

Это она пела про елочку, которой холодно зимой.

– Что это вы, Дмитрий Антонович, – спросила Маша, перестав исполнять песню, – уже вторую пачку начинаете?

У нее было прекрасное настроение.

– Маш, ты зачем сегодня из здания уходила?

– Что такое, Дмитрий Антонович?!

– Ты сегодня уходила? С работы?

Она потупилась.

– Ну и что?

– Да ничего. Зачем ты уходила? Или отпрашиваться теперь не модно?

– Да ведь на пять минут всего!.. И вы всегда отпускаете!

– Маша!

– Я булку выходила купить. К кофе. В буфете не было ничего, вот я и выходила.

У него немного отлегло от сердца.

Булка – в этом слове было что-то такое обнадеживающее и успокоительное, и домашнее, и милое. Как и в самой Маше.

– А кто капельницу забрал из второй операционной?

– Да Лебедев забрал. Я видела.

Этого Шумаков не ожидал.

– Ты видела?!

– Ну да. Он по коридору ее катил. А что?

– Во сколько это было.

Маша посмотрела на него с сожалением, как будто на тяжелобольного, у которого нет никаких надежд на выздоровление.

– Я… не запомнила, Дмитрий Антонович. Но уж, конечно, после того, как… Ну, больной уже к тому времени умер, понимаете?

– Понимаю, – согласился Шумаков.

– А почему вы об этом спрашиваете, а? – поинтересовалась Маша с любопытством. – Что-то случилось?

– Капельница пропала, – буркнул Шумаков, – а спросить не с кого. И с дисциплиной у нас беда. Все шастают куда хотят. Надо собрание провести.

– Давайте только после Нового года, а? – попросила Маша жалобно и улыбнулась. – Ну, пожалуйста!.. Какая дисциплина, когда Новый год на носу!

Шумаков махнул рукой, сунул в карман сигареты, наткнулся пальцами на медицинский пакет и снова помрачнел.

Он уже скрылся за поворотом коридора, когда Маша проворно достала телефон и нажала одну-единственную кнопку.

Сергей Лебедев был в ординаторской. Качал ногой и смотрел теннис. Он был большой аристократ, любил теннис и «Формулу-1».

– Куда ты капельницу дел?

– Какую капельницу, Дмитрий Антонович?

– Из второй операционной капельницу!

– А… больной поставил, которая в третьей палате лежит. Толстая такая. Как ее… Чуркина Тамара Григорьевна, вот как!

– Зачем ты из операционной капельницу взял?

Лебедев перестал качать ногой и насупился.

– В третьей палате своей нет, что ли?

– Да есть!

– Тогда зачем?..

– У нее держатель отвалился. Пакет не держится. Вот я и взял из операционной. А что такое-то? Нельзя, что ли?

– Нельзя! – заорал Шумаков. – Нельзя! Ты чего, первый день на работе?! Кто это из операционных капельницы хватает?

– Да я один раз только!

Вообще говоря, это было очень похоже на Сергея Лебедева. Если ему чего-то не хватало, он немедленно утаскивал это у соседей, на которых ему было решительно наплевать.

Сергей как раз никогда не работал в Институте Склифосовского.

– А что там стояло, в этой капельнице, когда ты ее упер?

– Ничего там не стояло.

– Как ничего?

Лебедев пожал плечами и одним глазом глянул в телевизор. Там разыгрывали матч-бол, как же пропустить-то?

– Ничего не было, Дмитрий Антонович. Точно тебе говорю. Я и сам удивился. Наверное, Нонна все сняла. Еще до меня. Да ты не переживай, что он помер, дедок этот! Мы же все знаем, да? Ты молодец, так красиво, как ты, все равно бы никто не сделал!..

Шумаков стиснул кулак, но удержался и ничем в Сережу Лебедева не кинул.

– Хочешь конфетку? Машка конфеты в вазу насыпала. А я ей говорю: «Убрала бы ты их от меня подальше, а то все сожру», а она мне говорит: «Хорошо тебе, а я на диете уже неделю. Одни яблоки ем. Мне ночью, – говорит, – шоколадка снится размером с дом». А я ей говорю: «Ну что ты себя так изводишь?! Ты вполне стройная и красивая девушка, мужики тебя и так любят», а она мне отвечает…

На диете? Она только что сказала, что выходила булку купить, потому что в буфете ничего не было!

– …а если что, тебя Эдик Шихирман так красиво прооперирует, что будешь ты стройной и прекрасной, как…

Выходит, Маша тоже наврала.

Глеб не ездил за подарком, потому что его нет в шкафчике.

Маша не покупала булку, потому что она на диете.

Кто еще из близких и родных врет ему?

Не дослушав Сережины излияния про Эдуарда Шихирмана, светилу пластической хирургии, на которого все без исключения молодые врачи хотели быть похожими, Шумаков вышел из ординаторской.

Он чувствовал себя гончей, которая «плохо работает в поле».

Первым делом он завернул в третью палату.

Толстая Тамара Григорьевна Чуркина мирно почитывала романчик, а из капельницы ей в вену мирно капало какое-то обезболивающее. Завидев Шумакова, она заулыбалась и задрала на лоб очки. Шумаков тоже улыбнулся, сделал вид, что проверил ее капельницу и внимательно осмотрел ту, что была задвинута в угол.

Держатель на ней на самом деле оказался сломан.

Выходит, не врал Сергей Лебедев, сердцеед и бонвиван!..

Лучше бы врал.

Лучше бы он врал, а Глеб говорил правду.

Нонну Васильевну Шумаков нашел в переходе между оперблоком и палатами. Она отчитывала Люсю, санитарку, как известно, «старой закалки».

– Нонна, почему ты ушла от больного? – услав Люсю, – спросил Шумаков. – Ты ушла, и он помер, черт побери!..

– Димочка, он бы и так помер, – сказала Нонна жалобно. – Ну, ты же знаешь! Он был совсем старенький, мы ему даже хотели в операции отказать, анестезиолог хотел, ты же помнишь! А его уговорили, и операцию ты сделал… как всегда… ну что ты, Шумаков? Ну, это же правда!

Она смотрела на него лукавыми глазами, вроде бы печалилась, а может, и смеялась. У нее были лукавые глаза, светлые волосы, пышная грудь, на которой не сходилась ни одна роба, и прокуренный низкий голос.

Еще у нее недавно завелся внук, и она его обожала.

С Нонной он тоже работал целую вечность, как и с Люсей, и представить себе не мог, что она может… хладнокровно убить его больного.

Впрочем, что мы знаем о наших ближних?

– Кто капельницу ему менял?

– Никто не менял, Дим. Ты назначил, я поставила, и все. Больше не подходил никто. – Глаза у нее перестали смеяться, стали сосредоточенными и, кажется, даже потемнели. Она умела так серьезнеть, глазами. – Как можно!

– Откуда ты знаешь, что никто не менял, если тебя на месте не было?

– Да кому в голову взбредет у твоего больного капельницу менять? Ты же сам назначил!

Тому, кто собирался его убить, подумал Шумаков мрачно. Тому, кто его убил. Он не мог признаться Нонне в том, что безобидный препарат, который он назначил, он сам и нашел в мусорном ведерке в ординаторской.

– Я подарки получала, – сказала сестра осторожно. – Я каждый год получаю, ты же знаешь. Я и в этот раз получила. Себе взяла и Машке дала, она конфеты шоколадные обожает. Сейчас на диете, а потом, сказала, съест. На праздник. Глебовой Шурке отдала…

– А где ты ее видела?

– Шурку-то? Она заезжала. А что?

– Ты ей только подарок отдала?

Нонна пожала плечами. Роба на груди поднялась и пошла складками.

– Я подарок, а Глеб пакет отдал какой-то. Сказал, чтобы не смотрела, там подарки. А что такое, Дмитрий?

Значит, Глеб все-таки покупал подарок. Все-таки покупал. Все в порядке. Он покупал Шурке подарок. Он так и сказал с самого начала, хотя не знал, в чем Шумаков его… подозревал.

– Нонна, а еще? – проскулил он жалобно. – Еще что-нибудь ты видела или… слышала? Что-нибудь странное или… подозрительное, а?

– Дмитрий, что случилось?

Он промолчал.

– Не знаю, – она пожала плечами. – Понятия не имею. И не пойму, чего ты хочешь-то от меня?

Про то, что в капельнице поменяли пакет, Шумаков не мог Нонне сказать.

И еще ему очень было жаль телевизионную «звезду» Катю Рождествину, которая жила с дедом и, кажется, очень его любила.

При мысли о Кате он моментально вспомнил ее «урода» в кашемировом пальто и окончательно из-за этого расстроился.

Почему самые лучшие, самые красивые и самые нежные женщины всегда достаются уродам в кашемировых пальто?

Оставив недоумевающую Нонну в коридоре, он вернулся в ординаторскую, согнал Лебедева с кресла и открыл в компьютере данные на поступившего две недели назад Петра Елизаровича Рождествина.

Ему нужен был телефон.

Телефон он нашел.

Он работал у Склифосовского и никогда не позволял себе дамских штучек, вроде нервности излишней или институтской робости, поэтому он позвонил.

Оскорбленный Лебедев выключил телевизор, повернулся спиной, сложил на груди руки по-наполеоновски и уставился в метель. В ухо Шумакову ввинчивались длинные гудки.

Би-ип. Би-ип. Би-ип.

Сергей сопел.

На елке вздрогнул и прозвенел колокольчик, и в это момент трубку сняли.

– Да.

– Это Шумаков, – сказал он быстро, – могу я поговорить с Екатериной Рождествиной?

– Здравствуйте, – выговорили в трубке, – впрочем, мы сегодня уже виделись. Вы что-то хотите мне сказать?

– Я хочу поговорить о вашем дедушке, – он специально говорил быстро, чтобы не было возможности отступить. – Боюсь, мне нужно… сказать вам… что…

– Что?

– Приезжайте, – предложил он, – приезжайте, и мы поговорим.

Она подумала какое-то время.

– Хорошо. Но не в больнице, если можно. Мне в больнице… плохо делается. Я подъеду, а вы выходите. У меня черная «Хонда». Джип.

– Я найду вас. – Тут вдруг Шумаков понял, что волнуется, как будто она назначает ему свидание.

– Через полчаса я подъеду.

Как он станет говорить ей, что деда убили? Как? Какие найдет для этого слова?

Он подошел к Сереже и из-за его плеча глянул в сад. Снег все летел и летел, и не было ему ни конца ни краю. Одинокий пес сидел под фонарем и мотал головой – стряхивал снег.

«Вот и я такой, – подумал Шумаков жалобно. – Сижу под фонарем, и снег на меня сыплется, и никому я не нужен, и есть мне охота, и никто не берет меня к себе, потому что у всех уже давно есть прекрасные принцы в кашемировых пальто».

«Хонда» у нее. Джип. Ишь ты!..

Мысли были дикие, но от них главврач чуть не заплакал, за что очень себя осудил.

Сергей Лебедев молчал и сопел.

В коридоре произошел какой-то шум, голоса вплотную приблизились, дверь распахнулась, и ввалилась небольшая толпа – все его сотрудники, которых он любил и которым доверял. Один из них прикончил беззащитного послеоперационного деда, и нагревшееся доказательство этому отвратительно оттягивало карман его хирургической робы.

Лебедев оглянулся, заулыбался и перестал изображать Наполеона.

Вся толпа осталась у дверей – впереди Нонна с пакетом и бутылкой, за ней Маша, дальше высоченный Глеб, Люся «старой закалки», Виктор Васильевич, до которого Шумаков еще не добрался со своими вопросами.

– Дмитрий Антонович, – начала Нонна. – Хоть до Нового года еще две недели с лишним, мы решили тебя сегодня поздравить. А то ты странный у нас какой-то, как в воду опущенный. Мы решили…

– Стоп, – сказал Шумаков. Скулы у него покраснели, и шее стало жарко. – Объясните мне, вы все объясните, как вот в это мусорное ведро попал этот пакет.

И он выхватил из кармана медицинский пакет и шлепнул его на стол. Пакет издал отвратительный звук.

– Именно этот пакет я поставил больному Рождествину. Кто его выбросил и зачем? Что вместо него капали больному?

В ординаторской сделалось тихо, как в гробу.

Шумакову всегда казалось, что самое ужасное в гробу – это тишина и темнота.

– Ну?

– Дмитрий Антонович, – внутри этой тишины выговорила Маша, Марья Петровна, – это я выбросила. Я знаю, что это не по правилам, но… это я.

Опять стало очень тихо, и только звякнул колокольчик на елке.

«Ангел пролетел», – почему-то подумал Шумаков, а вслух сказал, и не сказал, а загремел даже:

– Ты? Зачем ты с капельницы пакет сняла?

– Так больной же… умер. Я и сняла. Мне Лебедев сказал, что капельницу заберет, потому что в третьей палате держалка отвалилась, и я ему эту освободила. А пакет здесь выбросила… потому что…

– Ну?

– Не кричи, Дмитрий, – распорядилась Нонна Васильевна. – Муж ей позвонил. Она с пакетом прямо сюда и прибежала, к телефону. Он в полярной авиации служит и вернуться должен был только в феврале. А он прилетел. Сюрприз сделал. Вот она к нему и помчалась как полоумная. Вернулась, и всем конфеты свои пораздавала, из подарка. На радостях.

Шумаков шумно выдохнул.

– А мне почему не сказала? Наврала, что за булкой ходила?

– Да вы же всегда громче всех кричите, что на работе никаких личных дел, – пробормотала Маша и всхлипнула.

– Как тебе скажешь, когда ты у нас – гроза! – поддержал Глеб. – Я тебя сам боюсь. К Шурке на свидание чуть не в окно лезу, черт!.. На тебя попадешь, мало не покажется!

Шумакову стало еще хуже, чем было.

– Значит, ты сняла пакет, когда он уже умер?! И никакой другой не ставила?

Маша посмотрела на него сочувственно и с некоторым подозрением, как на ненормального:

– А… зачем ему ставить, если он… умер уже?

Все разом зашевелились, словно выдохнули, и опять замерли. Нонна держала перед собой бутылку с шампанским, как брандспойт.

– Давайте дернем по глотку, – предложил Глеб, вышел из-за Нонниной спины и шлепнул на стол, рядом со злополучным пакетом, полбатона толстой вареной колбасы в целлофановой обертке, – пусть у нас до праздников больше никто не помрет!

– Он умер просто потому, что умер, – в ухо Шумакову сказала Нонна Васильевна и поставила наконец свою бутылку. – Не переживай ты так, Дмитрий!

Когда он скатился с крыльца, черная «Хонда» уже стояла неподалеку. Снег сыпался, падал на капот и медленно таял. Катя Рождествина сидела на корточках рядом с передним колесом и гладила по голове давешнего пса. Пес был здоровый, худой, со свалявшейся, как будто лишайной, шерстью.

Шумаков поскользнулся на ступеньке, чуть не упал, она подняла голову и посмотрела на него.

– Он пришел поздороваться, – сказала она про пса. – Про жизнь рассказать.

– Рассказал? – спросил Шумаков глупо.

Она кивнула. Ее замшевая перчатка с тонкой золотой цепочкой на запястье была в мокрой собачьей шерсти.

Ветер налетел, приналег, пес зажмурился и отвернулся.

Катя поднялась и посмотрела на Шумакова.

– Вы хотели меня видеть? Что-то случилось?

– Ничего не случилось, – выпалил Шумаков, ужасаясь тому, что говорит, – просто я хотел сказать вам, что ваш дед был чудесный человек. Изумительный.

Катя погладила подсунувшуюся собачью башку.

– Это точно, – сказала она задумчиво. – Вы только за этим меня позвали?

Шумаков кивнул.

В жизни не попадал в такие идиотские положения.

Пес переступил передними лапами. Совсем замерз, наверное.

– Поехали? – вдруг спросила Катя Рождествина, телевизионная ведущая. – Вы мне поможете его вымыть. На маму никакой надежды, и живет она далеко.

– Кого… вымыть? – не понял Шумаков.

– Его, – и она кивнула на пса. – Смотрите, какой грязный! Как же он будет в квартире жить?

– Вы хотите?..

– Его зовут Гриша, – торопливо перебила Катя. – По-моему, именно так его и зовут. Как вы думаете?

Шумаков посмотрел на пса. Пес посмотрел на него и вильнул хвостом со слабой надеждой.

– Пожалуй, – согласился Шумаков. – Пожалуй, Гриша.

– Ну, уж точно не Вася, – заключила Катя и открыла дверь в салон своего джипа. – Садитесь.

Под самый Новый год метель опять разгулялась, и радостно было думать, что праздник уже наступил, и можно никуда не спешить, и валяться хоть до завтрашнего вечера, и на дежурство Шумакову только третьего числа – вот когда!

На елке вздрогнул и тоненько прозвенел колокольчик.

– Ангел пролетел.

– Ты в них веришь?

– А ты нет?

Он пожал плечами.

– Я не знаю.

– Почему?..

– Не знаю, и все тут. Я же врач. И некрещеный даже. Мать в церковь ходит, ставит свечку за меня, а я так… Фома неверующий.

– А я верю в ангелов, – помолчав, сказала она с убежденностью, которая его насмешила. – Особенно на Рождество. Знаешь, я как-то чувствую, что они где-то близко.

Он завозился, свесился с дивана и стал шарить по полу. На ковре должны валяться джинсы, а в них должны быть сигареты. Ему очень хотелось курить, а вставать не хотелось. Он шарил, и под руку ничего не попадалось, а потом попалось холодное, мокрое и мохнатое.

– Фу!.. – сказал он мокрому и мохнатому. – Фу, на место!..

Горячий и влажный язык немедленно облизал ему физиономию, пес радостно задышал прямо в лицо, и Шумаков быстрым коротким движением погладил лобастую башку, а потом оттолкнул.

Ему не хотелось, чтобы Катя видела, как он гладит. Он боялся показаться сентиментальным.

Погладив, он подтянулся и вернул себя на диван.

Она деликатно зевнула и спросила:

– Что ты там копался?

– Сигареты искал.

– Нашел?

Он помотал головой, уверенной рукой взял ее за шею и притянул к себе. Она прилегла и задышала, как давеча пес Гриша. Вот только облизывать его не стала, а, наоборот, вывернулась из-под руки и спросила:

– Принести тебе сигареты?

– Да ладно.

– Да не ладно! Ты же хотел!

– Ну, хотел, но это же не значит, что ты должна за ними бегать!

– Почему? – Она выпростала ноги из-под одеяла, выражая немедленную готовность бежать куда угодно. Для него. Просто потому, что ему чего-то захотелось.

Сигарет, к примеру.

Он поймал ее за руку, уложил обратно в душистое и сухое тепло их общей постели и прижал покрепче.

Она некоторое время будто еще порывалась мчаться исполнять любое его желание, а потом притихла.

На елке вздрогнул и тоненько прозвенел колокольчик.

– Ангел пролетел, – сказала она.

Он лежал и думал: «Неужели мне так повезло? И неужели все это на самом деле так просто?»

Она лежала и думала: «Как мне повезло. Господи, спасибо тебе, кажется, вправду повезло!»

Пес лежал и думал: «Вот повезло-то. А еще и ужинать будем!»

Ангел летал и думал: «А мне-то как повезло! Работа была несложной».

Анна и Сергей Литвиновы

Обострение чувств

– На тебя объявили большую охоту.

– Что?!

– Я говорю, Полуянов: на тебя получен заказ. Быстрее надо соображать при твоей-то профессии.

– Слушай, майор, ты звонишь мне в два часа ночи, будишь… Ты можешь толком рассказать, что происходит? Хотя бы по порядку?

– По порядку? – Майор Савельев хмыкнул. – По порядку не получится, потому что порядка нет, а имеется только один-единственный факт, полученный из оперативного источника… Источник, скажу сразу, весьма надежный, раньше никогда меня не обманывал… И факт этот гласит: тебя заказали. Причем некая криминальная группа уже приступила к отработке заказа. Охраны тебе никто не даст, поэтому советую: бери ноги в руки и немедленно сматывайся из Москвы. Желательно куда-нибудь в другое полушарие.

– Но кто меня заказал? И за что?

– И на первый, и на второй вопрос ответ одинаковый: я не знаю.

– Послушай, майор, а ты меня ни с кем не путаешь? Я ведь не политик, не бизнесмен, не чиновник. Я простой журналист. Работник умственного труда. За что меня-то заказывать?

– Ну, допустим, кому-нибудь ты в своих статьях хвост прищемил или компромат на кого-то накопал…

– Да ни на кого я ничего не копал! – вскричал Полуянов. – Мы сейчас сплошняком о партии и правительстве пишем.

– Н-да? Ну, тебе видней. Да, и еще… Той же организованной группе товарищей заказали еще одного человечка. В связи с тобой или нет, но, по-моему, она – твоя знакомая. Сейчас скажу, как звать… – Майор Савельев на другом конце линии связи пошуршал бумажками. – Вот, нашел. Величать ее Татьяной Садовниковой.

– Господи… – прошептал Дима. – А она-то здесь как?

– То, что я тебе сообщаю об этом, конечно, против правил, но мне легче взыскание за разглашение получить, чем потом двойное заказное убийство расследовать… Поэтому мой тебе настоятельный совет: бери в охапку свою подружку Садовникову, и валите вы как можно скорее и как можно дальше – до тех пор, пока я вам не протрублю отбой…

С первых же слов этого ночного разговора Полуянов выскользнул из постели и удрал на кухню – чтобы не потревожить спящую Надю. Но бесполезно – вскоре она появилась: растрепанная, в пижамке и дико встревоженная.

Когда журналист нажал отбой, она тихо спросила:

– Дима, что случилось?

– Ничего! – отвечал Полуянов неласково. – Иди спи.

– Дима, кто звонил? Что происходит? – настаивала возлюбленная.

– Ничего не происходит. Просто мне надо срочно уехать. По работе, – соврал он и отправился в гостиную собирать свою любимую командировочную сумку. Хотел втихаря взять из сейфа пистолет, но не удалось – Надя пришла в комнату и стояла над душой немым укором.

– Пойди поставь мне чайник, – приказал он.

Но от Нади не так-то легко было отделаться. От любящих женщин вообще отделываться бывает сложнее всего – это журналист за свою жизнь уже хорошо понял. Ну, ей же хуже. Полуянов прямо на глазах подруги сунул за пояс боевой «макаров» – подарок друзей-фээсбэшников.

Надя настойчиво спросила:

– Скажи мне: что произошло и куда ты едешь?

– В Инту я еду, – буркнул Полуянов. – В Сыктывкар. В Надым. Выбирай, что хочешь.

– Что случилось, Дима? – снова, как попугай, повторила Надя.

– Ничего! – проговорил, закипая, молодой человек. – Кроме одного: я, если ты помнишь, работаю спецкором отдела расследований, и меня могут выдернуть в командировку в любую минуту!

Он бросил в сумку пару свитеров и все чистые на данный момент рубашки: предостережение прозвучало серьезно, и бог его знает, сколько времени (и где) ему придется скрываться. Буркнул на Надю, совершенно несправедливо:

– Чем лезть в мои рабочие дела, лучше б рубашки мне стирала. Совершенно нечего надеть!

Девушка немедленно стала оправдываться:

– Но ведь у тебя же три чистые есть и глаженые. Я как раз сегодня хотела постирать…

Дима уже покончил со сборами – журналисту, а в прошлом десантнику не привыкать собираться по тревоге. Напоследок сунул в сумку ноутбук и поспешил в прихожую.

В глазах у Нади закипали слезы. Когда Полуянов уже открывал дверь, она прошептала:

– Дима, скажи… Здесь замешана женщина?

Журналист свирепо глянул на нее и в сердцах выкрикнул:

– Да ты просто дура! – и шваркнул входной дверью, оставив в прихожей плачущую Надю.

Позже он не раз вспомнит свои слова.

Разных, ох разных персонажей можно встретить на московских улицах, в кафе, кинотеатрах и других увеселительных заведениях! Особенно в три часа ночи. Никто уже ничему и не удивляется. Тем более что парочка, засевшая за дальним столиком круглосуточного фастфуда на Ленинградке, внешне особо ничем не выделялась. Ну, едут друзья (или любовники, или сослуживцы) домой после корпоратива (или вечеринки, или аврала на работе) да завернули перекусить. Обоим чуть за тридцать, парень высокий, статный, красивый, и его спутница очень даже ничего – натуральная блондинка с длиннющими ногами и смазливым личиком, на котором выделялись умные глаза. Одеты небрежно, но зато в модные шмотки. Словом, типичные представители зарождающегося российского upper middle class.

Правда, дотошный наблюдатель заметил бы в парочке одну странность: девушка была совсем не накрашена, а молодой человек даже и не причесан, будто оба только-только выпрыгнули из постели и успели лишь наспех одеться. И гораздо более удивительным показался бы стороннему свидетелю разговор, что вели между собой эти двое:

– Дима, а ты думаешь, что нас действительно хотят убить?

– Да, Таня, да. Мой источник служит в органах давно, ко мне относится хорошо, он не станет шутить или дергать меня понапрасну.

– Господи, но ты – и вдруг я. Какая связь? Да мы с тобой, по-моему, уже сто лет вообще не виделись!

– Год и три.

– Что – год и три?

– Мы не виделись один год, три месяца и четыре дня.

– Ты помнишь так точно? – Татьяна округлила глаза.

– Естественно, – хмыкнул парень и пропел: – «Я помню все твои трещинки…»

– А ты все такой же!

– Какой?

– Жуир и бонвиван.

– Кто-кто?

– Не прикидывайся, что не понял. Журналист все-таки.

– Да, я простой российский журналюга, поэтому мой словарный запас – тридцать семь слов, не считая матерных.

– Бабник. Это слово ты знаешь?

– Спорить не буду. Хотя вот уже три года живу с одной-единственной особой. И налево – ни-ни.

– Трудно поверить.

– Чем обсуждать мой моральный облик, давай лучше подумаем, что нам делать. У тебя открыта шенгенская виза?

– Открыта, – кивнула Таня. И добавила с неожиданной жесткостью: – Но бежать из страны я никуда не собираюсь.

Твердость давней подруги оказалась по сердцу Полуянову, и он спросил:

– А что собираешься?

– Как – что? – мило улыбнулась девушка. – Бороться.

Три часа спустя, когда рассвет уже нехотя светлил восток, а весенние птицы пока неуверенно, но начинали свой щебет, Димина «Мазда» въезжала в ворота дачи в Абрамцеве.

Здесь головокружительно пахло пробуждающейся землей. В густом утреннем тумане едва был виден дом. Бетонные дорожки уже высохли, но на влажной земле еще там и сям лежали пласты нерастаявшего снега.

Дача принадлежала полковнику Ходасевичу, Таниному отчиму. «Даже если нас там найдут, – заявила Садовникова, когда друзья размышляли, где им укрыться, – мы всегда сможем отбиться».

По дороге они закупили продуктов в круглосуточном супермаркете, ведь неизвестно, сколько дней придется сидеть в убежище. Пока ехали, обсуждали, кто и почему мог желать им смерти – им обоим. В том, что заказали одновременно и Таню, и Диму, крылась главная странность. У них не было ни общих интересов, ни общего бизнеса. Они не делили друг с другом ни кров, ни постель (единственный раз больше десяти лет назад – не в счет).

– Если мы поймем, за что нас хотят убить, – только тогда и разгадаем, кто этого хочет, – задумчиво произнесла Таня.

– Обратное утверждение также верно, – откликнулся вечный насмешник Дима. – Определим кто – узнаем за что.

Он не отрывал глаз от дороги. На вечно загруженном Ярославском шоссе сейчас, перед рассветом, можно было пронестись с ветерком, и журналист не преминул воспользоваться этой возможностью: стрелка спидометра плясала в районе ста пятидесяти километров в час.

– Ты не гони давай, а то киллеров без работы оставишь, – слегка сварливо заметила Садовникова. Однако ей и самой нравилась быстрая езда, как нравилось все рискованное.

Полуянов хохотнул, показывая, что оценил шутку, и предложил:

– А давай устроим… этот… как его звать по-русски… В общем, «брейн-сторм».

– Мозговой штурм?

– Во-во. Принимаются любые идеи, даже самые фантастические. И критиковать их запрещено.

Тане предложение спутника понравилось.

– О’кей. Начали?

– Насколько я понимаю, – глубокомысленно заметил Дима, – убийства совершаются, во-первых, из-за денег, во-вторых, из ревности и, в-третьих, из чувства мести. Ну, бывают еще, как пишут в протоколах, из личных неприязненных отношений – это когда по пьянке бьют сковородкой по голове. Но последнее явно не наш случай…

– Давай не отвлекаться.

– Давай друг друга не критиковать. Мы ж договорились! Может быть, дело в деньгах? – предположил журналист. – Ты только не обижайся, но… Кто наследует в случае твоей смерти?

– Мама. И еще отчим, Валерий Петрович. Я на него на всякий случай завещание оставила. А то ведь со мной, при моем рисковом характере, всякое может случиться.

– Ну, вот тебе и мотив, – легкомысленно откликнулся Полуянов. – Мама-то точно тут ни при чем, но вот наследство, твой отчим… Кажется, он фээсбэшник? Значит, у него есть контакты в криминальном мире. Вдруг он решил тебя заказать?

– Ты ври, да не завирайся! – отбрила Татьяна.

– Та-анечка… – укоризненно протянул молодой человек. – Мы ж договорились: никакой критики.

– Хорошо, – дернула плечом девушка. – А кто наследует в случае твоей смерти? – И добавила, в отместку за отчима: – Ты со своей козой, библиотекаршей Надей, уже расписался – или по-прежнему во грехе живете?

Но журналиста пронять такими булавочными уколами было сложно.

– Во грехе, Танечка, во грехе… Да и потом, какое с меня наследство? Я с моих публикаций и рубля не накопил.

– Как не накопил? Квартира-то есть?

– Даже две, моя и бывшая мамина, – кивнул Дима, вглядываясь в дорогу впереди. Он вдруг скинул газ, «Мазда» теперь ползла с совсем уж черепашьей скоростью. Пояснил: – Здесь вечно гаишники с радарами прячутся.

– Две квартиры – это как минимум пол-лимона зеленых, – заметила Таня, продолжая денежную тему. – А если не библиотекарша твоя – кто их тогда наследует?

– А ведь и вправду… – задумчиво потер лоб Полуянов. – Есть ли у меня наследники-то? Я же один как перст. Из родственников – никого. Правда, у покойной мамы был двоюродный брат… Живет, кажется, в Калуге… И у него есть дети… Вроде бы двое… Но связь с ними давно потерялась…

– Вот видишь! Значит, могло быть так: дети достигли совершеннолетия, узнали, что в Москве у них богатый троюродный брат, вот и заказали тебя. Чтобы жилье в столице заиметь.

– Версия хорошая, богатая, – похвалил Дима. – Но при чем здесь ты? Разве только предположить, что мои гипотетические троюродные сестры с твоим отчимом в заговор вступили. – Это была маленькая месть Тане за «козу библиотекаршу».

– Да, веселые дела… – протянула Садовникова. – Значит, надо искать, что нас действительно объединяет.

– А нас с тобой не объединяет практически ничего, – проговорил журналист. И через секунду добавил: – К сожалению… – И положил руку Тане на коленку.

– Убью сама, – сквозь зубы бросила Татьяна и скинула его руку. – Мы с тобой просто старые друзья и ничего больше! Ясно?

– Да куда уж яснее, – хмыкнул Полуянов.

По лицу его было видно, что он вряд ли оставит свои попытки, и в голове у Тани мелькнула совсем уж завиральная мысль («брейн-сторм» раскрепостил сознание!). «А вдруг всю эту историю Дима сам придумал, чтобы побыть-пожить со мной вдвоем? Совсем наедине?» Но девушка сразу ее отбросила, как исключительно дурацкую: у Полуянова достанет смелости (вот уж чего у него через край!) начать ухаживать за ней напрямую, без обиняков.

– Хотя нет, я не прав, что нас совсем уж ничего не объединяет. – Дима сделал вид, будто обиделся. – Я тебя регулярно с Новым годом поздравляю. И с Восьмым марта.

– Ага, по электронной почте, – кивнула Татьяна. А про себя мстительно подумала: «И ни одного подарочка или цветочка – за десять лет!»

– Кстати, ты у меня на «френдс.ру» висишь, – продолжил приятель. – То есть в друзьях, между прочим. И фотка твоя у меня там есть – та самая, где мы в обнимку на аэродроме.

– Ну конечно, виртуальная дружба – самая крепкая в мире, – саркастически заметила Садовникова.

– И я тебя, – перечислял Дима, – всегда на наши корпоративы газетные приглашаю. Только ты не пришла ни разу.

– Я тебя тоже на Новый год к нам в агентство звала. Но ты как к стажерше Илоне приклеился, так и не замечал вокруг ничего…

– Ох, грудь у нее была замечательная… – мечтательно протянул журналист. И спохватился: – У тебя тоже, конечно, хороша…

– Слушай, хватит, а? – всерьез обиделась Татьяна. – Ты что, поднял меня в три утра, чтобы я твои скабрезности выслушивала?

На самом деле не Дима в ту ночь разбудил ее. За полчаса до его звонка блямкнула эсэмэска. Писал изгнанный месяц назад исключительно ревнивый возлюбленный Миша Беркут. Сообщение оказалось невнятным и противным – как и все, в последнее время исходящее от Беркута: «Предупреждаю, причем крайний раз: ты на всю жизнь должна быть рядом со мной!!» На это письмо, как и на десяток других Мишиных посланий, Татьяна не ответила. Ей вообще хотелось поскорей и напрочь вычеркнуть из своей памяти все, что было с ним связано.

А ведь как хорошо начиналось! Двухметрового роста каратист, фигура обалденная, сильный, мощный, с таким куда хочешь иди – будешь как за каменной стеной. Плюс к тому (хоть и трудно поверить) интеллектуал, Петрарку наизусть цитирует. Да и человек далеко не бедный: шеф крупнейшего на юге страны охранного агентства.

Роман у них с Татьяной закрутился – аж искры летели. При первой возможности он срывался, летел в Москву. Да и она у него на юге пару раз побывала, Новый год вместе встречали. Беркут окружал ее максимальным комфортом: пятизвездные гостиницы, лимузины, французское шампанское…

Но потом все пошло наперекосяк. Кто знает, что тому стало виной: не изжитой, несмотря ни на что, Мишин провинциализм? Или его грандиозный частнособственнический инстинкт? А может, не случайно они на кладбище познакомились? Все-таки дурная примета…[1]

И тут Полуянов, вырвав девушку из размышлений о личном, выкрикнул:

– Стоп! Всем молчать! Идея! А что, если… что, если это Фомин?

– Фомин? Какой еще Фомин? Ах да, тот самый… Хм, а что, вполне может быть…

На дачу друзья приехали с оформившейся и довольно перспективной версией. Однако каждый из них в уме держал еще как минимум по одному предположению. Только гипотезы были не то что постыдные – но ни тому ни другому как-то не захотелось о них вслух рассуждать…

Петр Федорович Фомин был одним из клиентов рекламного агентства, где работала на должности творческого директора Татьяна. И притом – законченным эгоманом. Нет, до настоящей мании величия он еще не дошел, но любил самого себя безмерно. Рекламные бюджеты выделял небольшие – зато в каждом ролике требовал упоминания о себе, любимом, или даже собственного появления в кадре. Денег у него куры не клевали, хотя он всем говорил, что его фирма под названием «Согас» торгует бытовой техникой и электроникой. Но не могло быть у обычного торговца, продающего товары в основном через Интернет, столько денег! Несколько раз Татьяна пыталась вывести клиента на откровенность, откуда у него такой капитал, однако Фомин с разной степенью изящества уходил от ответа. И посторонние источники (а Садовникова и их задействовала) ничего о тайной деятельности заказчика ей не сообщили. К отчиму, полковнику ФСБ, обращаться по столь пустячному поводу Тане не хотелось.

И вот однажды (случилось сие в середине декабря прошлого года) Фомин попросил Татьяну – нет, даже не попросил, а потребовал! – разместить статью о нем в одной из центральных газет. Лучше в «Коммерсанте», заявил он, но и «Молодежные вести» тоже сойдут. «Да пусть не какая-нибудь шестерка обо мне напишет, а «золотое перо»! – приказал заказчик. – И никаких значков «на правах рекламы». А уж за ценой я не постою».

Садовникова скрепя сердце – чуяла ведь уже тогда, что добром это не закончится! – устроила Фомину встречу со своим давним приятелем, Полуяновым.

Клиент навел справки, и, видимо, имя корреспондента его удовлетворило. Он позвонил Диме и попросил встретиться с ним в самом роскошном в окрестностях «Молодежных вестей» ресторане – «Бруклине». А за обедом, между вторым и десертом, объявил цену: за хвалебную статью о себе на полполосы он заплатит пятьдесят тысяч долларов.

– Естественно, я его послал, – рассказывал потом Полуянов Тане.

– Почему? – удивилась девушка. – Полста тонн баксов – хорошие деньги. Я бы согласилась.

– Моя бессмертная душа стоит гораздо дороже, – с пафосом провозгласил журналист. И поспешил добавить: – Да и мутный он какой-то, этот Фомин. Противно на него работать… К тому же как я эту лабуду про него через секретариат протащу?

– Так и говори. А то «бессмертная душа»… – буркнула Татьяна.

Самое интересное, что после того обеда в «Бруклине» заказчик пропал из поля зрения и Полуянова, и Садовниковой. Оба не слишком печалились: Дима вообще постарался забыть о разговоре с Фоминым, как о мелком, досадном, царапающем эпизоде. А Татьяна свой годовой контракт с ним отработала, на будущее договора не имелось – значит, поводов встречаться не было, и слава богу. Она, конечно, заставила себя – какой ни есть, а все-таки заказчик – поздравить Фомина с Новым годом по электронной почте и даже позвонила ему на мобильный. Ответа на имейл не последовало, а телефон молчал. И Садовникова со вздохом облегчения выбросила мысли о неприятном клиенте из головы – тем паче что начался новый год, а с ним новые заботы: заказчики, дедлайны, суета, круговерть…

И вот теперь, кажется, Фомин весьма неожиданным образом снова напомнил о себе.

Абрамцевская дача полковника Ходасевича оказалась оборудована всем необходимым для жизни. И даже некоторыми излишествами. Татьяна некогда подарила отчиму тостер и кофеварку, а также настояла, чтобы тот подключился к Интернету, пояснив: «Чтобы я могла спокойно работать, когда к тебе в гости приезжаю». Правда, за все прошлое лето навестила старичка, как она сейчас со стыдом вспомнила, лишь дважды.

Друзья наварили себе кофе и, каждый с доброй кружкой, разошлись по комнатам – думать, искать пути выхода из неожиданной ситуации. Дима со своим ноутбуком отправился во Всемирную паутину, а Садовникова принялась звонить отчиму – всем известно, что Ходасевич ранняя пташка и, даже будучи на пенсии, поднимается в семь утра. Вопросом оба задались одним: кто он, господин Фомин, какова его подноготная и куда он исчез?

Результаты их информационных поисков и запросов появились только на следующий день к вечеру. И оказались в высшей степени удивительными.

На самом деле бизнес Фомина заключался в следующем: он организовал (говоря языком протокола) устойчивое преступное сообщество, в которое вовлек представителей правоохранительных структур. Сообщество еще в середине прошлого года попало в оперативную разработку, и выяснилось, что в нем состоит пара полковников милиции и даже один генерал-майор, не говоря уже о всякой там мелочи в чине капитана и ниже. Деньги группировка зарабатывала наглым и подлым путем: милиционеры наезжали на какую-нибудь фирму, промышляющую «серым» и «черным» импортом электроники (компьютеры, мобильники, телевизоры и прочие полезные гаджеты). Наезд проходил по всем правилам, устраивалось настоящее «маски-шоу» – топот бойцов ОМОНа, команды «Всем встать!», «Ноги расставить, лицом к стене!»… Незаконно ввезенные товары правоохранители конфисковывали и затем – практически тут же! – перепродавали конфискат за полцены фирме Фомина. А тот уже реализовывал его в розницу – отсюда и низкие цены, и огромный оборот.

Дело процветало, но потом между подельниками начались разборки. По одним сообщениям, причиной их стала самодеятельность милиционеров, которые вместо того, чтобы наезжать на фирмы, конфисковывать товар и сбывать его Фомину, занялись банальным рэкетом: приходили в компании-жертвы и требовали выкуп за то, чтобы оставить их в покое. Естественно, что при таком раскладе господину Фомину не доставалось ни-че-го.

По другой версии (гораздо более неприятной для Тани с Димой), толчком к раздорам между преступными правоохранителями и Фоминым стала неумеренная рекламная активность последнего. Она ужасно раздражала высокопоставленных ментов, которые справедливо полагали, что чем меньше внимания проявляется к их делишкам, тем лучше. Они попытались урезонить любящего саморекламу Фомина, но тот в грубой форме отказался.

Так или иначе, между милиционерами-рэкетирами и Фоминым началась самая настоящая война. Сразу после Нового года он перешел на нелегальное положение и стал зачищать концы. Чекисты, разрабатывающие дело, полагали, что горе-бизнесмен просто сошел с ума – Фомин выдал преступным группировкам заказ на устранение всех чиновных милиционеров, участвовавших в его бизнесе. Сам-то Петр Федорович уже был объявлен во всероссийский розыск и в розыск по линии Интерпола, однако в борьбе с бывшими подельниками счет покуда оставался два – ноль в его пользу: киллеры успели ликвидировать милицейского генерала и полковника, входивших в организованное им сообщество. Фомина же отыскать пока не удавалось.

Таня с Димой обсудили полученную информацию. И получалось, что ситуация с внезапно сбрендившим заказчиком – самая для них неприятная. Они запросто могли попасть под раздачу, что называется, до кучи. Раз Фомин спятил и идет до конца, то вполне мог заказать и Садовникову с Полуяновым.

А если заказ на них обоих действительно существует – как спасаться? Как бороться? Прятаться всю жизнь – или хотя бы до тех пор, покуда не разыщут и не обезвредят Фомина?

Самим пытаться искать его – безумно и бессмысленно, раз уж все полицейские мира не в состоянии преступника схватить. А пассивное ожидание (чего? избавления? смерти?) и для Тани, и для Димы, натур очень деятельных, было самое худшее, что только можно придумать.

Подавленные, друзья разошлись по комнатам спать.

Татьяна никак не могла заснуть. Она ворочалась с боку на бок, то прикрывала ухо подушкой, то заматывалась с головой в одеяло – и понимала всю бесполезность своих действий. Потому что вскоре осознала, что больше всего в деревенском доме ее угнетает тишина. Давящая, мертвенная тишина. Птицы, расщебетавшиеся днем, на закате примолкли. Ни шума проезжающих машин, ни музыки, ни грохота лифта, ни даже крика петухов или гавканья собак – только гулкое, всепроникающее безмолвие. Оно кого хочешь может свести с ума!

«Все-таки я исконный городской житель, – думала девушка. – Сельская идиллия мне явно противопоказана».

К тому же… В этом стыдно было признаться даже самой себе, но все два дня, покуда они делили убежище с Димой, Татьяна подсознательно ждала, когда он возобновит свои попытки сближения. Однако журналист, на первый взгляд совершеннейший плейбой, теперь вдруг стал вести себя предельно корректно. Ни сального взгляда, ни циничного намека, не говоря уже о прикосновениях или поглаживаниях. Конечно, она бы дала ему отпор, если что, – но пока приходилось лишь подтрунивать над ним и над его верностью библиотекарше. Однако… Ухаживать Полуянов за подругой по несчастью так и не начинал.

И если днем мысли о Диме как о кавалере были загнаны куда-то в самый далекий уголок мозга, то в ночной тишине они вырывались наружу. «Что это с ним? – все думала Татьяна. – Совсем, что ли, истаскался, изработался? Или впрямь решил не изменять своей библиотечной крысе? Или… или – что-то не так не с ним, а со мной? Я постарела, подурнела? Но у других-то мужиков, практически у всех, я вызываю иную реакцию – очень даже далекую от безразличия… Или, может, равнодушие Полуянова – очень хитрая, изощренная его тактика?..»

Ответы на эти вопросы нельзя было получить немедленно. Их мог дать только Дима – или время. Но Татьяна все ворочалась и ворочалась и, как дура, все думала и думала…

«Господи, а ведь сейчас весна! Самая пора для любви! Природа готовится к цветению, и у меня внутри тоже – сладко крутит, томит… Так хочется нового чувства, лучше настоящего, но если не получается колоссальной любви, то пусть будут хотя бы ухаживания, флирт… У меня ведь и элементарного секса – просто для здоровья – сколько времени не было… Почитай, больше месяца – с тех пор, как я вытурила сочинского идиота-ревнивца с пушкой в руке наголо, Мишу Беркута… Что ж я за человек-то такой? Почему так сложно схожусь с людьми? И с сильным полом, в частности. То ли дело подружка моя, Марго… Та ведь так и порхает из койки в койку – впечатления коллекционирует… Может быть, грязно – зато у нее цвет лица всегда хороший… Не то что у меня – вся серая к весне стала от работы и авитаминоза… И два прыщика выскочили…»

И когда в гробовой тишине дома – слышно было даже, как наручные часики тикают, – вдруг раздался еле различимый шорох, первой мыслью Тани, к ее собственному стыду, было: «Наконец-то Дима идет ко мне!» Но потом вдруг поняла: чьи-то шаги тихо-тихо прошелестели по гостиной – и сразу стало страшно. Тогда Татьяна вскочила с постели, включила ночник и, прежде чем успела сообразить, что делает и как это будет воспринято приятелем, во весь голос заорала: «Дима!» В гостиной раздался грохот, и девушка – характер такой, привыкла не бежать от опасности, а идти ей навстречу с открытым забралом – бросилась к двери спальни и распахнула ее.

Планировка дома отчима была дурацкой: три спальни, двери которых выходили прямо в огромную гостиную, совмещенную с кухней. И Таня не подумала, что на пороге темной гостиной, на свету, льющемся из ее комнаты, она окажется перед возможным противником как на ладони, – а сама не будет видеть ничего. Замерев, Татьяна услыхала, как рядом, в темноте, растворилась дверь комнаты, которую занимал Дима, и оттуда раздался резкий окрик журналиста:

– Всем лечь на пол! Стреляю на поражение!

В ответ из мрака бабахнул пистолетный выстрел, а потом, совсем близко, ответный. Татьяна зажмурилась, рухнула на пол, прикрыв голову руками. В гостиной раздался сдавленный стон, затем по полу прогрохотали башмаки и зазвенело разбитое стекло, а потом – зажегся свет.

Когда девушка осторожно открыла глаза, мизансцена в гостиной была следующей: выбитое окно, развевающаяся от ветра занавеска. Ее приятель, весь бледный, в одних трусах, с пистолетом в руке, склонился, разглядывает что-то, лежащее на полу. Девушка приподнялась и увидела: у ног Димы – человек, он корчится и стонет от боли, а из его плеча толчками вырывается кровь, заливая ковер. А Полуянов, вместо того чтобы помочь ему, приставляет ко лбу парня лет двадцати пистолет и кричит:

– Кто нас заказал? Быстро! Говори!

– Н-нет… – шепчет тот, и на губах его пузырится красная пена.

– Сейчас ты сдохнешь! Кто? Имя!

Раненый еле слышно бормочет:

– Ее зовут Надежда… – И отключается.

Потрясенный Полуянов шепчет: «Кто?» – и оседает на пол рядом с наемником. Хватается за голову. Но через пару секунд берет себя в руки и кричит Татьяне:

– Скорее – жгут, бинт, что-нибудь! Надо остановить кровь!

Больше тишины в ту ночь не было.

Довольно быстро прибыла «Скорая». Раненого наспех перевязали и увезли. Затем явилась милиция – и пробыла в доме гораздо дольше, чем хотелось бы.

Эксперты собирали осколки разбитого окна, фотографировали стреляные гильзы и вынимали пули из бревенчатых стен, изучали следы взлома на дверном замке и дорожку двух пар следов, ведущих от калитки. Нападавших было двое: одного ранил Дима, второй ушел, выпрыгнув в окно. Разумеется, милиционеры принялись допрашивать и жертв нападения, каждого по отдельности – да так жестко, словно Полуянов с Садовниковой сами были наемными киллерами. Особенно досталось журналисту. Слава богу, он не забыл прихватить с собой разрешение на оружие, а один из ментов читал его статьи в «Молодежных вестях». Да и фамилия хозяина дачи, полковника ФСБ Ходасевича, внушала уважение. А если б не эти счастливо сошедшиеся обстоятельства – не миновать бы Полуянову ночевки в КПЗ. Хотя пистолет у него как орудие совершения преступления все равно изъяли.

Разумеется, ни Татьяна, ни Дмитрий ни словом не обмолвились о подлинной причине, приведшей их обоих в дом Ходасевича. Говорили: «Старые друзья, решили побыть вместе». На ехидненькие вопросики ментов, почему, мол, старые друзья ночуют в разных комнатах, жестко отвечали: «Не ваше дело».

Уже совсем рассвело, когда местные милиционеры отбыли восвояси, и пришлось еще приводить дом в порядок. Дима отправился в сарай – вырезать кусок фанеры, чтобы хотя бы временно закрыть разбитое окно, откуда немилосердно дуло. Таня отыскала резиновые перчатки и стала отмывать с пола и ковра кровь наемника и следы грязных ментовских ботинок. Наконец с хозяйственными хлопотами было покончено, часы показывали уже десять, и – наступило расслабление и опустошение.

Журналист опустился на табуретку на кухне и обхватил голову руками. Таня без сил присела напротив.

– Пожалуйста, позвони в больницу, – глухо проговорил Полуянов.

Ему не потребовалось объяснять Тане, в какую больницу звонить и по какому поводу. Она набрала номер и после долгих просьб, уговоров и даже угроз все-таки узнала, что человек с огнестрельным ранением, доставленный сегодня ночью, жив и состояние его стабильно тяжелое. Девушка пересказала услышанное журналисту.

– Ф-фу, хоть одна гора с плеч, – вздохнул тот.

– А вторая гора – Надя? – проницательно спросила Садовникова.

Дима ничего не ответил, только горестно кивнул головой. В глазах его разлилось страдание.

– Да ладно тебе, – без особой убежденности проговорила Таня, – этот наркоман с пистолетом просто бредил.

– Да не бредил он, не бредил! – вдруг сорвался Полуянов. – Я, конечно, давно чувствовал, что тихоня библиотекарша для Нади – просто маска, но чтоб такое… Ну да, конечно, она меня ревновала, и жестоко… И признаюсь, я давал ей повод… Но не до такой же степени! И откуда у нее деньги, чтоб нанять киллеров? И при чем здесь ты? Нет! Не понимаю, не понимаю, не понимаю! – Дима в отчаянии забарабанил кулаком по столу.

Вдруг Татьяне стало ужасно его жалко, и она снова поступила так, как подсказывало ей чувство, а не сознание: подошла к журналисту и погладила его по отчаянной и страдающей головушке. И тут он словно с цепи сорвался – обхватил руками, стиснул и стал покрывать ее всю, прямо через одежду, исступленными поцелуями. Потом вскочил и начал целовать шею, плечи, губы… Таня оказалась не в силах сопротивляться и почувствовала, как слабеет… А Дима подхватил ее на руки и понес в свою спальню…

Когда она наконец проснулась, за окном уже сгустились по-мартовски долгие сумерки. Первой ее мыслью было: «Вот она, весна! Все-таки добралась и до меня. Принесла свой нечаянный подарок. Как же мне было хорошо! Какой Димка страстный и милый… Неужели он опять, гад, к своей библиотекарше уйдет? И снова – на десять лет разлука?»

А Полуянов вскочил с кровати и, думая, что она еще спит, босиком пошлепал на кухню. Пока девушка нежилась и потягивалась, чем-то там гремел и шуршал. Вернулся спустя минут десять, держа в руках поднос с тарелками и чашками – исходил паром восхитительный омлет, дымился чай, золотились гренки и была настругана сырокопченая колбаска. Татьяна лежала с прикрытыми глазами, и Дима поставил поднос на пол, ласково погладил девушку по щеке:

– Просыпайся, милая! – А когда она открыла глаза, добавил: – Что-то жрать ужасно хочется…

Они стали завтракать – в шесть часов вечера! – прямо в постели. Для полного комфорта включили стереосистему. Замурлыкал джаз.

Насытившись, Полуянов счастливо откинулся на кровати и проговорил с чувством:

– Гос-споди! Я все чего-то искал, метался… А счастье – оно вот, было совсем рядом!

От столь ласковых и от души сказанных слов, которые показались Татьяне зеркальным отображением ее собственных мыслей, у девушки аж горло перехватило. Не в силах ничего ответить, она только благодарно погладила Диму по руке. И тот поцеловал ее – не страстным, ожесточенным утренним поцелуем, а ласковым, умудренным – вечерним…

И тут случился кошмар.

За поцелуями и объятиями они забыли обо всем на свете. А потом… потом Тане вдруг показалось, что на них кто-то смотрит, и внутри у нее все заледенело. Она дернулась и приподнялась в кровати – и у нее возникло ощущение, что ожил и воплотился наяву ужасный сон: у входа в комнату в кожаной куртке и с пистолетом в руке безмолвной статуей командора стоял Миша Беркут и глядел на нее и Диму с нехорошей ухмылкой. Глаза его горели безумным огнем. Боже мой, Миша Беркут! Ее непреходящая радость – в первые четыре месяца их знакомства – и ее страдание в последние два…

Боже, Беркут! При виде его Таня все поняла – все-все, до самого донышка, в одно мгновение. Как же бешено он ее ревновал! Он был настоящим маньяком! Мишка читал ее эсэмэски, пробивал по базам данных телефонные звонки и влезал в электронный почтовый ящик. Он устраивал скандал, даже когда она осмеливалась поглядеть на другого мужчину, не то что заговорить с ним. А когда Беркут однажды поднял на нее руку – всего лишь после скромного девичника, – тогда уж она выгнала его (а надо было еще раньше!). Выгнала окончательно и бесповоротно, велела забыть ее адрес и телефоны, больше не показываться на глаза. Но он… Он, такой сильный внешне мужчина, все писал ей покаянные письма, и пытался объясниться по телефону, и подкарауливал возле работы… Наконец, две недели назад, исчез, кажется насовсем, и Татьяна вздохнула свободно. А Беркут, оказывается, вот что надумал… Угрожающая эсэмэска, которую Мишка прислал ночью три дня назад, была неспроста. У него, выходит, началось натуральное маниакальное весеннее обострение. На почве ревности крыша съехала окончательно…

Таня с ужасом смотрела на вечернего гостя. Дима тоже рывком приподнялся в кровати.

– Вот вы и попались, голубчики! – с мазохистской улыбочкой проговорил Беркут. – Я так и знал, так и знал… Хана вам, ребятки… любовнички… – Он вытянул в направлении кровати руку с пистолетом и громко произнес: – Пуф! Пуф!

Таня с Димой непроизвольно дернулись, и Михаил рассмеялся тяжелым, безрадостным смехом.

«Ох, а ведь и правда Беркут сейчас выглядит совершенно безумным! – пронеслось в мозгу у Татьяны. – Но что же делать? Что делать? Оправдываться? Бесполезно. Объяснять, что он сам, своими руками, толкнул нас с Димой другу к другу в объятия? Тоже бессмысленно… Э-эх, и пистолет у Полуянова забрали…»

– Слушай, мне просто интересно, а сколько сейчас стоит убить человека? – вдруг спросила девушка, обращаясь к бывшему своему возлюбленному, и голос ее звучал, к собственному Таниному удивлению, спокойно. А в мозгу неслись обрывки мыслей: «Надо говорить с ним… надо тянуть время, постараться войти в контакт, успокаивать своей интонацией… умиротворять… Не зря же я на психфаке училась… Хоть никогда не практиковала, но должны же были меня там чему-то научить?»

Беркут опять криво усмехнулся. Но, слава богу, отозвался, а не выстрелил:

– Сколько стоит убить? Недорого, моя лапочка. Должен тебя огорчить, ты стоишь совсем недорого – даже в компании со своим любовничком…

И тут Таня неожиданно спросила совершенно обыденным тоном:

– А что, на улице дождь?

– Что? – в первый момент не понял вопроса Беркут.

– Ты весь промок – куртка вся, и волосы… Пешком от станции шел?

«Он даже, похоже, не взял машину напрокат – как всегда делал, когда в Москву прилетал. Не знаю почему, но, кажется, это плохой признак».

Краем глаза Таня глянула на Диму. Тот весь напружинился, готовился к броску. Девушка еле заметно дернула головой: мол, пока не вздумай.

«Если они сойдутся врукопашную, еще неизвестно, кто победит: шеф провинциальной охраны Миша или бывший десантник Дима… Но у Беркута – пистолет, а что сможет Полуянов с голыми руками против ствола? Значит, остается одно: заговаривать психопату зубы… Но, боюсь, надолго меня не хватит… Проклятой бабской натуре так и хочется завизжать, заметаться, броситься перед ним на колени… А надо держать себя в руках и говорить спокойно и уверенно…»

На ласковый Танин вопрос Беркут рыкнул:

– Не твое собачье дело!

Однако агрессии в нем явно поубавилось.

Таня – бешеный выброс адреналина обострил восприятие – будто воочию видела, как в Беркуте борются два начала: одно – безумное нетерпение маньяка спустить курок и со всем поскорее развязаться, в том числе и с самим собой, потому что ничего уж ему не останется больше делать, когда он убьет Таню с Димой обоих, кроме как застрелиться самому. Но вторая его половина, еще оставшаяся человеческой, тянула и медлила, цеплялась за жизнь – и тем давала жертвам шанс на спасение.

– Слушай, а сказать про Надю ты хорошо придумал, – проговорила Таня будничным тоном, словно хвалила своего возлюбленного, что тот в магазин сходил.

– Тебе понравилось, да? – опять осклабился Беркут. – Я тем наркошам так и велел, чтобы сказали. Для того чтобы твой любовничек тоже помучился…

«Ну и дурак же он… Толкнул Димку в мои объятия! Дважды толкнул! Да откуда он вообще взял, что между мной и Полуяновым что-то есть? Боже мой, неужели сайт френдс. ру ему «нашептал»? Та наша фотка на аэродроме в обнимку? Правильно мне, значит, советовали знающие люди: не надо на «френдах» своих следов оставлять – можешь получить большие неприятности. Вот и получила – идиот Беркут на ровном месте такую кашу заварил… Спросить бы его, как он от одной фотографии с дружеским объятием дошел до мысли, что мы с Димой любовники? Но… И так все ясно. А его сейчас не надо бередить. Вопрос будет для Беркута слишком горячим. Не буду наступать ему на больную мозоль. Надо о чем-то близком ему… родном… чтобы заставило его остаться, а не уйти, прихватив с собой на тот свет нас…»

– А на юге, наверное, уже совсем тепло… – мечтательно проговорила Таня. – Персики зацвели?

– Персики! – пренебрежительно воскликнул Беркут.

«Конечно, что значат какие-то там персики по сравнению с его бешеной страстью ко мне – в сравнении с величием того, что сейчас произойдет? Ну, еще одна попытка».

– Как сестренка?

И в этот момент Миша по-настоящему откликнулся – человеческое внутри него впервые за весь разговор вышло на передний план, отодвинув безумие. Он засветился теплой улыбкой:

– Взрослая уже. Скоро в школу пойдет.

В тот же миг вдруг раздался выстрел…

Таня непроизвольно дернулась, но боли не было. И Дима рядом тоже лежал весь бледный, но живой и не раненый. А вот Беркут… Он заорал – дикий, звериный его вопль, вопль неудачника, разнесся по комнатам старого дома… Правая его рука, державшая пистолет, вдруг бессильно повисла, а оружие грохнулось на пол. И неожиданно комнату заполнили люди – крепкие парни в черном, в масках и бронежилетах. Они мгновенно уложили Беркута на пол, заломили ему за спину обе руки – и здоровую, и окровавленную, застегнули наручники, куда-то увели…

И только тогда Таня разрыдалась.

– Ну вот, – удовлетворенно проговорил майор Савельев, – а вы, журналисты, пишете, что милиция у нас ничего не умеет, только взятки берет, приезжих трусит да наезды устраивает…

– Я напишу об этом деле! – с чувством воскликнул Полуянов. – Прямо сегодня! Только наши с Таней имена, конечно, поменяю. А твое, майор, – золотыми буквами попрошу набрать.

– Не, про меня не надо, – стал отнекиваться довольный Савельев. – Просто напиши: благодаря усилиям всего коллектива Центрального УВД города Москвы и лично его руководителя генерала милиции…

– Да ты мне не диктуй, что писать, сам соображу, – остановил его Полуянов. Он явно пребывал в эйфории от своего нежданного спасения.

– Да? А вы-то, журналисты, нам, милиции, диктуете, как нам бандитов ловить, а? – мстительно откликнулся майор.

И журналист не нашелся что ответить.

Майор Савельев этим вечером и ночью был сама любезность (насколько может быть любезным милиционер). Сейчас, снова под утро, он вез Татьяну и Дмитрия по Ярославскому шоссе назад в Москву – рулил Диминой «Маздой».

Когда наконец закончились все утомительные формальности, были подписаны все протоколы, Садовникова с Полуяновым ни минуты не хотели оставаться на даче, где им столько пришлось пережить. А Савельев еще накатил им, и себе плеснул коньячку из погребов Ходасевича – чтоб расслабились… Потому и сел сам за руль. Дима поместился рядом, на переднем сиденье, и все выспрашивал, выспрашивал своего приятеля о деталях дела Беркута.

– Как вам удалось его выследить-то – до самой дачи?

– Я ж тебе говорю, – отвечал благостный Савельев, – мы в милиции тоже иногда мышей ловим… Ты че думаешь, я сводки происшествий по области не читаю? Да я как твою фамилию в последней увидел, так сразу ребятам на здешней «земле» позвонил: мол, колите давайте по-быстрому раненого киллера… Вот они и раскололи… Узнали, что заказчик некто Беркут, охранник с югов…

– Как же они его раскололи? Мне он под дулом пистолета чушь нес.

– Как, как… Трубочку у капельницы пережали… Шучу, конечно. А то ты и вправду напишешь…

– На Беркута-то вы как вышли?

– А че на него выходить? Сегодня он значился в списке пассажиров, прилетевших в Белокаменную из Сочи, ну а после происшествия у вас на даче и бритому ежику стало бы ясно, зачем да к кому он в столицу подался. Я группу захвата там и развернул.

Дальше Татьяна слушала разговор мужчин вполуха. Они толковали о том, как ловко да скрытно сумела занять позиции группа захвата… Из какого оружия, с каким прицелом в темноте стрелял снайпер… И почему метил Беркуту в руку, а не бил наверняка, в голову…

Девушка сидела на заднем сиденье и клевала носом. После всего случившегося (плюс пятьдесят граммов коньяку) наступила чудовищная слабость. И ее сейчас совершенно не интересовали детали прошедшей спецоперации – пусть даже они непосредственно касались ее собственной жизни. И Беркут сейчас Таню не интересовал, и его дальнейшая судьба тоже. Будут ли его судить или признают невменяемым? Ах, какая разница!

Совсем другие вопросы волновали сейчас Садовникову. Что у них будет дальше с Димой? И вообще – что между ними было? Случайная встреча – или, быть может, это навсегда? Вернется ли он к своей библиотекарше? Достанет ли у него сил от нее уйти?

Но на все ее вопросы сейчас, наверное, не мог ответить никто: ни сама Таня, ни Дима, ни кто-нибудь другой на всем белом свете…

Наконец Татьяна задремала.

Ей ничего не снилось, но сон почему-то был сладким.

Елена Арсеньева

Легкой дороги!

Ну, она уж думала, что не успеет на этот несчастный автобус! Электричка должна была прийти на станцию Линда в двадцать часов, а оказалась там только в двадцать тридцать. Почему-то простояли в Киселихе ровно полчаса, без всякого объявления, без объяснения…

Алена сначала нетерпеливо крутилась, то и дело посматривала на часы, в очередной раз убеждаясь, что до отправления автобуса из Линды в деревню Маленькая, где ее ждали к рождественскому столу, остается всего ничего; искательно оглядывалась на других пассажиров – может, они что-то знают о причинах непредвиденной и столь затянувшейся задержки; напряженно вслушивалась в неразборчивое кряхтенье, доносившееся из репродуктора, пытаясь извлечь оттуда хоть какую-то обнадеживающую информацию; ну а потом глянула на сумятицу снежных вихрей за окном – да и загляделась. Мело истово, самозабвенно, ну совсем как в ту волшебную, приснопамятную ночь перед Рождеством, когда черт украл месяц. Похоже, в снежной круговерти было нечто гипнотическое, потому что Алена впала в какое-то оцепенение, странное состояние между сном и бодрствованием, когда не помнишь, где находишься, когда все равно, что с тобой происходит и еще произойдет.

Наконец, почувствовав, что засыпает, убаюканная неслышной музыкой метели, она с усилием оторвала взгляд от окна, встряхнулась и воткнула в уши «ракушки», соединенные с мобильным телефоном. Включила любимое «Радио 7 на семи холмах», но здесь оно шло со сплошными помехами. Переключилась на «Авторадио» и попала на выпуск местных новостей.

– Дорожные службы города в очередной раз оказались бессильны перед погодными катаклизмами… Пробка на Окском съезде превзошла все мыслимые пределы… Продолжаются поиски сына нижегородского бизнесмена, владельца сети хозяйственных магазинов «Мастер» Валентина Федорова. По сведениям нашего источника в УВД Нижегородской области, мальчик похищен неизвестными лицами. Господин Федоров отказывается от встреч с журналистами и ничего не говорит о требованиях, предъявляемых похитителями… Напоминаем, что по Первому каналу сегодня большой праздничный концерт… До наступления Рождества осталось меньше четырех часов…

«Бедный мальчишка», – подумала Алена. – Бедные его родители. Вернее, бедный отец!» Об этом бизнесмене, владельце множества хозяйственных магазинов, рассыпанных по всему городу, Алена недавно читала статейку в нижегородском выпуске «Комсомолки». Нормальное интервью с человеком, который сделал себя сам и привык в жизни полагаться только на себя – во всем, вплоть до решения мельчайших бытовых вопросов и до воспитания сына. Да, оказывается, Федоров с женой развелся, но ребенка ей не отдал: она вышла замуж за богатого турка, владельца отеля в Анталье, и теперь обитает в жарких странах. Алене запомнилось, что Федоров происходил из музыкальной семьи, одно время мечтал сделаться великим пианистом, поступил в консерваторию, а потом вдруг увлекся экономикой, да так, что музыку совершенно забросил, занялся бизнесом. Однако его двенадцатилетний сын, который пока еще учится, по малолетству, в музыкальной школе, твердо намерен стать вторым Вэном Клайберном.

В «ракушках» послышался сплошной треск, и Алена, сердито сморщившись, выдернула их из ушей.

Огляделась.

Один из двух ее попутчиков (вагон, как и весь поезд, был этим праздничным вечером практически пуст) сидел неподвижно, отвернувшись к окну, погруженный в отупелое созерцание вьюги, другая же пассажирка нервничала: тискала руки, вскакивала, металась по проходу – словом, проделывала тот же комплекс беспокойных упражнений, что и Алена незадолго до этого. Поскольку женщина была одета в длинную, чуть не до пола, серебристую норковую шубу, такую же шапку, а еще имела длинные-предлинные волосы удивительного серебристого оттенка, она напоминала Снежную королеву, заключенную в убогом пространстве обшарпанного вагона пригородного поезда…

У нее даже глаза были серебристые, словно наполненные лунным светом… А впрочем, нет: такой эффект создавали белые тени, положенные около внутренних уголков век.

Однако красавица нервничала, жутко нервничала! Что-то здесь явно нечисто, какой-то здесь кроется подвох, подумала Алена, которая, следует заметить, сделала выискивание всех и всяческих подвохов своей профессией. Нет, она не работала в налоговой инспекции или в правоохранительных органах, она даже не была частным детективом – она просто писала детективы, была писательницей. Привыкнув запутывать и распутывать выдуманные интриги, Алена иногда невольно следовала проторенной дорожкой и в реальной жизни. И сейчас от нечего делать она начала придумывать разные варианты нелегкой биографии красавицы. Снежная королева побывала и воровкой, которая в многочисленных сумках с фирменными этикетками самых дорогих нижегородских супермаркетов везет вовсе не громадное количество еды для рождественского стола, а транспортирует содержимое только что обчищенных сейфов «Византии», «Оникса» или какого-то другого роскошного ювелирного магазина. Зачислила Алена Снежную королеву и в убийцы, которая прячет в сумках части тела расчлененного ею любовника (мужа, подруги, свекрови – нужное подчеркнуть)…

А беспокойство красавицы тем временем достигло предела. Она выхватила из кармана крошечную плоскую трубку мобильника и, нервно потыкав пальчиком в кнопки, выкрикнула резким, взволнованным голосом:

– Это я! Мы тут застряли на какой-то станции. Не знаю, когда поедем, никто ничего не говорит. Успокойся, меня никто даже не замечает. Ладно, до встречи!

«Так! – кивнула сама себе Алена. – Это она выходила на связь с подельником, который будет ее встречать. Интересно, куда она едет? Но напрасно она думает, что ее никто не замечает. Ты в своем прикиде в интерьер электрички никак не вписываешься, не то что мы, грешные!»

Под «нами, грешными» подразумевались прочие пассажиры: во-первых, сидевший у окна сутулый дядька в бесформенной куртке с ужасно отвисшими карманами, в черной вязаной шапчонке, низко надвинутой на лоб, и в старых лыжных штанах, небрежно спущенных на уродские ботинки, а во-вторых, сама Алена Дмитриева, одетая в поношенную короткую дубленочку с капюшоном, старые джинсы и сапоги с меховыми отворотами, которые при надобности можно было поднять чуть не до колена и одолеть почти любые сугробы.

В это мгновение размышления нашей писательницы были прерваны: поезд дернулся вперед, потом назад, потом неспешно тронулся. Ура, наконец-то! Громкоговоритель прохрипел:

– Наш поезд прибывает на станцию Линда. Просьба к пассажирам не забывать в вагонах свои вещи.

Снежная королева вспорхнула со скамьи, принялась собирать свои сумочки и пакетики, навешивая их на каждый пальчик, причем всем пальчикам досталось по две сумочки, а указательному на правой руке аж три! Потом она поспешила к дверям, чтобы выйти первой. Итак, она тоже едет до Линды, и у Алены есть шанс увидеть ее подельника…

Задремавший было дядька в вязаной шапчонке поднялся (ну надо же, какой популярностью пользуется эта незамысловатая станция накануне Рождества!), выволок из-под лавки рюкзак и принялся надевать на плечи. Алена бросила на него безразличный взгляд – и невольно вскинула брови.

Ничего себе!.. Буквально на днях в одном из шикарных магазинов Нижнего Новгорода Алена купила себе такой же рюкзачок. Совсем простенький, черно-серый, бельгийского производства, с изящным лейблом «Easy way!» на лямке, и цена его была немаленькая: полторы сотни евро… Ладно, полторы сотни евро Алену, может быть, не слишком напрягают, а вот для дядьки, вся прочая экипировка которого даже не секонд, а секонд-секонд-хенд, – это небось вся его месячная зарплата!

«О-о! – подумала наша писательница, в мозгу которой немедленно началось очередное детективное завихрение. – А может, именно этот дядька грабанул нынче «Византию» или «Оникс»? А может, Снежная королева его сообщница? И они только делают вид, будто не знают друг друга?»

В эту минуту за мутным заснеженным окном цепочкой пробежали огни длинного перрона станции Линда, и Алена громко ахнула. На фасаде проплывшего мимо низенького вокзальчика мелькнул циферблат часов, и часы эти показывали половину девятого. То есть последний автобус до деревни Маленькой, являвшейся конечным пунктом Алениного назначения, ушел пятнадцать минут назад…

А может, еще не ушел?! Должно же быть в жизни место чудесам, особенно накануне Рождества!

Алена рванулась вперед, успела проскочить в дверь перед дядькой с рюкзачком, спрыгнула со ступенек и понеслась было по перрону, однако путь ей преградила живописная группа. Группа состояла из двух человек и являла собой Снежную королеву, которую неистово обнимал какой-то высокий мужчина в длинном черном пальто. Звуки сочных чмоканий порою перемежались не менее страстными выкриками:

– Дорогая, наконец-то! Он ничего не заподозрил? Я заждался! Машка не подведет, скажет, что ты у нее? Какое счастье, что ты приехала! Я так долго ждал! Камин, наверное, уже погас! Дорогая, ну обними же меня, обними!

«Дорогая» никак не могла этого сделать – по той простой причине, что ее руки были по-прежнему заняты бессчетным количеством пакетов. Она, бедная, так и стояла, растопырив руки, чтобы не мешать кавалеру проявлять его пылкие чувства.

Алене мигом стал ясен сюжет этой истории. Итак, налицо вульгарный адюльтер. Снежная королева всего лишь неверная жена, которая сбежала из дому встречать Рождество якобы к какой-то Машке, наверное, подруге или сестре, а на самом деле уехала за тридевять земель к любовнику, который приехал за ней… на чем?

Да определенно на этом вот черном «БМВ», который увидела Алена, выбежав на привокзальную площадь. Ну что ж, машина, достойная прекрасной дамы. И номер какой интересный, ну надо же: три восьмерки.

Ой, а что это за автобус маячит впереди? Не тот ли самый, который ей нужен?!

– Простите, вы до Маленькой? – крикнула она, подлетев к автобусу и заглянув в гостеприимно открытую дверь.

Водитель, тощий смуглый парень, который напряженно разглядывал свои пальцы, как будто пытался обнаружить на них перстни с бриллиантами и очень удивлялся, ничего не находя, уныло ответил, не повернув головы:

– Ну да.

– Места есть? – спросила Алена, пытаясь заглянуть в салон. – Билеты у вас можно купить или в вокзальной кассе?

– Давай двадцать рублей и садись, – буркнул водитель. – Мест полно!

Алена отдала деньги и пошла по проходу. В салоне было полутемно и полупусто, пассажиров – человек пять, не более того. Все нормальные люди, видимо, уже добрались до дому и сидят за праздничными столами.

Ужасно захотелось есть. Она достала два слегка помятых банана, втиснула рюкзак на багажную полку над своей головой между объемистыми сумками и плюхнулась в кресло.

Большая-пребольшая тетка в норковой шляпе и куртке-«дутыше», сидевшая через проход, подозрительно покосилась на Алену, приподнялась и тщательно осмотрела сумки, меж которых был втиснут рюкзак.

– Извините, – сказала Алена, которая была патологически вежлива, – мой рюкзачок не помешает вам?

Тетка хищно сощурилась и открыла рот с явным намерением отчитать нахалку, но сидящий рядом тощенький невзрачный мужичонка схватил ее за толстопалую ручищу и прошептал:

– Люсенька, ну что ты…

– Ладно, пускай пока полежит, – милостиво сказала тетка.

Что она там везет, в этих своих сумищах? В голове нашей писательницы уже готов был сложиться новый образ гипотетической грабительницы магазинов «Византия» и «Оникс» (уж больно сумки велики), но тут в автобусе появился новый пассажир, и Алена едва подавила желание поздороваться с ним, потому что это был не кто иной, как тот самый мужик из электрички со своим фирменным рюкзачком.

– В Маленькую? – спросил он простуженным голосом. – А когда поедем?

– Да он стоймя стоит вот уже полчаса! – плачущим голосом закричала тетка в «дутыше». – Кого ждем-то?

– Тише, тише, Люсенька, – прошелестел ее сосед, снова погладив ручку, вернее, ручищу подруги.

И Люсенька снова утихомирилась.

– Ну что такое полторы сотни, а я тебя в Маленькую за десять минут домчу! – послышался с улицы отчаянный вопль.

Алена оглянулась и успела увидеть в свете фар желтую облезлую «копейку» (для переводчика – первая модель «Лады»), рядом с которой топталась унылая фигура неудавшегося «чайника».

Да у этой «копейки» куда больше шансов застрять на полдороге, чем у крепенького, проворного «пазика». А вот и «БМВ», кстати: заложил крутой презрительный вираж, мелькнула серебристая шубка на переднем сиденье – и «бумер» растаял в снежной метели, умчал Снежную королеву туда, где в ее честь разожжен камин и, конечно, приготовлено пышное ложе… Ну, дай бог ей растаять в рождественскую ночь только от жарких объятий, и, конечно, чтоб подруга Машка сделала свое дело и отмазала подружайку перед законным мужем, ведь самое главное в жизни – это любовь!

Тем временем новый пассажир плюхнулся на свободное сиденье впереди Алены, затолкав рюкзак под ноги, как недавно в поезде.

Забавный дядька. Если он так обращается с бельгийским дорогим рюкзаком, как же он поступает с вещами отечественного производства? Или это в нем так выражается классовый протест?

По обычаю всех нижегородских (вернее, всех российских!) шоферов, в автобусе было немедленно врублено на полную катушку радио. Разумеется, это оказалось «Авторадио». И после обрывка какой-то мелодии прозвучали последние новости: те самые, которые Алена уже слышала в поезде. Насчет исчезнувшего мальчика, сына олигарха (правда, теперь было добавлено, что отец намерен подать в суд на телекомпанию «Око Волги», корреспондент которой сделал достоянием гласности факт похищения ребенка, потому что, по мнению господина Федорова, эта информация может вынудить похитителей к непредсказуемым действиям и подвергнуть жизнь его сына опасности!); и насчет заторов на дорогах и неготовности дорожной службы к погодным катаклизмам; ну и самая важная информация, конечно, прозвучала – о том, что до наступления Рождества остается около трех часов…

«Караул! – мрачно подумала Алена. – А впрочем, тут ехать-то не больше сорока минут. Шанс еще есть! А на телекомпанию и в самом деле надо подать в суд. Особенно если с мальчишкой, не дай бог, что-нибудь случится…»

По радио снова грянула музыка, а автобус между тем миновал главную улицу Линды. Мелькнула бензозаправка на самой окраине деревни, потом еще два-три окольных домика – и теперь в окне не видно было ни огонька. Автобус продвигался медленно, вдобавок его временами заносило на промерзлой дороге.

«Интересно, сколько же мы будем такими темпами тащиться? – с тоской подумала Алена, вглядываясь в окно. – И главное, скорость не прибавишь, жизнь дороже…»

Словно почуяв ее мысли, шофер еще сбросил скорость. Вдруг сбоку около дороги замигали разноцветные лампочки.

– Заправиться надо, товарищи! – крикнул шофер, заложив довольно крутой и небрежный вольт, и Алена увидела, что они и впрямь заехали на заправку.

– Да ты ж только что заправлялся в Линде! – возмущенно выкрикнула тетка в «дутыше». – Я сама видела, как ты с бензоколонки выезжал!

– Люсенька…

– Тихо-тихо! – Водитель перегнулся в салон. – Во-первых, у нас здесь законная остановка, мимо проехать и не взять пассажиров я не имею права. Во-вторых, в Линде я залил только бензин. А масла на той заправке не было. Понятно?

Он выскочил из кабины, распахнув двери салона. Метель немедленно юркнула туда и принялась шнырять между сиденьями, проворно хватая своими ледяными пальцами кого за открытую шею, кого за щеку, кого за нос.

Вместе с метелью в автобус проник парень в короткой куртке-дубленке и огромной лохматой ушанке.

– Вот повезло, – жизнерадостно заявил он, сверкая из-под нее глазами. – Успел на автобус! Ну прям рождественский подарок, да?

Люсенька в «дутыше», судя по всему, хотела выразить прямо противоположное мнение, но спутник жизни снова схватил ее за руку, и не было исторгнуто ни единого звука.

Новый пассажир устроился где-то на последнем ряду сидений. Через несколько минут в кабину взобрался водитель, закрыл двери, выглянул в салон:

– Ну, все, дальше пилим без остановок!

Люсенька недоверчиво хмыкнула.

За окном немедленно сгустилась снежная непроглядная муть. «Бедная Инка! – обеспокоенно подумала Алена. – Неужели топчется около магазина на деревенской площади в Маленькой? Какая жалость, что Леонид так не вовремя слег с ангиной и не смог меня встретить на машине в Линде! Надо позвонить Инне, что мы задерживаемся».

Она вытянула из-под дубленки мобильный телефон, висевший на шее, взглянула на дисплей – и разочарованно присвистнула: обозначение сети отсутствовало.

– Люди добрые! – импульсивно воскликнула Алена. – Не найдется у кого-то из вас сотового, который на этой территории работает? Мне срочно нужно подруге сообщить, что я задерживаюсь, она меня на улице ждет. Я заплачу за звонок!

Все пассажиры, как по команде, повернули головы и уставились на нее. Алена в доказательство благих намерений достала полусотенную бумажку и помахала ею:

– У кого есть мобильный телефон? Пожалуйста, разрешите позвонить!

– Деньги лишние, что ли? – пробормотала Люсенька и отвернулась к спутнику, который уже не выпускал ее ручищу из своей цыплячьей лапки.

Смерив Алену равнодушными взглядами, отвернулись и остальные, а она все сидела как дурочка, помахивая своими денежками. Ее бывший попутчик покосился на купюру, и Алене вдруг показалось, что по его губам скользнула ехидная усмешка. Потом он полез было в карман, но тут же убрал руку, сел, как сидел, отвернувшись к окну.

Автобус снова остановился.

– Это что такое? – так и взвилась Люсенька, с неожиданным проворством выскакивая в проход и явно намереваясь наброситься на водителя. – Опять стоим? А теперь какого черта тебе не хватает?

– Наоборот! – сообщил тот, перегнувшись в салон. – Кое-чего в моем организме наблюдается явный излишек. Понятно? Я не могу с полным мочевым пузырем ехать, а памперс купить не догадался. Так что две минутки придется подождать.

И он распахнул дверь салона, а потом выскочил из кабины и исчез в снежной темноте.

Но вот две минуты, отпущенные «сделать это дело», истекли, да и пять истекли, а водитель не возвращался. Из двери дуло немилосердно, и кое-где поземка уже намела под креслами крохотные снежные сугробики.

– Да что ж это такое?! – плачущим голосом возопила Люсенька, и на сей раз даже ее укротитель не стал супругу осаживать. – Завез невесть куда – и исчез! Что ж он там делает, изверг?

Кто-то высказался в том смысле, что первоначальные намерения шофера изменились, дело потребовало более обстоятельных размышлений. Еще кто-то резонно возразил, что долгие размышления при такой погоде чреваты непредсказуемыми последствиями: если не отморозишь некоторые жизненно важные части тела, то тебя непременно занесет снегом по самую макушку, поскольку человек, сидящий на корточках, значительно ниже человека, стоящего во весь рост.

– А может, его волки съели? – трагически выкрикнула Люсенька.

– Ну что ты, – прочирикал ее спутник жизни, – откуда здесь волки? Их тут и нету!

– Откуда, откуда! Из леса! – возразил пассажир с переднего сиденья. – Вы, сразу видно, нездешние. Волков тут, в Линде, сколько угодно. По ночам за деревенскими околицами желтые глаза как угольки светятся.

– Вон они, волки! – что было мочи заорала Люсенька, резко поворачиваясь и тыча пальцем в заднее стекло.

Остальные пассажиры тоже обернулись разом, едва не вывихнув шеи, и впрямь увидели два желтых глаза невдалеке.

Надо сказать, первое впечатление было очень сильным…

– Да это машина, а никакие не волки! – вдруг выкрикнул кто-то с облегчением.

И в самом деле: волчьи глаза стали огромными, ослепительными. А потом в свете остававшихся включенными задних огней автобуса мелькнула черная лакированная, изрядно залепленная снегом машина с бело-синим значком на капоте…

Здрасте! Старые знакомые! Черный «бумер» с тремя восьмерками. Алена озадачилась. Она помнила, что преступные любовники уже обгоняли автобус… А впрочем, мало ли куда им нужно было заехать.

– Слушайте, волки или не волки, а ведь с водилой нашим что-то явно случилось, – решительно сказал парень в ушанке. – Может, ему там худо стало? Или отошел слишком далеко от автобуса и заблудился? Вон метель какая, а?

– Надо посигналить, – сказала Алена. – Водитель, если и в самом деле заблудился, услышит и сориентируется, где нас искать.

Парень в шапке быстро прошел вперед. Перегнулся в кабину, протянул руку к рулевому колесу, однако ожидаемого сигнала почему-то не последовало. Через несколько секунд он обернулся и удивленно сказал:

– А знаете, гудок-то не работает! Вот же гад, а? В рейс идти с неисправным сигналом, в такую погоду, по такой дороге, на ночь глядя… Ох, вернется, я ему покажу!

– Пусть сначала вернется! – резонно возразила Люсенька, и ее спутник жизни неожиданно согласился:

– Вот именно, пусть сначала вернется!

– Да, интересное дело! – пробормотал парень в ушанке, растерянно озираясь. – Что ж теперь делать?

Народ безмолвствовал.

– Может, покричать? – предложила Алена.

– Ау! – дурашливо заблажил кто-то из пассажиров, но тотчас сконфузился и умолк.

Парень в ушанке только головой покачал с досадой:

– Да не здесь! Какой смысл орать в автобусе? Надо на улицу выйти.

И выскочил вон.

Спустя некоторое время он забрался обратно и прохрипел разочарованно:

– Никакого толку.

– Да ты ж не кричал! – возмущенно воскликнула Люсенька.

– Ничего себе не кричал! – возопил парень и закашлялся. – Вон, голос сорвал. Ветер, снег, звук моментально глохнет.

– Пустите меня, уж я крикну, так крикну! – Люсенька с бойцовским огнем в глазах ринулась к выходу.

Укротитель влачился за ней с привычным стоном:

– Люсенька, тише…

– Да без толку одному глотку рвать, – махнул рукой парень в ушанке. – Чтобы этот ветер одолеть, нужен целый хор! Нет, ну что вы так смотрите на меня? – сердито обозрел он оторопевших пассажиров. – Дело-то общее, всем дальше ехать надо!

Мгновение поразмыслив, народ молчаливо согласился и начал пробираться наружу. Дольше всех задержался Аленин попутчик из электрички. Он даже еще глубже осел, совсем вжался в сиденье.

– Вам что, особое приглашение нужно? – скандальным голосом выкрикнула Люсенька, завидев это.

Тяжко вздохнув, мужик начал выбираться со своего насиженного местечка. Алена как раз в это мгновение проходила мимо. Посмотрела на его руку, схватившуюся за спинку переднего сиденья, и невольно споткнулась. Быстро оглянулась, но ничего нового не увидела: заросшие щетиной щеки, черная засаленная шапчонка, надвинутая на лоб, мрачный взгляд исподлобья.

Алена прошла к выходу и спустилась с занесенной ступеньки, угодив прямиком в сугроб. Поскорей нагнулась и отогнула отвороты сапог. Не хватало еще начерпать снегу, который потом растает и промочит носки. Это удовольствие редкостное, особенно когда на дворе градусов пятнадцать мороза и неизвестно, когда сможешь переобуться…

– Ну что, все здесь? – спросил парень в ушанке, вошедший в роль неформального лидера и озирающий пассажиров с видом заботливой наседки, пересчитывающей своих цыплят. – Тогда все вместе давайте… Нет, погодите, повернитесь в разные стороны, чтобы звук дальше отлетал.

– Чего кричим-то? – спросила Люсенька. – Ау? Эй? Ого-го? Мы здесь?

Последовал короткий спор, какой именно крик окажется наиболее действенным. Наконец достигли консенсуса и решили орать «Мы здесь!».

– На счет «три»! – велел лидер. – Раз, два… три! Мы зде-есь!

– Мы зде-есь! – заблажили остальные.

Никакого эффекта. Умолкнув, все напряженно вслушивались в завывания ветра.

– Нет, это не дело, – озабоченно сказал лидер. – Надо немножко рассредоточиться вдоль автобуса и кричать постоянно, минуты три подряд. Потому что такой короткий крик никакой возможности сориентироваться не дает. Только, ради бога, никто от автобуса не отходите, а то еще не хватало кому-нибудь тоже потеряться.

Придерживаясь за грязные, с налипшим снегом стенки автобуса, пассажиры рассредоточились и принялись орать кто во что горазд, пока то один, то другой не начали заходиться кашлем.

– Я не могу больше! – осипшим голосом сообщила наконец Люсенька и вскарабкалась на подножку, волоча за собой своего мужчину, который от криков совсем ослабел и еле шел, заплетая ногу за ногу. Вслед за ними начали подниматься в автобус и остальные, сметая с себя снег, громко кашляя и сообщая, что́ они думают обо всем случившемся вообще и о пропавшем водителе в частности.

Те, у кого были термосы, немедленно достали их и принялись смачивать горло. Двое использовали для этой же цели содержимое водочных бутылок. Мужик из электрички плюхнулся на свое место и безучастно отвернулся к окну. Видимо, ни термоса, ни бутылки у него не было.

– Эй, а где этот, как его? – вдруг громко вопросила Люсенька.

– Кто? – слабо выдавил спутник жизни.

– Ну этот, который нас кричать заставлял?

А и впрямь: неформального лидера в автобусе не было.

– Сейчас придет небось, – предположил кто-то из пассажиров, однако ни сейчас, ни через несколько минут томительного ожидания парень в ушанке не появился.

– Да что за напасть? – закричала Люсенька. – Сначала один, потом второй… Главное, всех из автобуса выгнал, а сам пропал… Стойте-ка! – вдруг вскрикнула она. – А ну-ка, проверьте свои вещи! Может, он воришка какой? Может, он нарочно все это затеял?

Пассажиры суетливо принялись проверять свой багаж. Люсенька, у которой этого багажа было больше, чем у прочих, металась вдоль полок, шевеля губами и загибая пальцы сначала на одной, потом на другой руке.

Попутчик из электрички заглянул под сиденье, попинал для надежности свой рюкзак и с прежним равнодушием уставился в окно. Алена тоже поддалась было всеобщей подозрительности и хотела посмотреть, на месте ли ее немудреный багаж, но Люсенька сновала туда-сюда по проходу и мешала.

«Ладно, куда он денется!» – легкомысленно подумала писательница.

– Да вроде ничего не пропало, – сообщил кто-то из пассажиров.

Его поддержали несколько голосов.

– Неужели? – выкрикнула Люсенька торжествующе. – Пропало! Я же говорила! Говорила, что он ворюга!

– Господи! – обморочно простонал ее охрипший от крика мужчина. – Не томи! Говори! Что пропало-то?..

– Вон той девушки рюкзак! – Люсенька ткнула пальцем в Алену.

Наша писательница, давно уж перешагнувшая бальзаковский возраст, с особенной нежностью относилась к людям, которые называли ее девушкой. Однако сейчас было не до признательных улыбок. Она вскочила и внимательнейшим образом оглядела полку, на которую втиснула меж Люсенькиных вещей свой рюкзак.

– Да, – растерянно проговорила Алена. – То есть нет. В смысле, рюкзака и правда нет. Ну надо же, а?!

– Вот именно! – возбужденно воскликнула Люсенька. – Я сразу поняла: что-то не то! Потом вспоминаю: мама дорогая, синяя сумка есть, красная есть, а между ними ведь что-то черное торчало… У тебя рюкзак черный был, правильно?

– Черный, – уныло кивнула Алена.

– Импортный небось?

– Импортный.

– Конечно, сразу понятно, что импортный, на нем что-то не по-русски написано было!

Право слово, Люсенька оказалась редкостно наблюдательна!

– Не по-русски, – в очередной раз кивнула Алена. – Написано было по-английски: «Easy way!», это означает «Легкой дороги!».

Попутчик из электрички, доселе безучастно смотревший в окошко, вдруг подскочил, сунулся под сиденье и выволок на свет божий собственный рюкзак. Близко поднес его к лицу, как будто хотел обнюхать, помял так, что в нем что-то громко захрустело, а потом растерянно уставился на Алену.

– Да вот же он, рюкзак! – радостно заорала Люсенька. – Вот он! Нашелся! Ты зачем его под сиденье сунул? Девушку нервничать заставил, мы тут все переживали… Отдавай девушке ее рюкзак!

Попутчик проворно спрятал рюкзак за спину от Люсенькиных цепких ручек и тихо, каким-то извиняющимся тоном сказал:

– Это мой рюкзак.

– Чего? – проревела Люсенька, всем телом подавшись к нему. – Как это твой: черный, буквы импортные! Отдавай рюкзак девушке!

– Это его рюкзак, – устало подтвердила Алена. – В самом деле. У нас рюкзаки оказались одинаковые, я еще в электричке заметила. Мы в одном вагоне ехали.

Попутчик метнул на нее быстрый темный взгляд исподлобья, потом, прижав рюкзак к груди, вдруг бросился к выходу.

– Куда вы? – испуганно вскрикнула Алена. – Что случилось?

– Надо остановить того человека! – на миг обернулся попутчик. – Который украл ваш рюкзак! Он не мог далеко уйти!

– Ошалел? – хохотнула Люсенька. – Остановишь его, как же! Ищи ветра в поле!

И тут вместе с очередным порывом упомянутого ветра в кабину вдруг влетел… нет, не похититель Алениного рюкзака, как можно было бы подумать. Пропавший водитель!

– Приветик! – вскликнул оживленно. – Вы меня небось потеряли, ребята?

Он смахнул с волос снежную пыль, похлопал себя по груди.

– Прошу пардону. Сошел с дороги, мигом в сугробе увяз, пошел не в ту сторону, сразу потерял правильную сексуальную ориентацию! – Он хихикнул, весьма довольный собой, но тотчас уловил общий пассажирский настрой и, обхватив себя за плечи, демонстративно защелкал зубами. – Ох, задубел я! Думал, уже все, молитвы последние читать придется! В этой пуржище не видно ни хрена. Слава богу, услышал, как вы орете, наконец-то сообразил, куда идти. Сейчас домчимся с ветерком!

Он начал было перебираться через перегородку, отделяющую салон от кабины, и в это мгновение Аленин знакомец из электрички вскрикнул:

– Погодите! Мы не можем ехать!

– Это еще почему? – изумленно уставился на него водитель.

– Вон у той девушки рюкзак пропал, – кивнул на нее попутчик.

– Не понял? – удивился водитель. – Как у девушки пропал рюкзак?!

– Вот такой же у нее рюкзак был, – он потряс в воздухе своим, – ну и пропал невесть куда.

– И совсем не невесть куда! – вмешалась Люсенька. – Его тот парень спер, которого ты на бензоколонке посадил. Вот как подаст она, – кивок в сторону Алены, – на тебя в суд, потребует возмещения ущерба – будешь знать, как кого ни попадя на дороге подбирать!

– Елы-палы! – простонал водитель, отирая лоб, и видно было, что его и впрямь бросило в пот. – Это что ж на белом свете делается? В моем автобусе какие-то с-сволочи крадут вещи? – И он яростно стукнул по рулевому колесу.

Клаксон взревел.

– Так он работает? – выкрикнул кто-то из пассажиров.

– А почему бы ему не работать? – изумился шофер.

– Ну тот, ворюга, уверял, что гудок не работает. Ах, аферист!

– Слушай, у тебя в рюкзаке что-то ценное было? – перегнувшись через пышные колени супруги, спросил у Алены Люсенькин муж.

– Да нет, не особенно, – пожала она плечами. – Рождественские подарки подруге и ее мужу, ну, кое-какая вкусная еда: ананас, манго, семга малосольная в вакуумной упаковке, баночка икры… конфетки шоколадные… А кошелек, паспорт, ключи у меня в карманах куртки, мобильник вот на шее висит. – И в доказательство она подергала за шнур. – Так что… ну, жалко, конечно, но подруга, надеюсь, меня простит.

И тут она вспомнила, что ее несчастная подруга, очень может статься, все еще стоит, занесенная по самую макушку снегом, посреди маленькой площади деревни Маленькой, и даже руками всплеснула:

– Ой, поехали скорей! Поехали!

– Поехали! Поехали! – раздались голоса тут и там, но мужик из электрички вдруг пробежал через салон, потрясая своим рюкзаком, и встал на ступеньках, бормоча:

– Ну как же так? Мы уедем… а вещи этой девушки? Нет, я не поеду дальше. Я сойду!

Алена воззрилась на него вытаращенными глазами. Аналогично смотрели и все остальные пассажиры.

– Не сходите с ума, – сказала она как могла спокойно. – Мои друзья простят мне отсутствие подарков, я же сказала! А рюкзак я вполне смогу новый купить, велика проблема!

Попутчик не слушал.

– Какая подлость! – твердил он, топчась на ступеньке. – Нет, какая подлость, а?

Он ударил кулаком по дверце, и Алена снова обратила внимание на его руки.

Что бы все это значило, интересно знать?..

Ладно, у нее еще будет время поразмышлять обо всем этом на досуге. А пока…

– Поехали, а? – попросила она водителя. – Черт с ними, с моими вещами, но сколько можно мучить людей?

Водитель пощелкал какими-то штучками, повертел руль и вдруг сообщил, что не может завести мотор. То есть он-то готов ехать дальше, всей душой готов, однако автобус почему-то ехать не хочет.

– Издеваешься? – раздались выкрики. – Ты что, очумел? Да хоть бы двери закрыл, мы ж тут уже задубели все!

Двери, однако, закрыть водитель не мог, потому что на подножке все еще топтался возмущенный владелец рюкзака-близнеца и продолжал причитать насчет человеческой подлости.

И вдруг что-то защекотало Аленин живот. Словно бы какое-то уютное, стрекочущее существо ползало по свитеру под дубленкой, мелодично напевая мелодию танго «Брызги шампанского».

Боже! Да ведь это Аленин мобильный телефон звонит! Вибрирует и звонит! Ожил! Значит, только на передачу он здесь не работает, а сигнал принимает. Наверное, Инна.

Совершенно верно!

– Инна, дорогая! – Алена распахнула дубленку и подтянула телефон к уху. – Я в такую передрягу попала, ты не представляешь!

– Кажется, представляю, – донесся голос подруги. – Судя по тому, что автобуса до сих пор нет, он где-то застрял?

– Да! – в отчаянии выкрикнула Алена. – Тут вообще столько всякого случилось, что я совершенно не представляю, когда до вас доберусь. Погоди-ка. Водитель, послушайте! Это звонит моя подруга. Она может вызвать машину техпомощи.

– Техпомощь! – хохотнул водитель. – Какая может быть техпомощь в десять вечера перед Рождеством?! Да все мужики уже под лавками валяются, в зюзю пьяные. Будем сами справляться.

И он принялся терзать стартер.

– Девушка! – позвал кто-то из пассажиров.

Алена за этот вечер настолько привыкла в подобному обращению, что уже отзывалась без всяких сомнений и колебаний.

– Девушка, а нельзя вашу подружку попросить, чтоб ко мне домой позвонила? – попросила плачущим голосом молодая женщина, сидевшая в первом ряду. – А то у меня мужик такой ревнивый, спасу нет!

– И ко мне пусть позвонит, а то мне теща потом всю плешь проест!

– Ой, говорите ей все это сами, – засмеялась Алена, – а то я что-нибудь обязательно перепутаю.

Ее телефон пошел по рукам. Все приняли участие в переговорах с Инной, а Алена исподтишка поглядывала на попутчика, который все так же торчал в дверях.

– Эй, водила! – вдруг воскликнул кто-то. – Вон машина приближается! Выйди, махни, вдруг там человек получше тебя в моторах петрит?

– Она не приближается, а удаляется, – резонно сообщил водитель. – Да и ладно, мужики, нашел я поломку, сейчас исправлю, все будет в порядке.

– Что, скоро поедем? – раздался недоверчивый вопрос.

– Уже, считай, едем! – откликнулся водитель и обратился к стоявшему в дверях человеку с рюкзаком: – Все в порядке, ладно переживать, поехали.

Тот зачем-то выглянул из дверей, словно все еще не мог решить, что делать: сойти или остаться, но потом все же поднялся в салон и уселся на своем прежнем месте, прижав к себе свой рюкзак.

И автобус тронулся! В самом деле – тронулся!

Люсенька, которая в это время как раз давала Инне руководящие указания, вернула Алене телефон. Та поднесла трубку к уху.

– Алло, Алена? – перепуганным шепотом вопросила подруга. – Ты меня слышишь? Они мне там столько всего наговорили, что я ни одного адреса не запомнила. Я перепутаю все, я никуда не пойду!..

– И не ходи, – усмехнулась Алена. – Все, уже наладили наш автобус. Поехали мы. Но погоди, не отключайся. У меня к тебе вопросик.

Она прошла на задний ряд кресел, забилась в уголок, да еще ладонью загородилась, чтобы никто ничего, не дай бог, не услышал, и задала свой вопросик. Вернее, несколько вопросиков.

– С ума сошла, – растерянно сказала Инна, выслушав подругу. – Ладно, я попробую…

Алена спрятала телефон под дубленку и повернулась к заднему окну. Вдали маячили два желтых глаза. Алена усмехнулась. Если она правильно понимает ситуацию, их сейчас должна нагнать машина, но это будет уже не черный «бумер», конечно… Ага, вот и машинка. Ну-ка, что там? Ого, знакомая желтая «копейка».

Погоди, не заносись, писательница Дмитриева. Ситуация разрешится только в Маленькой, и очень может статься, что ты, как всегда, слишком доверилась своей разнузданной фантазии. Ох, скорей бы позвонила Инна.

Они ехали уже минут двадцать в сонном оцепенении и молчании (у всех пассажиров, видимо, наступила реакция на тот небольшой шок, который пришлось недавно испытать), когда телефончик на Алениной груди снова ожил. Алена успела схватить трубку прежде, чем мобильник разразился «Брызгами шампанского».

– Алло? Инка, ты?

– А кто еще? – послышался всполошенный голос. – Ну, тебе повезло. Я все узнала! Слушай.

– Инночка, ты… самая лучшая на свете, – сказала Алена прочувствованно, когда подруга умолкла. – Мы уже минут через десять или пятнадцать приедем, наверное, только ты меня не встречай, ладно? Мне будет проще тут разобраться одной. Не беспокойся, дом ваш я найду, я отлично помню дорогу. И скажи Леньке, пусть уже вытащит шампанское из холодильника. Я не люблю перемороженное, ты же знаешь.

Автобус въехал в Маленькую не через десять, а через семь минут, и развернулся около заметенной чуть ли не под самую крышу остановки.

– Прибыли! – выкрикнул водитель, отметив торжественный момент длинным гудком, а потом распахнул двери. Народ начал выгружаться, однако первым умудрился выскользнуть бывший попутчик из электрички, прижавший к сердцу черно-серый рюкзак.

Алена продолжала сидеть. Строго говоря, ей тоже следовало выскочить как можно скорей, но, во-первых, она упустила момент, и теперь весь проход был загорожен Люсенькиными сумками, а во-вторых, Алену вдруг затрясло от волнения.

«Да ладно! – сказала она себе. – Даже если ты ошиблась – ну что в этом такого?!»

Для нее – ничего. Но это означает, что для того, другого человека поездка обернется горем и отчаянием…

– Чего сидишь? – полуобернулась к ней Люсенька, которая как раз закончила сгружать с багажных полок сумки. – Переживаешь?

– Да, – честно призналась Алена, которая и в самом деле переживала. Даже очень!

– Слушай… – Люсенька запнулась и потупила глаза. Эта застенчивость в восьмипудовом теле выглядела невероятно трогательно! – Мы от родни с Киева едем… У меня, конечно, мангов с ананасами нету, но, может, возьмешь сальца украинского и колбаски домашней? Кровяная, с гречкой! Ты не думай, мы же все понимаем! А чтоб про семгу не сокрушаться, я тебе чехони дам свежепосоленной. Чехонь днепровская, ну просто сладкая!

– Люсенька!.. – Алена, нервы которой были на пределе, вдруг так растрогалась, что привскочила и обняла толстуху. – Спасибо тебе огромное, но ты не беспокойся обо мне. Ничего не нужно.

– Понятно, – протянула Люсенька, делая губы в ниточку и неодобрительно оглядывая Алену. – Сала с колбасой не ешь, да? Фигуру соблюдаешь? Ну давай, давай, соблюдай, дособлюдалась вон до того, что Рождество праздновать к подружке едешь, к чужой семье притуляешься, своей не завела. А я на ночь пельмени ем и сало с утра, и кровяную колбасу на обед, и кожа гладенькая, и мужик при мне мой, мой собственный!

Она выдернула из сиденья спутника жизни и воздвигла поверх баррикады сумок как венец своих жизненных достижений.

Алена кивнула молча, признавая свое поражение. А и в самом деле, ну что тут скажешь?

Люсенька вытаскивала свое движимое и недвижимое имущество просто невыносимо долго. Алена истерзала ногтями ладони, пока дождалась своей очереди выйти. Но вот наконец-то путь был свободен, и она сорвалась с места и выскочила вон, с наслаждением вдыхая напоенный морозом воздух.

Метель утихла, и сразу словно бы занавес раздвинулся над красотой земной и небесной. Нарисовался праздничный, рождественский узор созвездий – это на небесах, а на земле ярко загорелись фонари, освещающие небольшую уютную площадь перед деревенским магазинчиком. Алена окинула площадь взглядом – и вздохнула с облегчением, потому что прямо под фонарем увидела то, что так надеялась увидеть, надеялась, но все же боялась, что ошибается.

Некоторое время она постояла, умиленно наблюдая за своим бывшим попутчиком, который одной рукой прижимал к себе мальчишку лет двенадцати в грязной джинсовой куртке, а другой неуклюже держал черно-серый рюкзак, а потом медленно приблизилась к ним, краем глаза отметив, что коренастый человек, нервно куривший рядом с желтой «копейкой», насторожился и даже отбросил сигарету.

Алена успокаивающе улыбнулась ему и, осторожно потрогав за плечо попутчика, сказала негромко:

– Извините, Валентин Михайлович… Мне очень неловко вам мешать в такую минуту, но… если мой рюкзак вам больше не нужен, может, отдадите его мне?

Он обернулся и уставился на Алену влажными, измученными глазами. Мальчик высунулся из-под его руки. Лицо у него было усталым и зареванным, однако в глазах уже заплескалось любопытство:

– Пап, кто это?

– Извините, Валентин Михайлович, – повторила Алена. – Но меня подруга ждет. Поэтому…

– Вы меня знаете? – спросил этот человек.

– Читала в газете интервью с Валентином Михайловичем Федоровым, но вас никогда в жизни не встречала. Слышала по радио информацию о похищении вашего сына, но все концы с концами связала только сейчас, когда увидела вас вместе с мальчиком.

– Связали концы с концами? – повторил Федоров. – Но как вы вообще догадались?

– Не важно, – усмехнулась Алена. – Вам сейчас не до детективных штучек, верно? Ваш сын…

– Я в порядке! – гордо сказал тот.

Федоров крепче приобнял мальчика:

– Мы оба в порядке, верно, Ванька? Они не причинили ему никакого вреда, только напугали. Они не жестокие люди, просто… гнусные мелкие воришки. Из-за каких-то двухсот тысяч баксов так влипли, что теперь долго не очухаются.

– Значит, я правильно поняла – в рюкзаке были деньги? – оживилась Алена.

– А, ну ясно: это рюкзак меня выдал? – улыбнулся Федоров.

– В том числе, – кивнула Алена. – Нет, я сразу-то ничего не поняла, только удивилась немножко: уж очень рюкзак из общего вашего образа выбивался.

– Эти люди, которые похитили Ваню, приказали, чтобы я был одет как можно проще. Чтобы ничем не выделяться среди пассажиров сельской электрички, – пояснил Федоров. – Мол, едет мужик с рюкзаком да и едет. Я старательно подобрал «гардероб»: куртку и боты нарочно купил на Средном рынке – знаете, там всякое старье продают? Штаны занял у соседа: он в них в огороде летом возится. А рюкзак… Это Ванькин рюкзак. Мне с ним было как-то… легче.

Федоров посмотрел на Алену с извиняющимся выражением.

– Easy way! – сказала она. – Я понимаю.

– Но я чувствовал, что он бросается в глаза, поэтому и прятал его под сиденьем: то в электричке, то в автобусе. А что, кроме рюкзака, вызвало ваши подозрения? – с любопытством спросил Федоров.

– Еще меня ваши руки удивили, – усмехнулась Алена. – Ухоженные ногти, руки явно привыкли к перчаткам, а сами пальцы длинные, музыкальные – на полторы октавы! И я вспомнила, что читала в интервью с вами: вы учились в консерватории, сын ходит в музыкальную школу.

Отец и сын, не сговариваясь, вытянули руки и показали Алене сильные, узкие ладони с длинными, очень гибкими пальцами.

– Это у нас фамильное, – сказал Федоров с гордостью. – Мой дед был знаменитый пианист, преподавал в консерватории, кому только не аккомпанировал! Отец тоже играл на рояле – в оркестре нашего Нижегородского оперного театра. И пальцы у всех у нас – ну просто вылитые, один в один! Но я вас опять перебил.

– Да ну, ерунда, – небрежно пожала плечами Алена. – Еще я напряглась, когда вы как бы дернулись мобильник достать… Помните, я попросила сотовый у пассажиров? Все на меня смотрели, как на ненормальную, а вы с трудом удержались, чтобы этаким привычным жестом не сунуть руку в карман. Впрочем, дело не только в этих зацепках, я на них не больно-то обращала внимание, разве что мимоходом отмечала. Просто странностей было как-то многовато для одного отдельно взятого рейса, а по-настоящему, если честно, я насторожилась, когда вы стали требовать искать парня, укравшего мой рюкзак. Это было неестественно… как-то переизбыточно-благородно. То есть не с чего было так завестись человеку случайному! Ведь никаких особенных ценностей у меня не пропало, но вы были просто в отчаянии. И я заметила, как вы были обескуражены, когда я описывала свой рюкзак, похожий на ваш, словно брат-близнец. Как будто вы сообразили, что мой рюкзак взяли просто по ошибке, вместо вашего… Теперь я понимаю, что все игрища вокруг заблудившегося водителя были устроены лишь затем, чтобы без помех, незаметно забрать ваш рюкзак! А сначала я понять ничего не могла. Но когда вернувшийся водитель начал возмущаться и требовать, чтобы искали того парня, многое стало ясно. Что водитель в этой нечистой игре замешан, я не сомневалась. Ведь он, минут двадцать проведя в эпицентре вьюги, влез в автобус с легкими снежинками на волосах. Он должен был в снеговика превратиться! Значит, он где-то в укрытии отсиживался все это время. В каком укрытии? Скорее всего, в автомобиле. Автомобиль там мелькал, да… Причем, что характерно, на байковой кофте водителя виднелись влажные пятна, да и волосы были сырые. Значит, сначала его крепко замело снегом, потом он где-то в тепле посидел, снег на нем растаял, а потом он опять вышел в метель и быстро добежал до автобуса. Я вспомнила, что автомобиль обогнал нас минут через пять-семь после того, как водитель вышел на дорогу. Видимо, между сообщниками произошла какая-то нестыковка во времени. Ну а уж вовсе подозрительно стало мне, когда водитель поддержал вас и потребовал, чтобы мы начали искать похитителя моего рюкзака. Конечно, он знал, что этот парень где-то недалеко: видимо, в той же машине, где он сам отсиживался. И что они там сразу откроют рюкзак и обнаружат, что он не деньгами набит, а всякой ерундой. И постараются любым способом заполучить нужный рюкзак. То-то водитель время тянул, делал вид, будто автобус сломался, а вы маячили на подножке, выставив свой рюкзак за дверь! В конце концов, они забрали ваш рюкзак, а мой вернули. Впрочем, эти люди, которые были подельниками водителя и вора, здорово рисковали, – продолжала она. – Ведь парень в том случае, если сразу украл бы именно ваш рюкзак, мог бы запросто смыться с ним.

– Этот парень и был организатором всей игры, – сказал Федоров, осторожно поглаживая прижавшегося к нему сына. – А в автомобиле как раз дожидались исполнители.

– Как? – удивилась Алена. – Этот парень? Но разве… Это было бы слишком рискованно с его стороны – соваться вам в глаза. Ведь это ваш заместитель, да? Петр Перфильев, так, кажется, его зовут?

Федоров вытаращил на нее глаза:

– Откуда вы о нем знаете?!

– Извините, а документики нельзя ли у вас попросить, девушка? – вдруг раздался голос за спиной, и Алена, обернувшись, увидела того самого коренастого человека, который несколько минут назад нервно курил рядом с желтой «копейкой».

– А ваши документики нельзя ли? – спросила она в свою очередь, ни чуточки не сомневаясь в том, что они будут предъявлены, и это окажется удостоверение работника милиции.

Она почти не ошиблась. Майор Константинов служил не в милиции, а в ФСБ.

Алена, в свою очередь, показала Константинову паспорт и не удержалась, съехидничала:

– Вы не пугайтесь, я ни в каком криминале не замешана, вот разве что детективы пишу.

– Еще неизвестно, что хуже, – проворчал майор Константинов.

– Детективы пишете? – восхищенно воскликнул Ваня.

– Вы что, знакомы с Перфильевым? – строго поинтересовался майор.

– В жизни не видела. Однако черный «БМВ» под номером «В 888 МН», который сегодня то и дело маячил вокруг нашего автобуса, зарегистрирован на его имя, верно?

– Круто! – выдохнул Ваня.

– А откуда вам известно про машину Перфильева? – не унимался майор. – Кстати, здесь что-то холодновато, ветерок задувает. Может быть, пройдем в мою машину? – Он указал на «копейку».

– Только не бросай меня в терновый куст! – хихикнула писательница.

– Что-о? – Майор напрягся.

– Это из сказки дядюшки Римуса, братец Кролик говорит братцу Лису, – пояснил Ваня.

Слава богу, что не все дети играют исключительно в компьютерные игры!

– Нет, в вашу машину я не пойду, по-моему, на дворе прекрасная погода. А что до моей осведомленности, то я на номер и на машину внимание обратила просто случайно. И показалось странно, что этот «БМВ» слишком долго шныряет по проселочной дороге рядом с нашим автобусом. Ваша «копейка» мелькнула значительно позднее, когда история уже близилась к развязке. То, что вы замешаны в эту игру, я поняла, когда вас увидела уже здесь, в Маленькой.

– Майор хотел избавить меня от излишнего риска, – сказал Федоров. – Поэтому и изображал таксиста в Линде. Но я ничего не понял, я твердо помнил инструкцию, которая была дана мне похитителями: ехать в третьем вагоне электрички, потом на рейсовом автобусе до Маленькой, никаких машин, только автобус, а в пути они сами найдут способ забрать у меня рюкзак. Разумеется, они знали его приметы – от цвета до надписи. Еще мне было сказано, что, если будет замечен милицейский «хвост», Ваньке конец… Я не знал, что его в это время уже нашли, он уже был свободен. Мне было бы легче выдержать и эту пытку в автобусе, и спектакль с рюкзаком, если бы я знал, что с сыном все в порядке. Но зато преступники были взяты с поличным.

– Однако я хотел бы уточнить насчет Перфильева, – гнул свое майор Константинов.

– Да что тут уточнять? – нетерпеливо передернула плечами Алена. – Я запомнила номер машины, а когда мне позвонила подруга, я ее попросила узнать, кому этот «бумер» принадлежит. И заодно – связан ли как-то владелец этой машины с бизнесменом Федоровым. Это, конечно, был чисто интуитивный ход, просто случайное озарение, но озарило меня, как выяснилось, не зря.

– Во-первых, зря, – ехидно ответствовал майор. – Зря, потому что Перфильев три дня назад заявил о краже своего автомобиля. Машину угнали, чтобы запутать следы, но, наоборот, приблизили нас к разгадке. А во-вторых…

– Если это не военная тайна, – попросила писательница, – расскажите, кто именно похитил Ваню!

– Пока идет следствие, никаких комментариев, – с откровенно садистским удовольствием развел руками майор.

– Тут замешан троюродный брат моей бывшей жены, – вмешался более милосердный Федоров. – Он жил в Саранске, так что я его сегодня впервые в жизни увидел, поэтому и не узнал, когда он появился в автобусе. Он и познакомил мою жену с ее теперешним мужем, у них был общий бизнес: ну знаете, торговля турецкой дешевкой. После того как моя бывшая жена Неля окончательно перебралась на новое место жительства, дружба между ними еще окрепла, но когда этот братец своему компаньону задолжал, тот «включил счетчик». Ну, родич мой и решил разом все дела поправить. Про Перфильева, я так понимаю, он от Нели слышал, вот и решил украсть его машину, чтобы всех со следа сбить.

– Ну надо же, у них ведь целая преступная банда! – покачала головой Алена. – Этот брат, потом водитель, и Снежная королева, которая с нами в одном вагоне ехала и следила за вами, я правильно поняла? И еще любовник, который ее встречал, – это ведь они потом ехали в «БМВ»?

– Правильно, – кивнул Федоров. – Только любовник – он и есть братец моей жены, потом он же изображал пассажира с бензоколонки. Водителю просто пообещали приличные деньги, если он будет следовать инструкции. Еще в деле замешана была подружка моего так называемого родственника. Она и вела «БМВ» вслед за автобусом. Эта сцена на перроне была, конечно, нарочно разыграна, для отвода глаз.

– Однако я желал бы уточнить… – продолжал настырный майор Константинов.

– Откуда я узнала про Перфильева, – перебила Алена. – Но я же уже сказала, что мне помогла подруга. Она – председатель коллегии адвокатов. Кроме того, мой хороший знакомый – Лев Муравьев, начальник следственного отдела городского УВД. Прошлым летом он мне, можно сказать, жизнь спас… Но это, как говорится, совсем другая история. Инну, подругу мою, он тоже хорошо знает.

– Знаю я Инну Викторовну, – мрачно кивнул майор Константинов. – И Муравьева знаю. Я, конечно, у них еще уточню насчет вас…

– Нет проблем, – радостно сказала Алена. – Например, у Инны можно удостоверить мою благонадежность прямо сейчас. У нее тут дом. Они с мужем меня ждут. – Она взглянула на часы и невольно вскрикнула: – Боже мой! Да ведь уже одиннадцать! Рождество через час! Нет, в самом деле, пойдемте к Инне? Вам же ни в жизнь не успеть до Нижнего Новгорода допилить на этой колымаге до полуночи! – Она пренебрежительно кивнула в сторону желтой «копейки».

Майор презрительно усмехнулся:

– Не все то золото, что блестит!

– Вы что? – страшным шепотом произнес Ваня. – Детективы только пишете, но не читаете? Разве вы не знаете, что на милицейских машинах всегда установлен мотор от «Мерседеса»?

Майор важно кивнул.

– Спасибо за приглашение, – сказал Федоров. – Я бы с удовольствием, правда…

Он замялся, и Алена вдруг почувствовала, что он говорит правду! Ему и в самом деле хочется остаться!

– Я бы с удовольствием, – кашлянув, повторил Федоров. – Но нас ждет моя мама, Ванина бабушка. Представляете, как она беспокоилась все это время? Мы ей, конечно, позвонили, что все в порядке, но сейчас она нас ждет, стол накрыла. Так что… – Он неловко протянул Алене рюкзак. – К сожалению, до свидания.

– Ничего, не переживайте, – буркнул майор. – Мы ее вызовем как свидетеля по вашему делу. Там и повидаетесь.

– Ой, поехали скорей! – запрыгал Ваня. – Бабушка же ждет. И я вдруг так есть захотел! Нам с Украины колбасу прислали! – сообщил он Алене. – Домашнюю, кровяную, с гречневой кашей. Такая вкуснотища, особенно когда она поджаренная, только со сковородки… – Он громко сглотнул слюну. – Я ее обожаю. А вы?

Алена убрала за спину рюкзак с ананасом.

– Я тоже, – ответила она, ничуть не покривив душой.

Примечания

1

Более подробно история знакомства Тани и Михаила Беркута рассказана в романе Анны и Сергея Литвиновых «Биография smerti», издательство «Эксмо».

Content

Сборник
Любовные детективные истории

Марина Крамер Квест

Галина Романова Пора подснежников

Глава 1

Глава 2

Екатерина Барсова Золушка на час

Дарья Калинина Семейка скелетов в шкафу

Татьяна Устинова Ангел пролетел

Анна и Сергей Литвиновы Обострение чувств

Елена Арсеньева Легкой дороги!

Примечания