Виктор Точинов

Темные игры

Часть I

Игры черной мастью

Тот, кто сидит в пруду

1.

На участке был пруд — надо думать, в войну угодила в будущий огород здоровенная бомба, линия фронта проходила совсем рядом. А дед Яша засыпать не стал, благо земли хватало. И получился небольшой, метров шести в диаметре, живописный водоем идеально круглой формы.

На зеленом берегу пруда и сидел сейчас Леша Виноградов — к воде его тянуло с раннего детства. Еще карапузом нежного детсадовского возраста в начале каждого лета клянчил он у матери сачок для ловли бабочек: палка и проволочный обруч с пришитым конусом из яркой марли. Стоило это удовольствие тогда не то тридцать, не то сорок копеек — мать покупала, втайне радуясь, что чадо не требует чего-нибудь подороже.

Но бабочки, стрекозы и другие насекомые могли спокойно порхать, опылять цветочки и заниматься прочими своими делами — маленького Алешку представители отряда чешуйчатокрылых не привлекали. Вооружившись сачком и стеклянной банкой, он шел к ближайшему ручейку, прудику, болотцу или просто к большой луже (к глубоким водоемам мать, понятное дело, не подпускала) и долгие часы охотился на загадочных подводных обитателей.

Гребенчатые тритоны казались ему древними и обмельчавшими потомками динозавров — не вымерших, а просто скрывшихся в таинственно-прозрачных глубинах; шустрые водомерки восхищали своей удивительной способностью бегать, не проваливаясь, по водной поверхности; а уж если в сачке запутывалась оплошавшая крохотная рыбешка — это был невиданный праздник, тут же бежал к матери с идеей немедленной покупки аквариума.

Теперь увлечения раннего детства вызывали улыбку, но полноценным он считал отдых лишь у воды: рыбалка и байдарочные походы. Но вот Ирина…

Несмотря на скромные размеры водоема, рыбешка в нем водилась — вдоль края темно-зеленых водорослей, под самой поверхностью прогретой солнцем воды, почти неподвижно стояли стайки мальков.

Караси, лениво подумал Лешка, наверняка карликовая форма, большие в таких ямах никогда не вырастают — тесно, пищи мало… А пересади их в просторное озеро — ого-го, больше килограмма вымахают… Ну и ладно, зато теперь не будет проблем с живцами на рыбалку… Подумал и удивился: пока он тут взвешивал все за и против, подсознание его, похоже, решило единолично — наследство не продавать.

Он и сам склонялся к такой мысли, но жена… но теща… о-о-ох, нелегко будет отстоять свое решение… Если вообще удастся отстоять.

День клонился к вечеру. Надо вставать и уезжать обратно в город, но Леша продолжал полулежать на берегу пруда, благодушно поглядывая, как медленно ползут по небу два одиноких в безбрежной синеве облачка — домой совсем не хотелось.

Синебрюхая стрекоза-коромысло, обманутая его неподвижностью, простодушно уселась прямо на кончик Лешкиного носа, крепко вцепившись крохотными шершавыми лапками. Он дернулся от неожиданности, спугнул негаданную постоялицу и проводил глазами ее полет — далеко стрекоза не улетела, села над самой водой шагах в трех от него на длинную травинку, свисающую с берега, и застыла, широко расставив прозрачные крылья…

Глаза еще машинально следили за стрекозой и Леша видел произошедшее с ней с самого начала, но толком ничего не рассмотрел, слишком быстро все началось и закончилось: что-то длинное, чуть длинней указательного пальца, но тонкое, очень тонкое, метнулось из воды вверх — плохо различимое, смазанное быстротой движения. И стрекоза исчезла. Не улетела — мгновенно, почти без всплеска исчезла под зеркальной поверхностью пруда.

Лягушка… — слегка удивился Леша, приподнимаясь в безуспешной попытке разглядеть под водой удачливую охотницу. Редкий, однако, случай — увидеть такое, а подробностей вообще без рапидной съемки не разберешь — язык у пучеглазой выстреливает и втягивается обратно за долю секунды…

О том, что еще в мае, отметав икру, все лягушки выбрались на сушу, где и охотятся — об этом Леша как-то тогда не подумал…

2.

Да и сам участок хорош, что говорить. По документам значилось восемнадцать соток, на деле оказалось гораздо больше — участок крайний в поселке, с трех сторон поля — и дедуля, выставляя заборы, не особо церемонился. На наследственную территорию таким образом, на самых задах участка, угодил даже небольшой лесок. Ну, не совсем лесок, скорее рощица — десяток старых толстых берез по самой границе и, между ними и домом, поросль молодых тонких осинок. Гряды, плодовые кустарники и деревья разделяли широкие газоны некошеной травы, кое-где сливавшиеся в обширные лужайки. Для Леши, привыкшего к дикой скученности шести соток в их с матерью садоводстве, зажатых между уделами таких же малоземельных огородников, где не найти даже пятачка травы, способного вместить разложенный шезлонг — для Леши такое приволье казалось чем-то небывалым и расточительным.

Просторный участок стал, пожалуй, главным доводом, удержавшим от немедленной продажи нежданно привалившего наследства. Эх, хорошо бы тут, на травке, да шашлычки, да с семьей… Была бы только семья…

Дом, правда, подкачал — похоже, покойный дедушка Яша воздвиг сие строение в тяжелые послевоенные годы действительно в одиночку, собственными руками. Вот только, к сожалению, это не были руки профессионального плотника либо строителя — дом получился надежным и, как оказалось, долговечным — но каким-то больно уж корявым…

Умершего полгода назад и оставившего наследство деда Леша Виноградов никогда в жизни не видел. Он и с отцом-то встречался в сознательном возрасте раз пять-шесть, не больше, и последняя встреча состоялась семнадцать лет назад — а ежемесячные переводы, как выяснилось, присылал со своей ветеранской пенсии опять же дед, испытывавший чувство неловкости за своего непутевого сына. Хороший был, судя по всему, мужик дедушка Яша…

Леша наконец поднялся с травы и массировал затекшую левую руку (и сам не заметил, как успел отлежать), когда, радостно виляя хвостом и подпрыгивая словно резиновый мячик, к нему подбежал лохматый песик неизвестной породы. Дедуля, похоже, его в свое время подкармливал и теперь кобелек продолжал по старой памяти визиты на их участок. Леша познакомился с ним в позапрошлый приезд, легко подружился и, не мудрствуя лукаво, окрестил Бобиком.

Бобик, похоже, привык к его посещениям и сейчас весело припустил к машине впереди Леши, рассчитывая на очередное угощение.

— А что, Бобик-бобырик, — сказал ему Леша, достав из салона потрепанной «четверки» припасенный кусок колбасы. — Вот поселимся мы с Иркой здесь, на лоне природы — пойдешь к нам в сторожа? Служебную жилплощадь предоставим — будку сладим со всеми удобствами, паек выделим, раз в неделю выходной, зимой — оплачиваемый отпуск… Не возражаешь?

Песик торопливо доедал угощение и никаких возражений не высказывал. Леша даже огляделся вокруг, прикидывая, куда лучше поставить конуру, он почему-то представил ее очень зримо — небольшую, уютную, сколоченную из свежеструганных сосновых досок… Потом так же зримо представил, как отреагирует на его идею Ирина — вздохнул уныло, сел в машину и завел двигатель…

3.

— Алексей, вы ездили вчера в агентство? — Елизавета Васильевна всегда проводила в жизнь пришедшие ей в голову идеи с неторопливой целеустремленностью асфальтового катка, управляемого глухонемым водителем — спорить, возражать и пытаться изменить направление движения абсолютно бесполезно. Хотя, возможно, это еще не самый худший из возможных вариантов тещи — по крайней мере, с зятем общалась с холодной корректностью, звала всегда Алексеем и исключительно на «вы»…

— Ездил… — безрадостно подтвердил Леша. И добавил, не дожидаясь следующих вопросов:

— Ничего хорошего… агент назвал примерную цену… очень мало… на однокомнатную никак не хватает… В лучшем случае на комнату в малонаселенной коммуналке…

Сейчас самое время сказать, что гораздо лучше молодой семье жить в своем доме, чем ютиться в коммуналке, пусть и малонаселенной; что эти двадцать пять километров от города при наличии машины сущая ерунда, даже работу им менять не придется — люди из какой-нибудь Сосновой Поляны, городского якобы района, вдвое дольше до центра едут; что дом не так уж сложно расширить и перестроить, что в нем стоит телефон, а в ближайшие два года обещают дотянуть ветку с горячей и холодной водой…

Он не сказал ничего.

Сидел, понуро ковыряясь в тарелке с завтраком — жутко полезные для здоровья залитые молоком овсяные хлопья Леша тихо ненавидел. Он начнет этот разговор, но не теперь, попозже, надо постараться и как-то перетянуть на свою сторону Ирку, и тогда…

А несокрушимый каток надвигался:

— Ничего, мы с ее отцом (кивок в сторону дочери) тоже не с отдельных хором начинали… Тут ведь главное — самостоятельная жизнь, я и сама понимаю, что вам, молодым, жить со старухой совсем не сахар.

И теща картинно сгорбилась, изображая, какая она старая и немощная. Кокетничала, конечно — для своих сорока пяти сохранилась на удивление. А последний ее пассаж надлежало понимать так: уматывайте-ка, дорогой Алексей, с моей законной жилплощади, и дочь непутевую забирайте, коли уж приспичило ей выскочить за недоумка, не способного к двадцати семи годам заработать на квартиру — и это в наше время, когда деньги вокруг текут ручьями и потоками. Пускай поживет в коммуналочке, может образумится, поймет, что жизнь еще не кончена и можно начать все с начала. Уматывайтесь и не мешайте строить личную жизнь в отсуженном у бывшего мужа двухкомнатном кооперативе.

Благоверная, понятное дело, тоже не смогла остаться в стороне от разговора:

— Я узнавала — в бюллетене недвижимости объявление с цветным снимком четыре на четыре стоит всего сотню. Но говорят, что лучше пригласить их фотографа, чтоб выбрал самый выгодный ракурс, они на этом деле собаку съели…

Леша тоскливо думал: как, какими словами предложить Ирине поселиться в пригороде — дитя асфальта, к свежему воздуху и красотам природы она равнодушна, а к рыболовно-туристским увлечениям мужа относится в высшей степени подозрительно, свято уверенная, что единственная их цель — попить вдали от жены водку и завалиться в палатку с разомлевшей от песен под гитару девицей… В лодочные походы все три года брака Леша не ходил, а от трофеев редких рыбалок Ирина воротила нос подчеркнуто брезгливо, презрительно именуя рыбу всех пород «селедками». Самое удивительное — жену Леша любил и верил, что стоит им отделаться от вконец опостылевшей опеки тещи — и все наладится само собой, Ирина поймет, как много потеряла за эти годы, посвященные тому, что она называла без тени иронии «светской жизнью»…

— Алексей, — заявила теща в конце завтрака. — Я в пятницу уезжаю на неделю в Грузино — подготовьте, пожалуйста, машину…

Это звучало отнюдь не как просьба — как приказ, простой и ясный.

— Хорошо, Елизавета Васильевна.

— Ириша меня проводит и останется на уик-энд. Останьтесь и вы, если хотите.

— К сожалению, не могу, Елизавета Васильевна, — я… я обещал съездить к матери в Тихвин… на эти выходные… — не моргнув глазом соврал Леша, вдохновленный перспективой остаться наконец в одиночестве. Но потом с грустью подумал, что до пятницы придется посвятить женщин в свои планы — иначе оправдать недельное бездействие в продаже недвижимости будет просто нечем.

4.

Воспользовавшись нежданной свободой, в субботу он опять отправился в Спасовку, надо поправить кое-что в старом доме — неважно, для продажи или для собственного житья.

Заменил прогнившую и развалившуюся ступеньку крыльца — получилось, кстати, кривовато, отнюдь не красивее, чем у дедушки; с четвертой или пятой попытки вставил стекло взамен потемневшей от непогоды фанерки — у деда перед смертью руки до всего этого явно не доходили; тоскливо прикинул, какие материалы нужны для ремонта ветхого, разваливающегося сарая — в общем, до обеда время пролетело незаметно.

В доме обедать Алексей не захотел — вытащил на улицу легкий столик и табуретку, установил в самом живописном месте, под яблоней у пруда.

Привезенные с собой котлеты оказались на диво вкусными, уж что-что, а отлично готовить Елизавета Васильевна дочку научила. Под такую закуску и после такой ударной работы не грех и принять сто грамм — Леша крутанул винтовую пробку с четвертинки «Столичной» — выпил, закусил ароматной поджаристой котлеткой, мысленно похвалил жену и тут же погрустнел, вспомнив вчерашний разговор перед своим отъездом из Грузино…

… Разговор получился тяжелым. Ирина немедленно встала на дыбы, не желая слушать никаких доводов — поддержала Лешу, как ни странно, теща — впрочем, достаточно вяло. Надо понимать, Елизавете Васильевне по большому счету все равно, куда выпихнуть дочку с зятем, а процесс продажи дома и покупки другого жилья мог затянуться. Но и при поддержке тещи добиться удалось немногого: договорились через неделю приехать втроем в Спасовку, осмотреть как следует дом с участком и принять окончательное решение — и он предчувствовал, что это будет за решение.

Он обвел взглядом сад, старые березы, начинающие зеленеть ряской берега пруда — похоже, не судьба пожить в этом приглянувшемся месте… Стал наливать вторую стопку и тут произошло то, что напрочь вымело из головы все мысли о грядущей семейной баталии.

Все повторилось один к одному. Только на месте стрекозы теперь оказалась птица — крохотная трясогузка, разгуливавшая по краю обрамлявшей берег ряски. Мгновенное, почти неразличимое движение, всплеск и растопырившая крылья птичка исчезла под водой, не успев ничего сделать, не издав ни звука…

Алексей ошалело глядел на то место, где только что суетилась серая длиннохвостая попрыгунья и не замечал, что водка льется мимо пластиковой стопки; снял очки, стал протирать и сразу нацепил обратно — почти на то же место села другая трясогузка, точная копия первой. Или та самая? Он ведь не следил за ней специально, скользил по берегу рассеянным взглядом…

Затаив дыхание, Леша смотрел, как птичка шустро пробежала по чуть прогибающемуся под ней ковру ряски, клюнула пару раз каких-то личинок-козявочек и… И улетела. Вполне можно списать исчезновение первой на банальный обман зрения, если бы… если бы не характерное возмущение поверхности, небольшой такой бурунчик точно в момент взлета второй птицы — словно что-то собралось метнуться за ней, не успело и в последний миг остановило стремительное движение…

…Он отходил от пруда медленно, задом, не отрывая глаз от поверхности и не замечая, что в правом кулаке судорожно, как оружие, стиснута вилка. Опрокинутая четвертушка и две бумажных одноразовых тарелки так и остались на столе.

Лишь подъезжая к дому (перспектива встречи с автоинспектором и анализатором алкоголя показалась приемлемей ночевки в деревне), он понял все и облегченно рассмеялся своему опасливому недоумению, да что там — просто страху. Уж! Самый обычный водяной уж! Попал случайно и оголодал, наверное, бедняга, в таком крошечном водоеме… Надо выловить и отпустить в ближайшую речку, а то ведь изведет последних карасиков. А хищные лягушки-мутанты пусть остаются там, где им и положено быть — в малобюджетных фильмах ужасов. Вот так.

5.

Казалось, детство вернулось — он опять стоял на берегу и орудовал сачком. Правда, теперь снасть солиднее: четырехметровая жердь, согнутый из толстой арматурины обруч и капроновая сеть, скроенная на скорую руку из найденных в сарае не то картофельных, не то капустных сеток.

Бобик, только что потребивший очередную сардельку, тоже принимал самое активное участие в охоте на обитателя пруда — вертелся под ногами и приветствовал звонким тявканьем извлекаемую из воды сетку, а потом обнюхивал вытряхнутые на берег кучи водорослей с копошившейся в них всякой водяной мелочью. Трепыхающихся карасиков Леша отпускал обратно, а на жуков-плавунцов, неуклюжих личинок стрекоз и скользких тритонов не обращал внимания — сами до воды доползут, не маленькие.

Вода замутилась и стала совершенно непрозрачной, прибрежные водоросли изрядно поредели, но главный объект охоты оставался для огромного сачка недоступным. Леша подозревал, что причина тому в подводном рельефе — берега воронки круто уходили вниз, и на середине достать до дна никак не получалось. Через полчаса он прекратил бесполезные попытки.

— Ну что, Бобик-бобырик, — сказал Леша, откладывая сачок. — Черт с ним, пусть живет. Будет своя достопримечательность. Как в Лох-Несском озере. Ладно, хоть пруд почистили, а то совсем зарос бы за лето…

Он говорил и сгребал пахнущие илом водоросли в кучу — высохнут и можно сжечь, зола отличное удобрение… Истошный лай, совсем не похожий на недавнее добродушное тявканье, заставил резко обернуться. У них был гость.

Это оказался не уж, по крайней мере таких ужей Леша никогда не видел. Такого он никогда и нигде не видел — из воды вертикально поднималось нечто. У основания оно казалось толщиной с руку и равномерно сужалось к тоненькому кончику, поднявшемуся высоко над водой, по крайней мере на полметра выше головы Леши. Больше всего это было похоже… черт, да ни на что это похоже не было — совершенно гладкий отросток глянцево-серого цвета, не то с розоватым, не то с сиреневым отливом.

Мизансцена длилась секунд двадцать — Леша молчал, онемевший и парализованный — не страхом, страха он не чувствовал, к месту приковывала дикая нереальность происходящего; нечто возвышалось тоже молча и неподвижно, а Бобик захлебывался паническим, срывающимся на визг лаем. Надо что-то сделать, надо что-то немедленно сделать, но…

Нечто упало, со свистом резанув воздух. Так падает меч в смертельном ударе — стремительный, беспощадный и невидимый глазу. Упало на берег и исчезло, мгновенно втянувшись под воду. Вместе с ним исчез Бобик, не успевший даже взвизгнуть… Вода взметнулась в шумном всплеске, несколько крупных капель упали на лицо Леши — он развернулся и бегом бросился к дому. И заорал…

6.

— Я сошел с ума, — констатировал Леша совершенно очевидный ему факт. И прозвучало это почти даже радостно.

Он сидел дома (то есть в квартире Елизаветы Васильевны), за столом, украшенным довольно затейливым натюрмортом: литровая бутылка водки, на треть уже пустая, литровый же пакет томатного сока, два стакана, куча книг и журналов — от толстенных томов Брема до запыленных, вытащенных из дальних недр кладовки номеров «Юного натуралиста».

Брем был открыт на странице, изображающей щупальце гигантского кальмара — толстое, со множеством присосок, снабженных мелкими крючками. Пролитые на рисунок красные капли сока придавали щупальцу зловеще-натуральный вид, но с сегодняшним видением оно не имело ничего общего.

Леша опрокинул еще стаканчик, запил и со вкусом повторил:

— Я болен, я сошел с ума. Сбрендил, свихнулся, тронулся крышей.

Мысль успокаивала.

Если ты болен — значит, можешь вылечиться. Вылечиться и без всякого страха подходить к колодцам, или к наполненным мыльной водой ванным, или даже к прудам-воронкам — подходить, не опасаясь, что оттуда высунется не то червяк-переросток, не то чье-то щупальце, обовьет тебя и утащит в себе в глубину…

Он выпил еще, благостно улыбнулся и никак не отреагировал на звук отпираемого замка входной двери.

— Ты сошел с ума, Виноградов! — Ирина, оставив сумку в прихожей, стояла на пороге кухни. В минуты раздражения она всегда называла мужа исключительно по фамилии.

— Ага, я сошел с ума, — покладисто согласился Леша, не делая никаких попыток оспорить самоочевидный факт.

— Вот и отлучись на два дня… Пить водку в такую жару, и без закуски, и в полном одиночестве… Да ты алкоголик, Виноградов! Тебе лечиться надо!

— Ага, мне надо лечиться, — опять не стал спорить Леша, сам только что пришедший к аналогичному выводу.

Добротный семейный скандал никак не желал разгораться. Ирина достаточно хорошо знала мужа, чтобы ясно представить, что произойдет дальше: будет так вот сидеть, глупо улыбаться и соглашаться со всеми обвинениями и попреками. А то еще и уснет на середине фразы — замолчит на полуслове, прислонится к стенке и самым преспокойным образом захрапит.

— Мы с тобой завтра поговорим, Виноградов! — зловеще пообещала она и вышла, хлопнув дверью кухни — тещина посуда в тещином буфете противно задребезжала.

— Поговорим, — сказал в пустоту Леша и опять потянулся к бутылке.

Нет ничего и никогда не было — ни пруда, ни его хищного обитателя — эта заполненная водой и тиной яма ему привиделась, а на участке там ровное и гладкое место… И исчезнувший в глубине Бобик тоже никогда не существовал в действительности — просто разговаривал сам с собой, а воображение нарисовало помахивающего хвостом маленького слушателя…

Вполне может быть, что все вокруг тоже плод больной психики: и это наследство, и эта опостылевшая квартира, и Ирка, якобы сидящая сейчас в дальней комнате. А на самом деле он лежит сейчас…

Где он сейчас лежит, Леша Виноградов придумать не успел — уснул, опустив голову на «Жизнь животных» Брема…

7.

— Вы, Алексей Николаевич, не совсем ясно представляете суть психотерапии. Я никак не могу дать вам таблетку, которая в одночасье снимет все ваши проблемы. Я не психиатр, я психоаналитик. Это они — психохирурги, даже психомясники — колют пациентам убойные снадобья, терзают электрошоком и упаковывают в смирительные рубашки. Психоанализ — это долгая и кропотливая работа с человеком, у которого в мозгу никаких патологий нет и который может и должен сам решить свои проблемы — с моей профессиональной помощью. Корни этих проблем часто лежат очень глубоко — в далеком прошлом, в почти забытых отношениях с родителями и самостоятельно разобраться…

Зачем я сюда пришел? — подумал Леша, чувствуя, что перестает понимать смысл мягких, обволакивающих слов доктора Саульского, толстого и важного, как метрдотель «Астории», — настолько красиво-закругленные (наизусть что ли учит, по бумажке?) фразы мало соответствовали тому, что Леша считал своими проблемами. Зачем сюда пришел? — а куда еще идти? Несмотря на вчерашний пьяный кураж, приземляться где-нибудь на Пряжке с диагнозом «белая горячка» совсем не улыбалось. Корни проблемы действительно лежали глубоко, по крайней мере четырехметровая жердь сачка до них не достала, вот только профессиональная помощь мозгоправа в этом вопросе вызывала серьезные сомнения…

Леша собрался с силами и снова попытался вникнуть в рассуждения разливающегося соловьем труженика психоаналитической кушетки.

— Символизм ваших видений для опытного взгляда специалиста вполне очевиден — воронка, отверстие, из которой исходит смертельная опасность — достаточно конкретный символ женщины. Возможно, таким образом подсознание реагирует на вашу жену или тещу. А может быть, в ваших отношениях с матерью было что-то, уже прочно позабытое, что порождает именно такой образ. Необходима долгая и тщательная работа — с моей помощью вы сами осушите до дна свой пруд и сами уничтожите всех притаившихся на его дне чудовищ…

— Осушить пруд? Это интересная мысль! Осушить… Спасибо, доктор, вы мне очень помогли… — и Леша стал прощаться, невзирая на все возражения получавшего почасовую оплату эскулапа, настроившегося уже на долгую и вдумчивую беседу.

8.

Фотограф оказался совсем молодой, лет на пять-шесть моложе Леши, и его попытки казаться деловым и профессиональным выглядели несколько по-детски наигранными. Фотографа пригласила через агентство Ирина. Эти два дня отношения у них с Лешей оставались натянутыми — называла по фамилии и ночевала в другой комнате, а про договоренность еще раз осмотреть дом с участком и не вспоминала. Леша тоже не стал возвращаться к этой теме, последнее время его нежелание продавать наследство сильно поколебалось.

— Та-ак, лучший ракурс, по-моему, будет вот оттуда, от водоема… Кстати, не забудьте упомянуть про него в объявлении, — с этими словами молодой человек решительными шагами направился в сторону пруда, на ходу что-то подкручивая в оснащенной мощным объективом фотокамере.

Понятно.

Пруд, по меньшей мере, еще кто-то видит. Но как быть с тем, кто сидит в пруду?

Леша не пошел с фотографом. Благоразумно остался метрах в десяти-двенадцати от берега. Внимательно наблюдал, прикрывая ладонью глаза от солнца — что будет дальше.

Дальше ничего экстраординарного не произошло. Юноша спокойно расхаживал по берегу, так и этак прикидывал лучшую точку, сетовал на мешающие ветви яблонь — в общем, всячески демонстрировал, что изобразить недвижимость в наиболее соблазнительном для покупателя виде задача отнюдь не простая, требующая творческого подхода и соответствующего вознаграждения.

Наконец, остановился, приник к аппарату и тут же Леша увидел, как за спиной у него из воды медленно поднимается знакомый розово-серый отросток — полметра от поверхности, еще выше — Леша попытался крикнуть, но горло издало какие-то сдавленные звуки, отчаянно махнул рукой: оглянись, да оглянись же, дурак! — фотограф не понял и что-то сказал в ответ про мешающее дерево. Отросток поднялся еще выше, чем в прошлый раз — и способной отвлечь его внимание собачонки на берегу не было.

Он закусил губу, прекрасно понимая, что плод расстроенной психики причинить вред никому постороннему не в состоянии; что надо подойти, взять фотографа за руку, развернуть лицом к пруду — и наваждение исчезнет, развеется… Леша даже сделал шаг вперед, но остановился… не мог, просто не мог…

А фотограф покачал головой и решительно направился от пруда к нему. Отросток качнулся было ему вслед и стал втягиваться обратно.

— П-п-посмотрите! — дар речи наконец вернулся к Леше.

Юноша недоуменно обернулся, повинуясь настойчивому жесту, но за короткое время этого его движения нечто успело окончательно и бесследно исчезнуть.

— Нет, с того берега ничего не получится, дом будет казаться слишком мелким, — ничего не понял фотограф. — А с этого нормально, вот только сарай картину портит. Ничего не поделаешь, придется снимать от дороги.

Леша уныло кивнул. Действительно, ну что тут поделаешь?

9.

Рекламное объявление не лгало, цена на агрегат оказалась на самом деле символической. Доставка в Спасовку — и та обошлась дороже. А ремонт и вправду требовался небольшой, прямо скажем, совсем пустяковый ремонт — Леша заменил свечу да прочистил карбюратор — и четырехсильный одноцилиндровик, выпущенный треть века назад, добросовестно затарахтел. Завертелся пропеллер воздушного охлаждения и зачавкал поршень-диафрагма насоса. — за издаваемые характерные звуки сие чудо техники именовалось в просторечии «лягушкой». Прозвище придумали строители, осушавшие затопленные котлованы подобными устройствами.

Скажу, что нашел здесь, в сарае… А то узнает Ирка про такую покупку — мало мне не покажется, подумал Леша, заглушая двигатель. И так постоянно пилит, что работу совсем с этим домом забросил…

Работу он действительно забросил, но отнюдь не по своей вине — июль, жара, полный застой: потенциальные заказчики греют косточки на пляжах и смывают трудовой бизнесменский пот в теплых морских волнах… За всю неделю на электронном адресе единственный заказ — отнюдь не длинное письмо на итальянском, которое он перевел за десять минут, почти не заглядывая в словарь. Но жене и теще объяснять ситуацию бесполезно — по их мнению, оправдать мужчину, не носящего в дом деньги мешками, не может ничто…

Леша вздохнул и навалился на тронутую ржавчиной станину насоса. Литые катки-колеса, казалось, приросли к осям, но затем с огромным трудом и жутким скрипом провернулись — «лягушка» медленно покатила к пруду.

А потом он увидел деда Серегу, единственного из соседей, с кем был более-менее знаком. Тот пролез сквозь прореху в кустах крыжовника, разделяющих их участки, и направлялся прямо к Леше, явно заинтригованный видом здоровенного громоздкого насоса — в округе для полива и прочих надобностей использовали чаще всего портативные погружные «Малыши».

Леша остановился и торопливо прикрыл промасленной ветошью лежавший на поддоне «лягушки» топор. Орудие это он отыскал в сенях и наточил до бритвенной остроты после визита фотографа. Галлюцинации галлюцинациями, а с топором приближаться к пруду как-то спокойнее…

— Ты, никак, Леха, яму выкачать задумал? — первым делом спросил дед Серега, протягивая для рукопожатия широченную ладонь. — Правильно, я давно Якову говорил: надо чистить, ил вычерпывать. Ил прудовый-то для грядок пользительней любого навоза… А так зазря на дне лежит, только комарье в нем разводится. Вроде и место у нас сухое, высокое, а комары вечером так в окна и летят… Ну давай, помогу что ли…

И он пристроился с другого края насоса — невысокий, мощный, жилистый, с коричнево-загорелой лысиной, похожий в свои почти семьдесят на старый дуб, не поддающийся ни ветрам, ни грозам, ни времени…

Вдвоем они быстро докатили агрегат до берега. Пока Леша пристыковывал толстый гофрированный шланг и укладывал жестяные желоба, долженствующие отводить в ближайшую канаву выкачанную воду, дед Серега уселся на березовый чурбак в тени яблони и завел неторопливый разговор о том, о сем: о безбожных ценах на рынке, о непонятно почему переставшей доиться козе, которую придется резать (не надо ли, кстати, мяса по дешевке?), о тле, опять напавшей на смородину…

Леша слушал вполуха и отвечал коротко, постоянно посматривая на неподвижное зеркало воды и стараясь не поворачиваться к пруду спиной.

Как он в глубине души и подозревал, тот, кто сидит в пруду, ничем не проявил себя. Очень хотелось спросить деда: не видал ли он, случаем, со своего участка чего-нибудь подозрительного? Ну, например, вставшего на дыбы навозного червя ростом с хорошую оглоблю? Но дед Серега выглядел абсолютно приземленным материалистом, способным после такого вопроса только посоветовать плотнее закусывать (не надо ли, кстати, сала по дешевке?). И Леша не спросил ничего.

Потом он дернул за шнур стартера, движок заработал и разговаривать стало трудно — дед еще раз пожал ему руку и неспешно отправился обратно. Леша печально проводил его взглядом, но повода попросить остаться так и не придумал… Теперь, никуда не денешься, надо ждать гостя. Скромного такого гостя, не любящего шумного общества. И являющегося, только когда хозяин скучает в одиночестве.

Все шло по плану — двигатель ровно трещал, насос поквакивал, вода бодро журчала по наклонным желобам. Леша стоял в отдалении от воды — топор в правой руке. Поглядывал то на ее поверхность, то на «лягушку» — очень его беспокоил приводной ремень, старый, обтрепанный, с торчащими в стороны махрами ниток — порвется, пойди поищи подходящую замену.

Заметной убыли в пруду не наблюдалось. Стоило, наверное, воткнуть в дно у берега палку с делениями — но что-то совсем не хотелось подходить слишком близко и наклоняться над водой. Производительность у «лягушки» около четырех кубов в час, ну, если сделать скидку на износ, то поменьше… Сколько воды может быть в этой яме? Если принять воронку за правильный конус с диаметром основания шесть метров и глубиной… ну пусть будет тоже шесть… Черт, есть ведь какая-то школьная формула для объема конуса… Вроде половина от объема соответствующего цилиндра… или нет…

Леша (всегда «плававший» в точных науках) не успел сделать даже грубый расчет и прийти к совершенно неожиданному для себя и неприятному выводу о том, что выкачивать яму досуха придется около трех суток — ровный звук работающего насоса сменил тональность.

Он встревоженно посмотрел на агрегат — вроде все двигалось как положено, но вместо полноводного потока по желобу катилась тоненькая иссякающая струйка. Перевел взгляд на исчезающий в воде шланг — ага, так и есть, сжимается в такт кваканью насоса, чем-то забился, надо вытащить и прочистить…

… Рывок был направлен не по оси шланга, но вбок и вглубь — и семидюймовая, армированная стальной проволокой резиновая труба не соскочила с металлического патрубка насоса — с громким треском порвалась и тут же исчезла в глубине. Но пруд не успокоился обманчивым зеркалом, как бывало раньше — что-то там продолжало ворочаться, поднимая теперь совсем не рябь и не легкие буруны.

Хотя и большими волнами это не было, нет в крошечном водоеме места для разбега больших волн. Просто бурлящая вода перекатывалась от одного берега к другому, совсем как при полоскании белья в корыте — ударялась о берега, обливая все вокруг, вставала почти вертикально и устремлялась обратно.

На долю секунды промелькнул, оказавшись на поверхности, перекрученный шланг с разодранным, разлохмаченным концом — но тут же скрылся — и (показалось?) что другой его конец исчезал в смутно виднеющемся сквозь пузыри и перепутанные струи… в чем? непонятно, в чем-то большом, движущемся, округлом и меняющем форму. Звуков водяной катавасии не было слышно — все заглушал завывающий вхолостую двигатель.

Леше казалось даже, что подрагивает земля под его подошвами. Но, может быть, просто дрожали ноги, медленно, шажок за шажком, пятящиеся от пруда. Споткнулся о чурбак деда Сереги, с трудом удержался от падения, развернулся, готовый припустить к дому и… Истошный вой движка замолк, резко и неожиданно. Против воли он глянул через плечо: агрегат оставался на месте, что происходило на поверхности (или под нею) — отсюда уже не видно, по крайней мере через берега вода не выплескивается. Но… возможно, ему и показалось, но высокая и густая, никем не кошеная в это лето трава между ним и «лягушкой» шевелилась и сгибалась гораздо сильнее, чем то мог сделать сегодняшний легкий ветерок — и эпицентр шевеления явственно и довольно быстро продвигался в сторону Леши…

Таких результатов в спринте он в жизни не показывал, Леша всегда недолюбливал спорт — а сейчас несся с олимпийской прытью, не глядя под ноги, напрямик, напролом — под ступней что-то подалось, он сбился с бега и, конечно, не удержался на такой скорости, упал лицом в молодую, всю в белых цветах, крапиву — не чувствуя жгущих листьев.

Цап! — что-то пружинисто и цепко ухватило за лодыжку. Леша даже не закричал — заверещал пронзительно и тонко, как попавший в капкан заяц, как поросенок, почувствовавший яремной веной первое касание отточенной стали.

Тут же замолк и рванулся с утроенной, с удесятеренной адреналином силой — ничто и никто, казалось, не выдержит такого рывка: или отпустит, или просто оторвется ступня — не оторвалась и не отпустило. Ногу потянуло обратно. Вокруг щиколотки затянулось кольцо боли.

Какая-то, совсем малая, часть мозга еще боролась, еще не поддалась древней животной панике: топор, где топор?! выронил его сейчас?! или раньше?! где-е-е??!! — он лихорадочно шарил в крапиве, под руку попались обломки трухлявых, осклизлых досок, еще какое-то зловонное гнилье — нету, нету топора! — пальцы ухватили что-то небольшое и твердое, выдернули из сплетения стеблей — длинное зеленое горлышко винной бутылки, «розочка» с острыми краями. С этим пустячным оружием он извернулся назад с отчаянием схваченной крысы — и замер.

Кромсать, резать, рвать ногтями и грызть зубами оказалось некого — ногу охватывала петля заржавленной проволоки. Целый клубок ее валялся тут, на заброшенной мусорной яме, куда впопыхах влетел Леша, проломив деревянную прогнившую крышку. Никакого шевеления в зарослях крапивы не наблюдалось. Он высвободился из силка и торопливо заковылял к дому сквозь бурьян и крапиву, обходя теплицу и сарай с дальней, неудобной, самой удаленной от пруда стороны.

Очки остались где-то позади, куда он не вернулся бы сейчас и под дулом пистолета; не замеченная вовремя притолока входной двери в очередной раз врезала по макушке — Леша зашел в сени, ничего не почувствовав.

Тряслось все: и руки, и ноги, и губы, и все внутренние органы. Он щурясь, ощупью поискал на столе стопку, не нашел, припал губами к горлышку припасенной бутылки — и не отрывался долго, зубы стучали по стеклу, пролитая водка стекала с подбородка, к которому прилипла какая-то бесформенная гнилая гадость — не то картофельные очистки годичной давности, не то еще что-то…

10.

Она меня отравила, думал Леша, понуро сгорбившись за рулем и напряженно сощурившись — старые очки оказались на пару диоптрий слабее, чем нужно, и глаза отчаянно болели. Точно отравила, других вариантов быть не может. И точно она — работала ведь фармацевтом, прежде чем податься в эту непонятную многоуровневую торговлю.

ЛСД или другие синтетические аналоги — все симптомы налицо, один к одному: яркие и совершенно жизненные галлюцинации наяву, другими людьми, естественно, никак не видимые…

Но зачем?

Избавиться от надоевшего зятя могла и проще — выгнать из квартиры, и все дела, я у нее не прописан, у меня вообще прописка тихвинская… А временная, студенческая, давно закончилась…

Побоялась, что уйдет и Ирина?

Хм-м… Все, конечно, может быть… Уговорить развестись с угодившим в дурдом мужем, наверное, проще… Правда, тогда должна посматривать хоть искоса, интересоваться: как подействовало? Или мастерски скрывает свой интерес к возможным симптомам? Ведь в четверг, после эпопеи с насосом, я вполне созрел для психушки…

А что будет сегодня при виде этой проклятой ямы? И телефон под рукой, недолго вызвать спецтранспорт — и в Саблино с песнями… Или куда там сейчас буйных возят…

Женщины щебетали о своем на заднем сиденье и не обращали на его молчаливые раздумья никакого внимания — то есть вели себя вполне естественно, не проявляя ни малейшего подозрительного любопытства: теща живописала подробности недельного отдыха на даче у подруги, жена задавала заинтересованные вопросы, параллельно с неприязненным любопытством поглядывая в окно — в Спасовку ехала в первый раз, да и вообще за городом бывала редко.

Судя по мимике, окрестные пейзажи Ирину раздражали — хотя, похоже, ее бесил субботний вояж еще задолго до выезда из дома.

Инициатором поездки выступала Елизавета Васильевна, всерьез заинтересовавшись идеей сплавить молодую чету в деревню. Поэтому, закончив описание отдыха, она, наоборот, начала вслух восхищаться открывающимися видами. Тещу умиляло все: и живописно разваливающиеся избушки; и, напротив, выросшие на задах старых участков новенькие двух-трехэтажные виллы с готическими башенками; и торопливо пересекшая дорогу стайка белых гусей; и невысокие сельские водонапорные башни, в местах побогаче — крашенные серебрянкой, в остальных — буро-ржавые; ветеранам второй мировой они наверняка напоминали немецкие гранаты с длинной ручкой, а психоаналитику-фрейдисту Саульскому… ну, всем известно, что напоминает фрейдистам большинство окружающих их предметов…

Голову Леше сверлила странная мысль: наверное, его чувства, когда ногу сдавила тугая петля проволоки, были сродни ощущениям водных обитателей, накрываемых розовой марлей Лешиного сачка. Тогда, в далеком детстве… Интересно, сходят с ума тритоны и жуки-плавунцы? Все может быть… Если есть какая-то нервная деятельность, какие-то поведенческие реакции — отчего бы не быть и их расстройствам… Но вот тещами шныряющая в воде мелочь не отягощена, это точно.

Ладно, мрачно подумал Леша, дорогую тещу недолго проверить, есть у меня одна идея…

Женщины выгрузились из машины и медленно двинулись по участку, продолжая гнуть начатую еще в дороге линию: теще все нравилось, а ее дочь воротила от всего нос, один раз даже довольно ехидно намекнув, что они с мужем, так уж и быть, готовы уступить столь приглянувшуюся дорогой маме недвижимость — в обмен на городскую жилплощадь, разумеется…

Леша благоразумно не вступал в дискуссию, отперев дом, держался поодаль и, нервно переступая с ноги на ногу, выжидал: пойдут к водоему или нет?

Не пошли — постояли на крыльце и зашли внутрь дома, продолжая о чем-то спорить… Он опасливо выглянул из-за дальнего угла сарая — у пруда все мирно и спокойно, абсолютно ничего подозрительного. Правда, наблюдается маленькое изменение в окружающем пейзаже — неизвестно куда испарился весящий два центнера насос-«лягушка».

Исчезновение это его поначалу никак не расстроило — насос, как и Лешин мохнатый приятель-Бобик, вполне мог быть плодом заботливо подсыпанных тещей в сахарницу галлюциногенов (точно! именно в сахарницу — гости к ним не ходят, а Ирка в своей борьбе за здоровый образ жизни к «белому яду» не прикасается).

Потом, однако, он кое-что вспомнил. Вернулся к «четверке», пошарил в бардачке. Достал сложенный вчетверо лист тонкой желтоватой бумаги — товарно-транспортную накладную на «лягушку». На вид — совершенно реальная бумага, шуршит в руках, на галлюцинацию никак не похожа, печать вот круглая: ЗАО «ЛенспецСМУ-25», в углу три масляно-грязных отпечатка пальцев, оставленных перевозившим агрегат шофером…

Спрашивать жену или тем более тещу, видят ли они сей документ, не хотелось — первый шаг к психушке, понятное дело.

Леша оторвал краешек накладной, свернул трубочкой, чиркнул зажигалкой… Поколебавшись немного, сунул в желтый огонек палец — заорал, уронил мини-факел, затоптал торопливо, долго дул на вполне материальный и жутко ноющий волдырь. Разозлился сам на себя: совсем ты, мужик дошел! Да сперли твой насос, обычное дело. Увидели, что плохо лежит, — и укатили ночью, в хозяйстве вещь полезная…

Злость на себя, на жену, на тещу, на проклятого прудового жителя нарастала и он торопливо пошагал к крыльцу, пока не прошел боевой запал этой злости…

— Алексей, вы не видели мою сумку? Она лежала здесь, на крыльце… — теща вышла из дома с очень недовольным выражением лица, похоже, так и не договорившись ни о чем с дочерью.

— Я… ее… — промямлил Леша, вытирая холодную испарину со лба, — я ее туда… к пруду снес…

— Зачем? — теща удивилась совершенно искренне.

Понятно… Все правильно, почем ей знать, где и откуда полезут вызванные ее отравой призраки — из пруда или из городской канализации…

— Я… ну, думал… может, перекусим… ну, на свежем воздухе…

— Зря вы так думали, — ледяным тоном отрезала Елизавета Васильевна, обладавшая незаурядным даром без единого грубого слова дать Леше почувствовать, какой он кретин, дебил и полный дегенерат… И уверенной, быстрой походкой пошла за сумкой, не снисходя до просьбы принести обратно.

Леша злорадно смотрел на ее летний брючный костюм и шляпу с неимоверно широкими полями. По случаю выезда в безлюдное загородное местечко теща позволила себе некую экстравагантность в наряде — и сказать, что цвета ее одежды были кричащими — ничего не сказать. Они не просто кричали — они истошно вопили, пронзительно свистели, подпрыгивали на месте и размахивали конечностями. А воздействием на сетчатку глаза немногим уступали светошумовой гранате «Заря».

Если тот, кто сидит в пруду, реагирует на внешние раздражители не только в лице Леши, то… Но и он внес свою маленькую лепту — осторожно положив на дальнем берегу сумку и отойдя на безопасное расстояние, зашвырнул в пруд два кирпича…

Теща обходила пруд, стараясь не наступить на кучки гниющих водорослей. Леша, затая дыхание, следил за нею и сам не знал, чего хочет больше — чтобы все оказалось его горячечным бредом или…

11.

— Мама?!

Ирка — встрепанная, с пылью в волосах — все-таки услышала, что-то услышала, находясь в доме. Плеск воды? Сдавленный крик, перешедший в бульканье?

— Виноградов, где мама? — глаза ее метались по участку, как два напуганных крысенка.

Он медленно повернулся к ней, выпрямившись во весь рост, развернул плечи и ответил после тяжелой паузы:

— Разве я сторож маме твоей? И у меня есть имя.

Сделал три уверенных шага к крыльцу и повторил раздельно:

— У меня. Есть. Имя.

Ирина смотрела на мужа сейчас (и всегда!) сверху вниз, она вообще была на четыре сантиметра выше, но под его давящим взглядом из-под очков сжалась, ссутулилась, отступила назад, сказала неуверенно, прислонившись к двери:

— Ты чего, Вино… Леша?

— Ничего, все в порядке, — жестко улыбнулся он углами губ, поднимаясь по ступеням. — Пошли в дом. В наш дом.

Конечно, ничего этого не было. Все это Леша представил, пока теща возвращалась от пруда с сумкой. А Ирка действительно выскочила на крыльцо с совершенно ледяным лицом. Леша попытался принять тот суровый и мужественный вид, который только что вообразил: напряг скулы, стиснул кулаки и распрямил узкие плечи — и тут же скривился, сдавив невзначай ноющий волдырь ожога.

Ирина не обратила никакого внимания на его мимические попытки, прошла к машине, не глядя ни на мать, ни на мужа.

— Запирайте дом, Алексей. Мы уезжаем, — Елизавета Васильевна явно не собиралась посвящать его в подробности разговора с дочерью и в детали принятых (или отложенных?) решений.

— Но ведь… мы ведь еще… постройки… теплица, фундамент для бани… — залепетал Леша совсем уж невразумительно.

— Мы уезжаем, — повторила теща с плохо скрытым презрением.

Если бы кто-то сказал этой высокой, моложавой, абсолютно спокойной женщине, что зять подозревает ее в отравлении (его? этого слизняка?) — она смеялась бы долго, весело и абсолютно искренне. Ну и возомнил зятек о себе, да чтобы растереть такого в порошок, достаточно одного слова и короткого взгляда — а потом хорошенько проветрить комнату…

12.

С этим надо кончать. С этим надо кончать, — твердил Леша про себя два последних дня. Не конкретизируя, впрочем, с чем надо кончать: с такой вот непутевой семейной жизнью, с осточертевшим обществом тещи или с тем, кто живет в пруду. Наверное, он имел в виду все сразу. Но начать решил именно с пруда.

Последняя попытка должна стать окончательной. Довольно. Хватит. Где бы не была проклятая яма — в его мозгу или на дедушкином огороде — сегодня и сейчас он с ней покончит. Убьет всех таящихся на дне призраков и зысыплет самосвалом песка, если надо — двумя самосвалами. А потом разберется и с другими проблемами. Пришло время.

Он поднес огонек зажигалки к кембрику, плотно набитому спичечными головками — в воде такая штука горит никак не хуже бикфордова шнура. Кембрик исчезал в недрах толстой трубы — корпуса старого автомобильного насоса. Чтобы снарядить это оружие возмездия, пришлось вспомнить все навыки пиротехника-любителя времен средних и старших классов (а нынешние, ха! — так вот не смогут, куда уж им, избалованы китайскими ракетами да петардами…).

Но основная убойная сила отнюдь не в насосе, он только должен привести в действие главное оружие — плотно забитый, загерметизированный корпус с четырех сторон сжимали крутые бока здоровенных, двадцатипятилитровых бутылей толстого стекла. Бутылей с концентрированной серной кислотой — центнер с лишним чистого олеума. Или не олеума? С химией у него в школе обстояло еще хуже, чем с геометрией — но не надо быть Менделеевым, чтобы понять — такая доза убьет и растворит все, что угодно. И кого угодно.

Как он дрожал, покупая эти четыре бутыли! Почему-то Леше казалось, что такое количество кислоты может понадобиться частному лицу для одной-единственной надобности: растворить в ванной и спустить в канализацию нечаянно образовавшийся в собственной квартире (всякое в жизни бывает!) криминальный труп… Надо думать, менеджеры фирмы «Балт-Реактив» придерживались схожих жизненных принципов — и наотрез отказывались продавать кислоты частным лицам.

По счастью, почти на каждом рынке есть неприметный ларечек с надписью: «Печати, штампы, бланки.» Приобретенную там за смешную сумму доверенность несуществующей фирмы Леша протягивал дрожащей рукой и заказывал товар прерывающимся голосом. Казалось — сейчас где-то под столом сработает потайная кнопочка, и суровые парни в камуфляже поволокут Виноградова А.Н. на предмет выяснения потребностей в таком количестве убийственной жидкости… И он (а что еще делать?) пригласит их на берег маленького такого, но оч-чень уютного водоема… Обошлось. И через весь город кислоту он довез без приключений.

…Содержимое кембрика вспыхнуло, огонь пополз внутрь пластиковой трубки, выбрасывая наружу искры и вонючий сизый дымок — «раз…» сказал про себя Леша и поспешил (стараясь, однако, не слишком топать) к другому, снабженному противовесом, концу деревянной конструкции, отдаленно напоминающей не то самый древний из шлагбаумов, не то журавль над деревенским колодцем.

Старина Архимед не подвел, закон рычага сработал без осечки — чудовищный заряд, раза в полтора тяжелее своего создателя, осторожно проплыл по воздуху и застыл над самой серединой пруда; аккуратно, без плеска, коснулся поверхности и медленно погрузился почти полностью, над поверхностью торчал лишь дымящийся кембрик.

«Двенадцать… тринадцать…» — дрожащей рукой Леша выдернул заранее воткнутый в дерево конструкции скальпель. Полоснул по натянутому струной нейлоновому шнуру — тут же, не ожидая падения на дно заряда и реакции на это тех, кто сидел в пруду — бросился бежать. Не в слепой панике, как в прошлый раз — заранее выбранным и выверенным маршрутом.

Оказавшись в безопасном далеке, выглянул из-за угла сарая, продолжая отсчитывать секунды. Сработало на тридцать пятой.

Пуф-х-х-х!!!

Не очень эффектно, взрыв сквозь толщу воды донесся негромким глухим хлопком, но бутыли он наверняка разнес и Леша знал — сейчас там, у дна, царил ад.

Ему казалось, что поверхность вздулась огромным пузырем, потом вздыбилась концентрическими кругами — может, действительно на дне подыхал кто-то большой, а может, просто затихала ударная волна взрыва — отсюда, издалека, разобрать трудно. Но скоро все успокоилось — ни единой капли не выплескивалось над зелеными берегами…

Вот и все.

Так просто. Больше в пруду никто не сидит. Можно зарывать. Ничего и никого живого в этой луже теперь нет. Поделись улыбкою своей — дурацкая песенка крутилась в голове победным маршем.

Леша улыбнулся — именно так, как не получилось у него в субботу на глазах у жены. Ну, с женой и тещей разговор еще будет…

13.

Выждав для гарантии несколько минут, он направился к пруду неторопливой и уверенной походкой человека, хорошо сделавшего главное и трудное дело…

… Он не ошибся — ничего живого действительно в пруду не осталось, а что осталось — в мучениях издыхало. Но главного Леша никак не ожидал — пруда как такового тоже не было.

Воронка — без воды. Крутые склоны покрыты липкой грязью. Там бьются умирающие, с разъеденной чешуей и выжженными глазами рыбы (надо же, водились ведь и вполне крупные!) — разбрасывают в стороны брызги ила и воды, ставшей внезапно такой жгучей и ядовитой. Одни из рыб замирают навсегда, другие скатываются вниз, на дно… нет, дна у воронки не осталось (или никогда не было?), вместо него — ровный, чуть больше метра в диаметре, круг бездонного на вид провала. Или норы. Или шахты. Или дыры, ведущей непонятно куда и уж совсем непонятно зачем…

Это куда же я прожег… — оторопело подумал Леша, затрудняясь определить, что же именно он прожег. И тут пришел звук, пришел оттуда, снизу, из глубин дыры — звук напоминал шкворчание масла на раскаленной сковородке… Если вылить цистерну масла на сковороду с футбольное поле размером.

Бежать!!! — команда мозга не успевает дойти до мышц, все происходит слишком быстро.

В верхней, кое-как освещенной дневным светом части шахты возникает бурлящая, пузырящаяся масса. Не вода, воды в этой жиже мало — слизистое, неоднородное месиво. Кажется — там мелькают в безумном танце и извивающиеся куски чего-то еще живого, и только что ставшего мертвым, и бывшего мертвым всегда — а может, это только кажется. Рассматривать некогда — чудовищная пушка выплевывает чудовищный заряд. Кошмарный гейзер взлетает над воронкой и тут же падает. Горячая, обжигающая слизь летит во все стороны.

Возвращаются назад не только улыбки. Заряды кислоты — тоже.

…Наверное, он рефлекторно успел прикрыть лицо ладонями… или очки спасли глаза… — и Леша продолжал видеть, несмотря на дикое жжение на лице и руках, залитых кипящей грязью. Инстинктивно рванулся туда, где виделось спасение — к бочке, к старой железной бочке с дождевой водой — скорей окунуться, скорей смыть проклятую гадость, разъедающую одежду и кожу…

До бочки десяток шагов, не больше, но ему казалось, что бежит целую вечность — земля то уходила вниз, то резко бросалась навстречу. Ноги подкашивались, как после непомерной дозы спиртного. Он рухнул на четвереньки, продолжая попытки доползти, добраться, ничего не получалось и тут сошедшая с ума земля нечаянно помогла — вздыбилась, опрокинула бочку навстречу.

Он жадно нырнул в хлынувший благодатный поток, на секунду позабыв обо всем, что творилось вокруг — смывал ядовитую слизь и срывал расползающуюся под руками одежду, спасительная река иссякала, он зачерпывал уже с земли жидкую грязь, втирая ее в горящее огнем лицо — но это была целительная грязь, спасающая, умеряющая невыносимое жжение…

Когда он наконец смог взглянуть вокруг? — кто знает, секунды не исчезли, просто потеряли всякое значение… — но кипевшее буйство неведомых сил все еще продолжалось… Сначала в глаза бросились последствия землетрясения (землетрясения? — да черт его знает, он никогда не попадал в землетрясения, но ничего иного на ум не приходило, да и некогда ломать голову).

Вставшая дыбом земля, столь удачно опрокинувшая бочку, так и осталась вздыбленной — в виде вала, покрытого глубокими трещинами и разрывами дерна, широкого и невысокого вала — больше всего увиденное напоминало след исполинского, со слона размером, крота, проползшего у самой поверхности.

Вал проходил как раз под старым домом — точнее под тем немногим, что осталось теперь от него и от сарая — лишь на отшибе, чуть в стороне, как гнусная издевка стояла совершенно целая дощатая уборная… Плодовые деревья, по корням которых прошел вал, наклонились в разные стороны, два огромных старых тополя у дороги просто рухнули; асфальт проезжей части вспух неровными, словно обгрызенными, плитами… Там же, у выкорчеванной колонки, бил из разорванной трубы чистый и звенящий родник…

Туда, туда! — жжение вернулось, лицо припекало. Он поднялся на ноги, подземные толчки не исчезли, но ослабли, он приноравливался к ним, как моряк к качающейся палубе корабля… Поднялся и увидел — вспучивший землю вал не закончился ни на его участке, ни на порушенной дороге — уходил, слегка загибаясь, в поле; зацепил наискось участки новой застройки (там что-то горело-дымило и доносились приглушенные расстоянием крики).

Но, самое главное, — вал продолжал расти!

Крот-гигант продолжал работу со скоростью быстро бегущего человека. Леша, позабыв про стремление к роднику, завороженно следил, как вспухает, вздыбливается заросшее люцерной поле, как вал приближается к бетонным опорам шестикиловаттной линии — готово, одна накренилась, зависла на вытянувшихся струной проводах («голова» вала проползла дальше) — и рухнула — треск, синие молнии бьют в землю, и она, земля, набухает уже не в длину — неподвижным, растущим лишь в ширину и в высоту исполинским холмом-нарывом…

И тут тряхнуло по-настоящему, тряхнуло так, что все предыдущее показалось легкой разминкой и прелюдией: земля встала вертикально, зеленой, топорщащейся кустами и деревьями стеной — и тут же рухнула обратно, презирая все законы гравитации — рухнула, чтобы сейчас же вздыбиться снова.

Трещины распахивались хищными ртами. Схлопывались обратно — со всем, что в них провалилось…

Воздух выл.

Он просто отключился на какое-то время — защитная реакция организма, не предназначенного эволюцией для таких свистоплясок — а когда снова включился, все закончилось — и стало совсем иным.

…Леша лежал на дне котловины — круглого большого провала в земле, диаметром, пожалуй, около километра — трудно точно определить, где заканчивается все более пологий склон и начинается первозданное ровное поле. Дом, вернее остатки Лешиного дома, оказались почти в самом центре котловины, где землю больше всего истерзали разломы и трещины. И из этих трещин начала сочиться вода, с каждым мигом усиливая напор. Она тут же смывала слизь и мусор, мешалась с вывернутой темной землей, превращаясь в мутную жидкость, почти в жидкую грязь — но он видел, что изначально это самая обычная вода, прозрачная и чистая…

Все действительно кончилось, понял Леша. Того, кто сидел в пруду (да нет, конечно под прудом!) — больше нет.

Сдох, сдох, сдох!!!! Или навсегда сбежал…

Бог знает, кем или чем было это и зачем проковыряло щелку-глазок в стене между мирами… Да и черт с ним, пропади оно пропадом…

От таких размышлений — одновременно он зачерпывал сочащуюся под ногами муть и обливал не перестающие припекать лицо и тело — от этого простого и приятного занятия Лешу оторвала мысль, что скоро он окажется на дне красивого круглого озера глубиной метров двадцать-тридцать. А для заплывов на длинные дистанции сил совсем не осталось…

Леша поспешил наверх, не глядя по сторонам и не слишком выбирая дороги — и тут же застрял в месиве из упавших стволов, веток и листьев, месиве, бывшем совсем недавно так понравившейся ему осиново-березовой рощицей. Пришлось обходить, вода догоняла, заливала ноги, он уже не видел, куда ступает, пару раз провалился, наступил на что-то острое — и, наконец, рухнул на траву, оставив между собой и наступающей водой изрядное расстояние.

…Всю котловину новообразовавшийся водоем не заполнил — примерно треть, никак не более. Переставшая прибывать вода образовала круговое течение, быстро затихавшее. По поверхности озера радостным хороводом кружили всплывшие остатки Лешиного дома, построек и мебели… Извлечение «четверки» без мобилизации водолазной техники было делом мало реальным. На пороге своего дома — покривившегося, перекошенного, но устоявшего — стоял дед Серега и, судя по жестам, отчаянно матерился. Откуда-то доносились звуки сирены.

Он подковылял к урезу воды — полуголый, обожженный, с непонятно как уцелевшими очками на носу — одно стекло треснуло. Зачем-то пощупал воду, словно собирался купаться… Растерянно разлепил почерневшие, треснувшие, покрытые запекшейся кровью губы:

— Хрен продашь теперь наследство… Только пруд и остался…

Все остановилось, застыло — не было даже ветра. Леша стоял неподвижно. Надо было куда-то идти, что-то делать, кому-то пытаться объяснить, что здесь стряслось в прямом и переносном смысле — вместо этого он присел на землю. Сидел — совсем как десять дней назад сидел на берегу крошечного пруда, наблюдая за застывшими у кромки водорослей крошечными карасиками. Пришедшую тогда мысль, что в озерах эти крохи вырастают ого-го какими, Леша сейчас не вспомнил…

Водоворот затих окончательно. Обломки остановили свое коловращение. Лишь кое-где мутноватое зеркало воды морщила рябь. Легкая рябь…

Ночь накануне Дня Дураков

(хроника кошмара)

29 марта, 11.29, квартира Немчинова.

Большой кошмар начался незаметно. В тот самый момент, когда закончился кошмарик маленький — на полторы где-то тысячи печатных знаков.

«… навсегда канули в архивах ОГПУ-НКВД-КГБ. Судьба потомства от этого чудовищного брака неизвестна…»

Дима поставил многоточие и усомнился: «потомства от этого брака» или «потомства этого брака»? Ай, да какая разница… Пуристы все равно такие опусы не читают. И пустил файл на сохранение.

Не шедевр, конечно. Но вполне продаваемо. Не «Бульваръ» купит, так «Сплетница», не «Сплетница», так… — да разве мало в Питере еженедельников на шестнадцати страницах, о которых продавцы в электричках зазывающе кричат на весь вагон: «Семь сканвордов! Пятьдесят свежих анекдотов!! Эр-ротический рассказ!!! И многое, многое другое!» Димино творение — как раз то многое-многое… И подписи под ним не будет. Будет только в самом конце, над выходными данными, предупреждение нонпарелью: «Номер содержит фальсифицированные материалы». Ну и ладно. Что слава? — Дым! А деньги платят вполне реальные…

Дима Немчинов был хохмачом профессиональным и наследственным — по линии отца. У того, правда, шутки были грубы и незамысловаты — но готовил он их тщательно и результатов дожидался с незаурядным терпением. Мог, например, раскалить на конфорке металлический рубль, выложить на лестницу и ждать, прильнув к дверному глазку, жертву — не знающую еще, что напротив квартиры Немчиновых за оброненными деньгами наклоняться опасно…

Дима относился к отцу с легкой снисходительностью и его шутки считал низкопробными. Недостойными культурного человека. Нет, нет и нет — такое не для него, с первых опытов на тернистой наследственной стезе хохмы Димы отличались некоей интеллигентной изысканностью. Скажем, во время перерыва на обед Дима извлекал пару крутых яиц и, счищая с одного скорлупу, заводил с умным видом про то, какая удивительная штука обыденное яйцо: в пресной воде тонет, а в морской — всплывает; скорлупа разрушается от легонького удара цыплячьего клюва изнутри, а снаружи выдерживает несколько килограммов на квадратный сантиметр — и самому сильному человеку рукой яйца не раздавить, потому и разбивают скорлупу каким-нибудь твердым предметом; а химический состав белка… Здесь Диму перебивали, в любой компании найдется Фома неверующий и тут же заявит: а я вот раздавлю! На, попробуй — и по жертве собственного упрямства и глупости стекала липкая смесь желтка и белка, а Немчинов виновато говорил: «Ну надо же, забыл сварить…». Юмор тут был, по убеждению Димы, на порядок выше, чем в шутках папаши. И никто всерьез не обижался (ростом и силой, надо сказать, сынок удался в Немчинова-папу, мужика на редкость здорового).

Сейчас эти первые дилетантские розыгрыши даже смешно вспоминать — Дима вспоминал, смеялся — и порой пускал в ход хорошо забытое старое.

Но чтобы шутить над людьми с надлежащим размахом, надо или работать в правительстве (желательно в министерстве финансов), или пристраиваться в средства массовой информации. В правительство Диму не приглашали — на его визитной карточке скромно значилось: литератор. Любопытствующим, какими творениями осчастливил он отечественную литературу, Дима отвечал попросту: многими; пишу для газет, журналов, сценарии для телевидения…

Почти и не врал. Так, слегка преувеличивал, особенно насчет телевидения — оттуда обращались к Диме редко: сочинял пять-шесть сюжетов в год для кочующих с канала на канал дебиловатых программ типа «Скрытой камеры». Но был один день в году, когда услуги Немчинова требовались и вполне серьезным информационным программам — и этот день близился… Дима ждал его во всеоружии — готовил большой прикол.

Он и сам не подозревал, насколько большой.

29 марта, 11.30, там же.

Большой кошмар начался банально. С обычного телефонного звонка.

— Хорошо что застал, Серега, я убегать собрался, а мобильник у меня отключен сегодня, поломался, — соврал Дима, не желая показывать собеседнику, что уже третий день безвылазно сидит дома, ожидая звонков — в том числе именно этого. А мобильник у него отключен уже три недели, за неуплату.

Впрочем, позвонивший, надо думать, догадывался о чем-то подобном — в последнее время дела у Димы шли не блестяще.

— Ну и отлично, — Залуцкий вечно куда-то спешил, разводить долгие политесы ему было некогда и он с ходу взял быка за рога. — Слушай, старик, может возникнуть потреба в твоих бесценных услугах. Ничего не обещаю, но для Юльки мы тут отсняли первоапрельскую пенку — а ей сюжет чем-то не нравится. Если не доведем до ума — придется переснимать. У тебя там нет мыслей светлых в загашнике?

Тоже врал, понятное дело. Ничего они для Юлечки Вишневской, восходящей телезвездочки, еще не сняли — просто загодя сбивал цену.

— Не знаю, Серега, не знаю… — протянул Дима. — Что-то вы поздно спохватились. Почти все путнее раздал… Есть, правда, классный сюжетец — уже обещал на шестерку. Но если успеете перехватить и не пожмотничаете…

— Изложи коротенько, — попросил Залуцкий, ни на секунду не поверивший в интерес со стороны шестого канала. По большому счету, взаимной ложью тут и не пахло — обычный, входящий в правила игры, блеф.

Дима изложил. Залуцкий притворно засомневался:

— Да вроде было что-то похожее на первой кнопке в прошлом году…

— Во-первых, не в прошлом, а три года назад. Во-вторых, после овечки Долли и генетических продуктов тема пройдет как по вазелину, схавают как миленькие… И нервы публике пощекочем, и в духе времени — прославим родную науку, вставшую с колен.

— И что ты хочешь с этого поиметь? — перешел наконец к главному Залуцкий.

Дима ответил.

— Ну-у, старик, ты дал… — зашелся Серега в притворно-возмущенном удивлении. — Да Посовец за вдвое дешевле клевый сюжет предложил: Моника-минетчица к нам на презентацию своей книги прилетает. А ее у «Невского Паласа» сгребает милиция, приняв за шлюшку… И телка у него на примете есть, задастая такая, в парике и темных очках — вылитая Левинская.

Посовец был коллега по цеху и злейший Димин конкурент — личность жалкая и ничтожная, с самым низкопробным, для дебилов, юмором. Но Дима не стал поливать грязью засранца, сказал только:

— Смотрите сами, баба склочная, по судам ведь потом затаскает… Да и хорошая хохма должна пугнуть как следует, а кого ты бюстом Моники напугаешь?

Потом немного поспорили на математические темы — в каких разумных пределах можно корректировать названную Димой цифру. Боезапас аргументов у Немчинова оказался значительно больше.

— Смотри дальше, — гвоздил он, как из ротного миномета. — Аксессуары потребные я привожу с собой, уже все готово. Кореш мой, тоже Димка, Одинцов — помнишь, пили как-то вместе в «Царскоселке»? — так вот, он завтра и послезавтра у себя в лаборатории дежурит, ночью — все договорено, только подскочить надо попозже, после шести, когда народ порасползется. Ну и захватить с собой, что положено. Опять же и вид у него, пока не выпьет, совсем не лаборантский — вылитый молодой ученый, раздвигатель горизонтов познания. А Юльку вашу вы потом доснимете с вводным словом на фоне билдинга ихнего — классно выйдет, если подходящую точку выбрать: устремленный в небеса храм, блин, науки… Да тебе все ж на халяву в руки валится, а ты еще торгуешься? Несолидно…

Похоже, убедил.

— Ну ладно, старик, я еще немного подумаю… Если что — брякну завтра с утра. Ты пропуска на всякий случай закажи… Кстати, какой билдинг?.. не догнал я что-то…

— Если по Гагарина от центра ехать, знаешь высокое такое серое здание слева? Вокруг домишки маленькие, оно на вид совсем небоскребом смотрится…

— А-а-а… Вот это где… Я-то думал, там таможня…

— Да там теперь и таможня, и банк, и куча фирм разных — чего только нет, все в аренду посдавали. Но и за НИИ еще кое-что числится…

Они распрощались и Дима довольно прищелкнул пальцами — дело выгорело, а насчет «подумать» Серега так, по инерции форсу подпускает…

30 марта, 15.49, редакция «Царскосельского листка».

Большой кошмар разворачивался неторопливо. Ведь быстро только кирпичи падают на голову — но это, по большому счету, не кошмар. Несчастный случай.

…Готовить «аксессуары» для праздничного прикола пришлось в редакции, где Дима три последних дня не появлялся, провоцируя служебные неприятности. Теперь пришлось отрабатывать — и к лучшему, народу в выходные меньше обычного, можно без помех подготовиться к телехохме.

Готовили (точнее говоря — варили) на редакционной плитке, смахнув с нее кучу бумажного хлама. Добровольным помощником в нелегком деле вызвался Левушка Райзер, большой энтузиаст заниматься чем угодно, кроме своих прямых обязанностей.

— Вроде остыло… — потряс Левушка небольшую миску, куда они залили экспериментальную порцию варева.

— Жидкое слишком, — безрадостно констатировал Дима, брезгливо тыкнув пальцем в студенистую массу.

— Может, желатина мало? — предположил Левушка.

Может, конечно, и мало. Только больше все равно нет, и взять сейчас негде, точнее некогда — через три часа съемка. Черт побери! Надо было плюнуть совсем на службу, соврал бы уж потом что-нибудь — и двинуть прямо к Наташке, у нее работа надомная… Уж бабы в варке всяких желе да пудингов наверняка лучше разбираются…

— Что, если крахмал добавить? — пришла в кудрявую голову Левушки свежая мысль.

— А где его взять сейчас в темпе? — тоскливо посмотрел на часы Дима. Гениальную идею на корню губило неумелое техническое воплощение.

— У Петровны вроде валялся. Еще с осени. Она у нас экономная, скотчем окна не заклеивает, клейстер варит… Сейчас схожу быстренько.

Вернулся он минут через десять, с бумажным пакетом, украшенным надписями на явно заграничном языке. В языках они оба сильны не были.

— Точно крахмал? — подозрительно спросил Дима, рассматривая принесенную порошкообразную субстанцию. — Странный какой-то…

Честно говоря, о внешнем виде крахмала он имел довольно смутное представление. И едва ли отличил бы, к примеру, от муки. Обмакнул палец в порошок, но лизнуть не решился.

— Не знаю, — отнюдь не рассеял сомнений Левушка. — Петровны не было, я у нее в столе пошарился. Вроде на крахмал похоже… Сыпь, не отравишься, все равно не для еды.

И Дима высыпал весь подозрительный порошок. Без остатка

Райзер долго будет потом видеть один и тот же кошмарный сон — пакет медленно, тягуче наклоняется, белая струйка едва ползет вниз, он пытается крикнуть, помешать, гортань парализована, руки тоже, Немчинов ничего не видит и не слышит — и Левушка раз за разом будет просыпаться с бешеным криком: «Останови-и-и-ись!!!»

30 марта, 16.18, там же.

— Варите что-то? Какой нынче праздник? — в дверь проник чуткий породистый нос Люськи Синявской, большой любительницы угоститься на халяву. Вслед за носом в их комнатушке очутилась и его законная обладательница.

Чтоб ты раньше пришла, неприязненно подумал Дима, глядишь, надпись бы на пакете перетолмачила… Про Синявскую ходили слухи, что она великая полиглотка, закончила филфак и владеет не то пятью, не то даже шестью языками — впрочем, никому в редакции проверить это не удавалось, ввиду отсутствия знатоков латыни, греческого и португальского. Приходилось верить на слово, но французскую и англицкую мову Люська знала точно. Но их трудам это никак помочь не могло — разорванный в клочки пакет-улика был уже выброшен в мусорный бачок в мужском туалете.

— Так что готовите, мальчики? — застывшая лет десять назад на тридцати с хвостиком Синявская звала мальчиками абсолютно всех представителей противоположного пола.

— Любовный напиток варим, — мрачно ответил Дима, не терпевший Люську. — Приворотное зелье. Тебе для работы не надо, как первой свахе? Нальем по сходной цене…

Еще в последние времена Союза, когда брачные объявления печатались лишь в плюющих на все прибалтийских газетах, Люська Синявская выступила в роли застрельщика и новатора — открыла в районной газете еженедельную рубрику «Знакомства», угодив в телесюжет как «первая сваха города Пушкина» — и прозвище приклеилось.

Он надеялся, что после таких слов Люська отвалит, позволив без помех продолжить эксперимент с крахмалом. Ан нет, настырная стерва с охотой включилась в пикировку:

— Я вообще-то с этим делом завязала, но для вас, мальчики, готова вспомнить юность золотую и расстараться. Больно смотреть, как вы холостыми на корню сохнете. Особенно Левушка… совсем иссох… как былинка, от ветра клонится…

Райзер, с трудом втискивающийся в пятьдесят четвертый размер, смущенно попытался втянуть живот. Дима, перейдя на «вы», начал откровенно хамить:

— Да какие наши годы, мы еще с Левой показакуем… А вот вам, Людмила Федоровна, пора бы наконец о семейной жизни задуматься…

Похоже, проняло. О скрипуче-ледяной голос Синявской можно было уколоться и обрезаться:

— Я вообще-то замужем, Димочка…

— Да-а-а?… — недоверчиво протянул Дима, сжигая все корабли и переходя все Рубиконы. — Еще замужем? А глаза какие-то неудовлетворенные… Костика, наверное, плохо кормите — не справляется мальчик?

Удар ниже пояса. У Костика, не то четвертого, не то пятого мужа Синявской (лет на семь ее младше), сейчас действительно голодные времена. Гонконгские цифровики, в массовом порядке понакупленные гражданами, весьма далекими когда-то от фотодела, подорвали доходы вольного фотографа. Люськина писанина кормила обоих.

Синявская яростно фыркнула и вышла, не прощаясь.

— Зря ты так, — сказал миролюбивый Левушка. — Нагадить она может ох как не слабо…

— Да и черт с ней! И на листке этом свет клином не сошелся, давно тут все опостылело… — зло парировал Дима, и, немного успокоившись, добавил:

— Ну все, пора разливать. Придерживай формы…

Большой кошмар вступил в новую фазу.

30 марта, 19.02, лаборатория НПО «Гранат».

Коридоры были пустынны, даже самые записные субботние трудоголики к семи часам вечера давно разбежались. Одинцов, Димин приятель и тезка, сразу провел их в лабораторию, и тут же куда-то поспешил — не иначе как за стаканами и закуской, очертания литровки сквозь полиэтиленовый пакет он углядел мгновенно.

— Ну, старик, давай в темпе, — Залуцкий возился с камерой, — распаковывай свои аксессуары. Побыстрее надо уложиться, Гера вон домой торопится… У него жена там молодая одна скучает. Ну а мы посидим потом по-холостяцки, вспомним дни былые…

Гера, на редкость молчаливый паренек, настраивал осветитель. Дима, проникнувшись сочувствием к нему и к молодой жене, быстро распаковался.

— Ну как? Красотища?!

— М-да… — неопределенно протянул Залуцкий и почесал в затылке.

— Погоди, Серега, посмотришь в движении — как живая будет… Куда бы ее плюхнуть-то…

— А вон тара подходящая… — Залуцкий подставил найденную на соседнем лабораторном столе посудину.

— Это называется чашка Петри, — поделился научными познаниями Дима, хотя использовал сии чашки лишь в качестве пепельниц на пьянках с Одинцовым. — Да грязная она какая-то…

— Вываливай, старик, вываливай, время дорого…

Дима вывалил. Продукт их с Левушкой творчества (самый маленький, залитый в качестве формы в небольшую миску) теперь слизисто поблескивал боками в чашке Петри. Получилось на самом деле удачно — темная тряпка, скомканная и залитая желе, неопределенно и размыто просвечивала сквозь студенистую массу, а когда Дима тянул за привязанную к ней прозрачную, совсем незаметную рыболовную леску — псевдомедуза действительно колыхалась и дергалась как живая. Тряпка казалась неведомым внутренним органом.

Подошел Дима Одинцов — с четырьмя свежевымытыми стаканами и кое-какой закуской.

— Отложи пока, — строго сказал ему Серега. — Сначала съемка.

Начали снимать. Одинцов, в чистом халате и вправду похожий на молодого, подающего большие надежды ученого, нес квазинаучную ахинею. О воздействии фазомодулированным лазерным лучом на клетку в парафазе митоза, позволившем после многолетних опытов добиться фактически беспредельного роста клетки без ее деления — и о необозримых прикладных перспективах, сулимых этим открытием.

Вся его речь была написана Димой после получасового знакомства с научно-популярной книжонкой по цитологии. Глаза «молодого ученого» блестели, в голосе звучал неподдельный энтузиазм — то ли от гордости за великое изобретение, то ли от перспективы близкого знакомства с принесенной Залуцким бутылью.

Камера снимала то восходящее светило науки, то гигантскую суперклетку, шевелящуюся весьма даже зловещим образом. Потом Одинцов включил так называемый «лазер». Нелепая эта конструкция была слеплена им на скорую руку из нескольких разнородных приборов, а источником луча служил обычный эндоскопический осветитель. Включил и стал демонстрировать воздействие «фазомодулированного излучения» на клетку-великаншу.

Клетка дрыгала боками сильнее прежнего под действием невидимой глазу лески, светодиоды на конструкции мигали, стрелки на циферблатах подергивались, генераторы радостно гудели и индукторы исправно наводили магнитные поля — засняли и это.

Одинцов намекнул было на перерыв с перекусом, но Залуцкий был неумолим. Заставил готовиться ко второй ударной сцене — выросшие до совсем уж баснословных размеров клетки-мутанты совершенно самостоятельно ползают по полу лаборатории (этих двух персонажей Дима отливал в большом и глубоком тазу).

С одной мутанткой, правда, вышла накладка — развалилась на части, когда Дима слишком сильно потянул за леску. Зато другая оказалась выше всяких похвал, ползла по пластиковым плитам совсем как живая. След за ней оставася широкий, липкий и слизистый, неприятный даже на вид…

— Снято! — объявил наконец Залуцкий. — Достаточно. Общие планы и сцены с сексапильными длинноногими лаборантками я и в архиве найду. А Юльку на фоне любого подходящего института в центре сниму, незачем сюда на окраину тащиться… Выключай свет, Гера, и собирай технику…

Уцелевшую амебу-переростка и осколки разрушившейся скинули в большой эмалированный бак для лабораторных отходов, забив его почти полностью — и оставили тут же, у стола с «лазером», постановив захватить и вынести уходя (само собой, потом забыли). Про первую, умеренных размеров мутантку, так и оставшуюся в запачканной результатами какого-то опыта чашке Петри, тоже никто не вспомнил: Гера спешил к жене, Одинцов к бутыли, а Залуцкий и Дима переругивались по поводу написанных последним для обаятельной Юлечки Вишневской слов, якобы никуда не годящихся…

Репетиция Большого кошмара закончилась.

30 марта, 20.58, там же.

— Н-ну, старики, за науку! — и три лабораторных стакана с энтузиазмом звякнули друг о друга. Тосты разнообразием не блистали: за журналистику, за простую и за телевизионную, уже успели принять — теперь за науку, ну как же за нее, кормилицу, не выпить?

Пили в соседнем помещении, в лаборантской — здесь было поуютней, о чем-то надрывно пел музыкальный центр (который, впрочем, никто не слушал), стены украшали постеры с полуголыми красотками и плакатики с псевдоуказами псевдо-Петра о лихом и придурковатом виде для подчиненных и с лягушками, злобно душащими жующих их цапель.

Разговор шел оживленный, но довольно бессвязный. Залуцкий рассказывал байки из жизни телезвезд (порой сбиваясь на собственные амурные похождения), Одинцов налегал на водку и предавался благостным воспоминаниям о былых пьянках и сопутствующих им приключениях, Дима безуспешно пытался ознакомить приятелей с очередной, свежепридуманной хохмой.

— Вот спорим, я твои шнурки от ботинок… съем! За тридцать секунд. Оба. Спорим? — приставал он к тезке-Одинцову.

— Ищи дураков, — не поддавался на провокации тот. И назидательно говорил Залуцкому:

— Никогда с Немцем не спорь! Ни о чем и ни на что! Я раз в кафешке поспорил на пиво, что он мне все пуговицы на штанах за минуту отпорет и пришьет — он пиво проставил и ушел. А я как мудак последний потом домой шел, за ширинку держась — у него и нитки-то с иголкой при себе не было!

Дима хихикал воспоминаниям о давнишней хохме и грозился подложить «подарочек» в стол к сучке-Синявской, Серега торжественно клялся, что в жизни ни на какие пари с Немчиновым не подпишется, а Одинцов вдруг решил, что показавшая дно литровка настоятельно требует добавки — и полез в какой-то тайник, где держал заначку медицинского спирта…

… Слабо донесшийся из соседнего помещения звук, в котором слились воедино звон упавшего стекла и сырой шлепок — этот звук никто из троих не услышал…

Последний шанс остановить Большой кошмар был упущен.

31 марта, 03.12, там же.

Проснулся Одинцов от дикой жажды. И от боли в затекшем и скрюченном теле — валялся в позе эмбриона на коротеньком диванчике в лаборантской. Свет не выключен, на столе бутылки, стаканы, остатки закуски. Приятелей не видно — смутно вспомнилось, что вроде провожал их до выхода… Или только до лестницы? Да какая разница, не маленькие, доберутся…

Казалось, напильник языка сейчас до мяса раздерет наждачно-шершавое нёбо — Одинцов заставил себя встать и отправиться на поиски спасительной влаги. Лучше всего, конечно, помогла бы сейчас бутылочка холодного светлого пива, но по беде сойдет и обычная вода из-под крана… И он, пошатываясь, побрел к ближайшему крану…

31 марта, 03.23, там же.

Ну хохмач, подумал Одинцов злобно. Литру проставили, большую часть сами выжрали, а мне тут за вашими хохмами прибираться?

Наискось через всю лабораторию тянулся липкий слизистый след. Пять минут назад, ковыляя к раковине, Одинцов переступил его, просто не заметив. Но теперь полегчало — желудок всосал огромное количество воды и тут же изверг обратно вместе с не успевшим уйти в кровь спиртным и жалкими остатками закуски. Спазмы были болезненными, зато голова немного прояснилась, в движения вернулась некоторая уверенность, а предметы перестали расплываться перед глазами. И тут же он увидел след от немчиновской хохмы. От новой хохмы — Одинцов прекрасно помнил, что следы от использованных на съемках амеб он вытер еще до начала гулянки.

Ну Немец, ну жучара… Собирался, значит, пугалку какой-то сучке подложить. А тут с пьяных глаз решил потренироваться… А кто крайним окажется? Да я и окажусь… Найдет Василий Никитич утром в понедельник под столом такую гадость — и прощай непыльная работа. Ну точно, не смогли они уйти так просто, не наигрались в свои бирюльки — вон бак валяется на боку, пустой — надо понимать, вернулись потихоньку и решили еще пошутить маленько…

Он двинулся по следу. Поблескивающая дорожка постепенно расширялась, а потом… ну козел Немец! — а потом Одинцов увидел серый бетон пола, кое-где просвечивающий сквозь разъеденные пластиковые квадраты. Еще несколько шагов — и пластика под слоем слизи вообще не оказалось, а сама дорожка уперлась в оббитую жестью дверь — за ней, знал Одинцов, не то большая каптерка, не то кладовая, сверху донизу забитая всякой деревянной рухлядью, в основном притащенной со всего НПО старой и ломаной мебелью. Там же громоздился в углу штабель мешков с давно просроченными питательными средами. А еще из-за двери доносилось совершенно неуместное журчание.

Там где-то была раковина с краном, в самом дальнем углу, подумал Одинцов. От мысли, что пьяные хохмы Немца еще не закончились, ему стало зябко. Не задумываясь, как зловредный хохмач смог добраться до крана сквозь непроходимые деревянные завалы, как вообще смог проникнуть за запертую дверь, Одинцов машинально потянул за дверную ручку.

Дверь легко и совершенно неожиданно распахнулась. Собственно, ее как таковой и не было, то есть отсутствовала сама деревянная панель — и видимость двери составлял лишь жестяной лист, которым дверь была обшита. Замок звякнул об пол. Ломаной мебели Одинцов не увидел — убивать надо за такие мудацкие шутки! — перед ним стояла высокая, метра два, студенистая и подрагивающая, полупрозрачная стена желе. Внешним контуром она точно повторяла жестяную оболочку двери — присутствовали даже выемки от дверной ручки и выпавшего замка. Козел…

Трепещущая стенка оставалась в неподвижности секунды две-три. А потом обрушилась, подмяв Одинцова. Последней его мыслью было: «Сука!!! Морду набью, шутник хре-е-э-э-о-о…»

31 марта, 13.25, 33 отдел милиции.

— Медуза-а-а!!! Помоги-и-и-те!!! Здоровенна-я-я-я!!! Во весь коридор!!! Ноги ж… а-а-а-а! Скорей!!! Медуза… медуза… О-о-у-а-а! Скоре-е-е-е-ей!!!!!!

Рвущиеся из трубки звуки сверлили барабанные перепонки, и после второго вопля Летунов переключил звонок на громкую — пусть случайно заскочивший в воскресенье дознаватель Егоршин тоже послушает. Но потом что-то в криках ему не понравилось, и он неуверенно спросил коллегу:

— Может, психушку вызовем? А то замочит кого-нибудь с такой белки-то…

Дознаватель ответил сурово:

— Ну его в….у, пусть соседи вызывают. Не наше дело… — Егоршин очень не любил алкоголиков.

Но Летунов уже решил по-своему.

— Адрес, адрес скажи!!! — орал он, переключив разговор обратно на трубку, — адрес скажи, сейчас выезжаем…

Трубка коротко запиликала.

— Каждый выходной так звонят… — пожаловался Летунов. — По шесть-семь раз… Как с утра начнут лимонить… Прошлый раз просили убрать со своего балкона грузовик, ЗИЛ, — дескать, свалился сверху, все банки с огурцами передавил…

— Уроды… — меланхолично подтвердил дознаватель.

31 марта, 13.25, здание НПО «Гранат», коридор второго этажа.

Сидорук — пожилой, одышливый охранник — кричал и кричал в трубку, сползая по стене — хотя желеобразная масса уже покрыла его ноги до колен.

Нет, не так! — там, где положено быть коленям, сквозь туманно-прозрачное желе виднелись большие и мутные кровавые кляксы — густые в середине и все более прозрачные к краям. Из алых кляксы быстро превращались в розовые, а из розовых — все в ту же студенистую желтоватую массу, выплеснувшуюся в коридор и перекрывшую его от стены до стены. А ниже колен ничего не было. Вообще ничего. Боли тоже не было, и Сидорук кричал еще долго — но на другом конце линии его не слышали — желтый студень добрался до провода, пластиковая изоляция исчезла мгновенно, медные жилы блеснули и медленно поплыли к полу сквозь густой бульон, выпав из превратившейся в ничто пластмассовой розетки…

31 марта, 15.02, здание НПО «Гранат», офис АКБ «СевЗапРегионБанк»

За Мариной Михайловной (или, как ее чаще звали — за Михаловной) никто и никогда не замечал скрытых богатств интеллекта. Да и то сказать: разве работают интеллектуальные дамы пятидесяти семи лет на малопочтенной должности уборщицы? Даже в весьма уважаемом и респектабельном банке? Конечно, не работают. Еще меньше могли окружающие заподозрить Михаловну в способности адекватно реагировать на самые экстремальные ситуации. Смешно даже: какие еще экстремальные ситуации в жизни банковской уборщицы? Разве что ведро с грязной водой опрокинет на брюки вице-президента банка…

… Михаловна была четвертым, включая лаборанта Одинцова, человеком, столкнувшимся лицом к лицу (верней, лицом к мутной гладкой поверхности) с Большим Первоапрельским Кошмаром. И первым, не допустившим при этом роковых для себя ошибок.

Для начала, она не стала трогать подозрительную груду желе руками, как это сделал час назад дежурный электрик (тот решил выяснить, отчего вылетают и обесточиваются одна за одной проходящие по второму этажу линии электропроводки) — нет, Михаловна осторожно ткнула в высящийся и колыхающийся в коридоре студень ручкой швабры.

От небрезгливого электрика теперь осталась лишь разная металлическая мелочь, валяющаяся под раскрытой дверцей электрощитка и смутно угадываемая сквозь слой слизи: монетки, связка ключей, металлические детали зажигалки, обручальное кольцо и несколько пуговиц.

Михаловна же, увидев, как ушедшая в глубину желе палка распалась на продольные волокна, таюшие и растворяющиеся, — Михаловна мгновенно свернула эксперименты по изучению неизвестной субстанции и буквально влетела в небольшой уютный операционный зал СЗРБ — куда, собственно, и направлялась с ведром и шваброй в видах еженедельной генеральной уборки…

Звонить «02», или «01», или «03» она не стала (да и что могла сказать Михаловна абонентам этих номеров?) — подбежала к стойке, глубоко просунула руку в полукруглое окошечко, цепко ухватила и перетащила к себе телефонный аппарат со стола операционистки. Ничего не набирала — просто нажала неприметную среди других клавишу на панели. Выкрикнула всего три слова после почти мгновенного соединения: «Пулковский филиал!! Скорее!!!». Швырнула трубку и бросилась бежать — как раз вовремя, чтобы рискованным прыжком перескочить через ввалившийся в оперзал длинный колыхающийся язык студня…

И только сбегая по аварийной лестнице к запасному выходу, Михаловна завопила наконец во весь голос.

31 марта, 16.27, редакция «Царскосельского листка».

— Ну как, старичок, головка не бо-бо? — судя по голосу в трубке, у самого Залуцкого ничего не «бо-бо»; матерый телевизионный волк, сколько вчера не выпито, должен быть как всепогодный истребитель — постоянно готов к вылету на задание.

— В порядке головка, — мрачно откликнулся Дима. — И голова тоже.

Не соврал, вчера налегал на это дело в основном Одинец, у Димы больше было куражу в голове, чем реальных градусов в крови. Залуцкий коротко хохотнул, затем сразу посерьезнел:

— У нас с тобой проблемка, старик. Ни хрена лазёр ваш не получился — луча совсем не видно. Почти все смонтировано, голос Юльки наложили — смотрится все вместе неплохо, но луча нет как нет. А это вся завязка сюжета. Короче, надо доснять буквально секунд тридцать…

— По-моему, Сергуня, это у тебя проблема… — осторожно предположил Дима.

— Не-е-ет, старик — у нас. Это ты по договору обещал всю технику обеспечить… Но ты не дрейфь, есть идея! Я у племяшки лазерную указку позаимствовал — знаешь, продаются как сувениры? Попробовали снять — отличный луч, жирный такой… Примастрячим к вашему лазеру снаружи, скотчем, с тыльной стороны — и всех делов. Вот только тезке твоему дозвониться не могу с утра, не иначе отсыпается конкретно…

Дима понял, что Залуцкий взялся за дело всерьез и так просто от него не отвертишься. И спросил понуро:

— От меня-то что надо?

— Ну, я тебе на голову не сажусь и не погоняю… Но за леску тебе подергать придется. Закругляйся там со своим севом разумного, доброго, вечного и садись в электричку. Без четверти семь мы тебя на Купчино подберем и сразу к Одинцову, на этот раз без всяких посиделок. — мне еще тот кусок вмонтировать надо. Успеваешь?

Дима посмотрел в угол, где занимался подготовкой к встрече Дня Дураков в редакции (особо радостным будет праздник для сучки-Синявской, недаром он тащил тяжелую сумку обратно из «Граната»), прикинул время на охлаждение варева и сказал:

— Успеваю.

31 марта, 18.21, здание НПО «Гранат», второй этаж.

Пластиковое покрытие пола и стен исчезало со скоростью кусочка сахара, брошенного в горячий чай.

Заодно исчезали деревянные плинтуса и двери — тогда наползающий слизистый вал приостанавливался, выбрасывая метастазы в открывшиеся боковые помещения. Судя по всему, там пищи (или строительного материала?) было куда больше, чем в коридоре. Тусклое аварийное освещение добавляло сюрреализма.

— Блядюга хренова… — выдохнул старший лейтенант Дерин, известный среди коллег под прозвищем Минотавр.

Кравец (он же Муха) отщелкнул опустевший магазин и в сердцах швырнул в медленно, но неумолимо наползающее желе. Магазин шлепнулся на заколыхавшуюся поверхность — она тут же пропустила чужеродное и несъедобное тело. Видно было, как магазин медленно исчезает из виду, опускаясь, проваливаясь в желто-мутную глубь. Точно так же полупрозрачная гадость пропускала пули, немедленно смыкаясь за ними. Кравец это уже хорошо понял и расстрелял последнюю обойму исключительно из бессильной ненависти.

— Попробуй еще раз из подствольника, — скомандовал Дерин. — Не сейчас, попозже, когда за угол завернет — чтобы стенка за ней оказалась.

Муха оглянулся — угол был совсем рядом. Они отступали по длинному и запутанному коридору от не то ползущей, не то медленно текущей на них массы и понятия не имели, как еще попробовать ее остановить. Близко не подходили, оставаясь на безопасной дистанции метров в шесть-семь — чертов студень порой замедлял движение, рос вверх, как будто его сдерживала невидимая плотина — а потом резко обрушивался, словно плотину убирали, и мгновенно покрывал мутной колышущейся волной несколько метров пола. За это чисто эмпирическое знание отряд «Торнадо» заплатил сегодня жизнями троих бойцов.

(Или, говоря совсем уж официально, отряд специального назначения «Торнадо» при Главном управлении исполнения наказаний (ГУИН) Министерства юстиции Российской Федерации. Какое отношение имеет юстиция вообще и ГУИН в частности к разбушевавшемуся желе, неизвестно. Такое в уставные задачи никакой спецслужбы не входит. «Торнадо» оказалось под рукой — их и послали.)

— Вверх пошла, сейчас прыгнет! — Дерин упорно называл это в женском роде и относился как к разумному и смертельно опасному существу.

Желе добралось до очередного пожарного гидранта. Красный деревянный ящик и сплющенный матерчатый шланг исчезли очень быстро, резиновая прокладка в кране сопротивлялась чуть дольше, потом вода пошла — и Минотавр готов был поклясться, что по всей гигантской массе, вплоть до самой дальней части, видимой в конце коридора, волной прокатилась радостная дрожь. Передний фронт быстро набухал вверх, дойдя почти до потолка — а потолки здесь, на втором этаже, были метра четыре, не ниже. Они завернули за угол и торопливо отбежали подальше, Кравец (маленький, юркий, опасный) встал на одно колено и приготовил гранатомет-подствольник. На «Никонове» Дерина этого полезного приспособления не было, он вжался боком в дверную нишу, выставил ствол вперед, прикрывая — рефлекс чистой воды, совершенно сейчас не нужный.

Из разнобоя голосов в коробочке рации, болтавшейся на груди Минотавра, можно было сделать вывод, что у остальных разрозненных двоек и троек дела не лучше — так же отступают перед тупым и бессмысленным напором по коридорам и лестницам, не найдя действенных способов борьбы. Две группы, очутившиеся в тупиках-ловушках, были эвакуированы через окна. Еще одна не откликалась, и Дерин от души надеялся, что эта гнусь загнала парней в дебри металлических конструкций технического подэтажа, экранизирующих любые радиоволны… Прочесывание верхних этажей и эвакуация немногих найденных людей завершилась минут двадцать назад…

Наконец-то! Слегка запоздавший против их расчетов вал высунулся из-за угла. Муха подождал, пока в их изгибе коридора скопится достаточно этого — и выстрелил. Эффект был мизерный. Взрыв расшвырял во все стороны ошметки проклятого пудинга — и только. Отброшенные части шлепались с потолка, сползали гигантскими тягучими соплями со стен и сливались с основной массой, бесследно в ней растворяясь.

— Гнида-а!!! — завопил Кравец и завертелся как уж, политый скипидаром.

Дерин сначала ничего не понял, потом увидел — на разгрузке напарника быстро расползалась неровная дыра, прочный серый камуфляж испарялся, как снежинка на ладони, демонстрируя всем окружающим в лице Дерина содержимое карманов запасливого Мухи. Тот выпрастался из разгрузки почти мгновенно, побив все существующие в этом деле нормативы, отшвырнул подальше и обалдело протянул:

— Вот гнида… Ведь с орешек всего капля долетела…

— Отходим! — рявкнул Минотавр. — Аккуратно! Под ноги смотри, могут еще валяться!

Отходили осторожно, словно пол был усеян невидимыми глазу растяжками. Студень полз как ни в чем ни бывало.

— Огнеметы нужны, — злобно предложил Муха, очень жалевший о новенькой разгрузке и ее содержимом. — Выжечь на хер…

— Не выйдет, эта гадина на три четверти из воды… Видел, что с фосфорной гранатой было?

— Тогда направленным взрывом. Вода там или…да, кумуляшка все испарит… — Кравец, похоже, серьезно настроился поквитаться с тварью.

— Все восемнадцать этажей рухнут, — выдвинул последний довод Дерин. Похоже, не Мухе первому пришла в голову идея взрыва — в треске рации все чаще различалось слово «заряды».

— Не рухнут. Первый и второй этажи гораздо шире… опорные в стороне… боковые стенки только вынесет… ну, давай, свяжись с майором, ползет ведь, ползет, проклятая…

Кравец знал толк во взрывах, сказал — значит не рухнет, и все равно что-то в его идее было не так, что-то он упустил важное, что-то не учел, но Дерин так и не успел понять и сообразить — что. Нажал кнопку вызова:

— Клещ, Клещ, я Минотавр…

31 марта, 18.59, пересечение улицы Орджоникидзе и проспекта Гагарина.

Едва свернули на Орджоникидзе, пришлось остановиться. Улицу перекрывали два поставленных поперек грузовика, за ними мерцала синюшная милицейская мигалка и вообще что-то такое происходило совсем непонятное, в разрываемой вспышками фонарей темноте было не разобрать.

— Авария, — зло процедил Залуцкий. — Жми с тылу, через Московскую площадь.

Гера послушно вывернул руль.

С другой стороны движение упиралось в пластиковые, заполненные водой барьеры и гибедедешник яростно махал полосатой палкой: «В объезд, в объезд!»

— Черт! Что там у них стряслось?! Пошли пешком, дворами…

Пешком дворами они продвинулись тоже не слишком далеко. Путь преградила полосатая лента, растянутая на временных опорах — и уже бежали вдоль нее два лба в камуфляже и брониках, со злыми напряженными лицами:

— Назад!! Назад, мать твою! Оцепление!

Дима потянул за рукав Залуцкого, тыкавшего под нос омоновцу камеру, качавшего права насчет свободы прессы и чуть не схлопотавшего по почкам:

— Пошли, пошли, — и зашептал жарко в ухо: — Есть тут лазейка, Одинец показывал. Прорвемся!

31 марта, 19.17, там же.

Казавшаяся целой и прочной металлическая сетка ограды в известном Диме месте приподнялась, открыв узкий лаз. Они с Серегой поднырнули легко, а Гера застрял со своими громоздкими причиндалами.

— Догоняй, как пролезешь! — бросил Залуцкий через плечо, не оборачиваясь. Похоже, съемка недостающих кадров волновала его сейчас гораздо меньше, чем творившееся у «Граната» столпотворение. — Куда теперь? Веди, Сусанин…

Низко пригибаясь, они пересекли австоянку — на вид этот путь вел в сторону, совершенно противоположную нужной им; протиснулись в еще одну дырку (Залуцкий безбожно матерился, располосовав рукав новой кожаной куртки); свернули в казавшийся глухим тупик — в конце этого аппендикса стояли ящики, заботливо приставленные лесенкой к бетонному забору — перевалили и эту преграду; и, выскочив с глухих задов Южного рынка, оказались совсем рядом с «Гранатом», проскочив и внешнее, и внутреннее кольца оцепления.

— Классно, старик! — голос Залуцкого даже дрожал от восхищения — не талантами Димы-Сусанина, но открывшимся им у «Граната» зрелищем.

Внутри серой громады здания творилось нечто непонятное, но захватывающее: с треском что-то рушилось, порой вылетали оконные стекла — вылетали тихо, без бьющегося звона, словно мягко выдавленные изнутри — падали и только внизу взрывались ливнем осколков; кое-где мерцали яркие вспышки и слышался характерный треск коротких замыканий; из одного окна жидко тянуло удушливым дымом. Главным средоточием всех непонятностей казался огромный периметр второго этажа. Третий этаж занимал гораздо меньшую площадь (здание напоминало высокую башню, с силой воткнутую в широкое двухэтажное основание) — и там, на третьем этаже, такое творилось только с одной стороны.

— Что это? — вопрос Димы звучал чисто риторически, он и сам не ждал ответа.

На пожар не похоже, хотя пожарных машин вокруг хватает — лестницы вытянуты к окнам, по ним торопливыми муравьями ползут фигурки людей — и все вниз, только вниз… Бах! бах! Бах-бах-бах-бах! — стреляют в здании? террористы? Дима не знал, что и думать, растерянно присел, скорчился у бетонного бордюра циклопической клумбы, подавленный и оглушенный. Он не любил и боялся слишком масштабных событий.

Залуцкий решился и побежал, на ходу доставая журналистское удостоверение, в сторону главного входа — туда, где в безопасном отдалении от здания виднелось самое большое скопление людей и машин. Дима остался.

31 марта, 19.32, там же.

Радиоуправляемые заряды сработали синхронно — накрывшее большую часть из них желе сигнал не экранировало. «Гранат» словно превратился в старинный парусный линейный корабль, давший залп всем бортом: из ровного ряда окон рванулись наружу бешеные вулканы, громада башни содрогнулась от основания, от самых глубоких подвалов, — и до венчающей крышу огромной антенны. Стены выдержали. На ходу, впопыхах, экспромтом, но минировали мастера своего дела…

… Обломки металла, стекла и бетона, изобильно летевшие из оконных проемов, Диму не задели. Не долетели — главная ударная волна была направлена внутрь. До него долетело другое…

— Ну и прикол… — ошалело пробормотал он. — Мой тазик…

Ударившийся с чавкающим шлепком о покрытый прошлогодней мокрой травой газон в шаге от Димы изрядный кусок этого медленно принимал свою естественную форму, не искаженную сейчас сжимающими и давящими со всех сторон бетонными стенами. И она повторяла Димин тазик — даже с характерной круглой вмятиной наверху, оставленной при отливе слегка выпирающим дном… Потянувшееся из здания вслед за взрывом пламя достаточно освещало окрестности, чтобы никаких сомнений не осталось — перед Димой точная копия клеток-мутантов, скользивших вчера по полу лаборатории вслед за рыболовной леской — дубликат, увеличенный в три с лишним раза по каждому измерению.

Оттуда, куда убежал Залуцкий, от штаба и центра всей операции, совершенно неожиданно донеслась беспорядочная пальба, и, что было еще неожиданней, — истошные, дикие вопли. Дима не повернул головы, глядя как подрагивающий и колыхающийся холмик медленно приближается к нему, оставляя за собой покрытую слизью полосу черной земли — словно кто-то невидимый за спиной Димы тянет это на леске…

— Ну, бля, и прикол… — казалось, все другие слова он позабыл. Ровный круглый край медузы коснулся ранта его ботинка.

— Ну, бля, и… — он твердил и твердил, как заведенный, эту дурную фразу, когда увидел, нагнувшись и напряженно вглядываясь в желтую муть, — увидел вместо исчезнувшей кожи ботинка и мелькнувшего на мгновение грязного носка собственные пальцы — трупно-белые, искаженные мутью, с неровно обстриженными ногтями. Он даже пошевелил ими, удивляясь, что не ощущает ничего: ни тепла, ни холода, ни липкой влаги. И только потом, когда внутри студня развеялась непонятно откуда взявшаяся муть и он разглядел белые костяшки фаланг, продолжающие начатое шевеление — только тогда Дима закричал. Крик был высоким, пронзительным, терзающим уши — и долгим, очень долгим.

Никто не услышал — воплей вокруг хватало.

01 апреля, День Дураков, 10.20, редакция «Царскосельского листка».

Люся Синявская пришла на работу в настроении отнюдь не праздничном, совсем не подходящем для шуток и безобидных розыгрышей.

Проблемы последнее время навалились кучей, как свора лаек на стронутого с берлоги медведя. Муж, Костик, нашел какую-то фотохалтуру за городом — и несколько раз возвращался поздно, приносил деньги — а заодно и запах недешевого алкоголя, который, однако, не мог до конца перебить тонкий аромат женской косметики… Единственная дочь от первого брака не в первый раз замечена с каким-то сокурсником из нынешних, с типичным моветоном (ничего серьезного, мама, мы просто друзья!)… Родители совсем сдают, болеют все чаще — а в область, за сто сорок километров, к ним каждую неделю не поездишь… Короче, не до шуток.

Она и про праздник-то этот дурацкий вспомнила, только придя на работу и подумав про Немчинова — надо с ним что-то делать, достал окончательно.

В редакции было на удивление пустынно, она тут же поняла почему — почти все толпились у телевизора в приемной, с жаром обсуждая какую-то первоапрельскую шутку, запущенную в эфир с утра пораньше. Она глянула мельком: на экране что-то горело и рушилось, метались испуганные статисты, тарахтел прямо в камеру репортер, удачно изображая крайнюю степень взволнованности. Повторяются — все прямо как в том рекламном ролике, что насчет захвативших город орехов… А вот и злобный пришелец — ползет-колышется гигантская медуза чуть меньше цирка шапито размером… Люся пошла к себе, отметив, что задумана и смонтирована хохма с размахом, куда там их штатному шуту Немчинову с его плоскими приколами…

Устроившись за столом, первым делом взялась за выдвижной ящик (зная простой и не признающий частной собственности характер коллег, все нужное для работы на виду не оставляла, прятала в стол); выдвинула — и замерла. Вот и первый привет от козла-Немчинова, но наверняка на сегодня не последний… С первым апреля!

Вместо исписанных и чистых блокнотов, стакана с ручками и карандашами, коробки с дискетами, степлера и кучи других необходимых мелочей на дне глубокого ящика красовалось нечто вроде пудинга гнусно-несъедобного вида. Нечто колыхалось и подергивалось, как живое — но это, конечно, затухали в студенистой массе колебания от резко выдвинутого ящика. С чего ему, в самом деле, еще дергаться?

«…, он и в Африке…», — нецензурно подумала про Диму разъяренная Синявская. Еще и все дно, гаденыш, какой-то слизью заляпал…

Люся обернула руку чистым платком и брезгливо протянула к продолжающей колыхаться массе.

31 октября, 17.38 (по Гринвичу). Орбита.

— Стен, ты не читал, часом, фантастический роман одного поляка? Про разумный студенистый океан Соляриса?

Стенли Ковальчук, командир смешанного экипажа, долго молчал.

Но ответил:

— Какого поляка? У нас их много писало… Азимова? Зилазни?

Камаев махнул рукой. Какая, в самом деле разница, какого?

Бортинженер Паша Мельниченко, третий член экипажа, в разговоре не участвовал. Он замолк восемь дней назад и не сказал с тех пор ни слова. Восемь дней назад полтора десятка студенистых валов вспучили океан у берегов Флориды и обрушились на полуостров с разных направлений. Мыса Канаверал больше нет. Точнее, мыс-то присутствует, но шаттл, призванный доставить их обратно — не стартует с него никогда. Запасная площадка на острове Уоллопс канула еще раньше — когда стало ясно, что средство профессора Каунца ничему и никому не поможет и препарат, на который извели почти весь мировой запас иода — распылен над океаном впустую… И про Байконур тоже можно не вспоминать — над степями Казахстана колышется сейчас отнюдь не ковыль.

Паша молчал. Ни на что не реагировал. Смотрел в никуда. Слабый интерес проявлял, лишь когда внизу проплывало выжженное ядерными взрывами ожерелье, окружившее по дальнему периметру несокрушимые башни под рубиновыми звездами… Под одним из эпицентров осталась родная Пашина Вязьма.

Ковальчук не хотел обсуждать варианты разумности студня. Его волновал другой вопрос:

— Все-таки интересно: это едят? Мне кажется, если проварить хорошенько…

Тема была актуальная. Вчера они опять урезали рационы. Запасов продовольствия на борту МКС оставалось на пятнадцать дней…

Страшноватая история

(из цикла «Хроники ЛИАПа»)

1. Жилищный вопрос

Как-то раз по осени двум подружкам из нашей группы повезло просто редкостно.

Чисто случайно, через дальних родственников близкой приятельницы их соседки, предложили девушкам квартиру снять, дешевую на удивление. А они, Ольга с Людой, будучи иногородними, в общежитии лиаповском обитали, что на улице Гастелло.

Но слово общежитие, честно говоря, к этой дыре было малоприменимо. Не знаю, как и выразиться: общепрозябание? общесуществование? обще-в-дерьме-замерзание? Велик и могуч родной язык, но единым словом э т о так сразу и не назовешь. Но не общежитие, это точно — жить в доме 15 по улице летчика-героя было невозможно.

Дом старый, после войны на скорую руку построенный пленными венграми (пленные немцы строили не в пример добротнее): зимой холодно, летом жарко, водопроводные трубы постоянно лопаются, канализация забивается, проводка перегорает. И фауна в изобилии, хоть «В мире животных» снимай — тараканы, клопы, мыши…

Вот для примера: садимся пить чай, включаем кипятильник в розетку — из розетки искры, дым; пробки — щелк! — темнота; на ощупь ставим жучка, по пальцам легкий электрошок — да будет свет!; кипятильник в другую розетку, только стал закипать — сверху пласт штукатурки — хлоп! — прямо на стол; пока эту гадость из стаканов вытрясаем, пробки — щелк! — опять темнота, возимся подольше, электрошок посильнее, толстенный жучок поставили — да будет свет!; а по столу — шур-шур-шур — тараканы, в темноте набежавшие, от загаженного штукатуркой торта улепетывают… Попили, блин, чайку в интимной обстановке…

Проще говоря, не общага это была, а настоящая школа выживания. После нее хоть куда можно: хоть в тундру, хоть в пустыню, хоть в очередь за водкой перед ноябрьскими праздниками — ничего не страшно.

А нашим девушкам еще и соседи-парни попались такие… не очень. Как выпьют (а пили постоянно), всё весьма навязчиво познакомиться норовят поближе. Знакомства такие Олю с Людой совсем не вдохновляли, и, едва прослышав о дешево сдающейся квартире, они в тот же день созвонились с хозяином и отправились прицениться к жилплощади.

Хозяин действительно запросил недорого, но — за год вперед. Был он жгучий брюнет с пронзительными черными глазами, из кабардинцев, а по профессии — эстрадный артист, работал в Ленконцерте. Фамилия, впрочем, ничего девушкам не сказала — не из знаменитых, понятное дело. По его словам, большую часть времени проводил он на гастролях, на самых дальних окраинах Союза, а когда изредка бывал в Питере — жил у гражданской жены. Потому и денег за весь год хотел, что не мог каждый месяц за ними являться.

На Люду внешность и манеры квартировладельца произвели довольно сильное впечатление, хотя по складу своего северного характера излишней впечатлительностью она не страдала. Чем-то мужественный профиль артиста напомнил ей обаятельного скрипача Паганини из популярного в то время многосерийного фильма…

А Ольга наша, предпочитавшая по жизни блондинов, была маленькая полненькая хохотушка, прыткая как шарик для пинг-понга. Но временами на нее подозрительность нападала. Вот и сейчас: а вдруг артист — не артист, а жулик? И квартира не его, а чужая?

Но даже с Людмилой пошептаться не успела, как хозяин ее опередил. Сказал, что сдает квартиру только по договору, заверенному в жилконторе и достал бланки, а заодно и ордер на свою фамилию. Не аферист, сразу видно. Но денег на год вперед все равно у девушек не было и с большим трудом, пустив в ход все обаяние, уговорили хозяина на шесть месяцев.

Подписали договор, заплатили, получили ключи, собрали вещи, переехали. И очень радовались такой удаче.

Напрасно — квартира оказалась нехорошей.

2. Нехорошая квартирка

Так уж повелось, что студенческие гулянки и пирушки чаще всего происходили как раз на таких вот квартирах, снимаемых сокурсниками. В общаге от души не разгуляешься, там студсовет с комендантом за порядком присматривают, а на квартирах у студентов-питерцев папы с мамами стоят на страже морали и нравственности. Поэтому весть о переезде девчонок мы восприняли с большим энтузиазмом. И тут же решили новоселье от души отметить…

Это новоселье, отпразднованное на третий день вселения Люды и Ольги, было первым и единственным случаем, когда мне довелось побывать в нехорошей квартире. И сейчас я попробую описать по памяти как можно точнее эту сцену, на которой развернуться все последующие события. Значит, так:

За сорок рублей в месяц хоромы достались девушкам действительно роскошные: двухкомнатная квартира в самом центре, на Чайковского, до метро две минуты ходьбы. Дом старинный, дореволюционной постройки, потолки высоченные, комнаты просторные, в прихожей можно смело играть в большой теннис, не рискуя зацепиться ракеткой за стенку. Были эти апартаменты когда-то выгорожены от других, большей площади, что порождало единственный недостаток — подниматься в квартиру приходилось с бывшего черного хода, по узенькой лестнице без лифта. Но невысоко — второй этаж.

Правда, в распоряжение нашим сокурсницам досталась только одна комната — в другой, запертой на два замка, было сложено хозяйское барахло. Надо понимать, что бережливый артист сволок туда всю родную обстановку своего жилища — наличествующий минимально необходимый набор потертой мебели своим уныло-казенным видом совершенно не гармонировал с лепными потолками и дубовым паркетом и, не иначе, был завезен этим Плюшкиным специально для квартирантов.

Единственными вещами, оставшимися на своем месте, были картины на стенах и громадные напольные часы с маятником и боем. В механизме часов была какая-то неисправность. Ходили они точно, хотя почему-то показывали среднеевропейское время (шли с двухчасовым опозданием), но вот бой включался всего раза два-три в сутки, при этом в совершенно непредсказуемые часы, отчего неожиданное и громкое пробуждение антикварного механизма сильно действовало на нервы.

А вот про картины стоит сказать подробнее.

Строго говоря, были это не картины, а всего лишь репродукции. Но очень хорошего качества и в красивых рамах темного дерева. Воспроизводили они батальные полотна неизвестного нам художника, посвященные Индейским войнам в США: плыли по озеру заполненные краснокожими каноэ, направляясь к пылающему бревенчатому форту; пылила по прерии кавалерия в синей униформе на выручку к поставленным в круг фургонам с круглыми парусиновыми крышами и т. д. и т. п. Сплошной Майн Рид пополам с Фенимором Купером.

Один сюжет особо привлекал внимание: по дну неглубокой лощины во весь опор несется одинокий ковбой, а сверху, по краю, его преследуют индейцы самого свирепого вида. Причем явно догоняют — дно лощины повышается и на выезде из нее пути преследователей и жертвы наверняка пересекутся. Ковбой обернулся через плечо к погоне (и к зрителям), на лице страх, и понимание — не спастись, и отчаянное желание успеть, вырваться от неминуемой гибели… И кажется, будто полные обреченности глаза смотрят прямо на тебя, и эффект этот наблюдается с любой точки, в какой угол комнаты не отойди…

Больше ничего примечательного в той квартире не было.

Началось все вполне обыденно: девушки на стол накрывают, парни на лестнице курят; наконец, расселись, наливаем по первой, — ну, с новосельицем! — обычная, короче, вечеринка. Разве вот только Оля с Людой бледны как-то и не слишком на вид веселые. В чем дело? — да вот что-то плохо спиться на новом месте, ничего, пообвыкнем скоро…

Ну ладно, продолжаем банкет. А дело к вечеру, за окном сумерки плавно переходят в полновесную темноту; верхний свет выключен, хозяйки свечки зажигают для пущей непринужденности обстановки.

И тут за окном полыхнула странная вспышка — комната на долю секунды осветилась на редкость неприятным и неестественным светом, — все погасло — снова вспыхнуло, потом еще раз, и еще, и еще. И какой-то странный звук за окном.

Что за цветомузыка? — да вот, фонарь уличный у нас напротив окна так включается, минуты две, пока не прогреется. Смотрим — на самом деле фонарь, как раз на уровне окна, и совсем рядом — тротуары на Чайковского неширокие. Потрескивает лампочка Ильича, помигивает. Но через минуту-другую, действительно, загорелась как положено.

Но что самое противное, светил фонарь не уютным желтым светом, а тем самым, кем-то по недоразумению названным дневным, — ядовито-белым с синеватым этаким оттенком. Впрочем, зимой снег и иней при таком освещении смотрятся весьма красиво. Чего нельзя было сказать про лица собравшихся, которые вдруг стали напоминать отрицательных персонажей известного фильма «Ночь живых покойников».

Но что делать, передвинули слегка занавески, чтоб совсем уж в глаза не светило (кстати, при потолках четыре с лишним метра шторы раздернуть-задернуть та еще проблема) — сидим, новоселье празднуем.

Только вот замечаем, что не празднуется как-то.

Совсем настроя нет. Пьем — не пьется, разговоры гаснут быстро, включили музыку — не танцуется. Абсолютно то есть не весело. А вовсе даже наоборот: грустно, тошно и уйти побыстрее хочется. И сломалась вечеринка — посидели, посидели да и разошлись. У кого дела вдруг вспомнились, кого родители ждут пораньше как раз сегодня; в общем, через час никого из гостей в квартире не осталось, даже запасы спиртного не допили — случай для студенческих гулянок небывалый.

А Ольга с Людой остались; прибрали со стола и вскоре спать легли.

Лежат — не спится; дом старый, звуки ночью раздаются самые загадочные и неприятные. Вот на кухне скрип какой-то — ну полное впечатление, что открыли дверцу буфета, заглянули внутрь, снова закрыли. А затем заскрипел паркет — кто-то медленными шагами приближался к Ольгиной кровати: сделает шаг, постоит, еще шаг, опять постоит… Она резко повернулась — никого, конечно, в сочащемся из окна бледном свете не увидела…

Людмилу тем временем изводил пристальный взгляд ковбоя. По капризу заоконного освещения на картине был виден только он один, индейцы утонули в густой тени. Хотя, вполне может быть, струсившие команчи заворотили коней — вид у их жертвы был самый вампирский. И глаза неотрывно смотрели прямо на Люду; она упорно отворачивалась к стене, но снова и снова обнаруживала себя лежащей на правом боку и встретившейся глазами с ночным всадником…

Уснули девушки опять с огромным трудом и очень поздно.

… Ольга проснулась рано, за окнами едва брезжило. Она, впрочем, этого не видела — не разлепляя глаз, попыталась принять сидячее положение и сунуть ноги в шлепанцы — вчерашняя вечеринка настоятельно советовала совершить недалекую прогулку. Но она только попыталась, абсолютно безуспешно. И почувствовала, что на ней кто-то сидит. Именно сидит, седалище неизвестного наездника удобно устроилось на грудной клетке Ольги, серьезно затруднив дыхание, ноги плотно охватили бока, прижав к ним и лишив подвижности руки. И почему-то она была уверена, что это не Людмила, не склонна была ее соседка к таким шуткам.

Не открывая глаз, Ольга попыталась крикнуть, позвать на помощь. Но не смогла издать ни звука, совершенно вдруг онемев. Хотя подруга ей ничем уже помочь не могла…

И Оля рискнула медленно, очень медленно открыть глаза. Неизвестно, что она опасалась увидеть, но действительность оказалась еще хуже. На ней никто не сидел. Только были видны четкие вмятины на одеяле, повторяющие контуры этого и никуда не делась сковывающая руки и грудь тяжесть… Ольга снова торопливо и крепко зажмурилась…

…Людмила проснулась гораздо раньше, разбуженная заунывным боем часов. И опять не могла уснуть, лежала с открытыми глазами, старательно отводя взгляд от пронзительного взора ковбоя.

Вдруг заметила нечто, лежащее в ногах ее кровати — что-то там такое виднелось, гораздо более темное, чем тени от складок ее одеяла.

Люда приподнялась, всмотрелась и ей очень захотелось встать и нанести подруге телесные повреждения средней, как минимум, тяжести. Это же надо, нервы и так ни к черту — так додумалась натянуть свой парик на стеклянную банку и засунуть Людмиле в постель, так и заикой стать недолго…

Она села и потянулась к дурацкой пугалке, с намерением запулить ею в шутницу. Уже коснувшись рукой, успела удивиться — волосы были мягкие, шелковистые, совсем не похожие на старый парик, валяющийся без дела у Ольги. Она сдвинула прядь в сторону и увидела лицо трупного цвета.

Это была голова.

Голова хозяина квартиры, так похожего на Паганини.

Люда даже не успела отдернуть руку, как глаза головы открылись — мутные белки без зрачков. Людмила первый раз в жизни потеряла сознание.

А ведь она не была сентиментальной барышней прошлого века, которой по определению полагалось по любому поводу и без повода падать в обмороки. Наша Людмила родилась и выросла на севере Архангельской области, в климате и условиях, сантиментам не способствующих; высокая, крепкая девушка, первый разряд по лыжам — какие там обмороки, головной боли с бессонницей сроду не было…

3. Материализм и эмпириокритицизм

На следующее утро девушки сидели в общежитии, в своей комнате (по счастью, не успели вывезти все вещи и сдать помещение). Приехали рано, как только заработало метро. Первым делом решили тут же позвонить хозяину и отказаться от бесовской квартиры.

Но открыли договор и передумали — съехать они могли в любой момент, но весь аванс при таком повороте событий оставался у арендодателя. И вот теперь, полтора часа спустя, рассказывали свои жутковатые приключения собравшимся подругам и приятелям (не однокурсникам, а соседям по общаге, на новоселье не ходившим).

Сейчас, когда в окно светило утреннее солнце и вокруг звучали веселые шумы просыпающейся общаги — рассказы их звучали малоубедительно. Ну паркет скрипит, часы бьют — эка невидаль; картина на стене — тоже ничего особенного; голова на кровати привиделась — так порой и пострашнее сны снятся.

Поднять на смех беглянок мешал только их внешний вид. Выглядели они кошмарно.

Надо сказать, что собрались в комнате сплошь атеисты и материалисты. Единственной, кто высказал робкое предположение пригласить батюшку и освятить нехорошую квартиру, была наша Катюша. У нее бабушка была глубоко верующая, вроде даже из старообрядцев; родители решительно порвали с религиозным дурманом ради строительства светлого будущего; а Катя, в полном соответствии с марксистским законом отрицания отрицания, все сильнее интересовалась вопросами веры. Что, однако, не мешало ей бойко сдавать экзамены по диалектическому материализму.

Остальные же успокаивали Ольгу с Людой исключительно с позиций научного атеизма. Особенно старался Андрюша Кащеев (как ни странно, никто и никогда не звал его вроде напрашивающимся прозвищем Кащей — наверно, потому, что парень он был не вредный и очень дружелюбный).

Андрей недавно прочитал брошюрку о геопатогенных зонах и горячо уверял девушек — достаточно передвинуть кровати на другие места и квартира тут же станет вполне пригодной для обитания. Заодно он вполне логично объяснял, отчего по ночам так скрипит паркет: дерево старое, сухое, гигроскопичное, за лето впитало немного влаги; а сейчас отопительный сезон начался, высыхает и чуть-чуть коробится, поскрипывает; через месяц окончательно высохнет и замолкнет.

Девушки уныло кивали и глаза у них были как у затравленных волчьей стаей оленей…

А Ирина все допытывалась у Ольги: как же она освободилась от невидимого наездника? Та отвечала довольно сумбурно: мол, лежала, глаза боялась от страха открыть, да так и задремала. Вот видишь, ласково утешала Иришка-атеистка, все это точно так же легко могло быть сном… Могло, обреченно соглашалась Ольга.

Интересную гипотезу выдвинула еще одна их подруга, тоже Ольга (чтоб не путаться, назовем ее Ольга — вторая): хозяин квартиры был не просто артист, а эстрадный гипнотизер высокого класса. Далеко он не уехал, жил поблизости; и, чтоб не потерять форму, тренировался на своих постоялицах…

Мысль любопытная, но с душком мистицизма. Большинство дало Ольге-второй дружный отпор — где вы слышали о гипнозе, пробивающемся через толстые стены старого кирпича?

Но в одном эта четверка сошлась единогласно: вид у Ольги с Людой — краше в Скворцова-Степанова кладут и на Пряжку увозят. И надо с ними на квартиру съездить и дать решительный комсомольский отпор проискам псевдо-нечистой силы.

Так и поехали вшестером, в тот же день, после занятий. Арсенал для схватки с потусторонним был у них слабоват: Катя взяла небольшую иконку, тайком от родителей сунутую в ее чемодан бабушкой («Св. Параскева-великомученица», если не ошибаюсь); Андрюшка прихватил ту самую книжонку о геопатогенных зонах.

Приехали, зашли. Вроде все спокойно, тихо, мирно. А вы подождите, вот вечер начнется — это их подружки предупреждают, а в глазах блеск странный. Страшно им, и уйти хочется, но еще сильнее желание показать что-нибудь т а к о е, посбить с друзей спесь атеистическую…

Сидят, ждут. Попутно остатки вчерашнего пиршества доедают-допивают. Катюха гвоздик нашла, икону повесила над Людкиной кроватью; висит Параскева-мученица, с ковбоем в гляделки играет.

Андрюша, время чтоб не терять, снял у Ирки с пальца колечко, на длинную нитку привязал — ходит по комнате, на амплитуду колебаний смотрит, зоны нехорошие вымеряет. Все по книжке, не хухры-мухры — наука! Но или камешек-аметистик какую помеху выдал (книжка чистое золото советовала, но обручальных под рукой не оказалось), или комната вся была одной большой дурной зоной, но ничего он так и не намерял.

Тогда предложил паркет послушать — где скрипит. Если, говорит, в нужные места клинышки из спичек вставить, то замолкнет. Замолчали, затаили дыхание, сидят, прислушиваются. Вдруг в напряженной тишине — звонок. Телефонный. Громкий. Все аж подпрыгнули.

Люда к аппарату. А это хозяин звонит. Как освоились, все ли нормально? Ну что тут сказать? Спросить, не вашу ли тут я голову поутру в своей постели отыскала? Нормально, отвечает, все. Просто замечательно, чего и вам желаем. Поговорили.

Сидят, дальше ждут. И постепенно, чем ближе вечер, начинает наблюдаться та же картина, что и на давешнем новоселье. Только тут еще и публика предшествующими разговорами до предела взвинчена.

Все тогдашние атеисты-материалисты, если вдуматься, очень похожи были на большинство теперешних верующих. Тех, которые сейчас крестятся-венчаются-причащаются-исповедуются, а чуть копнешь — ни в бога, ни в черта не верят. И тогда тоже каких только суеверий не скрывалось под вызубренными пятерками по диамату (поднимите руку, кто действительно понимал диалектический материализм).

А обстановка все нагнетается и нагнетается. Знаете, как бывает в фильмах Хичкока — вроде ничего и не происходит, а нервы так напряжены, что любой резкий звук или движение могут заикой на всю жизнь оставить.

Помрачнели, примолкли, разговоры не клеятся, сидят как на иголках. И нарастает неотвязное желание уйти как можно скорее, иначе точно случится нечто ужасное. Непонятно что — но что-то жуткое. Андрюшка храбриться перестал, с подоконника пересел на кровать, к остальным поближе; Катька тихонько молитву шепчет, и от этих звуков другие еще нервознее становятся.

Как ни странно, но Ольга с Людой держатся как-то даже лучше. Бледные сидят, но на прочих с ноткой некоего торжества поглядывают: ну как настроение, какие впечатления? И свет специально включать не торопятся.

Ну а когда фонарь заморгал, и ночные звуки потихоньку прорезаться стали — тут атеисты и не выдержали растущего напряжения. Как-то молча, не сговариваясь, собрались и уехали. И всю дорогу до общежития так и молчали, все шестеро. Не о чем было разговаривать.

4. Дрын: восставший из ада

Дрын — это прозвище. Возможно, когда-то образованное от фамилии, которую теперь уже никто не помнил, оно удивительно подходило этому высокому, нескладному и флегматичному парню. Дрын принадлежал к породе вечных студентов и давно уже стал достопримечательностью лиаповской общаги. Поступил этот реликтовый гуманоид в ЛИАП не то восемь, не то девять лет назад — трижды его отчисляли, дважды он восстанавливался, но все эти годы умудрялся квартировать в институтском общежитии, несмотря на многократные попытки трех сменившихся за этот срок комендантов его выселить.

Назвав Дрына флегматиком, я ему немного польстил. Если, например, вкатить гигантской галапагосской черепахе слоновью дозу реланиума или еще чего-либо тормозящего и расслабляющего — то и тогда она, черепаха, будет выглядеть на фоне Дрына резвушкой-хохотушкой.

По общаге и институту рассказывали про него многочисленные байки, отчасти правдивые, отчасти чистейшей воды фольклор: как Дрын умеет спать; как Дрын сдает экзамены; как Дрын бродит вечерами по общаге в поисках пропитания; как Дрын проходил лабораторный практикум у доцента Разумовского (Разумовский, большого ехидства человек, тоже был фигурой легендарной и история его поединка с непробиваемо-апатичным Дрыном долго служила утешением пострадавшим от доцента первокурсникам). Много чего говорили про Дрына — он ни на что не обижался. Обидеть его или поссориться с ним было практически нереально.

Но в описываемое время для Дрына настали тяжелые дни. В очередной раз отчисленный в начале лета, недавно он попался коменданту и был изгнан с позором из общежития; хуже того, инквизитор-комендант конфисковал и запер в своей каптерке дрыновскую раскладушку, с которой тот последнее время кочевал по комнатам многочисленных друзей и знакомых.

А свободных коек в общежитии осенью просто не было — многие приезжие абитуриенты успешно стали первокурсниками и сильно потеснили старожилов общаги. Потом-то, в течении года, проблема помаленьку утрясется: одних отчислят, других за те или иные прегрешения выселят, третьи вступят в брак с питерцами и съедут сами, а кто-то и сбежит на съемную квартиру, не выдержав трудностей быта. Но до тех пор Дрыну надо было как-то продержаться, и уж по меньшей мере ближайшие ночи стоило провести где-нибудь поодаль, не пробуждая в коменданте дикого зверя.

Поэтому, когда Андрюша от имени Ольги с Людой предложил гонимому Дрыну пожить несколько дней в нехорошей квартире, тот без колебаний согласился. Честное предупреждение, что с квартирой что-то не так, не произвело на Дрына никакого впечатления. На него вообще ничего и никогда не производило впечатления. Он просто взял один из двух комплектов ключей и отправился по указанному адресу…

И как-то так получилось, что неделя та была и у девчонок, и у Андрюшки сильно загружена: то лабораторные шестой парой, да такие, что пропустить невозможно; то культпоход в «Погребок» — тоже за две недели планировали, отменять жалко. В результате, найти Дрына и расспросить — ну как там? — никак не удавалось. Тем более что Дрын на занятия, ясное дело, не ходил и отловить его можно было только где-нибудь поблизости: в институтской читалке, в столовой или курилке.

Три дня Андрей с ним в этих вероятных местах появления пытался встретиться — бесполезно, нету Дрына. Вечером в общаге спрашивает:

— Дрына видели?

— Да здесь где-то шляется…

— Где здесь?

— Да на втором этаже вроде…

На втором этаже Андрюшу послали на третий, оттуда — на первый, с первого — в пивбар «Висла», вроде бы Дрын с кем-то туда этим вечером собирался.

Утомившись от беготни, на поиски в «Вислу» Андрей не отправился, а стал допрашивать народ конкретно: собственно, когда Дрына в последний раз видели? И выяснил, что видели конкретно позавчера, наутро после временного его переселения на улицу Чайковского — ходил по общаге, неудачно пытаясь занять рубль, и вид имел хмурый, вялый и невыспавшийся (то есть такой, как и обычно). А потом просто пропал.

Андрюша к девчонкам: Дрын не появлялся, не звонил? Нет, отвечают, самим любопытно, дважды звонили — никто трубку не берет.

Позже, уже к полуночи, спустились вниз к вахте, снова позвонили — ни ответа, ни привета. Исчез Дрын, испарился. Надо ехать, но ночью совершенно не хочется. Не тянет почему-то темной ночью в нехорошую квартиру, бесследно растворившую почти двухметрового парня. Стали друг друга успокаивать — загулял, засиделся в гостях, с кем не бывает. И сами себе не очень-то верили. Не на что было гулять Дрыну, и в гости за пределы общежития ходить не к кому…

Поехали на следующий день, в самое светлое время, плюнув на занятия, опять вшестером и почти в том же составе. Только Катюха отказалась, попросив вернуть образок, если получится. Взамен нее под знамена воинствующего материализма призвали Дениса Веткина, парня высокого и плечистого, но очень мягкого, даже робкого, большого любителя кошек. Впрочем, не бывав в квартире, на экспедицию согласился он охотно, считая все это весьма забавным, вроде верчения блюдца или гадания при свечах…

Долго, минут пять, стояли шестеро атеистов на лестничной площадке, пытаясь уловить хоть какие-то звуки из-за запертой двери — тишина была там мертвая. Наконец, Денис взял ключи у робеющей Люды, отпер дверь и решительно вошел внутрь, за ним протиснулись остальные, гораздо медленнее и осторожнее.

— Ну вот, все в порядке, — не разуваясь, Денис пересек прихожую и вошел в открытую дверь комнаты, — э-э, да у вас тут окно разбито, похоже, хорошо наш Дрын погу… — Денис осекся на полуслове, по инерции сделал еще шаг и застыл. Девчонки и Андрей зашли и тоже остановились у порога.

— Ой, — пискнула Оля.

Больше никто ничего не сказал…

… Окно действительно было разбито, сквозняк шевелил полузадернутые занавески, осколки остро поблескивали на дубовом паркете. Но никто не обращал на них внимания, потому что на нерасстеленной кровати лежал вытянувшийся во весь рост Дрын. Он мог показаться спящим, если бы не давно запекшаяся, почерневшая кровь на верхней половине лица… Несколько так же запекшихся кровавых пятен виднелись и на покрывале кровати.

— П-послушайте, здесь нельзя ничего т-трогать, н-надо позвонить, вызвать… — Андрюша бочком двинулся в прихожую, к телефону.

И тут его растерянный лепет и потрясенное молчание остальных прервал громкий и зловещий звук, резанувший по натянутым нервам, — бом-м-м! — все вздрогнули и невольно обернулись — бом-м-м…, бом-м-м…, бом-м-м… — часы мрачно отбивали полдень.

— А-а-а-а-а-а-а!!!! — истошный вопль Ольги заставил кампанию шарахнуться в другую сторону. Под заунывный бой часов тело Дрына медленно принимало вертикальное положение…

Через секунду они оказались уже в прихожей, сгрудившись у выходной двери. Но замок был с защелкой — дверь не открывалась, дрожащие пальцы крутили бронзовую шашечку не в ту сторону… Людмила оглянулась и потеряла сознание второй раз в жизни. Лицо и верхнюю часть туловища севшей на кровати фигуры искажали страшные судороги; окровавленная, с закрытыми глазами голова все дальше откидывалась назад под совершенно невозможным для живого углом…

Ситуация грозила коллективным помешательством; и в этот момент, перекрывая несмолкаемый Ольгин вой, Дрын оглушительно чихнул.

И открыл глаза.

Картина пятая: те же и Дрын.

Все. (неуверенно, толпясь у дверей) Дрын??!

Дрын. (зевая и явно собираясь чихнуть еще) Э-у-ы-э…

Все. (не решаясь подойти) Ты живой???

Дрын.(ощупывая себя и растягивая гласные, как рабовладелец-южанин из романа М.Митчелл): Ну-у-у, вро-о-оде…

Ольга. (крайне подозрительно) А почему весь в крови??

Дрын. (недоуменно) В ка-а-акой… (слезает с кровати, неуверенно подходит к зеркалу, ощупывает лоб)… а-а-а, ну-у-у э-э-то…

Все.(помаленьку убеждаясь, что не врет — действительно жив) Ну ты, Дрын, даешь…

5. Дрын: изгнание бесов

Толку от воскресшего было не добиться и общий диалог распался: Иришка и Ольга копошились над приходящей в себя Людмилой; Ольга-вторая безуспешно пыталась найти аптечку; чихающий Дрын удивленно изучал себя в зеркале; одолевший наконец замок Андрюша посовещался с Денисом и отправился в близлежащий магазин — потрясенная душа требовала (вернулся быстро, горбачевский поход на водку еще не начался).

Минут через сорок пять, за скромным столом (бутылка водки, бутылка «Совиньона», на закуску сушки, полбатона, банка ставриды и найденный в холодильнике сыр) компания стала снова расспрашивать отмытого от устрашающей кровавой маски Дрына. Делом это было нелегким, он больше налегал на еду и водку, а рассказчик всегда был из него никудышный. Медленно, очень медленно из сыпавшихся градом вопросов и состоящих в основном из междометий ответов сложилась примерно такая история:

Ничего подозрительного и смущающего разум в квартире Дрын не заметил. Да и не искал — попросту пришел и лег спать. Головы жгучих брюнетов ему на кровати не мерещились, дышалось легко и свободно, на подозрительное поскрипывание паркета не обратил внимания, как и на блуждающий по комнате взгляд ковбоя-одиночки. И тем не менее спал из рук вон плохо, более того, почти всю ночь не мог уснуть — любой из знакомых Дрына такому факту просто бы не поверил.

Поразмыслив, решил, что мешает ему спать синюшный свет фонаря, заливающий комнату. Попытался занавесить окно — не получается, оно громадное, широкое и висящих по бокам гардин хватает только на половину площади. И покрывало либо простыню тоже на занавеску не пустишь — до высоченного карниза без лестницы не добраться. И Дрын, не мудрствуя лукаво, решил погасить фонарь.

И тут слушатели через пень-колоду продвигавшейся истории обратили внимание на странный факт: время к четырем часам, на улице стемнело, а отвратительного того фонаря не видно — не горит, не превращает лица собравшихся в трупные маски. Но главное даже не это. Сидят-то уже давно и, что удивительно, хорошо сидят. Не давит ничего, нет желания встать и уйти немедленно; пьют-едят, разговаривают, шутят… Но вернемся к эпопее Дрына.

Стрельнув таки в общаге рубль и пообедав, он вернулся в нехорошую квартиру и всю вторую половину дня готовил оружие возмездия. Им должна была стать обыкновенная рогатка — любимое орудие хулигана Мишки Квакина. Ингредиентами послужили найденный в аптечке резиновый жгут, кусок кожи из старой перчатки и подобранный во дворе, в куче срезанных по осени ветвей, сучок с подходящей развилкой.

К вечеру все было готово, кучка приготовленных камешков лежала на подоконнике. Но неожиданно Дрын столкнулся с проблемой технического плана — окно упорно не желало отвориться. По всему судя, его вообще не открывали несколько десятилетий. Прочесав кухню и мобилизовав подвернувшиеся под руку вилки, ложки и ножики, последователь М. Квакина трудолюбиво отковыривал вековые слои краски. Потом долго тянул и дергал за старинного вида бронзовую ручку — окно, опасно задребезжав стеклами, отворилось. Дрын погасил свет и приступил к осуществлению своего антиобщественного, можно даже сказать вредительского плана.

Снайпером он, как оказалось, не был. Четыре камня канули в темноту, два звонко щелкнули по колпаку без видимого вреда для злокозненного осветительного прибора. И только седьмой достиг цели — хлопок, похожий на мини-взрыв и осколки посыпались на безлюдный тротуар.

Обрадованный ворошиловский стрелок стал закрывать окно — никак, налег посильнее — все равно не идет, еще поднажал — наконец захлопнулось, но без стекла. Стекло просыпалось на пол и подоконник грудой осколков, один, как выяснилось, оставил на лбу Дрына небольшую, но глубокую кровоточащую ранку, чего он впопыхах не заметил. Ущерб, нанесенный чужой собственности, не слишком смутил вспомнившего детство хулигана (где вы видели, чтобы Дрын смущался?) и он прилег, не раздеваясь, подремать пару часов. Чтобы совсем уж глубокой ночью и гарантировано без свидетелей изъять аналогичное стекло из окна подъезда. И успешно проспал почти трое суток — избавленный от шума и гама общаги, происков коменданта и бьющего в глаза синего света молодой организм наверстал упущенное и даже запасся сном впрок…

Как ни удивительно, но нехорошесть квартиры на этом закончилась, в чем собравшиеся убедились в тот же вечер. Этот факт породил у причастных к истории ряд версий, не слишком-то научно и материалистически объясняющий ход событий:

1. Оперировавшая на жилплощади нечистая сила, натолкнувшись на глубочайший материализм Дрына в сочетании с его полнейшим пофигизмом, — безвозвратно канула, как в черную дыру, в клокочущую пустоту дрыновой ауры…

2. Всему причиной меткий выстрел — лампу делали на Лысогорском электроламповом заводе в пятницу, 13 числа, а ввинтили в фонарь в канун Хеллоуина, известного шабаша всяческой нечисти (Вариант: когда изготовляли пресловутую лампу, неподалеку умирал нераскаянный злодей и грешник, ну и т. д. — автор версии явно переборщил с просмотром фильмов ужасов).

3. И Дрын, и фонарь тут ни причем. Квартиру спасла от происков лукавого повешенная на стену намоленная икона. Икону, кстати, в тот же вечер сняли и вернули Катюше; на освободившийся гвоздик Дрын, съезжая, повесил рогатку — мало ли что, вдруг потребуется…

6. Хеппи энд

На этом для Ольги с Людой (через два дня они въехали в остекленную Дрыном квартиру) злоключения с потусторонними явлениями навсегда закончились. Зато начался конфликт с квартировладельцем.

Он, прохиндей этакий, вопреки обещаниям никуда на гастроли не уехал. Напротив, регулярно названивал девушкам — узнать, как дела. С каждым звонком тон его становился все более раздраженным; и через месяц артист наконец заявил, что по семейным обстоятельствам вынужден разорвать договор.

И вот тут Люда, абсолютно не простившая его ночного визита a-la профессор Доуэль, отыгралась сполна. Ссылаясь на пункты подписанного и заверенного договора, она напомнила хозяину, что в таком случае он должен: во-первых, вернуть аванс за непрожитое в квартире время; во-вторых, предоставить месяц сроку для поиска новой площади; в-третьих, оплатить издержки переездов в размере двухмесячной платы.

По такой арифметике получалось, что эти два месяца девушки проквартируют абсолютно бесплатно. Артист, похоже, сочинявший договор в расчете на совсем другое развитие событий, попробовал качать права — Людмила повесила трубку. Вечером он явился в сопровождении милиционера точно такой, как и у хозяина, кабардинской внешности — выселять. Люда не открыла, накинула цепочку и стала звонить «02». Гости поспешно ретировались.

Опасливая Ольга предлагала не ввязываться в конфликт с джигитами, плюнуть и съехать. Но Людмиле, что называется, вожжа попала в известное место. Вставила с помощью Дениса Веткина новый замок в дверь и решила стоять до конца.

По счастью, дело они имели не с каким-нибудь абреком, свирепым дитем гор. Три поколения петербургских предков хозяина, полученное им воспитание и образование не оставляли места для силовых акций. Через неделю он капитулировал — вернул деньги и предоставил время для поиска новой квартиры.

Найденное жилье было так себе: хрущевка, первый этаж, час с лишним езды до института. Зато хозяйка, сдававшая для прибавки к пенсии одну из двух своих комнат, оказалась добрейшей души бабулькой — ужились легко, даже стали со временем одинокой женщине чем-то вроде внучек…

А выезжая с Чайковского, Людка не удержалась от маленькой мести — пририсовала карандашом спасающемуся ковбою на картине ну очень длинные ресницы. Отчего его взгляд и общее выражение лица удивительным образом изменились на игриво-зазывающие: «Ну где же вы, скорей, противные…»

Вот и вся история. Много лет я рассказывал ее самым разным людям, когда речь заходила о потустороннем и сверхъестественном. И просил объяснить, что это, собственно, было и почему так закончились. В зависимости от мировоззрения спрашиваемых ответы были самые разные.

Например, один деятель очень хорошо все разъяснил: на самом деле Дрын, не ведая того, совершенно случайно провел обряд экзорцизма, т. е. изгнания бесов. Оказывается, исконный христианский крест, на каком, собственно, и распяли Иисуса, был трехконечный, Т либо Y-образный (верхний, четвертый конец — позднейшая выдумка, абсолютно не функциональная в рассуждении казни). И, соответственно, свежесрезанная дрынова рогатка обладала огромной магической силой; еще в древних коптских храмах Египта подобными крестами защищались от бесов — воплощений Анубиса… Досказать эту увлекательную историю, к сожалению, не могу — каюсь, когда речь дошла до Атлантиды и космического разума, просто перестал слушать этого адепта скрытых знаний. А ведь раньше казался умным человеком…

Оставаясь же на позициях здравого смысла, можно выдвинуть единственное рациональное объяснение: мертвенный свет и картина с ковбоем тут не виноваты, они лишь накладывались на первопричину. Ею, судя по всему, был стартер-пускатель знаменитого фонаря. Вспомните, как он потрескивал, подмигивал и загорался позже своих коллег и издавал странное гудение. Видимо, что-то там, в пускателе, отсырело-скоррозировало-замкнуло и получился чисто стихийно колебательно-резонансный контур, работающий в инфразвуковом диапазоне с небольшой мощностью и радиусом действия — только эту квартиру и захватывал. С технической стороны — явление вполне возможное. Для организма, попавшего под такое излучение, как раз и характерны подавленность, беспричинный страх, нервозность и возбудимость. И как следствие — ночные кошмары.

А подлец-хозяин, заметив такой открывшийся в его жилище неприятный феномен, не стал доискиваться причин, а банально использовал в целях личного обогащения. Подозреваю, что немало квартирантов съехали, позабыв про задаток — ноги бы унести из нехорошей квартиры.

Вполне удобная и научная версия, не оставляющая места мистике и мракобесию. Но иногда я вспоминаю тот вечер, ставшие мертвенно-чужими лица подружек и приятелей, разрастающийся внутри ледяной комок страха и безмолвно-кричащий взгляд ковбоя.

И понимаю только то, что ничего я в этом не понимаю.

P.S. Судьба Дрына

В 1996 году Дрын (вот ведь упорный парень!) сделал себе подарок к 20-летнему юбилею поступления в ЛИАП — получил наконец вожделенный диплом. Правда, на заочном отделении и после очень большого перерыва в учебе: повкалывал на Севере, повоевал в Абхазии, проработал три года на норвежской нефтяной платформе. Норвежцы крепко его уважали за выдержку и спокойствие, выгодно отличавшие Дрына от прочих русских, на их скандинавский взгляд слишком нервных и непредсказуемых.

Часть II

Игры с острыми предметами

Три звонка на рассвете

(реквием доктору Джекилу)

В криминальной хронике упомянули — труп нашла хозяйка квартиры. Не совсем так. Да, зашла по утру, за ежемесячным оброком. Но труп — понятие целостное. За труп приняли потом саму хозяйку. И как не принять — лежит в луже крови, не шевелится. Отключилась. Фрагменты в глаза от двери не бросались. Кроме одного. Тот, как всегда, стоял на видном месте. На столе. Да еще и на подставке. Фирменный знак. Подпись.

… Опера курили на кухне. В комнату без нужды не входили. Жалели экспертов — возиться с этим? Понятых отпаивали. Дверь в туалет нараспашку — массовый бунт желудков. А вроде повидали… Не спорили. И так ясно — он. Утренний Мясник. Больше некому. Такой фирменный стиль не подделаешь. Серия. Пятый случай.

И единственный — угодивший на экран. В самом смягченном виде.

…Он телевизор не смотрел. Вообще не включал. Некогда. Не кокетничал — день забит, расписан по минутам. Ночь тоже. И газет не читал. Изредка — криминальные сообщения. Для работы. Он был писатель. Больше того — учил писать других.

Зачем он это делал? Никто не знал. Говорили: самоутверждается. Да куда уж больше. Самоутвердился. И самовыразился. Вроде достаточно — полку распирают переплеты. Сверкают глянцем. И все — с его фамилией. Слава!

Другие болтали: плодит учеников. Эпигонов. Кровь от плоти, плоть от крови — короче, что-то про чресла. Инстинкт деторождения. Сублимированный. Тоже ерунда — пять детей от трех браков (по слухам). А может — гораздо больше.

Еще версии: иссяк, паразитирует на чужих сюжетах; литературный плантатор ищет себе литературных негров. Как Дюма-отец. У них там фабрика литературная. Романы и рассказы фабрикуют под раскрученным брендом. Тут без комментариев — завистливый визг импотентов.

Так зачем? Непонятно. Но — учил. Три дня в неделю. Вернее, три вечера. ДК — бывший дом бывшей культуры, центр досуга по нынешнему. Четвертый этаж. Комнатенка уставлена колченогими столами. Во вторник там учатся макраме, в пятницу экс-гипнотизер приоткрывает неведомое. А в понедельник, среду, четверг — он. Два часа, иногда затягивается надолго. Группа — когда десять человек, когда пятнадцать. Изредка больше. Девушек половина. Модно, женские романы прут как фарш из мясорубки. Любовные, криминальные, иронические. Женщины-следователи ловят женщин-аферисток — в перерывах между адюльтерами. И все при этом тонко шутят. Пускай.

Пятнадцать пар глаз поначалу недоумевают: он — такой? Такой, такой, что поделаешь. Лысый и лохматый одновременно — остатки волос бунтуют, никак не хотят соблюдать видимость приличий. Да и он не старается. Три вечера — одна и та же рубашка, воротник к четвергу темнеет. В понедельник надевает новую. Все два часа постоянно курит, на столе кофейная банка бычков. Предупреждает сразу: аллергиков и астматиков не принимаю. Глаза глубоко посажены, цвет так сразу и не определить. Взгляд тяжелый. Сидит, упершись ладонью в колено, тянет одну за одной.

И говорит, говорит, говорит. На первом занятии, сразу — ошарашивал: вы — графоманы! Не спорьте, другие сюда не приходят. Будем делать писателей. В чем отличие? Графоман — тот, кто пишет. Писатель — тот, кто издается. Графоман свободен в своих писаниях — для себя старается. Писатель — подчиняется непреложным законам. Кто-нибудь что-нибудь слышал о законах художественного творчества? Забудьте. Писательство — бизнес. Правят законы рынка. Необходимо: а) произвести товар; б) прорекламировать; в) продать — окупив затраты на первый и второй пункты. То есть: предмет нашего изучения есть маркетинг и менеджмент интеллектуальной собственности. Торговля мозгами. Что «хороший товар в рекламе не нуждается» — такая же ахинея, как и «талант везде пробьет себе дорогу». Кстати, пункт «а» — для кустарей. Для предпринимателей-одиночек. Киты и мамонты этого дела — сами пишут очень мало. Почти ничего не пишут. Соавторы, литературные негры… А выстреливают до сотни печатных листов в год — огромными тиражами. Иные — и еще больше.

Сам он относился к иным. В прошлом году — сто семьдесят шесть условно-издательских листов. Рекорд. Тематика самая разная: и вампиры с оборотнями, и классические детективы, и исторические, и фантастические… Токарь-универсал.

Спрашивают: Кого читать? — А зачем? Чукча не читатель, чукча писатель. Вечером допишите, а утром прочтите — на всякий случай. А то многие тут же папку под мышку и бегом в издательство. Если серьезно: Кинга читайте. Кого еще? Снова Кинга. Кроме него? А опять Кинга. Гений продаваемости. Только не вздумайте писать как он, с многостраничным подходом к теме — никто не купит. Когда раскрутитесь — пожалуйста. А сейчас — в первом абзаце — труп на ковер. И пошло действие.

Эрудиция у него кошмарная. Не блестящая — именно кошмарная. Эйденическая память или что-то вроде этого. Помнит все. Или почти все — что читал, что слышал. Обожает выдвинуть дикую идею. Абсурдную. Чтоб едва сформулированная — вызывала неприятие. И блестяще ее отстаивать. Той самой эрудицией. В голове — громадная куча цифр, имен и фактов. Выгребает нужные в споре, остальные задвигает в дальний угол своего громадного чердака. И попробуй поспорь.

Многие не выдерживали, уходили. Некоторые — с обидой. Ему все равно. Иные просто не приходили на следующее занятие. Другие пытались выяснить отношения. Один (неплохо писал, ехидно и — коротко) сказал разочарованно: я думал — Вы Учитель. А Вы — говно!

Отреагировал неожиданно. Расплылся в улыбке. В доброй (редкость!): Значит — не зря старался. Значит — выучил. Поздравляю! Выпускной — на пять с плюсом!

И тут же предложил обмыть писательскую зрелость. Обмыли. Потом обоим было противно.

Любил начать разговор с чистой воды провокации: я вот очень жадный! Патологически жадный! Кошмарно! Мозг — ваше богатство. Мысли — проценты с капитала. Тратьте их с толком, любую — на бумагу. Никаких незавершенных задумок, никакой писанины «в стол». Если ты писатель — любая написанная мысль должна быть напечатана. Любая напечатанная — оплачена. Вышло плохо — переделайте. Длинно — сократите. Коротко — растяните. Еще вариант: выверните вещь наизнанку, как грязную рубашку. Может — покажется чище. Оставьте какую-то параллель, все остальное замените антитезами. Заменяйте смелее: дураков на умных, умных на циничных, подвиги на гнусности, любовь на извращение. Опять не выходит? Поработайте с формой. Фразы длинные и сложноподчиненные — рубите на кусочки. Как топором — клубок колючей проволоки. На короткие острые обрубки. Чтобы в горле застревали, чтобы — не выплюнуть. Чтобы — глотали. (Сам так и писал в последнее время. И — глотали, вспарывая желудки.) Если совсем дело плохо, если ничем повесть или рассказ не спасти — растягивайте до романа. Романы писать проще. Дольше — но проще.

Иногда недели не проходило — начинал вещать совершенно противоположное. Ловили на противоречии — удивлялся: в мире все и всегда состоит из противоположностей. Их единство и борьбу не Карл с Фридрихом придумали, ныне высочайше отлученные и проклятые. Это — Гегель, пока еще анафеме не преданный. Напишите вещь, которая одновременно у одного человека вызовет противоположные эмоции — переживет века.

Одна девица из группы (для него девицы — лет до тридцати пяти включительно) сказала, наедине — что выходя с занятия, чувствует себя морально изнасилованной. И тут же дала понять, что согласна — но добровольно и физически. Не снизошел. Но бывало, еще как бывало. Опусы таких потом анатомировал с особой, садистской беспощадностью.

В ту среду все шло, как обычно. Долго вещал о необходимом для продаваемости количестве насилия. Крови не жалеть, сюжет без трупа — не сюжет. А иногда труп сам по себе — сюжет. Представьте его хорошенько, зримо — потом подумайте: а как он там образовался, такой красивый? Что было до? Что стало после? Глядишь, все и завертится.

Ему: а в чем тут сверхидея?

Он: фу-у-у, слова-то какие. А вы не задумывайтесь об идеях. Тем более о сверхидеях. Это хлеб критиков. Идея одна — интересный сюжет. Был бы сюжет — идей к нему подверстают. Хорошая вещь — которую читаешь в полпятого утра, в семь на работу, но не оторваться — сюжет затягивает. Если с самого начала собрался сеять разумное, доброе, вечное, просвещать и воспитывать — так писать не получится. Поневоле полезут ненужные отступления. Герои начнут нести лишнюю ахинею — разъяснять авторскую позицию. К чертям позицию! Читатель уснет. Труп на ковер, кишки по комнате — и понеслось! В любом сюжете какая-никакая идея зарыта — и не занимайтесь эксгумацией. Умные сами докопаются, а дуракам — к чему?

Ему: но ведь это цинизм?

Не смущается: да, цинизм. Есть что-то против? Читатели любят цинизм. Любителей идиллических соплей в расчет не принимаю. Писать для них все равно не научу — сам не умею. А теперь займемся патологоанатомией. Чья сегодня очередь?

Иришка. Ира Чернова. Невысокая, тоненькая — но с округлостями. Застенчивая. Коса до пояса — никогда не распускает. Девочка. Сзади на шее, у косы — родинка. Не красавица. Милая. Когда что-то спрашивает — ушки наливаются розовым. Потом краснеют. И — как два фонарика. И-е-э-эх! Жаль, что для него время девочек прошло — таких. Вот и сейчас: читает рассказ, как школьница на утреннике, голосок подрагивает. Довольно большой, страниц тридцать — рукописных, ровненьким почерком отличницы. Слушают терпеливо. Сюжет — по автору и не скажешь: мерседес взрывается, выброшенная автоматом последняя гильза звякает в наступившей тишине по бетонному полу, сердце красотки вдребезги разбито о мрачную полуусмешку героя-киллера. Финал немного искупает — неожиданный. Закончила, вернулась на место, ждет.

Он снисходительно-безжалостен. Или безжалостно-снисходителен: неплохой рассказик. Более того, может стать хорошим. Если взять карандаш и вычеркнуть половину. Да не тянись к пеналу — все равно не знаешь, какую. Перекурим и займемся все вместе.

Перекуривали на лестнице. Он тоже — за кампанию, хоть никотином и переполнен… В курилке вопросы задавали смелее. И — ехидней. Курилка уравнивает. Подошел парнишка (все, кто моложе его — парнишки). Протянул прозрачную папочку с листками. Просил оценить. На публике — не хотел. Скромный парнишка, публичности явно не любит. На занятиях сидит за последним столом, один. Вопросов не задает, в дискуссии не вступает, едва виден за прислоненными к стене щитами со старыми афишами. Он даже имени его не вспомнил, но папку взял — прочитаю.

Вернулись, расселись. Занялись вивисекцией. Ушки Ириши, как два стоп-сигнала, но — молодцом. Отбивается. Он молчит, пускай выговорятся. Его слово последнее.

Потом вступает, поглядывая в рукопись: насчет сюжета вы зря. Нормальный сюжет. Продаваемый. Если упаковать соответственно. А упаковка хромает. Итак — о форме. О деталях и детальках. Об отделке. «Блохи» — в избытке. На редакторов не надейтесь, хорошие — редкость, ловите сами. Четыре раза «что характерно» — перебор. Меньше читай Бушкова на ночь, его словечко. «Весело удивился» — тоже чужое, к тому же не к месту. Не с чего ему там удивляться. И веселиться тоже. А от «мочить в сортире» у всех уже уши завяли. Дома займись словами «был», «была», «было», «этот», «эта», «эти». Вычеркивай, заменяй синонимами, перекраивай фразу — не оставляй им места. Кстати, о фразах. Сложносочиненными конструкциями владеешь, молодец. Но в напряженных местах — ни к чему. Там — проще фразы, минимум прилагательных и причастий. Причастные обороты — вычеркнуть до единого. Он пришел — она стояла — он стрельнул — она упала. Так примерно. Убирай подлежащие из предложений — на слух ускоряет темп действия. Главная часть речи — глагол. Потому что универсальная. Глагол можно образовать из всего: из существительного, прилагательного, наречия. Из местоимения и междометия. Ну так образовывай. Запятыми злоупотребляешь, тире слишком мало. Фразы обрывай, мысли недосказывай — и многоточие, пусть додумывают. Теперь об оружии. Не спрашиваю, держала ли ты в руках АКМ — из текста ясно — не держала. Значит так: во вторник на следующей неделе практическое занятие. В тире на Крестовском. Что? — нет, служившие не освобождаются. Обойдется это вам…

Пересчитал по головам — тринадцать, нехорошее число. Ну да ладно, с ним — четырнадцать. Сложил, разделил:… в семьдесят восемь рублей с носа. А то у вас будут стрелять, как у иных маститых, Макаровы 39 года выпуска и трехстволки марки «Бюксфлинт». Кстати, никогда не пиши про оружие «ухоженное», в зубах навязло. Оно по определению регулярно чистится и смазывается, без ухода просто откажет, не выстрелит.

Про оружие знал все. Хотя не служил, не воевал. Самоучка.

Иришка молчит обиженно. Мордочка как у белки, долго разгрызавшей орех — а он гнилой.

Подбодрил: но это все техника. На час-другой наведения глянца. А по сути — лучшее, что я тут слышал за три последних месяца.

Лукавил. Не хотел, чтоб бросала, разочаровавшись. А может — и не прошло еще время для девочек? Таких?

Отстрелялись, задержавшись на полчаса лишних. Поехал домой. На метро. И им советовал: только на метро. Пока для личного шофера не разбогатеете. Туда — обратно и готов сюжет для рассказа. А перекрестки-знаки-светофоры-гаишники-штрафы — все мысли из головы, как пылесосом.

На самом деле просто все никак не мог сдать на права, жалел время. Машина в гараже уныло ржавела.

Приехал заряженный и взведенный, готовый писать до утра. Он так и писал, ложась засветло. Днем отсыпался. Две ночи — авторский лист. И лишь незначительная правка потом. И никаких вам негров! Одиноко поужинал, компьютер манил, как вампира — беззащитное горло.

Включил, загрузил. Полез в сумку за блокнотом — в транспорте записывал мелькнувшие мысли. Прозрачная папка с листками. Совсем забыл. Ладно, потрачу минут сорок, раз уж обещал.

Немного — тринадцать страниц довольно крупным шрифтом. Принтер матричный, картридж явно в агонии — последние фразы едва проступают. Было дело — сам начинал на таком. Сейчас на антресолях пылится.

(Врал сам себе. Начинал не на таком. И не на машинке, прокатной — одним пальцем. Это все потом. Сначала — пачка пожелтевших листов, дешевая ручка рвет бумагу. Пальцы правой не гнутся, не ощущаются, но он пишет, пишет, пишет — не отрывается, час за часом, почти не задумываясь, не хочет выныривать — отгораживается бесконечными рядами неровных строчек от всего. От всего, что снаружи. А снаружи — боль, и страх, и ненависть, и непонимание — что происходит? как так можно? И кровоточащая пустота потери. Внутри — тоже самое. И все — на лист. Так вот и начиналось. Никогда не вспоминал. И другим не рассказывал.)

Рукопись странная — ни заглавия, ни имени автора. Но уроки усвоил. Никаких вступлений-рассусоливаний. Сразу, первой фразой:

Я убил ее на рассвете.

Открыл финал, глянул на последнюю:

С тех пор мне нравится убивать.

Однако. Тема закольцована, ничего не скажешь. Но… Ладно, посмотрим. Устроился на диване, вздохнул. Поехали.

Я убил ее на рассвете. Просто позвонил в дверь. Знал — открывает, не спрашивая. Два коротких звонка, один подлиннее. Так уверенно звонят свои, точно знающие, что им сейчас отопрут. Она даже не заглянула в глазок. Знал, что откроет — она. Соседи-пролетарии если работают — ушли еще затемно. Если выходные — спят здоровым алкогольным сном.

Одета. Собирается выходить. К первой паре. В брюках — она всегда в брюках. Ввсего раз видел ее в юбке — смотрелось дико. Как адмирал в кителе, при наградах, регалиях — и в женских кружевных колготках..

Привет. Я к тебе. Ты ведь ждала? Она не ждала. Она спокойно спала, она с аппетитом кушала, она не запирала дверь на цепочку. Она не заводила дога и не приобретала газовик. Она занималась любовью — с усталым любопытством, как всегда. Но она не ждала.

Молчит. В глазах — легкое недоумение. И спрятанное презрение, не очень глубоко спрятанное. Молчит. Но мне и не нужен ответ.

М-да… Телеграфный стиль учителя, один из его любимых, усвоил хорошо, никаких сомнений. Но тут не только стиль, не только.

Дочитал до конца страницы, все больше мрачнея. Остановился на середине фразы. Не стал переворачивать. Что дальше — и так ясно. Будут убивать. Ясно — чем. Нож без ножен в кармане просто так не сжимают. Даже понятно — как. Недаром герой (герой?) уставился на горло. На горло тридцатилетней женщины с первыми легкими складочками. Но главное — не это. Совсем не это.

Это его рассказ. Написанный, как написал бы он. Если бы в голову пришла дурная мысль проанатомировать убийство. Не подражание, не пародия, не механическое заимствование стиля и оборотов. Глубже. Чтобы написать так, надо влезть внутрь. В шкуру, в мозг. Отождествиться. Как такое смог этот едва знакомый парнишка с редеющими на макушке светлыми волосами? Как? И зачем?

Скрипнул зубами, отложил недочитанные листки. Подсел к компьютеру, минут двадцать яростно стучал по клавишам. Печатал двумя пальцами, но очень быстро. И сильно — клавиатуры выдерживали по году, редко больше. К утру указательные пальцы не слушались, переходил на средние… Запустил на печать, смотрел, как медленно ползет страница из принтера. Вернулся на диван, перевернул следующий лист, положил свой рядом. Водил глазами с одного на другой, чувствуя, как лоб покрывается испариной.

Это не были два идентичных текста. Но сходство — несомненное. Очень сильное сходство. Как если бы ему пришлось восстанавливать потерянную страницу рукописи — не сразу, через несколько месяцев. М-да.

Но: я не писал такой рассказ. Я не читал раньше такой рассказ. Я ничего не слышал про такой рассказ. Мне не приходила в голову такая тема. Никогда. Или?

Ученик оказался слишком хорошим? Настолько хорошим, что смог не просто скопировать — предвосхитить рассказ учителя? Не написанный, даже не задуманный? Слабоватая идея. Сюжет хилый. Куда интересней: плагиат с использованием машины времени. Нет, машина — архаизм, тут должна быть какая-то пространственно-временная лазейка… И сразу коллизия: пять лет тому вперед ты украл вещицу у известного метра, вернулся, издал как свою — метр, понятно, ее теперь не напишет. У кого же ты ее сопрешь — пять лет спустя? Ну ладно, допустим — из старого журнала, со своей уже фамилией… Но кто ее тогда написал? Ситуация… Тема не фонтан, но рассказ слепить можно. Легко. За два вечера Вполне читаемый. Только разбавить детективной линией и вставить пару загодя приготовленных хохм — чистая фантастика теперь не в моде.

Идейка потом пригодится, но сейчас ничего не объясняет — ввиду отсутствия пространственно-временных лазеек в ближайших окрестностях.

Вариант: ученик-ясновидец. Вроде Ванги. Прозревает будущее и сразу заносит на бумагу. В виде рассказов. Чужих. Да, маразм крепчает.

И что я все: ученик, ученик. Можно посмотреть, как зовут и кто такой.

Долго рылся в беременном бумагами шкафу, нашел папку с анкетами этой группы. Анкеты ерундовые, одна страничка, десять пунктов: хочешь — заполняй, не хочешь — ставь прочерки. Можешь наврать от души, никто и ничего не проверяет, даже имя с фамилией.

Выбрал нужную методом исключения. Почитаем. Буквы квадратные, почти печатные. Так заполняют документы люди с трудночитаемым почерком. В графе «Фамилия» — Рулькин А.А. «Имя» и «Отчество» — пустые. Ну-ну… Писатель Рулькин — звучит гордо. Кстати, что значат эти А.А.: Александр? Алексей? Андрей? Точно, Андрей, вот и имя всплыло в памяти.

Поехали дальше. «Образование» — высшее. Парень лаконичен не только в рассказах. Подставляй что хочешь — от военного училища до любого из расплодившихся платных коммерческих вузов (Гос. лицензия! Диплом международного образца! Зачисление по результатам собеседования!).

«Дата, год рождения» — 27 лет. Прямо отвечать на вопросы никак не желает. Двадцать семь. На вид казался постарше. Я тоже в его годы казался постарше. Двадцать семь — это я в… ага, в девяносто третьем году. Он резко помрачнел. Девяносто третий год — тема запретная. Даже для себя, даже в мыслях. Просто выгорожен из памяти — высоченным бетонным забором с колючкой по гребню. Чтобы не вырвались оставшиеся внутри чудовища. Торопливо вернулся к анкете.

«Семейное положение» — пусто, нет даже прочерка.

«Место работы» — прочерк.

«Место жительства» — общежитие ЛГУ.

«Телефон» — прочерк.

ЛГУ давно уже не ЛГУ, и общежитий там море. Типичная отписка — но кое-что проясняется. Свой диплом, надо думать, там и получил. Несколько лет назад. А теперь, самый логичный вариант, — в аспирантуре. Иногородний. И гуманитарий. Любой другой попробует подработать на жизнь уж никак не сочинительством. Но как вы догадались, Холмс? Элементарно, Ватсон, — дедуктивный метод, читайте А. Конан Дойла.

Дедукция — вещь хорошая. Но совершенно не объясняет возникновения сего опуса. Так ведь и сам Холмс-Ливанов при возможности не дедуцировал. Подглядывал за отражением Соломина в надраенном кофейнике. Подождем завтрашнего вечера. Пардон, сегодняшнего. И потолкуем с автором. Не хочет публичности — так мы келейно, тет-на-тет. В порядке индивидуального обучения. Но сначала неплохо бы дочитать рассказ. Для предметного разговора.

К третьей странице он понял, что поторопился. Нет, такого он написать не мог. Точнее, смог бы, сумел, захоти по-настоящему — но не хотел, да и зачем? Ни один нормальный человек до конца не дочитает — швырнет книгу в угол, матеря автора. А слабые нервами — рванут к унитазу, позеленев лицом. Весь рассказ, целиком и полностью — убийство и расчленение трупа. Коротким острым ножом. С обоюдоострым закругленным лезвием — нож подробно описан в четырех абзацах. И это были самые безобидные абзацы. Остальное — хрипело и брызгало кровью. Все тринадцать страниц. Минут двадцать или двадцать пять реального времени — героиня умирала долго и мучительно. И слишком натуралистично.

Она не кричит. Трудно кричать со вспоротой гортанью. Но пытается, старается. Из разинутого рта, из дергающихся губ — бессильное шипение. Воздух вырывается из раны — вылезла наружу и в такт неслышным воплям трепыхается, дергается какая-то красная пленка — словно шкурка языка. Мяса в котором не осталось. Второй рот. Кровь не хлещет голивудскими брандспойтами. Сочится помаленьку. Так и бывает, если не затронуть артерию и яремную вену. По науке — трахеотомия. С таким можно и пожить. Она поживет. Еще немного поживет.

Ей будет очень плохо. Плохо и больно. Всю оставшуюся жизнь. Почти как было мне. Но для нее все кончится быстрее. Она и тут меня обыграла. Что ж — получай свой выигрыш. Получа-а-а-ай!!!!!

Опасно иметь развитое воображение. А может и нет. Но тогда опасно читать такие сочинения. Они несовместимы с мозгом, транслирующим текст в яркие зрительные образы. Этот факт дошел от головы до желудка немного позже, на середине восьмой страницы — и он рванул к туалету. Зеленея лицом.

Полегчало. Но только желудку. Он посидел, собираясь с силами. Дочитывать не хотелось. Но ничего другого он делать сейчас не мог. Четыре страницы. Четыре страницы до конца. Всего и целых четыре. Слева ныло. Он набрал полную грудь — и нырнул.

Брюшина раскрылась как тонкий безгубый рот. На краях — ни капельки крови. Ровный, желтовато-белый разрез. Жирок. Да ты поправилась за эти месяцы… А крови все нет. Это капилляры и сосудики сжались. От страха. И боли еще нет. Ничего, сейчас все будет. И кофе, и какао. И коньяк, и умные разговоры. На, получай!!!!!

Он знал все. Количество перешло в качество. Он оказался там. Не наносил удары — был сторонним наблюдателем. Безмолвным и беспомощным. Но он знал все. Эту гигантскую коммуналку на верхнем этаже углового дома. Эти две комнаты с высокими потолками. Эту мебель и эти обои. Эти книги в полках. Эти безделушки на трюмо (косметики почти нету). Эту гитару на стене. Эти рисунки — штрих скупой, уверенный, мужской. Эти занавески и этот вид из окна — музей, похожий на храм. Кровавый храм кровавого бога войны. Он знал все.

И — он знал эту женщину. Лучше бы он ее не знал никогда. Лучше бы он никогда здесь не был — ни тогда, ни сейчас. Лучше бы он никогда не видел этого лица — которое казалось ему то прекрасным, то отвратительным. Которое сейчас искажено, дико искажено. И не мукой — ненавистью. Последней бессильной ненавистью. И лучше бы он не слышал никогда ее голоса — низкого, чуть-чуть хрипловатого. Всегда спокойного. Иногда — презрительного. Иногда — бархатно-нежного. Голоса, который превратился в булькающий клекот и шипящий свист. И в этом свисте и клокотании — та же смертельная ненависть.

…Он был весь в крови — с ног до головы. И убийца — тоже. Он не видел его лица, только длинное, почти до пят, поношенное пальто. Синее. Спереди оно стало черным. Мокро-черным. Липко-черным. Пропитавшимся кровью. Жуткое и неторопливое действо заканчивалось, убийца перестал растягивать удовольствие и кровь хлестала во все стороны.

Прощай. Если мозг и вправду не сразу умирает в отделенной голове — ты меня слышишь. И видишь. Тогда знай — все кончено. Все прошло. Все обиды и вся боль. Тебе ведь не больно? Да? У тебя ведь нечему болеть? Теперь? У меня тоже. Нечему. Тоже ничего не осталось. И давно. Но ты опять наверху. Ты кошка и всегда падаешь на четыре лапки. Потому что, кажется, ты все-таки уже умерла. Прощай. Я люблю тебя.

Больше я ей ничего не сказал. Да она и не слушала. Отступил к двери. Сбросил пальто, оно больше не понадобится. Одернул короткую куртку. На ботинках небольшое пятно — стер тряпкой. Ее тряпкой. Прошел в другую, проходную, комнату. Цепочки кровавых следов не стеснялся — ботинки тоже на один раз. И на два размера больше. Но подошвы вытер. Тщательно, о коврик у входа. Посмотрелся в большое зеркало. Черт! Кровавое пятно на лбу. Оттирал лихорадочно, слюной и платком — санузел на другом конце бесконечного коридора. Вроде все. Звук? Звук… Обратно — она шевельнулась?! Она шевельнулась… рот приоткрыт чуть больше? Показалось. Пора уходить.

Убийца ушел, аккуратно защелкнув замок двери. А он остался — немой и неподвижный. Не в силах сдвинуться с места. Не в силах даже закрыть глаза. Или отвернуться. Отвернуться от устремленного взгляда головы. Мертвой головы на столе. Похожей на ежика. На страшного и нереального ежа — кровь склеила коротко остриженные волосы в торчащие во все стороны колючки. Памятник на маленьком постаменте — из трех книжек, трех синих томиков. Теперь — сине-красных. Переплеты повернуты к нему — Карл-Густав Юнг, собрание сочинений.

Сначала был голос. За окном. Выводивший с пьяной задушевностью в ночной тишине: Гоп-ст-о-о-оп, Сэмэ-э-эн, засунь ей под ребро-о-о-о, гоп- ст-о-о-оп, сма-а-атри не поломай перо-о-о-о, об это ка-а-а-а-меная се-е-е-е-ерце…

Голос удалялся. Неведомый певец уходил, не ведая, что только что спас его. Вытащил из залитой кровью комнаты. Из-под мертвого взгляда мертвых глаз. До боли, до стона, до закушенных в кровь губ знакомого взгляда знакомых глаз.

Дурак, сказал он певцу. Перо не втыкают, не вонзают, не засовывают. Втыкают шабер. Или заточку. А пером пишут. Режут. Полосуют.

Кретин, сказал он себе. С чего ты взял, что это — о ней? О ней… О ней…

Он застонал. Проклятый рассказ сделал то, чего он боялся все эти годы. Все эти восемь лет. Взломал серую бетонную стену в мозгу. Открыл запретную зону. И освободил бродивших там чудовищ.

Он ошибся. Тогда — он ошибся. Не привык, не умел — но ошибся. И — проиграл. Он всегда держал ситуацию. Он привык делать все, что хотелось — впервые что-то делали с ним. Проиграл — и проиграл женщине. Или не женщине? Оно. Нечто — среднего рода. Женские слабости? Ха! Женские капризы? Ха! Холодный бесполый мозг, тоже привыкший лишь побеждать. Женщина? Черт ее знает, но поселился тот всеподавляющий разум марсианина в теле с признаками женского пола. Впрочем, любила она женщин и мужчин — одинаково. Любила? Чушь, кого может любить уэллсовский марсианин… Изучала — с холодным любопытством. Поведенческие реакции в постели. Материал для диссертации. Диссертации по Юнгу. Она преподавала философию… А чем еще может заняться застрявший на земле марсианин? Застрявший в чужом теле? Когда боевых треножников и лучей смерти не стало? Впрочем, к чему ей лучи… Изучала — и съедала… Всех — и его. Высасываемые шкурки чувствовали себя счастливыми — и он. Анестезия. Как у насекомых-кровососов. Заодно — раз уж подвернулась — высосали и его жену. Тогда — жену. Тоже с холодным любопытством. А он… Наверное, он любил. И — ненавидел. Одновременно. Бывает и так… Потом думал — еще повезло. Что просто изучили и отбросили. Страшна любовь марсиан… Потом — не думал ничего. Стало нечем. Мозг разлетелся, как зеркало от брошенного камня. Осколки что-то отражали — цельной картины не было. Те страшные месяцы разбились на отдельные сцены и разговоры — разлетевшиеся, как листки с черновиком пьесы… Жить не хотелось. Но он стал жить.

Он спасал себя сам. Радикальными методами. Чумной карантин в мозгу. Заградотряды на извилинах. Высокий серый забор — становящийся все выше. Чтобы не показался над ним кончик щупальца марсианина — и не заставил вспомнить все. Потому что не было ничего. Не было. Не было девяносто третьего года в двадцатом веке — и не показывайте старые календари.

Сокрушивший стену таран был на вид не грозен. Тринадцать листков, отпечатанных на матричном принтере…

Стрелка ползла к пяти утра. Три часа выпали, исчезли, испарились из хода времени. Он был жив. Боль в груди медленно отпускала. Серая стена вновь стояла несокрушимо. Но — вокруг гораздо большей площади. Внутрь попали новые люди и события, встречи и разговоры. Неважно. Он жив. Мозг вновь работает холодно и ясно. Он может спокойно читать этот рассказ — никаких ассоциаций. Ни с чем и ни с кем. И он прочитал. Еще раз. Медленно, не обращая внимания на литры крови и метры кишек. Ища зацепок. Находя и удивляясь. Рассказ никак его не касался. Абсолютно. Не имел никакого отношения. Мозг при первом прочтении цеплялся за крохотные мелочи и строил совершенно произвольные цепочки связей. Началось со второго абзаца. Первая пара — может значить что угодно. Любой вуз. Студентку. Преподавателя любого предмета. Достаточно было взбудораженному мозгу подставить философию — и пошло-поехало. Покатился в пропасть узнавания. И едва выкарабкался.

С опусом ясно. Остается автор.

Пора назвать вещи своими именами. Сбросить маски. Поднять забрало. Сказать вслух подсознательно известное сразу: парень что написал, то и сделал. Убил и расчленил. Неизвестную женщину. Совершенно неизвестную. Незнакомую. Все остальное — обостренное писательское воображение и банальное дежа вю. С ним такое бывало. Впервые шел по улице и дома казались смутно знакомыми. Начинали казаться только увиденные, что за углом — сказать не мог. И в разговоре порой фраза в момент произнесения всплывала из глубин памяти — как уже сказанная.

Зачем аспирант Рулькин принес это ему? Ну, тут сюжет затертый. Шаблонный. «Гонкуровская премия для убийцы» — там сказано все. Невозможность тащить такое в одиночку. Надежда хоть как-то и хоть с кем-то поделиться. Защитная реакция мозга, стремящегося выплеснуть это. Избавиться. А еще сознательная жажда славы (любой!) — и подсознательное желание быть пойманным. Именно поэтому серийные убийцы затевают телефонные игры с журналистами. А то и с полицией. Или с милицией.

Итак, сэр, ваши действия? С действиями сложнее. Обвинить человека в убийстве на основе рассказа? Пусть излишне натуралистичного, пусть смакующего слишком уж реальные кровавые подробности? А если все же — фантазия? Если просто — больной? Безобидный больной? Был ли вообще мальчик? В смысле — женщина? Была коротко стриженая голова, которая стояла на столе, на трех подложенных томиках Юнга? Тьфу, при чем тут Юнг, это ведь уже мое воображение поработало. Тоже больное. У всех писателей — в чем-то больное.

К черту ломать голову. Надо ехать к Граеву. Прямо с утра.

Граев. Павел Граев. Мрачный, молчаливый верзила с мертвой хваткой. Почти ровесник — на год старше. Почти друг. Почти — после пяти лет знакомства. Друзей у Граева мало. Очень мало. С друзьями он ходил под пули. Друзья, и никто другой, зовут Граева странным прозвищем: Танцор.

С бору по сосенке обставленный кабинет. На стене огромная карта города — виден каждый дом. Въевшийся навеки запах табака. Копоть со стен скоро будет отваливаться пластами смолы и никотина. Здесь много курят и спорят до хрипоты. Отсюда срываются по тревожному звонку. Здесь не держат ангелов или киношных суперменов. Сюда обыкновенные парни с усталыми лицами тащат кровь и боль со всего города. Чтобы их, и крови, и боли, стало меньше. Потому что здесь убойный отдел.

Граев молчит. Он никогда не спрашивает: зачем пришел. Пришел — значит надо. И очень редко что-то рассказывает сам. Информацию об интересных делах надо вытягивать клещами. Чаще отправляет с расспросами к своим ребятам.

Паша — персонаж нескольких его вещей, под другим именем, естественно. Одну прочитал. Удивлялся: этот робот, запрограммированный говорить телеграфным языком, хватать, стрелять, тащить и не пускать — я? Но не обижался. Он не видел ни одного человека, на которого бы Граев обиделся. Не было таких на свете. Не заживались. На свободе, по крайней мере.

Он: Паша, скажи… у вас не было нераскрытого дела с убийством и расчленением? С одной характерной деталью — брошенный на месте длинный плащ? Или пальто?

И, не дожидаясь ответа, понял — было.

Граев привстал, оперся о стол огромными ладонями. Угол рта дернулся. И, словно вколачивая костыль в шпалу: Откуда. Ты. Это. Знаешь.

Он не был готов ответить. Надеялся на лучшее. Вопреки всему — надеялся. Либо все выдумка. Либо — известное и законченное дело, как-то ускользнувшее от внимания. Ляпнул: прорабатываю сюжет. Как после грязного убийства уйти не светясь? Ход очевидный. Купить в секонд-хенде длинное пальтишко, потом сбросить — и уйти в чистом…

Не поверил. Граев никогда не верит в совпадения. Уставился совиными глазами. Процедил, избегая подробностей: кто-то этот сюжет уже проработал. Несколько раз. Не в книжках. На практике. Серия, и тянется давно. Первый случай — несколько лет назад. Потом еще два, с большими перерывами. А с этого августа — как прорвало, один за одним. И каждый раз утром, на рассвете.

Вот так. Несколько лет назад один ныне начинающий писатель учился в ЛГУ. Потом, надо думать, уехал на родину. Но Питер иногда навещал. А недавно поступил в аспирантуру и поселился в общежитии. Ага. Но как сумел написать такое? И так?

И что теперь делать? Рассказать все? Подождать до вечера?

Граев не дал взвесить до конца все за и против: информацию про плащи в прессу не сливали. Очень мало кто об этом знает. Ты уверен, что про этот сюжетный ход тебе кто-то где-то не сказал? Не обронил какой намек случайно? Не проговорился? Отложилось — а потом всплыло, как свое…

Он ничего не ответил. Он не знал, что ответить.

Граев давил: тип крайне опасный. И если сообразит, что проговорился… Знаешь, что будет? Знаешь, что с тобой будет?! Смотри!

Вскочил, выхватил из сейфа папку, швырнул на стол фотографию. На ней была голова. Стоящая на столе отделенная от тела голова. Он поднимал руку целую вечность, и еще вечность подвигал к себе фотографию. И заранее знал, чье лицо сейчас глянет мертвыми глазами на него.

Не она. Это была не она. Он очень надеялся, что колыхнувшаяся внутри радость не отразится на лице, ускользнет от Граева. Не она! Совершенно чужое лицо. Но женское. Вгляделся внимательней.

Реденькие довольно длинные волосы, цвет на черно-белом фото не понять, но не брюнетка. И не темная шатенка. Высокий узкий лоб; непропорционально расширяющееся книзу лицо дисгармонирует с маленьким ртом (измятым, искаженным, окровавленным) и узким подбородком; длинноватый, отнюдь не классической формы нос слишком приближается к верхней губе — и при жизни была не красавица. А уж теперь…

Под голову подставлена книга. Одна. Но очень толстая. Энциклопедия?

Смотри, смотри, скрежещет Граев. Это вторая. Всего шесть. Четыре женщины, двое мужчин. Ты понял, во что вляпался? Ты все хорошо понял? Вспоминай, перевороши все свои разговоры! Сюжеты, бля, он прорабатывает…

Вторая… Это — вторая… А где…

Он так и не смог рассказать о странном парне Андрее Рулькине. Он слишком хорошо знал Граева. Даже если тот вовсе не Рулькин, Граев его найдет. Не даст времени до следующего рассвета. Он прорвется к высшему начальству, он поднимет на ноги всех, он оцепит общаги, он возьмет всю ответственность за возможную пустышку на себя. И пойдет со своей зондеркомандой по студгородку, как ходил пять лет назад на зачистках. Не разбирая, мужские комнаты или женские. Мордой в пол! Руки за голову!!! Лежать, бляди!!! Это маньяк-серийник и Граеву плевать на последствия. Он кого хочешь уложит мордой в пол — лишь бы избежать следующей головы на столе.

Тогда они с аспирантом Рулькиным никогда больше не увидятся. И никогда не спросить: как, как, как, черт побери, тот написал это. Рулькина будут спрашивать другие. И о другом.

Сидел молча. Сидел и не решался попросить фотографию первой. Или первого? Граев тоже молчал. Курил. Злился. Знал его блестящую память и не верил. И явно решал: отпустить с миром или применить допрос третьей степени?

Белое лицо на столе между ними глядело в никуда. Мертвыми пустыми глазами.

Граев остался один. Просидел несколько минут неподвижно. Снял трубку. Сообщение для абонента двадцать-семьдесят семь: «Женя, заканчивай лабуду. Бери Костика и срочно ко мне. Рыба клюнула. Павел.»

Рыба не клюнула. Даже не всплеснула, не показалась из воды. Ходит в глубине кругами. Волчьими кругами. Зато теперь появился живец.

Он опоздал. Шел все медленнее и медленнее. Не знал, что скажет аспиранту Рулькину. С чего начнет разговор. Что вообще сделает, когда увидит неприметную фигуру за самым дальним столом. Почти не видную за прислоненными к стене щитами со старыми афишами.

За дальним столом — никого. И он понял, что не встретит писателя А.А.Рулькина никогда. На своих занятиях по крайней мере.

Он не представлял, о чем сегодня рассказывал. Слова лились свободным потоком, совершенно изолированно от сознания. И только по задаваемым вопросам сообразил, что прочитал лекцию о холодном оружии. О ножах. Попробовал сосредоточиться, стал отвечать: почему же тогда шпана всех мастей так любит финки? Единственно за внешний вид. Лезвие у финки совершенно неудобное, чтобы резать — слишком длинное и прямое. А при колющем ударе может застрять между костями — форма передней части нерациональная. Другое дело — в подворотне приставить к пузу лоха. Профиль хищный, опасный, щучий. На нервы давит сильнее хороших в работе ножей…

Такое в книжках не прочтешь. Это — от Граева. Надо позвонить ему. Прямо сегодня. Вся затея поговорить с Рулькиным — мальчишество. Дурацкое желание встать лицом к лицу с настоящим убийцей. Серийным маньяком. Две недели смотрел на это лицо и в эти глаза — и что? Да и кто сказал, что он убивает только на рассвете? И только в длинном пальто? К черту живых маньяков. Фантазии пока хватает и на придуманных.

Задумался, не услышал следующий вопрос. Извинился, сослался на нездоровье, завершил занятие. На пятьдесят минут раньше. Даже не соврал — второй день в груди поселилась тупая боль, то затихая, то усиливаясь.

Остановил у дверей Иришку Чернову. Она добровольно была кем-то вроде неформального старосты — практически, впрочем, без обязанностей. Спросил про Рулькина.

Удивилась: а кто это?

Напомнил, описал внешность. Не вспомнила. Он давил: вон там же сидел, за дальним столом. В самом углу, за афишами. Иришка смутилась: да-да, вроде действительно ходил такой, незаметный и тихий. Нет, координат ей не давал, да и не общалась она с ним, она сюда не за этим ходит, ей гораздо интереснее…

Понятно. Других не стал и спрашивать. И так ясно, что никому Рулькин (Рулькин ли?) никакой ведущей к себе ниточки не дал. Не исключено, что вся его здесь учеба затеяна с единственной целью — всучить свой людоедский опус. Недаром держался так тихо и незаметно, ни с кем не общаясь.

Граева на месте не было. Мобильник тоже не отвечал. Дежурному ничего говорить не стал. Дозвонится завтра.

Часы остановились. Время хотело было остановиться вместе с ними, не получилось — за окном светало. Но несколько часов куда-то опять исчезли — как и над чем работал почти всю ночь, он не помнил. Совершенно. Почти дописанный рассказ читал, как совершенно незнакомый. Сюжет (изобретенный как обычно, в метро, позавчера) был прост: герой, от лица которого идет повествование, встает рано утром и едет в область, в однодневную командировку, на заштатное деревенское предприятие. Все хорошо и мило: природа, дорога, приветливые сельские жители, патриархальный и немного смешной провинциальный заводик. Но постепенно герой замечает на заводе некие легкие странности, крохотные неправильные штрихи в общей светлой картине. Штрихи становятся толще и виднее, странное превращается в загадочное, потом в чудовищное — и в финале герой погибает не то в шестернях, не то в кислотном резервуаре огромного агрегата, предназначенного совсем не для этого. Не шедевр, но продаваемо. Что это за агрегат и какие гнусности творились под мирной личиной завода — он не успел придумать.

И правильно, потому что в командировку герой не уехал. Собрался выходить, открыл дверь и тут же получил первый удар ножом. От закутанной в длинный бежевый плащ фигуры.

Это был рассказ Рулькина. Вывернутый им наизнанку — точь-в-точь по своему рецепту — то же самое глазами убиваемого. Читать дальше не стал. Ощущения жертвы в процессе расчленения любопытства не вызывали.

Строки на экране плыли и прыгали. Глаза резало. Внутри сжималась и разжималась когтистая лапа. В ушах — погребальный звон. Или… Звонок в дверь?

Медленно, массируя грудь, подошел к двери. Неуверенно взялся за шишечку замка. Он никогда не спрашивал: «кто?»

Граев шел по тротуару — плечи от одного края до другого. Зол был ужасно. Что за манера идиотская — убивать на рассвете? Одно слово, маньяк. Псих и шизоид. Нормальный человек купит вечером водки, в теплой компании на собственной кухне выпьет ее в количестве, непредставимом для какого-нибудь европейца, сбегает за добавкой, выпьет еще — и зарежет хлебным ножом собутыльника. Потом уснет тут же под столом, где утром его и повяжут. Напишет с похмелюги чистосердечное и поедет в республику Коми валить лес и ждать амнистии. А если даже пойдет на умышленное и подготовленное — все равно не попрется на рассвете. Народу на улицах почти нет, кто на заводы — прошли затемно, кто в конторы и офисы — те еще дома. Любой неурочный прохожий на улице виден за версту и запоминаем. И чужой в подъезде, на лестнице — тоже, для гостей совсем не время.

Однако — шесть трупов.

А этот дурак делает все, чтобы стать седьмым. Хотя вчера поберегся грамотно — закончил курсы свои дурацкие на час раньше. Если кто-то изучил распорядок и планировал встречу на пустынной темной улице — то просчитался. Но опасней-то всего — утро. Ну ладно, мы на страже, мы бдим. Но наружке кем тут прикинуться, подскажите? Влюбленной парочкой, не замечающей часов? В шесть утра…

Женька выкрутился изящно. Сидит на лавочке у самого подъезда, бессмысленно смотрит на бутылку пива. Открытую и полупустую, стоящую на той же лавочке. В руке погасшая сигарета. Нарядный прикид приведен в некий беспорядок — не слишком сильный. Ясно сразу: мужик завершил ночной загул, достаточно, впрочем, культурный. И теперь никак не соберется с силами взять курс на родной аэродром. Пьян, понятно. Но не агрессивно и не в лежку, не вызывая немедленного желания набирать две начинающихся с нуля цифры. Неплохо.

Граев уселся рядом. Женька чуть заметно покачал головой. Граев сделал легкий жест рукой: уходи, потом поговорим. Через минуту из подъезда вышел Костик. Что придумал он, дабы не выпускать дверь из виду, Граев не представлял. Разве что прикинулся ковриком.

Отпустил и его. Сам остался, одним глотком оприходовал пиво. Сидел мрачным сфинксом, курил. Не бутафорил, ничего из себя не изображал. Зачем сидел? Он и сам не знал. Утренний Мясник не придет. Сегодня уже не придет. Поздно — солнце все выше поднимается над пустырями купчинских новостроек. Надо уходить. Уходить и снова бесплодно ломать голову, пытаясь найти хоть какие-то связи между шестью расчлененными трупами. Их может и не быть. Бывало всякое. Иногда просто мочат без разбора. Иногда делают хитрую и кровавую обставу — заставить поверить в серию, вывести из-под удара кого-то, имевшего веские причины убрать лишь одного. Опять ребята будут рыскать по городу, по всем секонд-хендам, по магазинчикам, по выставленным буквой «П» раскладушкам (ох, сколько же их! любит наш народ шмотки второго срока…) — присматриваться, искать человека, покупающего длинную свободную одежду — плащ, легкое пальто. Одежду на один раз. Человека, про которого ничего больше не известно. А ночью — опять сюда, к писательскому подъезду. Чтобы попытаться покончить с тянущимся восемь лет кошмаром.

Он умер от сердечного приступа. Тем самым утром. На рассвете. Многие ученики пришли на похороны. Последняя группа — вся. В полном составе. Все двенадцать человек. Рулькина А.А., паренька со светлыми редеющими волосами, среди них не было. Иришка, вспомнив последний (Господи! кто бы знал?) разговор с метром, специально пересчитала всех, сравнив со списком. И убедилась — учитель ошибся. Перепутал с прошлой группой. Наверное, уже страдал от болей… Жалела искренне. От лица учеников выступила на гражданской панихиде. Крохотные ушки, как всегда, пылали. Дрожал голос — но не мысли. А слезы были — настоящие.

Заключение лежало на столе. Граев к нему не притрагивался. Сомневался. Сомневающийся Граев — зрелище редкое. И страшноватое. Лоб нахмурен, огромные кулаки сжимаются и разжимаются, высокие скулы закаменели неподвижно.

Доктор Марин, эксперт, чувствовал себя виноватым: я понимаю, Граев… Такое совпадение… Сутки ты его пас, ожидая подхода убийцы — а утром труп. Но это совпадение. Я и сам сделал стойку, проверил все, что мог. Все чисто. Никакой экзотики. Никаких инъекций через замочную скважину. Никаких распыленных в щелочку препаратов. Это не убийство, Граев. Скорее самоубийство — в самом широком смысле слова. Он сам себя убивал — лошадиными дозами кофе, сигарет, спиртного. Ритмом жизни этим диким. Сердце и сосуды в таком состоянии… Все могло оборваться в один момент. И оборвалось.

Граев упорствовал: Василий Петрович, скажи — что-то могло послужить внешним толчком? Страх?

Марин понял с полуслова: думаешь, открыл дверь, а там — Утренний Мясник? В длинном пальто и с окровавленным топором под мышкой?

Граев так не думал. Думать так — признать, что люди, которым не раз доверял прикрывать спину, могут предать и подставить. Бросить пост. Просто проверял все варианты — по въевшейся намертво привычке.

Марин: теоретически такое возможно. А было ли — проверяй. Я не слишком верю. Глазка в двери нет, а напугать словами? Не ребенок все-таки… Защелки тоже нет, уходя — не захлопнешь… Ключи пропадали? С замком кто-нибудь мудрил снаружи?

Заключение по замку еще не готово. И, похоже, придется привлекать дополнительных экспертов. Литературоведов. Для листков, которые сейчас кропотливо, как мозаику, складывают из найденных в мусорном ведре обрывков. Два готовых Граев прочитал — и очень ему не понравилась такая разработка сюжета.

Марин пожал плечами: а если Мясник был внутри, то почему не занялся любимым делом? Тот ведь не сразу умер… Не в одну секунду…

Граев молчал. Не было внутри Мясника. Если только… Если только…

Спросил: что-нибудь еще любопытное нашлось? Со смертью не связанное? На первый взгляд не связанное?

Марин задумчиво взъерошил волосы: ну, в общем, кое-какие изменения в мозгу были. Говорят, у творческих людей — дело обычное. Результаты вскрытия мозга Вольтера или Ленина… Там вообще такое… Поневоле поверишь в теорию, что гениальность — просто огромная патология. Внешние проявления? Хм… Трудно сказать… У него не случались провалы в памяти, черные пятна — причем на трезвую голову? Тебе не говорил?

Говорил. Случались. Граев опускал слова медленно, осторожно, как мины на боевом взводе: у него выпадало иной раз по несколько часов… Ночью и утром… Читал свои рассказы — и не знал, как их написал… Не помнил…

Марин утвердительно закивал: вот-вот, очень похоже. Но это со смертью не связано. Никоим образом. Эти патологии возникли давно и жизни угрожать никак не могли…

Граев на что-то решился. Взял заключение со стола, сложил пополам. Сказал с совершенно мертвой интонацией, ни вопроса, ни утверждения: Давно… Очень давно… Лет восемь назад, не меньше…

Задребезжал телефон, Граев снял трубку. Возбужденный голос Костика: Паша, нашли секонд-хендик в Купчино! Уличный, на раскладушках. Там запомнили мужика — покупал длинные пальто, плащи. Четыре раза как минимум за последнее время. Не примеряя, на глазок. И — всегда утром, они только-только раскладывались…

Молодцы, бесцветным голосом похвалил Граев.

Костик холодка не заметил: но самое-то главное! По словесному — это вылитый… Граев, спорю на ящик пива, вовек не догадаешься…

Граев, хмуро: тоже мне, бином Ньютона… Готовь пиво.

…Подошел к стеллажу, вынул книгу в мягкой обложке. Секунду смотрел на дарственную надпись. И — жилы на лбу вздулись — пополам. Поперек. Швырнул обрывки в мусорную корзину.

Прощайте, доктор Джекил.

Любимая

Тропинка едва заметна. Тростник стоит зеленой стеной, метелки тихо шелестят над головами. Джунгли. Кажется — вот-вот затрещат под тяжелой поступью стебли и кто-то огромный, чешуйчатый, жутко древний — протопает, не выбирая дороги, пересечет наш путь, мы замрем и оторопело будем смотреть, как исчезает в зарослях волочащийся за ним длинный хвост…

— Здесь правда-правда никого никогда не бывает? — спрашиваешь ты.

— Конечно, любимая. Никого-никогда. Только ты и я. Мы с тобой…

— А кто же тогда протоптал тропинку?

— Не знаю… Может, кабаны?

Ты громко и заливисто смеешься. От звонкого смеха все древние и чешуйчатые позорно бегут, трусливо поджимая длинные хвосты… Кабаны, обиженно похрюкивая, спешат за ними. Кабаны здесь — в пятидесяти верстах от огромного города! — действительно бывают. Но тропинку протоптал я.

Долина постепенно понижается, под ногами должно уже зачавкать — но не чавкает, все высохло, лето очень жаркое. Заросли вдруг кончаются, травянистый склон, вверх — и мы пришли.

— Красота… — почти шепчешь ты. А потом вскидываешь руки над головой и протяжно кричишь:

— Красота-а-а-а-а!!! — так кричат в горах, ожидая услышать эхо. Но эха здесь нет. Это место тишины, оно не любит громких звуков — и крик далеко не уходит — глохнет, вязнет в зеленой подкове тростника, окружившего, прижавшего к реке этот невесть как оказавшийся в болотистой пойме взгорок. Крик никому не слышен.

Вещи ложатся к подножию березы — огромной старой березы, единственного здесь по-настоящему высокого дерева. Туда же летят мои джинсы и твой брючный костюмчик. Береза — маяк, ориентир в пути через тростниковые джунгли. Если ее вдруг срубят, совсем непросто будет отыскать путь на этот чудо-островок, найденный мною в низменной речной долине.

— Сюда и в самом деле никто не приходит. Посмотри на эту березу — чиста, бела и непорочна. Ни одного автографа побывавшего Васи, ни одного объяснения в любви, даже банального «Танька — дура!» и то нет…

Ты внимательно исследуешь бересту.

— Бедненькая! Такая старая — и до сих пор девственница… — неожиданно обнимаешь дерево, прижимаешься щекой к стволу. — Я буду любить тебя! Ты согласна?

Какая-то пичуга срывается с ветвей и улетает — рассказать подругам о невиданном зрелище. О девушке с яркими рыжими волосами и в ярком бирюзовом купальнике.

— Жалко, что Наташки с нами нет… Она любит такие места. Давай в следуюший раз устроим тут шашлыки и ее пригласим тоже? Ой, здорово я придумала! Точно, шашлыки на необитаемом острове! Ведь это необитаемый остров?

— Необитаемый. И остров — весной, в половодье…

— Значит, решено — шашлыки! И Наташку приглашаем!

Наташка… Ты до сих пор считаешь ее подругой. Когда-то мы дружили втроем… Теперь нас двое… Молодая семья. Их тоже двое — растит сына. Встречаемся очень редко. Иногда захожу к ней в гости — вроде и не гонит, но… На шашлыки Наташка, конечно, не поедет.

…Мы стоим на высоком берегу. Река невелика — от силы метров пятнадцать в ширину. Песчаный обрыв изрыт ласточками-береговушками. У самой воды мелкий, удивительно желтый песок лежит нешироким горизонтальным уступом — мини-пляж, очень удобно заходить в воду. Но не стоит. Вода хрустально-прозрачна и, я знаю, холодна как лед. Даже в июле.

Ижора — родниковая речка. Уже потом, протекая мимо знаменитого своими заводами Колпина, и мимо Коммунара, тоже знаменитого — бумажными фабриками, и мимо ничем не знаменитых совхозных коровников — только потом, через много километров она превратится в огромную и теплую сточную канаву, не замерзающую даже зимой. А здесь, в верховьях, можно смело пить речную воду и купаться — если, конечно, имеешь навыки моржа и не боишься простуды…

— Смотри, милая! — я с силой топаю. У ласточек начинается легкое землетрясение — они черно-белыми молниями выскальзывают из нор, чертят над самой поверхностью стремительные зигзаги. Ты восхищенно взвизгиваешь, когда одна выстреливает буквально из-под наших ног.

— Какие длинные… — это уже про водоросли, ты наклоняешься и смотришь вниз, в прозрачно-загадочный мир. Здесь глубоко, но прекрасно видны у дна упругие зеленые ленты, вытянутые течением, колеблющиеся, извивающиеся… Как роскошные волосы утопленницы…

— А в них что-то есть… эротическое… — ты оборачиваешься и кладешь ладони на мои плечи. — Люби меня! Здесь! Сейчас!

Да, любимая… Ну как отказать тебе, такой прекрасной и солнечной?

Ты спускаешься к реке (купальник остался где-то там, у березы), пробуешь вытянутой ногой воду, с визгом отскакиваешь. Идешь вдоль берега, всматриваясь в глубину… И проходишь чуть дальше, где к воде спускаются небольшие кустики.

— А это что такое? Ты же говорил — никто не бывает… Только мне одной… Обманул-обманул-обманул! Противный мальчишка…

Я подхожу. В кустах спрятаны два предмета явно не природного происхождения: чуть тронутая ржавчиной штыковая лопата с потемневшей ручкой и свернутый мешок — тоже не слишком новый.

— Не знаю, — задумчиво говорю я. — Здесь очень чистый и мелкий песок. Возможно, изредка приплывают за ним из деревни. Забыли или оставили до следующего раза…

Но ты уже смотришь по сторонам подозрительно — на берег, в воду… И начинаешь испытывать видимое беспокойство из-за отсутствия купальника. Совершенно напрасно, милая…

— Фу-у-у… А тут что еще за очистки?

— Это не очистки. Это раки — линяли, сбрасывали старые панцири. Их здесь много…

Все подозрения мгновенно забыты.

— Раки! Как здорово… Хочу рака! Ты поймаешь мне рака, пусик, да?

Конечно, любимая, я поймаю тебе рака.

Вода ледяная, а раки понастроили свои фортеции глубоко — чтобы просунуть руку в нору, приходится погружаться почти по шею. Конечности угрожают ответить жесточайшей судорогой на такое издевательство, а мой вконец шокированный маленький дружок панически ищет убежища, пытаясь втянуться куда-то вглубь живота. Ход длинный и извилистый, окоченевшие пальцы зацепляются за подводные корни… Наконец! Что-то живое и колючее больно щиплется, я не обращаю внимания, цепко ухватываю подводного жителя и пулей вылетаю на берег. На теплый солнечный берег.

— Ос-с-сторожно! Б-б-бери вот здесь — тогда не дотянется клешней. Это самка, в-в-видишь икринки под брюхом?

— Как не стыдно! Разве можно обижать беременную женщину?! — рачиха шлепается в воду и поспешно удирает. — Поймай мне другого рака! Зайчик, ты можешь поймать рака без икры?!

Д-д-да, м-м-м-милая… я могу поймать другого рака. Их здесь много.

… Усатый пленник исследует наполненный водой пакет, а ты — его.

— Ну надо же, в жизни живого не видела… Совсем как лобстер, только маленький. Я придумала-придумала-придумала! Мы свезем его в подарок мамулику и сварим! И съедим!

Конечно, любимая… Мы поедем к мамулику и наш охотничий трофей гордо возляжет в центре антикварного блюда, обложенный и украшенный редкими вкусностями и вкусными редкостями… И мамулик станет щебетать точь-в-точь твоим голосом, у вас очень похожие голоса… Папулик, как всегда, будет наливать «Абсолют», оставляя следы пальцев на запотевшей бутылке… А чуть позже ухватит с блюда кроваво-красного рака, хлопнет водки и скажет: «Вздумаешь обидеть или обмануть дочурку — вот так сделаю!» — толстые пальцы разорвут усатого беднягу пополам, крепкие зубы захрупают рачьей шейкой вместе с панцирем — потом все это месиво ляжет смачным плевком на скатерть и золотая цепь заколыхается на побагровевшей шее папулика в такт его смеху. И я, как всегда, буду пить водку — потому что без нее плохо.

— Ой, котик, ну как здорово, что мы сюда выбрались! Разве дома такое увидишь?!

Нет, конечно. Много чего можно увидеть в нашей трехкомнатной квартире, но только не это. Ты прижимаешься ко мне, целуешь в висок.

— Спасибо, милый, за это место!

— Я давно хотел привезти тебя сюда… Любимая.

Очень давно.

Мои пальцы стискивают горло бутылки, штопор легко входит в тугую пробку. Паутина на деревянном ящичке кажется синтетической. Твое излюбленное вино. У нас сегодня праздник — сто недель вместе. Ты любишь некруглые даты. Сто дней, пятьсот дней… Годовщины тебе скучны: родня, гости, подарки, речи и поздравления… А сто недель мы отметим вдвоем. Сто недель вдвоем — звучит почти как сто лет одиночества…

Я режу закуску. Получается неровно — нож слишком длинный и острый. Или это подрагивает рука?

Ты снова обнимаешь березу.

— Как тут здорово, зайчик! Как бы я хотела остаться тут навсегда…

Хорошо, любимая. Когда и в чем я мог тебе отказать?

Игра в солдатики

В переводе с японского это звучало красиво: полет ласточки над вечерним морем. Но воздух рассекла не быстрокрылая птичка — холодная сталь клинка.

Удар должен был отсечь руку — правую кисть. Не отсек. Рука метнулась навстречу — не то надеясь отвести или остановить безжалостное лезвие, не то просто рефлекторно. Два пальца упали на землю. Указательный и средний. Кровь не ударила струей — в последовавшие несколько секунд. Так всегда и бывает — спазматическое сжатие сосудов.

А потом уже было не понять, откуда хлещет и льется красное.

Самое страшное было — звуки. Вернее, почти полное их отсутствие. Один умирал, другой убивал — и оба молчали. Тяжелое дыхание. Стон рассекаемого воздуха. Шлепки стали о плоть. Скрежет — о кость. Наконец — уже не крик — булькающий клекот — неизвестно какой по счету удар рассек горло.

После этого все кончилось довольно быстро.

А началось все…

* * *

Началось все в деревне, и первым парнем на деревне был Динамит.

А это совсем не то, что первый парень в классе или первый парень во дворе. Чтобы понять разницу, стоит самому пожить в деревне в нежном возрасте от десяти до семнадцати. Пусть даже в такой, как Спасовка — пятнадцать минут до Павловска на автобусе, оттуда двадцать минут на электричке — и пожалуйста, северная столица перед вами. Почти пригород, а не тонущая в грязи сельская глубинка Нечерноземья, что уж говорить. Но…

Вроде живущие здесь и одеты точно как в городе, и магазине те же продукты, и до Невского добраться быстрее, чем с иной городской окраины, с какой-нибудь Сосновой Поляны, — но народ совсем другой. Это не понаехавшие отовсюду в отдельные квартиры жильцы многоэтажек — здесь не просто все знают всех, здесь корни — отцы знали отцов, и деды знали дедов, и прадеды прадедов…

Стать первым парнем тут ой как не просто, зато если уж если стал — то ты Первый Парень с большой буквы. Здесь не город, кишащий скороспелыми дутыми авторитетами; здесь мнения складываются годами, а живут десятилетиями…

* * *

Первым Динамит был по праву, и первым во всем.

Самые крепкие кулаки и самая отчаянная голова во всей Спасовке — это важно и это немало, без этого не станешь Первым Парнем…

Первым отчаянно вступить в драку, когда противников втрое больше. Первым сигануть в речку с высоченной тарзанки. Первым среди сверстников затянуться под восхищенными взглядами сигаретой. И первым, скопив всеми правдами и неправдами денег, купить подержанный мотоцикл и пронестись ревущей молнией по деревне (ровесники бледнеют от зависти и верные двухколесные друзья-велосипеды вызывают у них теперь раздраженную неприязнь).

Но не только это делало Динамита Первым Парнем. У него был свод своих собственных правил, соответствующий, по разумению его и окружающих, этому положению, и он не отступал от них н и к о г д а, чем бы это не грозило: поркой, полученной от отца, застукавшего с сигаретой; жестокими побоями, когда противников было уж слишком много и вся сила и все умение не могли помочь; бесконечными конфликтами с учителями, постоянно грозящими выдать вместо аттестата справку с ровным рядочком двоек и характеристику, способную напугать самое отпетое ПТУ…

Главных правил было немного: не лгать, выполняя любой ценой обещанное; не боятся никого и ничего; не отступать и всегда бить первым.

Библейские заповеди: не убий, не укради и т. д. сюда не входили. Жестоким Динамита назвать было трудно (хотя многие, познакомившиеся с увесистыми кулаками, едва ли с этим бы согласились) — чужая боль не доставляла никакого удовольствия. Можно сказать, что он жил по самурайскому кодексу бусидо, жестокому к себе не менее, чем к окружающим.

Слава первого драчуна и первого сорвиголовы вышла за пределы Спасовки. Динамита знали и в окрестных поселках, иные только понаслышке; он любил со смехом рассказывать, как какие-то павловские парни в словесной разборке, предварявшей очередную баталию, ссылались ему на то, что знакомы «с самим Динамитом».

* * *

Конечно, его девчонкой была Наташка.

Да и кому еще гулять с такой красавицей под завистливыми взглядами не смеющих (посмевшие горько раскаивались) приблизиться соперников? Конечно, Первому Парню, любой иной вариант был бы насмешкой и издевательством над так щедро наградившей ее природой. Да и он внешне был Наташке вполне под стать: не слишком высокий, со складной, не убавить, не прибавить, фигурой, со спокойным и мужественным лицом — правда, зачастую украшенным синяками и ссадинами.

Девчонки, кладущие глаз на Динамита, завистливо поглядывали им вслед и шептались, что вся щедрость матери-природы к Наташке ушла на грудь и ножки, а так дура дурой, что он в ней нашел… Врали, безбожно и завистливо врали, обаяния и ума хватало, вполне достаточно, чтобы не афишировать тот факт, что нашел не он, это она нашла и выбрала, подчиняясь древнему как мир женскому инстинкту — стремлению быть женщиной победителя…

* * *

Первым Парнем нелегко стать, но остаться им надолго еще труднее.

Обычно карьеру Первого Парня обрывает служба в армии (Первый Парень и вузовское или, хуже того, по состоянию здоровья, освобождение от службы — суть вещи несовместные).

Но по возвращении начинают выясняться непонятные вещи: у сверстников входит в цену не умение сбить противника на землю одним ударом, или с гордо поднятой головой послать на три буквы школьную учительницу, или единым духом, не поморщившись, опрокинуть стакан обжигающего горло шила, или нырнуть с высоченного дерева в опасном месте у разрушенной плотины — теперь вчерашние друзья и соратники все больше думают об образовании и о хорошей работе; нет, они еще совсем не забыли твоих недавних подвигов, но начинают вспоминать о них уже без восхищения, не глядя на тебя как на героя и полубога — с какой-то ноткой снисхождения, как о забавах ушедшего детства, и, покурив вместе и повспоминав былое, куда-то спешат по своим делам, в которых тебе уже нет места… А за место Первого Парня уже бьются молодые, вчерашние сопляки, считавшие за честь сбегать для тебя в сельмаг за пачкой сигарет, а теперь — заматеревшие волчата с подросшими клыками…

И девчонки-подружки, повзрослевшие и кое-что уже понявшие в жизни, не мечтают сесть к тебе за спину на сиденье старой «Явы» (длинные волосы развеваются из-под потертого шлема, сквозь кожу куртки чувствуется прильнувшая к спине упругая девичья грудь — и даже не знаешь, что возбуждает больше: это ощущение или пьянящий азарт гонки по ночному шоссе) — теперь как средство передвижения девчонок куда больше привлекают мерседесы или, на худой конец, жигули последней модели…

А мать, когда рассеивается сладкий дурман шумно отпразднованного возвращения, все чаще намекает, что неплохо бы устроиться на работу — и выясняется, что прийдется вставать к деревообрабатывающему станку на местной фабрике спортинвентаря, поднимаясь в шесть утра каждый божий день по мерзкому звонку будильника, и вытачивать до одурения перекладины для шведских стенок и кии для бильярда — другой работы нет, а какая есть — не возьмут. Сам ведь, парень, выбирал профессию? — да кто же думал, что этим прийдется действительно заниматься, что это надолго, может навсегда — просто тогда вконец осточертела школа и дуры-училки, а в ту путягу ходили старшие кореша, крутые парни (куда ж они подевались?), с которыми можно было клево оттянуться, закосив занятия — первый стакан, первая сигарета, первый мажущий помадой поцелуй с разбитной девчонкой, про которую говорят, что ее — можно…

Где все это? Ушло, исчезло, развеялось, хотя и много, очень много лет спустя поседелые дружки будут вспоминать: «Васька-то? Да-а, первый парень был на деревне…»

* * *

Но в то лето Динамит ни о чем таком не задумывался.

Он был в расцвете своих девятнадцати лет (осенью заканчивалась отсрочка от армии) и в зените своей славы — был, когда закадычный друг-приятель Пашка-Козырь произнес равнодушно, как бы между прочим, одну фразу.

Козырь сказал:

— Знаешь, говорят, Наташка в пятницу после дискотеки с одним чуваком ушла…

* * *

Если Динамит был Первым Парнем, то Пашка-Козырь — уж всяко вторым, никак не меньше.

Козырем его звали не за любовь к азартным играм, Козыри было наследственное, семейное прозвище, уходящее корнями в далекие предвоенные годы и постепенно вытеснившее в обиходе фамилию (когда кто-нибудь из нездешних спрашивал, где дом Ермаковых, то односельчане долго с удивлением чесали в затылках, потом вспоминали: а-а-а, Козыри! — и объясняли дорогу).

Пашка отнюдь не был красавцем — длинное и узкоплечее, но мускулистое тело венчала непропорционально маленькая голова с круглым кошачьим лицом; нос-пуговку украшали очки с круглыми стеклами в тонкой проволочной оправе — и казались они у Козыря неуместными и чужеродными, как пышный бюст на сухопаром теле манекенщицы. Впрочем, обзавелся этим оптическим прибором Пашка совсем не от излишней любви к чтению; зрение село давно, в четвертом классе, после того как Козырю (тогда еще Козыренку) случайно пробили лоб камнем, изображавшим гранату в детской игре в войну… Дразнить Пашку очкариком желающих не находилось, в драке он был силен и увертлив, гибок как змея и так же опасен.

* * *

— С каким таким чуваком? — Динамит постарался, чтобы слова прозвучали так же равнодушно, как и у Козыря.

Но Пашка, занятый, казалось, исключительно извлечением застрявшей в старой «Весне-205» кассеты (разговор происходил в заброшенном школьном саду, давно ставшим местом вечернего отдыха молодежи) — внешне безразличный Пашка изучал его реакцию незаметно, но очень внимательно. И ему показалось, что обертоны (хотя термина такого Козырь и не знал) в голосе Динамита звучат совсем иначе, чем только что. Но может он просто принял желаемое за действительное.

— С Сашком, что у фабрики живет, за Толькой-Свином. Ты должен его знать, в зеленой строевке сейчас ходит… — ответил Козырь, вынув наконец злокозненную кассету и осторожно расправляя зажеванную пленку.

Динамит наморщил лоб в явно тщетной попытке вспомнить и Пашка стал настойчиво пояснять дальше:

— Ну, помнишь, фанатом был таким, все в солдатики играл в школе…

— А-а-а… — нехорошо протянул вспомнивший в конце концов Динамит, — и что он?

— Да ничего, пацаны говорили, что с Наташкой вместе с дискотеки ушел, довольно рано…

Динамит задумался. Отношения с Наташкой понемногу начинали тяготить его, эта недотрога ничего такого не позволяла, сколько можно целоваться и тискаться сквозь платье? И притом все чаще стала вскользь делать намеки о будущей семейной жизни, переводить которые в шутку становилось все труднее… А кроме того, у Динамита недавно появилась пока скрываемая подружка в Павловске, на четыре года старше, с которой можно было всё… У нее он и был тогда, в ту ночь на субботу, не пойдя на дискотеку — а Наташка, похоже, не совсем поверила в ночную рыбалку на Ижоре с незнакомыми ей парнями… И, надо понимать, решила отомстить, произведя эту демонстрацию… Динамит ни на секунду не усомнился — новость идеально укладывалась в сложившуюся между ними ситуацию и полностью соответствовала характеру Наташки…

Отчасти Динамит был благодарен этому малознакомому Сашку, повод для назревающего развыва подворачивался подходящий. Но вот какая закавыка — у Первого Парня девушка никак не должна уходить не пойми с кем, разбивать сердца — его прерогатива. И уж всяко не должны об этом «говорить пацаны»…

— Ноги поломаю — не будет на дискотеки ходить. — Динамит сообщил это совершенно будничным тоном, и Козырь удовлетворенно кивнул; знал, как сказал — так и сделает…

— И ее поучу для порядка…

— Может, не стоит? Женщина все-таки… — осторожно усомнился Пашка. Он сказал «женщина», а не «баба», как обычно, но Динамит не обратил внимания…

— Легонько — стоит. А то дальше хуже будет, — Динамит почти уверил себя, что никакого «дальше» у них с Наташкой не будет, но в любом случае все решения должен принимать он…

Козырь не стал спорить.

* * *

Сашок, и не подозревавший о касавшемся его разговоре, совсем не был, вопреки мнению многих, инфантильным оболтусом, до сих пор играющимся в солдатики.

Просто четыре года назад двоюродный брат, живший в городе, предложил легко и просто подзаработать надомной работой — раскрашивать оловянных солдатиков. Кустари в полуподпольной конторе на Васильевском острове, с сомнением посмотрев на двух пареньков (предпочитали они девушек, как более аккуратных и обязательных), все-таки выдали краски и оловянные фигурки — самые простые, так называемые сувенирные, не требовавшие особой исторической точности и слишком тщательной прорисовки деталей.

Кузен очень скоро отказался от внешне несложной работы — времени она отнимала гораздо больше, чем казалось поначалу, а расценки на «сувенирку» были достаточно мизерные. А Сашок втянулся, у Сашка обнаружился талант. Довольно скоро он перешел к коллекционным солдатикам, выпускаемым на наш рынок очень маленькими партиями (большая часть шла за границу). Это уже весьма сложная работа — каждая деталь амуниции и старинной формы, порой весьма причудливой и пестрой, прорисовывалась очень тщательно и в полном соответствии с исторической правдой. Крохотные воины не были, как в сувенирке, некими усредненными «русскими гусарами» или «французскими гренадерами» — мундиры на коллекционных фигурках точнейшим образом соответствовали своему времени и своему полку, вплоть до самого внимательного подбора оттенка изображавших ткань красок…

Но и оплачивалась коллекционка соответствующе. Мать (Сашок рос без отца) поначалу относилась к занятию сына крайне негативно — вонь от выдаваемых красок шла изрядная. Однако, когда вдруг обнаружилось, что плоды двухнедельных трудов Сашка оценены примерно в размере ее месячной зарплаты, получаемой в совхозе — мнение матери о «баловстве» сына изменилось мгновенно. Она расчистила заваленный всякой ерундой рабочий стол покойного отца, повесила сверху яркую лампу и уже не норовила, как прежде, отправить сына принести воды или окучить картошку, застав его за раскрашиванием…

Спустя полтора года он перешел на новую ступень — стал рисовать образцы коллекционных фигурок, по которым работали художники, готовившие модели для отливок. Теперь приходилось самому рыться в исторических книжках и проводить долгие часы у музейных витрин, делая эскизы мундиров, амуниции и оружия. Именно оружие привлекало больше всего и в пятнадцать лет Сашок сделал свою первую копию гусарской сабли. Оружие являлось чистейшей воды бутафорией, годной лишь украшать ковер — тщательно выполненная рукоять крепилась к пустым ножнам.

Это было неинтересно, он стал ходить за шесть километров в совхозную кузницу — научиться работать с металлом. Ничего не вышло, сельские кузнецы вымирали как класс, и таланты дяди Андрея лежали в основном в области истребления несметного количества пива. Но углядев кузнечное дело в списке предлагаемых одним питерским техникумом специальностей, Сашок не стал сомневаться, где продолжать среднее образование.

А где-то глубоко росла и крепла мечта, потихоньку переходя в уверенность — мечта об историческом факультете ЛГУ. Ни родня, ни знакомые просто бы не поняли такого выбора — историк в их списке уважаемых или просто приемлемых профессий никак не значился. Но окружающие давно существовали в каком-то параллельном измерении, а Сашок жил в мире, где ревели трубы, и гулко бахали медные бомбарды, и хоругви панцирных гусар на всем скаку врубались в ряды ощетинившейся багинетами пехоты…

Интерес к изготовлению оружия поневоле породил интерес к приемам владения им. Историческим фехтованием в те годы можно было заниматься только единственным людям и в единственном месте — каскадерам на киностудии «Ленфильм»; любители-неформалы пребывали в глубоком подполье, под вечной угрозой статьи об оружии. Попробовав записаться в фехтовальный клуб «Мушкетер», Сашок ушел, едва поглядев на первое занятие — тыканье жалким псевдооружием показалось смешной и постыдной профанацией… Пришлось до всего доходить самоучкой, кое-что придумывая самому, а что-то собирая по крохам в книжках, в том числе в старых, с желтыми ломкими страницами (солдатики не были заброшены, просто ушли на второй план, доходы от них позволяли посещать букинистов).

Их седой и одышливый участковый, явный прототип киношного Анискина, случайно проходил мимо. И увидел Сашка, упражнявшегося с любовно сделанной катаной на подвешенном к старому турнику толстом чурбане. Подошел поближе, задумчиво покачал головой, глядя на лихие удары — половина чурбака уже белела щепками на земле; похвалил отделку эфеса и лезвия.

Потом долго беседовал с матерью, просветив ее в некоторых разделах уголовного кодекса, касающихся изготовления, хранения и ношения… Сам участковый, впрочем, слишком опасным увлечение Сашка не считал, повидав на своем веку немеряно самодеятельных оружейников, он вполне обоснованно куда сильнее опасался тачающих заточки из напильников и финские ножи с наборными пластмассовыми ручками…

Он подошел к Сашку со спины, вот в чем еще дело. Если бы увидел лицо и глаза в момент расправы с безвинным бревном — может, отнесся бы ко всему немного иначе…

Как бы то не было, клинки к этому лету из дома Сашка исчезли (ну, если уж совсем честно, просто не мозолили глаза окружающим); он заканчивал техникум и все размышлял, как же сообщить матери, к у д а сын собирается подавать документы.

* * *

Динамит не стал подстерегать Сашка у ночной околицы в компании рослых приятелей. Такое никак не укладывалось в его кодекс чести. Он подошел субботним утром к стоявшему на остановке Сашку (тот собирался в город, в Эрмитаже открылась индонезийская выставка, на которой, по слухам, были интересные образцы крисов с волнистыми, извивающимися как змея лезвиями). Подошел и спокойно сказал, кивнув в сторону:

— Пошли, поговорим?

И они пошли, обогнув ограду из поставленных торчком бетонных плит, окружавшую разрушенный в войну дворец графов Строгановых, былых собственников этих мест — печальный остов здания с обрушенными перекрытиями уже пару десятилетий собирались отреставрировать, да все как-то не доходили руки. Когда изгиб забора скрыл их от глаз собравшегося в ожидании автобуса народа, Динамит остановился и повернулся к Сашку. Он не собирался вызывать его на честный поединок или романно предлагать защищаться.

— Зря ты это сделал, — почти печально сказал Динамит — и ударил.

Удар был резкий, неожиданный, взрывной — один из тех ударов, за которые Динамит заслужил свое прозвище. Рот Сашка засолонел кровью от разбитых губ, он припечатался спиной к бетонной ограде, и, как каучуковый мячик отскочив от нее, контратаковал. Динамит уклонился несколько даже лениво и ударил снова — в корпус.

Гонявшие неподалеку на утоптанной лужайке мяч парни забросили игру и пододвинулись поближе; два возвращавшихся с речки юных рыболова застыли на дорожке с удочками в руках. Вмешаться никто не пытался — раз Динамит кого-то бьет, значит так и надо.

Сашок не был пацифистом, подставляющим другую щеку. А Динамит показался ему просто психом, непонятно почему к нему привязавшимся. Сашок дрался как мог и умел, но где уж ему было устоять против лучшего бойца Спасовки и окрестностей…

Динамит бил сильно и точно, но без злобы, без боевого азарта — словно торопился закончить неизбежную и неприятную работу; и сопровождал каждый удар советами-нравоучениями: от довольно мирного пожелания сидеть вечерами дома и играть в солдатики — до весьма грубого наказа заняться извращенным сексом с собственной задницей…

Когда Сашок перестал подниматься ему навстречу, Динамит тут же остановился. Бить лежащих он считал ниже своего достоинства. Посмотрел на ворочавшееся в пыли тело, сказал спокойно (даже дыхание у него не сбилось):

— Больше так не делай.

И ушел размеренными твердыми шагами.

* * *

Сломанный в шейке зуб болел нестерпимо, ребра отзывались острой болью при каждом вздохе, один глаз заплыл огромным фингалом, да и вторым Сашок мало что видел вокруг (он спрятался от всех в своей маленькой мастерской, оборудованной в сарайчике) — слезы обиды и боли превращали знакомые предметы во что-то новое, незнакомое, искаженное — и падали на книжку, раскрытую на старинной гравюре. Изображенный там мушкетер в коротеньких штанах и обтягивающих шелковых чулках улыбался беззлобно и целился в кого-то из старинного фитильного мушкета…

Целился, чтобы убить.

* * *

Наташке от Динамита, утолившего жажду полагавшейся мести расправой с Сашком, досталось гораздо меньше. По крайней мере, выходить из дому в закрывающих пол-лица солнцезащитных очках и штукатурить лицо толстенным слоем косметики ей не пришлось.

Наблюдательные подруги заметили, что несколько дней она ходила неестественно прямо и когда садилась, то не сгибала спины. Как болезненно она справляла малую нужду (сильно болели отбитые Динамитом почки) и как подозрительно изучала результат этого процесса, опасаясь увидеть кровавые разводы — этого не видел никто, и никто не слышал, что она при этом шептала. Имени Наташка, впрочем, не упоминала — только обидные и малоцензурные эпитеты.

* * *

Через три дня Козырь сказал Динамиту:

— Тут, кстати, у меня ошибочка вышла. Этот чувак-то не с твоей Наташкой уходил, всё пацаны перепутали, а я повторил — с Лукашевой он ушел, с городской, знаешь у бабки ее дом возле пруда, третий от сельпо?

Приятели полулежали на молодой, яркой, еще не успевшей запылиться июньской травке, на пригорке за сельским домом культуры и умиротворенно попыхивали сигаретами.

— Ну и ладно, — равнодушно сказал Динамит. — Пусть будет ей как аванс, в следующий раз зачтется…

* * *

А еще через неделю Игоря Геннадьевича Сорокина, больше известного под прозвищем Динамит, хоронили.

Хоронили в наглухо закрытом гробу — работники морга наотрез отказались даже попытаться сделать с телом что-либо, позволяющее выставить его на обозрение. Позднее в предоставленном в суд заключении экспертов говорилось, что Динамит получил девяносто три колотых и рубленых ранения.

Вполне может быть, что судмедэксперты и сбились со счета — пах, грудь, лицо Динамита, да и другие части тела были в буквальном смысле слова превращены в фарш бритвенно-отточенным клинком (широкая, тяжелая, не длинная, больше похожая на меч драгунская шпага образца 1747 года) — где уж тут точно сосчитать удары и раны.

Мать, рыдая и срывая ногти, пыталась открыть на кладбище приколоченную крышку гроба, билась в истерике — осторожненько оттащили, вокруг захлопотали родственницы в черном, капая в стакан остро пахнущие капли…

Наташка на похороны не пошла, вызвав легкое удивление подружек.

На поминках говорили много и хорошо — не льстили и не врали, сами были свято уверены в тот момент, что потеряли самого умного, доброго, талантливого. Друзья-приятели, чуть ли не в первый раз пьющие водку открыто, рядом и наравне со взрослыми — сидели с мрачно-торжественными лицами, больше помалкивали, лишь выйдя перекурить, собрались тесной своей кучкой, обсуждали вполголоса страшное и небывалое событие; впрочем, жизнь продолжалась и выпивка делала свое дело, на втором перекуре захмелев, повеселели, кто-то рассказал анекдот, не смешной — дружно похихикали, тягостное чувство невозможности и нереальности происходящего помаленьку отпускало…

* * *

Приговор Сашку не прозвучал. То ли сам додумался, то ли адвокат посоветовал описать так происходившее (адвокат был знаменитейший, легко согласившийся на мизерную сумму гонорара — громкое дело обещало отличную рекламу).

Сашок говорил на суде без эмоций. Сухо и очень подробно перечислял, дополняя слова аккуратными жестами, последовательность и красивые названия ударов и выпадов. И, еще более подробно, — их результаты, называя отсекаемые части тела совершенно по-научному, словно имел перед глазами анатомический атлас человеческого тела.

На середине перечисления раздался глухой звук, какой издает бильярдный шар (настоящий, из слоновой кости, не керамическая или пластиковая подделка) падающий со стола на пол — мать Динамита, позеленевшая, нетвердыми шагами идущая к выходу из зала, рухнула в проходе; отец, с мертво-неподвижным лицом, во время всего рассказа Сашка не отрывал от него глаз — странное, очень странное было в них выражение…

В конце концов и судьи не выдержали этого методичного, спокойного и кровавого перечисления, объявили перерыв в заседаниях и послали Сашка на повторную психиатрическую экспертизу (первая признала его дееспособным и обязанным нести за все ответственность).

Процесс так и не возобновился.

Сашка упекли в областную психушку, что на станции Саблино — знающие толк люди говорили, что это куда хуже зоны, любой срок когда-то кончается, а лечить, причем весьма болезненно, могут всю оставшуюся жизнь…

Впрочем, защитник посчитал такой исход полной своей победой. Конфиденциально называл матери Сашка сумму, за которую ее сын через три года может вернуться на волю. Называл и другую, значительно большую, гарантирующую освобождение буквально через пару месяцев обязательных процедур.

Она слушала цифры в долларах, мелко трясла головой и смотрела на адвоката ничего не понимающими глазами; а потом начинала рассказывать, каким замечательным был Сашок в детстве (на возрасте примерно семи лет воспоминания резко обрывались, словно стертые последними событиями).

* * *

А Первым Парнем на деревне стал Пашка-Козырь, получив в качестве приложения к почетному званию еще и Наташку. Многие удивлялись, некоторые открыто попрекали ее короткой памятью и странным выбором — она не вступала в споры и не оправдывалась, а, обнимая длинное и нескладное тело Пашки, смотрела на него влюбленными и верящими глазами…

И надо сказать, он ее веру вполне оправдывал, стал исключением, не повторив обычного пути Первого Парня: устроился в Гатчине на завод с бронью от армии, через год поступил в институт на заочный; вставал в четыре утра, чтоб поспеть к смене, уставал жутко, но шел к диплому уверенно и неуклонно — и неожиданно, но вовремя бросил на четвертом курсе (Наташка ждала второго ребенка), ринулся в только-только легализованный бизнес — удачно; поднялся по этой крутой и скользкой лесенке; еще через три года купил квартиру в городе, приезжал к родителям в Спасовку пусть на трехсотом, но мерседесе — никто, даже былые дружки-погодки, не звал теперь Пашкой-Козырем, исключительно Павлом, а порой уже и Павлом Филипповичем…

Да и то сказать, был он среди всех Козырей самым цепким, и знающим, чего хотеть, и никогда не ошибающимся…

* * *

Мерседес салатного цвета, плавно покачиваясь, прорулил по Козыревскому прогону и гордо вывернул на шоссе.

Отпрыски на заднем сиденье отталкивали друг друга от опущенного заднего стекла. Радостно и удивленно показывали матери на купающихся в луже гусей — все правильно, росли горожанами в первом поколении. Мать, несколько располневшая, но по прежнему очень красивая, водворила порядок; стекло опустилось и машина, набирая скорость, покатила в сторону города.

Седой человек проводил ее взглядом и нехорошо усмехнулся — нескольких зубов не хватало. Он удовлетворенно кивнул — мрачное, совершенно безрадостное удовлетворение. Девять лет терзаемый химией и электрическими импульсами мозг искал ответ на один-единственный вопрос: почему все так вышло? кто виноват? кто? кто?? кто???

Он нагнулся и поднял лежащий у ног продолговатый сверток — испачканная свежей землей мешковина сгнила и расползалась в руках. Но несколько слоев густо промасленной бумаги уцелели, он с треском разорвал ее пальцами. Сталь с синеватым отливом тускло блеснула — надежная и бесстрастная сталь — она никого и никогда не предавала, она девять лет терпеливо ждала своего часа.

И дождалась.

Кое-что из жизни маньяков

(Из цикла «Хроники ЛИАПа»)

Поганая история с одним нашим доцентом вышла. Не повезло.

Хотя никакой он был, если честно, не доцент. Звали его Александр Александрович, носил он звание кандидата технических наук, а по должности — заместитель заведующего кафедрой. А фамилию я не скажу, почему — поймете позже.

Но слово «доцент» стараниями сатириков стало уже нарицательным для обозначения целого подвида гомо сапиенсов, посему на нем и остановимся. Да звучит оно, согласитесь, короче, чем заместитель заведующего.

Так вот, этот заместитель с женой разошелся. И не так что: поссорились — ушла к маме. Все по полной программе: и разошлись, и развелись, и имущество поделили, и, наконец, разъехались.

Александр Александрович, как истинный интеллигент, был весьма далек от всяких исков и судебных разделов имущества. Потому весьма удивился, узнав что жена, десять лет просидевшая домохозяйкой после рождения сына (теперь — семнадцатилетнего бездельника) имеет, с учетом интересов ребенка, на заработанные доцентом в те годы машину, квартиру и прочее имущество больше прав, чем сам доцент. Не то чтобы был он жаден, даже наоборот, хотел оставить им большую часть нажитого. Но — сам, красивым и благородным жестом.

Но разошлись достаточно мирно, чему способствовали немалые заработки жены, нашедшей себя в набиравшем в те годы обороты кооперативном движении. Впрочем, Сан Саныч, занимавший неплохое место под солнцем в пока еще щедро финансируемом институте, был уверен, что в недалеком будущем кооперативы повторят печальную судьбу НЭПа… Но разошлись, повторяю, вполне благородно.

Это все была присказка. История начинается с переезда доцента на новую квартиру в результате размена совместной жилплощади. Квартирка была так себе — однокомнатная, на шестом этаже точечной двенадцатиэтажки….

* * *

…Шаги и веселый мат грузчиков затихали на узкой лестничной клетке. Вечерело. Доцент уныло осмотрел в беспорядке заваленные мебелью, узлами и коробками хоромы, влез в старые тренировочные штаны и принялся за созидательную деятельность.

А теперь вопрос: с чего начнет обживать помещение интеллигент в пятом поколении, чей дед заканчивал еще Императорский Университет? Правильно, начнет он с размещения ненаглядных своих книжек.

Но это процесс долгий и вдумчивый. Это вам не впопыхах полки прибить и напихать туда детективов вперемешку с дамскими романами, тут подход нужен: чтобы все под рукой, и все по темам и авторам, а не по цвету обложек. Да еще порой какая-либо любимая доцентова книжка провокационно раскрывалась на интересном месте — тогда Сан Саныч вообще на четверть часа выпадал из окружающей действительности.

Короче говоря, когда последняя книжица заняла подобающее ей место, новосел очень удивился, обнаружив, что часы показывают половину третьего ночи. И решил покурить перед сном. Хотя жил он теперь один, но по въевшейся намертво привычке вышел с сигаретами на лестницу, к шахте лифта.

Стоит, курит…

И слышит: хлопнула дверь парадной, зазвучали негромкие голоса, проехал вниз лифт, постоял, загрузился — и снова вверх. К доценту, значит. Обычные для подъездов звуки, ничего особенного, не совсем правда ко времени, ну да ладно.

Но дальше началось странное.

Лифт до этажа Сан Саныча не доехал. Он вообще ни до какого этажа не доехал. Застрял чуть ниже доцента, так что в шахте хорошо была видна его украшенная кабелями крыша. Призывы спасти застрявшие души из-под этой крыши не доносились. Напротив, раздавались звуки на редкость подозрительные: возня, приглушенное рычание и неразборчивые вскрикивания высоким женским голосом. Некоторые слова доцент разобрал таки: «Нет, нет, не-е..». Полное впечатление, что кричавшей заткнули рот грязной ладонью. А потом: «Уберите нож, а-а…!», — и грязная ладонь снова пошла в ход. И мужское хрипение: «Молчи, убью, с-сука!»

Сан Саныч с ужасом понял, что в лифте, в трех метрах от него, происходит изнасилование с применением угроз и оружия. Маньяк орудует, питерский Чикатило. Не повезло, называется — вышел покурить.

Доцент, отдадим должное, ни на секунду не подумал о том, что можно счесть услышанное звуковой галлюцинацией и мирно отправиться спать. Но и вплотную знакомиться с вооруженным ножом маньяком совсем не хотелось, не одобрял доцент скоропалительных знакомств с асоциальными личностями.

И рванул он, на бегу роняя шлепанцы, в квартиру — вызывать по знакомому с раннего детства телефону «02» подмогу…

Томительно долгие секунды вспоминал, в какой из коробок запакован телефон, отрыл ее, аккуратно заклеенную и перевязанную, в куче привезенных вещей. Пометался, отыскивая в царящем бедламе ножницы, и, не найдя, стал рвать веревку и картон пальцами, ломая ногти и поскуливая от бессильного нетерпения. Снова заметался, уже с аппаратом в руках, пытаясь разыскать телефонную розетку в пока незнакомой квартире. Не находя, выругался матом (четвертый или пятый раз в жизни!), запнулся, падая сбил прислоненное к стене зеркало. Розетка была за ним. С третьей попытки воткнул дрожащими пальцами штепсель, лихорадочно схватил трубку…

Трубка молчала. Мертво.

Зря Сан Саныч грешил на аппарат, якобы поврежденный при переезде или недавнем падении, зря тряс его, стучал по рычагу и совсем уж бессмысленно дул в безмолвный микрофон. Все было гораздо проще — линию отключили съехавшие жильцы для последующего перевода номера на новую квартиру, о чем доцент знал, но впопыхах совершенно забыл.

Снова выскочил на лестницу, втайне надеясь, что все решилось и без его участия, что помощь пришла, пока он возился с телефоном. Помощь не пришла. Гнусное действо в кабине лифта продолжалось, причем, судя по звуковому сопровождению, вступило в новую фазу. В полный рост встал извечный вопрос русской интеллигенции: «Что делать?»

В остановленную кабину без специальных инструментов не попасть, да и кто помешает спугнутому насильнику нажать кнопку первого этажа и исчезнуть, ткнув жертву ножом на прощание? На самом деле эта мелькнувшая у доцента мысль прикрывала его категорическое нежелание очутиться в непосредственной близости от маньяка.

Любая бабулька, не отягощенная интеллигентскими генами, высшими образованиями и учеными степенями, решила бы эту смешную проблему легко и просто. Завопила бы старушка истошным голосом, во всю мощь старческих легких. Может, никто из жильцов и не вышел бы, не тот сейчас народ, но потенцию супостату подпортила бы, это точно. А то просто начала бы звонить без разбора в двери всех квартир, требуя вызвать милицию.

А вот Сан Саныч не мог завопить истошным голосом. Не мог и все тут, воспитание не позволяло. Тем более не мог представить, как он возникнет в три часа ночи на пороге незнакомых людей, встрепанный, в запыленной майке и одном шлепанце. Извините, мол, я сосед ваш новый. Тут у нас в лифте насилуют кого-то, не будете ли вы любезны вызвать по телефону милицию? Сунуться под нож было для этого потомственного интеллигента проще, честное слово.

Ничего не придумав, метнулся доцент снова в квартиру, решив прихватить для дальнейших действий хоть что-то, способное заменить оружие. И сразу у двери наткнулся на весьма разрушительные орудия в количестве четырех штук. Это были отвинченные для удобства перевозки от старинного дубового стола ножки — восьмигранные, толстые на верхнем конце, очень тяжелые, напоминающие размером и формой не то средневековую палицу, не то просто пещерную дубину.

Когда потная ладонь Сан Саныча стиснула рукоять обретенного оружия, с ним произошла странная, но объяснимая метаморфоза.

Оружие, оно вообще ведь на мужиков действует довольно возбуждающе — атавизм древнейших времен, когда пацифисты истреблялись и поедались первыми. Ерунда, что висящие на стенках ружья раз в год сами стреляют. Они просто гипнотизируют мужчин взять их в руки, а взятые — нажать на курок.

Так что на площадку доцент возвращался стремительной и упругой походкой охотника на мамонтов — сутулые плечи расправлены, животик втянулся, руки уже не дрожат, мускулы напряжены и взгляд какой-то странный. От такого взгляда темные личности в пустынных переулках гораздо быстрее теряют желание попросить закурить, чем от вида, скажем, газового баллончика.

Неизвестно, что предпринял бы Сан Саныч, поколения интеллигентнейших предков которого трусливо ретировались от неукротимого напора далекого пещерного пращура. Может, стал бы с молодецким ревом вышибать двери лифтовой шахты своей неандертальской дубиной.

Но тут лифт пришел в движение.

Движение было недолгим и завершилось ровнехонько на шестом этаже. Пока двери медленно раздвигались, доцент, подняв дубину, затаился сбоку в засаде. Ну прямо Робин Гуд, гроза Шервудского леса, мститель за униженных, оскорбленных и изнасилованных.

Выходящий из лифта тип смотрел вниз, приводя в порядок нижнюю часть туалета. Поэтому, инстинктивно обернувшись на легкий шорох и движение воздуха, сначала увидел синие, пузырящиеся на коленях тренировочные штаны. Подняв взгляд, успел заметить огромную ножку от стола, взметнувшуюся над оскаленным лицом питекантропа.

Больше маньяк не успел ничего…

…Дворничихе повезло. Два обстоятельства спасли ее на следующий день от отскребывания со всей лестничной площадки извращенных маньяческих мозгов. Во-первых, Сан Саныч был довольно высок ростом. Во-вторых, потолки в доме были на высоте ровно два метра пятьдесят сантиметров. Верхний конец оружия возмездия перед столкновением с черепом насильника пропахал глубокую борозду в потолочной штукатурке, потеряв при этом большую часть сокрушительной энергии. Но и оставшейся части вполне хватило — местный Чикатило рухнул и остался лежать без малейших попыток шевельнуться.

Из лифта показалась несчастная, слишком поздно спасенная жертва.

Трудно сказать, какой реакции ждал от нее мститель, стоявший с видом Геракла, завалившего очередного великана. Только в романах и фильмах избавленные красотки бросаются на шею и в постель к благородному спасителю, но на банальную благодарность доцент явно рассчитывал.

Но жертва, миловидная и растрепанная девушка, оглядела поле боя и поступила явно неадекватно. С маху полоснула по щеке не ждавшего такого демарша Сан Саныча четырьмя бритвенно-острыми когтями. Затем пустила в ход все отпущенные природой децибеллы (а природа-мать была к ней щедра), и, не выключая звук, примерилась к другой щеке, одновременно пнув острым носком нарядной туфельки в коленную чашечку.

Тут уже завопил и доцент.

Никто из разбуженных их дуэтом жильцов не стал покидать безопасную квартиру. И тревожить телефонными звонками дрему дежурного по городу тоже никто не стал. Но нашлась добрая душа, нажавшая тревожную кнопку квартирной сигнализации.

Выездные группы вневедомственной охраны, работающие по вызовам сигнализации, всегда почему-то приезжают быстрее, чем вызванные по «02» ПМГ. Работа у них такая — идущий по наводке домушник-профессионал шмотки в узлы вязать не станет, возьмет за десяток минут деньги с драгоценностями и ищи ветра в поле.

Эта быстрота избавила выронившего дубину и загнанного в угол между лифтом и мусоропроводом незадачливого спасителя по меньшей мере от инвалидности. Два дюжих парня в форме с трудом локализовали взбесившуюся спасенную, тыкавшую скрюченными пальцами в сторону доцента и требовавшую задержать убийцу.

Тот, в свою очередь, показывал на валяющееся под ногами безжизненное тело и призывал немедленно вязать маньяка-насильника. Командовавший прибывшими старший сержант тяжело вздохнул и стал вызывать по рации медиков и следственную группу…

* * *

У фурий тоже бывают имена.

Имя этой, например, было Юля. Год назад она по любви вышла замуж за сокурсника и жила в доме, куда переехал доцент, на той же площадке.

Брак был счастливым.

Муж, которого звали Миша, только к пятому курсу университета обнаружил массу достоинств в одногруппнице, до этого как-то примелькавшейся и, как женщина, не вызывавшей особых эмоций. И — страстный и красивый роман через несколько месяцев завершился браком.

Родители, и те, и другие — из вполне приличных семей (приличных более в смысле воспитания и традиций, а не доходов), тоже сразу понравились друг другу. А тут еще случилось событие, избавившие их от постоянной проблемы молодых семей: либо жить с кем-то из родителей, либо мыкаться по семейным общагам и съемным квартирам. За два месяца до свадьбы, почти совпавшей с выпуском, умерла престарелая Юлина родственница, доживавшая в двухкомнатной кооперативной квартире. На семейном совете площадь решили отдать молодым.

Им бы жить да радоваться.

Они и жили. Они и радовались — до роковой встречи с доцентом.

Но к исходу первого года брака радость эта не сказать чтоб совсем исчезла, но как-то слегка потеряла новизну и прелесть. И интимная жизнь, превратившись из волнующих не слишком частых встреч в регулярное развлечение, тоже несколько сбавила прежнюю остроту ощущений. Все это супругов начинало маленько тревожить. Конечно, рождение первенца мигом сняло бы эти проблемы, но пока немного хотелось пожить для себя…

А в злосчастный вечер доцентова новоселья они в гостях были, тоже у молодой пары, живущей по соседству, в паре-тройке кварталов. Очень приличная вечеринка получилась, никакой особой пьянки, никаких, упаси господи, наркотиков и групповухи.

Так, хорошее вино в умеренных количествах, легкий ужин, негромкая музыка, умные разговоры. И в качестве финала вечера — просмотр фильма по видеомагнитофону, аппарату, в те годы в быту относительно редкому.

Смотрели итальянскую эротическую комедию. Суть там состояла в том, что супружеская пара, прожившая вместе изрядно, почти до полной потери потенции, сумела придать новый импульс интимной своей жизни, занимаясь сексом в самых неожиданных и неудобных закоулках. Особо бурно и восторженно протекали эти утехи в местах общественных, где неистощимых на выдумку супругов могли в любую секунду обнаружить удивленные сограждане. Не меньшее удовольствие доставляли киносупругам всяческие ролевые игры с переодеваниями.

Юлю с Мишей фильм этот заставил слегка призадуматься.

В дружной компании на часы смотрят редко, и возвращалась наша парочка поздно, по темным и безлюдным улицам. Зашли в безмолвный до эха подъезд, вызвали лифт и поехали на свой шестой этаж. Освещение в подъезде тускленькое, углы тонут в загадочно-зловещем полумраке. А в лифте вообще свет умирающей лампочки едва позволяет разглядеть кнопки на панели управления…

Не лифт, а мечта сексуального маньяка.

В этом-то освещении одновременно и спонтанно, под влиянием выпитого вина и просмотренного фильма, приходит в супружеские головы странное желание сыграть в ролевую эротическую игру. Роли простые: она — невинная старшеклассница, он — вернувшийся с зоны матерый уголовник, десять лет не видавший женского общества.

Начавшись с шутливого диалога в ожидании лифта, игра все более захватывала молодоженов. В лифте «урка» перешел от слов к действиям, в ход пошли руки и даже маленький перочинный ножик, долженствующий изображать грозную финку. Юля, войдя в роль, слегка сопротивлялась и даже попыталась нажать кнопку «Вызов», но почему-то нажала «Стоп». Промахнулась, видать, от волнения.

Продолжить действо в квартире, как поначалу хотелось приличненькому Мише, было невозможно, не сбив нарастающего в геометрической прогрессии возбуждения. Ну а Юля вообще была девчонка более разбитная и отчаянная…

Заграничные советчики не соврали: финал представления получился коротким, но крайне бурным, доставив парочке невиданное даже в медовый месяц удовольствие.

Но у нас, господа, не Италия. У нас за дверьми лифта стоял народный мститель — доцент с огромной дубиной.

Доигрались.

* * *

Доставленные в райотдел Сан Саныч и Юля (оглушенного и не приходящего в себя Мишу срочненько отвезли в клинику Джанелидзе) показания давали самые противоречивые.

Доцент настаивал, что он задержал у своей квартиры опаснейшего вооруженного преступника, но стал затем жертвой неспровоцированного нападения. Чуть успокоившаяся Юля утверждала, что мирно и тихо возвращалась из гостей с законным мужем, ни о каком изнасиловании не слыхивала, действовала в пределах необходимой обороны и маньяк здесь один — сам доцент, который, кстати в их доме вообще не живет.

Документы и факты подтверждали Юлину версию: в паспорте имелась соответствующая прописка и штамп о браке; разбуженные ночным звонком приятели все подтвердили; никакого оружия у «маньяка» не обнаружили — ножичек-брелок проводившие осмотр даже не стали включать в протокол. У доцента же не было ничего, кроме дубины, съехавших на сторону очков и одного шлепанца.

Так что пути наших героев вновь разошлись: Сан Саныч в КПЗ, ждать предъявления обвинения, Юля, написав заявление о покушении на убийство, — на такси в больницу, выхаживать пострадавшего.

Если доцент рассчитывал, что поутру все проясниться и он вернется домой, то сильно ошибся. Статью ему утром предъявили серьезную, до восьми лет — правоохранительная машина радостно завертелась. Взять преступника на горячем всегда приятно, это вам не «глухаря» распутывать.

Характеристики с работы, на которые сильно надеялся доцент, тоже пришли весьма двусмысленные — вроде бы ни в чем не замечен, но весьма подозрителен. С тяжелой статьей других и не дают.

А с пришедшим в себя Мишей, который мог, в принципе, спасти доцента чистосердечным признанием в эротических шалостях, приключилась травматическая амнезия. Ничего не помнил про тот вечер. Ну а потом, пообщавшись с женой, полностью подтвердил ее показания. Так что переехал доцент в Кресты, сидит неделю, сидит другую, в тысячный раз думает: эх, лучше бы я спать тогда пошел…

Бывшая супруга доцента, не в пример институтскому начальству, повела себя на редкость благородно. В Сибирь бы она за ним не пошла, не княгиня Трубецкая, но быстро наняла с кооператорских своих барышей хорошего и дорогого адвоката. Бесплатный назначенный адвокат, как известно, это лишь еще одно лицо в толпе провожающих на Колыму.

Адвокат быстро все понял и принялся обхаживать Юлечку: отзовите, мол, заявление, не ломайте человеку судьбу. А о компенсации договоримся.

А она ехидно так отвечает: судьбу, значит, ломать нельзя, а черепа деталями мебели можно? Нет уж, пусть отсидит и вернется другим человеком.

Не достигли консенсуса. Но адвокат не сдается. Он Юлю в ресторан приглашает. Причем в «Асторию».

Она подумала и пошла. Сидят они за столиком с крахмальной скатертью, адвоката там хорошо знают, сразу, без заказа, подают шампанское с фруктами, чтоб не скучал пока с дамой. Адвокат шампанское наливает, поблескивая золотыми запонками, метрдотеля запросто Макарычем называет, небрежно заковыристые названия блюд произносит — производит, подлец, впечатление на неискушенную Юлечку.

Однако ее этим попробуй пройми. Она в меню смотрит в основном на графу с ценой — что ей французские названия. И заказывает самое дорогое.

За холодной закуской адвокат начинает разговор, конкретно с их делом вроде и не связанный. Намекает, что он, адвокат Красницкий, в юридическом мире Ленинграда человек не последний, даже наоборот. Что в друзьях у него вся прокуратура и половина судей. Что судиться с его клиентом любой трезво мыслящий человек трижды подумает. И приводит соответствующие примеры и случаи. А сам все подливает Юле и подливает.

Она вино пьет, хотя и понемногу, и постепенно начинает улыбаться адвокату все завлекательней. От этих улыбок Красницкий немного сбился с темы и затянул песнь о том, как, несмотря на блестящие юридические победы, одиноко живется ему без женской ласки. Юля любезно сочувствовала.

За горячим адвокат наконец перешел к делу, причем в довольно жесткой форме. Он, Красницкий, оказывается, вдумчиво прочесал еще раз их подъезд и обнаружил старушку — божьего одуванчика, в ту ночь не спавшую. И, теоретически, вполне способную услышать все происходящее в лифте. Она, кстати, тревожную кнопку и нажала. Память у старушки не очень, но бабушка вполне дееспособная — при надлежащей стимуляции легко вспомнит не только изнасилование в лифте, но и русско-японскую войну вместе с Цусимским сражением.

Так что им с мужем лучше дело до суда не доводить, ввиду возможной ответственности за ложные показания. И обсудить с ним условия разумного компромисса. При этих словах Красницкий придвинулся к Юле поближе и нагло уставился на разрез юбки.

Но тут матерый волк из адвокатуры дал промашку. С Юлечкой так нельзя, с ней только по-хорошему можно. От угроз она просто звереет с непредсказуемыми для окружающих результатами.

Для начала она положила руку на белоснежную скатерть, поиграла изящными пальчиками и демонстративно проверила остроту когтей, стрельнув в адвоката крайне недоброжелательным прищуром. Край красивой губки угрожающе приподнялся, обнажив белые острые зубки. Побледневший Плевако вспомнил до сих пор не зажившие, воспаленные царапины на лице подзащитного и поспешно отодвинулся вместе со стулом.

А Юлечка, развивая успех, взялась за свою сумочку. Не показывая содержимого адвокату, открыла в ней пудреницу и снова закрыла, громко щелкнув застежкой. Затем выудила оттуда же кассету без футляра (за всеми этими делами уже месяц забывала отдать «Пинк Флойд» подружке). Поигрывая кассетой, весело поинтересовалась: не подскажет ли уважаемый метр, какой нынче срок светит за подкуп свидетелей?

Красницкому такой оборот дела совсем не понравился. Конечно, ничего особо криминального он не сказал, мало ли каким лекарством от склероза можно старушкину память стимулировать. Но популярный и дорогой адвокат должен иметь репутацию белоснежную, как передничек первоклассницы. Тут любой даже слух по карману ударяет болезненно.

Почувствовав, что противник дрогнул, Юлька продолжила стрельбу по площадям. О семейном положении адвоката она не имела понятия, но сильно подозревала, что ходить холостым этой воплощенной респектабельности просто неприлично. И лицемерно посочувствовала, не убирая кассету: как же относится супруга адвоката к его томительному одиночеству и отсутствию женской ласки? Бессердечная, должно быть, женщина.

Жена Красницкого была дочерью весьма высокого чина из министерства юстиции. От Юлиных экспромтов адвокат несколько растерялся и стал с тоской подумывать, что клиенту прийдется все же ехать на лесоповал. Но он отнюдь не был бесталанным зятем начальственного тестя. Конечно, теплую экологическую нишу ему занять помогли, но свои высокие гонорары он отрабатывал вполне добросовестно.

Он зашел с другого фланга. Для начала долго извинялся перед Юлей, уверяя, что имел в виду совсем не то, а вовсе даже противоположенное, что до подкупа свидетелей ему совершенно нет нужды опускаться и что такая умная и красивая женщина вполне способна понять всю тонкость ситуации.

Умная и красивая понемногу смягчилась: позволила поцеловать ручку, по тому же принципу выбрала десерт и заставила Красницкого пойти заказывать оркестру песню «Мама, я жулика люблю». Этим адвокат чуть подорвал свою ресторанную репутацию — таких песен здесь не исполняли из принципа.

Под самый развеселый из предложенных мотивчиков этот Перри Мейсон местного розлива начал новую атаку. Теперь он напирал на безобидность (Юля с сомнением хмыкнула) и даже общественную полезность бедняги доцента; на значимость его научных трудов для всего прогрессивного человечества; на единственного доцентова сына, который неизвестно каким путем пойдет без правильного мужского воспитания. О возрасте и массе крайне вредных наклонностей этого начинающего тунеядца Красницкий, естественно, не сообщил.

Наевшаяся Юля подобрела еще больше и твердо пообещала подумать над его предложениями. Она даже не против отозвать заявление, но ей надо посоветоваться со своим адвокатом.

На том и порешили.

Экс-фурия наотрез отказалась от предложений проводить ее до дома, адвокат расплатился и прихватил ресторанный счет для предъявления бывшей доцентской супруге. Распрощавшись с Юлей у дверей ресторана, Красницкий уже мысленно трубил победу. Как выяснилось, зря.

Его с подзащитным подвели целых три причины, хотя было бы достаточно любой из них.

Сначала Юля встретилась со «своим адвокатом». Под этим звучным названием фигурировала задушевная подруга Маша, заканчивающая юридический факультет. Маша сообщила маленький секрет родной Фемиды: оказывается, наши советские законы позволяют посадить мужа за изнасилование собственной жены. Причем, что характерно, некоторые злонамеренные бабенки этим юридическим казусом уже успешно воспользовались. И Маша посоветовала ни в коем случае не менять показаний.

Затем как-то незаметно, потихоньку, пошла четвертая неделя Мишиного пребывания в больнице. И сотрясение мозга, и его последствия уже прошли, даже память вернулась — пациент настойчиво просился на волю. Но эскулапы решили перестраховаться.

А здесь есть одна маленькая юридическая тонкость: с двадцать второго дня пребывания на больничной койке повреждения потерпевшего считаются уже средней тяжести. И уголовное дело продолжается независимо от наличия его заявления. Красницкий рвал и метал, но в клинике Джанелидзе и не таких видывали. Хотя, конечно, кардинальное изменение показаний юной парочки еще могло спасти его клиента

Но тут на двадцать пятый день вернулся из больницы излечившийся Миша. Радостная встреча, нарядная жена, поцелуи и поздравления, ужин с шампанским при свечах. Короче, полный хеппи энд для всех. Кроме доцента.

Но это был не хеппи энд.

Это было начало кошмара.

Тем же вечером выяснилось и последующими подтвердилось, что молодого мужа вылечили совсем, да не полностью. Увлеченные кардиограммами и анализами доктора забыли проверить у подопечного одну очень важную функцию. А она дала сбой — у Миши полностью исчезла потенция. Такое вот печальное последствие травматического шока.

И началась тоскливая жизнь. Миша бегает по урологам, сексопатологам и народным целителям. Доцент сидит в Крестах. А Юля клянется, что по выходе оттуда его кастрирует.

Причем медленно и без наркоза.

* * *

Сексопатологи разочаровали.

Когда в стране «секса нет», сексология, как наука, тоже хиреет. Заявляли, как сговорившись, что с точки зрения физиологии у пострадавшего все в полном порядке, годен хоть сейчас в Казановы. Давали какие-то совершенно бесполезные таблетки и не менее бесполезные советы.

Наконец, дошел Миша до одного известного профессора. Фамилию его, пожалуй, называть не стоит, мало ли какие проблемы могут в жизни случиться. Лишь намекнем, что начиналась она с «С», а заканчивалась на «щ».

Профессор подошел к делу конкретно.

Подтвердил, что с физиологией все в порядке, дело в психическом шоке. Сказал, что морячки возят из загранки не сертифицированные в Союзе, но убойные снадобья, способные вернуть потенцию столетнему дедушке. Но посоветовал оставить этот способ на самый крайний случай: во-первых, очень дорого, во-вторых, может развиться привыкание, не позволяющее начать без заграничной кругляшки.

В качестве альтернативы профессор предложил Мише сменить давящие на психику стереотипы. Проще говоря, попробовать свои силы с другой женщиной. Потом, дескать, с обретенной уверенностью все будет порядке и с женой, с которой, само собой, надо обойтись с максимальной тактичностью. Незачем ей знать о таком терапевтическом средстве. Миша затравленно согласился. Рецепта профессор не стал выписывать…

Других женщин у Миши не было. Он и в холостые времена не слишком этим увлекался — за пять лет института четыре девушки. По нашим временам целомудрие поразительное. Но была у него на работе незамужняя дамочка лет тридцати, вроде относящаяся к нему с некоторой симпатией. Миша набрался храбрости и пригласил выпить после работы кофе. Кофе в близлежащей кафешке дамочке не понравился. Она прямо и без околичностей заявила, что дома у нее гораздо более вкусный…

…Обстановка была успокаивающая. Кофе действительно был отличный, обнаружившееся в буфете вино тоже, магнитофон издавал нечто завлекательно-расслабляющее. А Мише, наоборот, мучительно и безуспешно хотелось напрячься. Но чем дальше логика разворачивающихся событий приближала решительный момент, тем неизбежней казалось неминуемое поражение. Бедолага вдруг решительно заявил, что его давно уже ждут дома и позорно ретировался под весьма недоуменным взглядом…

Пришлось идти жаловаться на конфуз профессору. Тот, профессионально поблескивая глазками, выспросил нервного юношу о мельчайших подробностях и произвел разбор полета.

Не надо было, ласково вещал профессор, с самого начала зацикливаться на проблеме «смогу — не смогу». Пойми, что хуже не будет, возможно только улучшение и в случае неудачи начнем сначала с исходной позиции… И много еще чего умного говорил поседевший в сексуальных битвах ветеран. Под конец напутствовал несколько воспрявшего Мишу на новые подвиги.

Легко сказать.

Снимать девушек в барах и на дискотеках этот поневоле Дон Жуан к своим двадцати четырем годам как-то не научился, про служебные романы после последнего фиаско не хотелось и думать. Оставались бывшие сокурсницы. Точнее — одна из них, в свое время безуспешно пытавшаяся Мишу совратить, не то из спортивного интереса, не то назло Юльке. Он позвонил, предложил встретиться и вместе вспомнить лучшие годы студенческой жизни. Она согласилась.

Чтоб не затягивать историю, скажем прямо: провал повторился. Даже еще более позорный — наученный сексологом Миша на этот раз вовремя не свернул, дождавшись плачевного финала. Самое гнусное, что оскорбленная в высоких чувствах девица растрепала эту историю подружкам, еще более очернив и так незавидную Мишину роль.

И все дошло до Юли.

А этот тюфяк даже отпереться толком не смог. Чего бы уж проще: мол, давно приставала, получила достойный отпор и теперь мстит грязными сплетнями. Юля собрала сумку и уехала к родителям. Хорошо хоть без рукоприкладства. Да и то сказать: муж-импотент уже беда, но уж изменяющий импотент, да-а…

Весна сменилась жарким июнем, доцент сидел под следствием, Миша, лишившийся и жены, и потенции, пытался помириться с Юлькой.

И вот возвращается он в опустевшее гнездо после такой примирительной встречи, наполненной уверениями, что и не измена это вовсе, а то, что доктор прописал. А в лифт садится вместе с ним гражданочка лет тридцати с небольшим. Страдалец смутно помнил, что это их соседка этажом выше, зовут вроде Наташа. И в первое время вроде как она часто заглядывала к нему то за солью, то за спичками, причем в весьма коротком халатике и исключительно в Юлькино отсутствие. А потом перестала.

Но главное не это.

Уже между первым и вторым этажом Миша, прижатый к ней теснотой узкой кабины, при том же тусклом освещении, вдыхая полной грудью аромат смеси дешевых духов и пота, почувствовал позабытое ощущение сильнейшего возбуждения.

Терять момент было нельзя.

Что он пытался объяснить удивленной соседке перед тем, как надавить «стоп», Миша потом так и не вспомнил. Но особого понимания не встретил. Может, у нее критические дни приближались. Может, оскорбило обращение «Наташа» — на самом деле она была Светой. А может, просто перегорел интерес к этому мальчику. Но Миша был неимоверно напорист, откуда что взялось. Шел на приступ неудержимо, как суворовские чудо-богатыри на стены Измаила. Бывают у тихонь такие прорывы.

Стремительный натиск чудо-богатыря в конце концов сломил первоначальное сопротивление. Молодая еще женщина (четвертый год в разводе без постоянного партнера) не устояла. Правда, чудо-любовником ликующий Миша себя не показал, закончив так же стремительно, как и начал. Наташа-Света почувствовала разочарование с преизрядной долей злости…

А теперь пора вспомнить одного мимолетного персонажа этой истории.

Одинокую бабульку — божьего одуванчика, нажатием тревожной кнопки закрутившей юридическую интригу. Этот одуванчик разводил в своей однокомнатной кошек. Развелось их на горе соседей аж двадцать с лишним голов. И вот в тот самый день одна из них сдуру взгромоздилась на дерево, где и застряла на тонкой ветке — ни вперед, ни назад. Злые на кошатницу соседи все призывы старушки о помощи проигнорировали. Так она снова давай давить на ту самую кнопку. У нее это уже в дурную привычку вошло, по поводу и без повода.

Такая старушкина манера вызывала глухую неприязнь к ней у личного состава батальона вневедомственной охраны. Им и так часто впустую гонятся приходиться — то замкнет какой проводок, то рассеянный жилец, вернувшийся в квартиру, забудет сигнализацию выключить.

Однако поехали.

Дежурила не та смена, что изловила разбушевавшегося доцента. Но кое-что про историю, случившуюся в этом подъезде два месяца назад, парни слышали. По крайней мере слова «лифт», «маньяк», «изнасилование» в памяти у них сохранились. Поэтому, когда из двери застрявшего было лифта появился слегка смущенный, но торжествующий Миша, а вслед ему пронесся злобный женский крик: «Я тебя посажу за изнасилование, подонок!» — реакция наряда была мгновенной и однозначной.

Замели обоих, а заодно прихватили и божьего одуванчика. Пусть помурыжится свидетелем, не будет кнопки без нужды тискать…

Через два дня доцента выпустили под подписку, а через неделю дело прекратили. Миша, страшась статьи за содеянное, с краской на лице сознался в той плачевно кончившейся игре. Юля тоже подкорректировала показания, поверив обещаниям Красницкого. И он не обманул, после беседы с адвокатом Света объявила свой крик в лифте шуткой…

Сан Саныч вернулся из СИЗО совершенно другим человеком. Похудел, черты лица стали резче, исчезли брюшко и сутулость. Очки снял, поставил контактные линзы; записался (в сорок пять-то лет!) в школу русского рукопашного боя; носил в подплечной кобуре купленный на рынке незарегестрированный газовый пистолет, заряженный дробовыми патронами…

Знакомые порой его не узнавали: совсем другая походка и все движения, голос и манера речи — все как-то суше, резче и отрывистей. И взгляд какой-то очень колючий. Однажды этот интеллигент, не задумываясь даже о помощи стражей порядка, жестоко отделал двух приставших в подворотне хулиганов…

Позднее поговаривали, что он женился на двадцатилетней студентке и в сумятице начала девяностых бросил к чертям науку, ударившись в большой бизнес, причем успешно. Может, все так оно и было…

А Юля с Мишей не развелась, как пророчили иные ее подружки. Но из дома того сменялись, подальше от сексапильных соседок и буйных доцентов. Жильцы их нового подъезда очень ругаются на часто застревающий вечерами лифт…

Часть III

Игры со старыми книгами

Мальчик-Вампир

Утро, похожее на ночь — светает поздно.

В подъезде старого фонда — пещерная тьма. Лампочка разбита или вывернута. Свет фонарей сочится с улицы — и вязнет в липком темном воздухе.

Женщина. Немолодая, в руках две кошелки.

Спотыкается, глаза не приноровились к смене освещенности. Ступает осторожно, вытянутая рука шарит, ищет стенку. Спотыкается снова — на мягком. Испуганно вздрагивает. Кошка? Пьяный?

Проворно поднимается, нащупывая ногами ступени. Площадка, первая дверь — ее. Отпирает неловко, одной рукой, кошелки в другой. Шаг — и она на своей территории. Вспыхивает свет, груз опускается на пол. Оборачивается закрыть дверь и… — зачем? зачем? ей ведь это не нужно, не интересно, она дошла, она дома… — поневоле бросает взгляд назад. Где споткнулась.

Рвущийся из двери неправильный прямоугольник света. В нем — там, на семь ступенек ниже — ноги. Пьяный?.. Нет. Ноги женские — ажурные колготочки, изящные полусапожки. Или пьяная, или…

Женщина не хочет этого, но делает шаг. Обратно, за порог. Граница света и тьмы резка, как шрам от бритвы. Шорох сзади и слева. «Кто, кто здесь?» Это не крик — испуганный шепот. Тот, кто во тьме, не отвечает. Он прыгает. Женщина сбита с ног. Успевает увидеть клоунскую маску лица — красное на белом. Огромный красный рот. Клоун грустен и это не улыбка — это оскал. Больше женщина не успевает ничего.

За три квартала оттуда. Накануне. Вечер.

Левый угол рта приподнимала неприятная усмешка, обнажая длинный, желтый, слегка изогнутый клык. Вниз по подбородку тянулась струйка темной венозной крови… Лицо — смесь туповатого инфантилизма и зверской, исконно-животной жестокости.

Словом, клевая маска — Мальчик-Вампир, герой одноименного сериала, ничем не отличался от своего экранного прототипа. И стоила игрушка, надо думать, денег немаленьких. Но Эдик Захаров, щедрая душа, деньги никогда не считал и не жалел (отцовские, разумеется).

Оказалось, что снаружи маска Мальчика куда привлекательней, чем изнутри. Внутри она воняла резиной и липла к лицу. А глазные отверстия никак не хотели совпадать с глазами надевшего…

Посему игра в Мальчика-Вампира не затянулась — Борис и Танька, примерив личину, наотрез отказались исполнять главную роль. Подавляющим большинством голосов (три «за» при одном воздержавшемся) Вампиром был назначен Димка, сосед Эдика по площадке. Щуплый, невысокий парнишка — он был самым тихим и безответным в их маленькой компании.

Вдохнув, Димка снял очки и натянул маску.

Эдик погасил свет — игра началась. Со стороны это напоминало жмурки: Димка, и без того близорукий, мало что видел из-под маски в слабом свете уличных фонарей, сочащемся с улицы. И монстр в его исполнении неуверенно ковылял по Эдиковой квартире, расставив руки. Натыкался на мебель. Уныло завывал вампирским голосом. Сюжету это, в общем, соответствовало — теле-Мальчик был силен и свиреп, но несколько медлителен и неповоротлив.

Остальные прятались по углам, визжали и делали вид, что до смерти напуганы. Квартирка у Эдика была не очень (по мнению Таньки и Бориса) — всего четыре комнаты. Но просторная, в старом фонде, чуть не полторы сотни метров общей площади — играющим было где разгуляться.

Но главные герои подростковых игр и сериалов обязаны, попереживав и вдоволь натерпевшись страхов, побеждать прожорливую нечисть… Эдик, укрывшийся в тесном закутке между музыкальным центром и компьютерным столиком, выбирал удобный момент для атаки малолетнего упыря.

— Ральф! Спаси меня, спаси, спаси-и-и… — томным голоском Танька процитировала положительную героиню Луизу, отобедать которой Мальчику-Вампиру все никак не удавалось в добром десятке серий кряду.

Она, завизжав, увернулась от вурдалачьей лапы и протиснулась в убежище Эдика.

— Спаси-и-и!!!! — пронзительный визг перешагнул ультразвуковой барьер.

А Танька постаралась как можно плотнее прижаться грудью к плечу Эдика.

— Возвращайся в ад! — выкрикнул Ральф-Эдик ритуальную фразу и пронзил острым колом сердце ненасытного кровопийцы.

Ну, не совсем пронзил и не совсем колом… Но конец принадлежавшей фокстерьеру Чарли палки-поноски весьма чувствительно ткнулся Димке в ребра, отбросив его и заставив совсем не наиграно вскрикнуть.

— Вампир повержен! — радостно объявил Борис и включил свет, ему душераздирающий визг сестры успел порядком надоесть. И он мрачно-торжественным голосом добавил финальную реплику:

— Но иногда они возвращаются…

— Еще разочек? — бодро предложил Эдик.

Димка, пытающийся восстановить дыхание после удара, молча покачал головой и стал стягивать маску.

— Ну ты салабон… — презрительно процедил Эдик. — Подумаешь, горе-то, тыкнули палкой разочек…

Других желающих побыть Мальчиком не нашлось.

Димка, кривясь от боли и массируя грудь, подошел к столу, низко наклонился и стал искать свои очки среди индийских статуэток, поиск которых в антикварных магазинах был любимым увлечением матери Эдика.

В прихожей раздался звонок.

— Ну вот… — обиженно надула губы Танька.

— Слишком рано, — усомнился Борис, бросив взгляд на украшавший запястье «Ролекс» (подарок отца на окончание седьмого класса). — И обещали позвонить, подъезжая…

Их с Танькой родители должны были приехать вместе с Эдиковыми с какой-то презентации и забрать чад от Захаровых. Эдик прислушался к доносящемуся из необъятной прихожей свирепому лаю Чарли и безапелляционно заявил:

— Не они. Чарли знаете какой сторож? Через две двери своих от чужих отличает!

Дверь приоткрылась на длину мощной хромированной цепочки. Бесцветный мужичок неопределенного возраста, щеголяющий в майке, шлепанцах и вытянутых на коленях тренировочных штанах, попытался подозрительно заглянуть в квартиру:

— У вас тут, эта, все в порядке? А то, эта, никак кричали…

— Играли мы. Иг-ра-ли. — Эдик повторил последнее слово с разбивкой на слоги, словно объяснял дефективному, и, широко распахнув глаза, уставился на пришельца: дескать, есть еще вопросы? А если нет, то проваливай.

Мужичка явно распирала длинная тирада о неуместности шумных игр в десять часов вечера, об общей развращенности молодого поколения вообще и дурных наклонностях Захарова-младшего в частности. Но связываться с Эдиком и его родителями он не решился.

— Ну ладно… — понуро начал что-то мямлить сосед, когда дверь с лязгом захлопнулась перед его носом.

— Чем займемся? — проделав ряд хитрых манипуляций с многочисленными замками, Эдик повернулся к компании.

— Может, кино посмотрим? — робко поинтересовался Димка. Вне зависимости от показываемых фильмов ему нравился сам процесс созерцания огромного плоского экрана домашнего кинотеатра.

— Да сколько ж можно на него пялиться… — недовольно протянул Борис.

Действительно, два с половиной часа из этого субботнего вечера у них занял просмотр очередных серий Мальчика-Вампира. (Отец Эдика, посмотрев как-то случайно минут пять любимый сериал сына, категорически запретил отпрыску даже приближаться к телевизору в часы и дни показа. О том, что можно купить подборку дисков и заниматься просмотром в любое удобное время, папа как-то не подумал.)

— Точно, у нас еще час с лишним… Сыграем еще во что-нибудь? — жизнерадостно предложил Эдик.

Танька промолчала. Уже несколько месяцев ей все сильней хотелось поиграть с Эдиком в другие игры. Особенно после того, как задушевная подруга Иришка, раздуваясь от гордости и используя романные обороты, рассказала, как у нее произошло это. Танька же считала, что всегда и во всем первой среди подруг может быть только она…

Но Эдик, ее ровесник, оставался еще пацан пацаном — целовался пару раз с ней, но, похоже, просто из детского любопытства, — и все. Вот и сегодня: заманил с необычайно таинственным видом в чулан-кладовку и… продемонстрировал извлеченные из какого-то тайника два кошачьих скальпа — охота с подаренной отцом мощной пневмашкой увлекала его куда больше, чем общение с прекрасным полом в лице Таньки…

— Бли-ин, совсем забыл! — хлопнул себя по лбу Эдик и выскочил в соседнюю комнату.

— Во! В это мы и сыграем! — гордо объявил он, вернувшись через минуту-другую. В руках у него была книга — старая, пожелтевшая, в мягкой потрепанной бумажной обложке.

— Что это? — подозрительно спросил Борис. Книги как форма проведения досуга его совсем не привлекали.

— «По Флауэру и Тарханову», понял? — прочитал Эдик наверху обложки, где обычно ставится имя автора, и наставительно поднял палец вверх.

— «Самоучитель гипнотизма» — прикинь, а? Самому можно научиться! «Какъ стать гипнотизеромъ. — Заставьте окружающихъ подчиниться вашей воле» — с расстановкой, значительно, прочитал он еще ниже на обложке.

Заинтересованный Борис потянул самоучитель у него из рук. Подчинять других своей воле ему очень даже нравилось. Еще ниже на обложке змеились загадочно изогнутые буквы: «Таинственныя силы внушенiя». И совсем внизу, мелким шрифтом:

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.

Типографiя 1-ой Спб. Трудовой Артели. — Лиговская, 31

1912.

— Древняя, может, еще дореволюционная… — уважительно сказал Борис.

— Ты че, дурной? До революции царь был. А тут — трудовая артель. Сталинская, факт, — Эдик говорил твердо и уверенно.

Димка, смотревший на самоучитель из-за плеча Бориса, с сомнением покачал головой, но оставил мнение при себе. Он вообще предпочел бы сыграть во что-нибудь спокойное и безобидное. В шахматы, например.

— Я тут в главное уже въехал. Все просто… Берем блестящий предмет…

Выступать в роли гипнотизируемого (по книжке — медиума) Борис наотрез отказался. Он не слишком внимательно, перелистывая при этом книгу, смотрел, как Эдик водит взятой с отцовского стола золоченой зажигалкой перед носом глупо хихикающей Таньки, первого добровольца.

Взгляд Бориса зацепила картинка — несколько человек в старомодной одежде (дамы в юбках до полу, мужчины в светлых летних костюмах) окружили гипнотизера, вперившего магический взгляд в одного из них. Дело происходило на большой открытой летней веранде; гипнотизер выделялся среди всей компании черным фраком и необычайно внушительным видом — Эдику, в его тренировочном костюме, было до этого салонного мага далеко.

…Танька, одеревенело уставясь в одну точку, поднялась со стула и неподвижно выпрямилась.

— Ты балерина! Ты… ну эта… Волочкова, во! Танцуй!! — Эдик командовал голосом повелительным и более низким, чем обычно разговаривал.

Танька начала выполнять какое-то движение, но не выдержала, громко расхохоталась, — смеялась долго, до выступивших слез; не в силах ничего сказать, упала на диванчик и показывала на Эдика пальцем.

«…Выбрать одного, показавшегося по внешности наиболее способным к восприятию внушения…» — прочитал про себя Борис, спотыкаясь на ятях и твердых знаках.

Да уж, Танька у нас только по внешности и способная, да все что-то не на то способная, подумал Борис скептически, он вообще не сильно верил в гипноз, телепатию и прочую медитацию-левитацию…

— А что так слабо заказал, Эдичка? — Танька наконец просмеялась и игриво поглядывала на Эдика. — Мог бы уж попросить сразу танец со стриптизом…

«Тебе бы только сиськи кому показать, дура… — мысленно констатировал брат несостоявшейся Волочковой. — Достал этот придурок со своими идиотскими играми… Сейчас Димку начнет гипнотизировать, куда тот денется… Будет изображать для Эдика всякие фортели, он и без всякого гипноза тут по стойке смирно стоит и по струнке ходит…»

Борис как в воду глядел. Эдик, не разочарованный первой неудачей, принялся за Димку. Новые опыты по проверке внушаемости прошли успешно: после уверений доморощенного мага в своей над ним власти Димка сначала не смог поднять руки с подлокотника кресла, а потом расцепить сцепленные пальцы — и весьма успешно при этом, по мнению Бориса, изображал легкий испуг и удивление. Довольный Эдик снова начал шаманить с отцовской зажигалкой:

— Смотри внимательно. Не отводи взгляда. Ты видишь только этот предмет и слышишь только мой голос. — Эдик говорил настойчиво, но монотонно; блестящая зажигалка покачивалась перед глазами Димки, медленно приближаясь к ним. — Твои руки отяжелели, ты не можешь их поднять. И не пытайся, твои глаза закрываются, ты засыпешь, но продолжаешь слышать мой голос…

Димка послушно прикрыл глаза и ровно задышал.

«Да уж, — решил Борис, чего бы ему не потешить Эдика, пока тот еще какую игру покруче не придумал…»

— Ты спишь, но продолжаешь слышать мой голос… Сейчас ты откроешь глаза и встанешь, но будешь продолжать спать… Встань! Открой глаза! Ты не видишь и не слышишь ничего вокруг, только мой голос и делаешь только то, что скажу я…

Димка встал и открыл глаза. Танька, с любопытством наблюдавшая за этим камланием, удивилась, как он умудрился изобразить такой невидящий, абсолютно отсутствующий взгляд — глаза смотрели не на что-то одно в комнате, а вообще, на все сразу и ни на что конкретно.

— Вытяни руки ладонями вперед! (Димка вытянул.) Сейчас я положу на них два предмета, они легкие, ты можешь держать их сколько угодно!

Эдик метнулся к подоконнику, тут же вернулся с двумя цветочными горшками и поставил их на подставленные ладони.

«Точнехонько по третьей главе шпарит, прямо из книжки», — догадался Борис.

А Эдик гордым жестом показал на застывшего статуей Димку.

— Ну и что тут такого? — разочарованно спросила Танька.

— А вот сама попробуй! — Эдик принес еще один горшок и поставил на ее ладонь. Горшочек, как и те два, был не особенно большой и тяжелый, но верхушка цветка (Борис не знал его названия) колебалась из стороны в сторону, делая видимой мельчайшую дрожь ладони. Два первых стояли абсолютно неподвижно.

— Поняла? Под гипнозом знаешь сила какая? Цепи рвать можно…

Цепей, для проверки, под рукой не оказалось. Борис решил разоблачить шарлатанство иным способом.

— Значит, ничего не видишь и не слышишь, — зловеще протянул он, надвигаясь на Димку; осторожно, двумя пальцами, снял с него очки и положил на стол. — Не видишь, значит…

Он широко размахнулся и ударил Димке в глаз, остановив летящий кулак в паре сантиметров от его лица. Никакой заметной реакции у Димки не было и не один листочек на цветах не дрогнул.

«Сейчас я его отучу прикидываться», — подумал Борис.

И сказал, подражая повелительному тону Эдика:

— Ты — собака! Вставай на четвереньки и лай!

Димка никак не отреагировал.

— Он сейчас только мой голос слышит, факт, — самодовольно объявил Эдик, снимая горшки.

В отличие от Таньки и ее брата, он ничуть не сомневался в своих талантах гипнотизера. И прежним командным голосом повторил приказание Бориса.

Димка лаял размеренно, как заведенный, — один «гав» в две секунды. И, как ни странно, очень правдоподобно получалось: даже Чарли в прихожей захлебнулся в ответном лае, уверенный, что в доме чужая собака.

Эдик выбежал из комнаты, потащил упирающегося пса на кухню. И прикрыл все двери, находящиеся между Чарли и гостиной, где они развлекались.

— Замолкни, хватит, он ушел, — раздраженно сказала Танька, которой происходившее все меньше нравилось. — Замолкни, я сказала!

Димка продолжал монотонно тявкать, из угла его рта тянулась липкая ниточка слюны… Вернулся Эдик; звуки, производимые Чарли, были теперь почти не слышны.

— Встань и не лай! Ты теперь не собака! — скомандовал Эдик и добавил нормальным голосом, обращаясь к друзьям, — Что бы еще придумать? Может, положим пятками и затылком на два стула — будет лежать прямо, не прогибаясь.

— Надо огнем прижечь. Он не должен ничего почувствовать… — громко и злорадно сказал Борис, внимательно вглядываясь в лицо Димки.

Он все-таки надеялся разоблачить шарлатанство. Но на лице и в пустых глазах Димки ничего не дрогнуло.

— А что, можно… легонько так, сигаретой… — оживился Эдик, двинувшись было к бару, где лежали отцовские запасы. Но тут его осенило:

— Ты — Мальчик-Вампир! — заорал Эдик. — Сожри нас! Сожри!!!

И захохотал, жутко довольный выдумкой.

Плечи Димки опустились, он весь как-то сгорбился, ссутулился — кисти рук со скрюченными пальцами почти касались теперь колен. Левая половина губы приподнялась и Борису показалось, что появившийся клык длиннее обычного. Совсем чуть-чуть, но длиннее.

А Димка медленно, все с тем же пустым взглядом, двинулся на Эдика; пластика его движений напоминала сейчас теле-Вампира гораздо больше, чем полчаса назад, когда он был в маске. Эдик ухмыльнулся и приготовил свой «осиновый кол» — в смысле, палку-поноску… Борису это совсем не понравилось, он почувствовал легкую тревогу… непонятно за кого… за Эдика? за Димку?

— Хватит! — Борис несколько даже неожиданно для себя самого шагнул вперед и преградил дорогу Димке.

Тот оттолкнул его в сторону. Оттолкнул? Черта с два, отшвырнул, как тряпичную куклу — Борис, на два года старше и на пятнадцать килограммов тяжелее Димки, с хрустом врезался в сервант, отлетев на три с лишним метра.

Звон разбитого стекла; сверху сыплются, чувствительно бьют по плечам и голове всякие безделушки; и боль, резкая боль в боку и плече.

Убью урода… Борис пытается вскочить на ноги резко, рывком и немедленно приступить к расправе — и стонет, едва удержавшись от крика — что-то острое там, внутри, реагирует на каждое движение — пронзает грудь беспощадной болью, тут же отдающейся во всем теле…

По ушам бьет истошный визг Таньки. Борис поднимается — медленно, прижимая ладонь к ребрам. Боится даже глубоко вздохнуть и, только поднявшись, смотрит на Димку и Эдика.

Эдик лежит на спине. Не шевелится. Лица его не видно, лицо закрывает затылок Димки, стоящего над ним на четвереньках. Голова Димки быстро мотается из стороны в сторону. (Чарли, мелькает неуместная мысль, так Чарли, еще щенком, трепал шнурки на ботинках гостей…)

Борис шагает к ним, кривясь от боли и сильно наклонясь направо. И застывает… Нет! Не может быть! Показалось…

Не показалось.

Борис видит это, видит в неестественно ярких красках, как на экране разрегулированного телевизора, — из-под Димкиной головы, снизу, там, где Эдик — далеко в сторону ударяет тугая ярко-алая струя, расплескавшись лужицей по паркету.

«Как же… надо скорей… это ведь… спятил… скорую… родители… скорей… заткнись, дура… зачем… спятил, точно спятил…»

Мысли Бориса мечутся стремительно, как рикошетящие от стен пули, — осколки, обрывки, обломки мыслей. Но сам он застывает, парализованный нереальностью происходящего. Струя слабеет быстро, но кровавая лужа под головой Эдика растет…

Танька замолкает мгновенно и неожиданно, словно кто-то дернул рубильник воющей сирены, за спиной стук ее каблуков. Борис не оглядывается — когда она смолкла, стали слышны другие звуки — причмокивание на фоне утробно-низкого урчания…

Борис хорошо помнит их — именно с таким звукорядом пожирал своих жертв Мальчик-Вампир в темноте подвала, чердака или кладбища (цензура не пропускала слишком натуральных кровавых сцен в подростковые сериалы).

Борис кричит — бессвязно, высоким голосом:

— Димка-а! Мудак!! Ты… — он осекается, потому что…

…Димка резко мотает головой и кусок чего-то красного отлетает в сторону. С сырым шлепком прилипает к полу.

Взрывной позыв рвоты — в доли секунды она проходит путь от желудка к пытающимся что-то крикнуть губам. Борис корчится, пытаясь согнуться, — но зазубренные ножи боли рвут грудь — и он стоит почти прямо, когда рот наполняетсяя горячей едкой жижей и она, лопнув на губах зловонным пузырем, льется на рубашку и на пол…

Мальчик-Вампир поднимается.

Залитое кровью лицо поворачивается к Борису.

Глаза пусты — ни следа ярости, гнева, ненависти или бешенства.

И это еще страшнее.

Окровавленный рот улыбается. Улыбка похожа на оскал. Рот полуоткрыт и внутри — на зубах, на языке, на деснах — тоже кровь. Борис хрипит, выплевывая остатки рвоты, разворачивается и бежит… нет, ковыляет… Сломанные ребра вновь включают свою мясорубку. Он спешит, сам не понимая куда, лишь бы не видеть эту кровавую маску и то, что лежит на полу…

Прихожая. Танька у дверей.

Она, как ни странно, не впала в безумную панику, застилающую все вокруг и не позволяющую бежать или сопротивляться. Она торопливо, ломая ногти, но вполне осмысленно возится с замками, запирающими входную дверь. Слышит за спиной шаги, вскрикивает коротко и отчаянно. Оборачивается, видит брата и, не теряя времени, вновь хватается за замки.

К Борису при виде сестры возвращается хоть какая-то способность говорить и думать — Танька реальная, настоящая, привычная. Не похожая на двух оставшихся за спиной персонажей фильма ужасов.

— Эдик…. там… Димка его… — он пытается выкрикнуть это, но голос звучит слабо, затравленно; Борис не может набрать полную грудь воздуха и выплевывает короткие полуфразы.

Танька, не слушая его, распахивает дверь — за ней другая, железная…

Слышны шаги в коротком, ведущем в гостиную коридорчике, — медленные, шаркающие, но уверенные шаги Мальчика-Вампира. Он никогда не соревновался с преследуемыми в спринте — страх, вяжущий по ногам и рукам страх позволял ему всегда добираться в конце концов до горла визжащих от ужаса жертв…

«Ну открывай же… — мысленно торопит Борис сестру. — Эдик не запирал, просто захлопнул… быстрей… быстрей же, дура…»

Замок с каким-то секретом, или же просто Танька не знает, где нажимать и что в какую сторону крутить; она бы разобралась, она бы обязательно разобралась, будь у нее хоть чуть времени, — но времени нет.

— В комнату! Запремся, позвоним… — она хватает Бориса за рукав (он оцепенело смотрит на дверь, на несколько миллиметров стали, отделяющих их от свободы) и буквально тащит за собой. Он бежит медленно, еще сильнее кривясь на бок и шипя от боли.

Спальня родителей Эдика. Заперта! Дальше…

Они заскакивают в его комнату, в последнюю по коридору. Дверь довольно прочная, из мореного ореха, и (спасибо Эдику, отстоявшему у родителей святое право на личную жизнь) на ней тоже замочек — немудреный, запирающийся изнутри одним движением латунной шишечки — она поблескивает в сочащемся с улицы свете, искать на ощупь не приходится.

Танька запирается, едва ввалившись в комнату — вовремя — за дверью шаги.

Радоваться рано, преграда хилая — верх двери застеклен. Стекло не сплошное — маленькие, разноцветные, толстые и мутные кусочки в прихотливо извивающемся деревянном переплете — прежнему Димке не преодолеть бы эту преграду, но… припереть чем-нибудь? — она не додумывае эту мысль…

— Свет, дура, свет!!! — задушено, но достаточно громко хрипит брат, и Танька шарит у дверей в поисках выключателя.

«Телефон, бля, где у него телефон…» — Борис знает, что аппарата в комнате нет, но труба, Эдиков коммуникатор, его не разрешали таскать в школу и большую часть времени он болталась здесь…

Специальный держатель на стене, справа от учебного стола, — пуст. Раздолбай херов… Борис лихорадочно сбрасывает со стола кучу наваленной там всячины — бумаги разлетаются по комнате, дорогие игрушки падают и хрустят под ногами — и нет среди них только одной, самой сейчас нужной…

У Таньки, включившей свет, это действиее словно отняло последней остаток воли, — она стоит у двери, не в силах отойти и помочь Борису в поисках…

Дверная ручка яростно дергается вверх-вниз. Танька сбрасывает оцепенение.

— Димка! Ты меня слышишь?! Очнись, Димка, игра кончилась… Ты слышишь меня?!!! Проснись, ты же Димка, ты не Мальчик-Вампи-и-и — ир!!!!!

Ее голос, сначала трогательно-умоляющий, срывается на бешеный крик… И тут Боря смеется — жутким, квакающим смехом, перешедшим в стон боли:

— Хе-хе-хе-у-уй-а-а, бес… бесполезно… он слышит только Эдика… а Эдик… хе-хе-ох-х…

Он перебрался от стола к стеллажу и бесцеремонно скидывает с него все на пол. Едва успевает поймать падающий кожаный футлярчик с коммуникатором — взрыв боли от резкого движения не может заглушить радость: сейчас, сейчас, он наберет две знакомых цифры и все встанет на свои места, все вернется, психа заберут куда следует, через пару недель Эдик выйдет из больницы и с гордостью станет показывать украшающие мужчину шрамы, когда они со смехом начнут вспоминать происшедшее….

Коммуникатор у Эдика навороченный: хочешь — фотографируй, желаешь снять видеоролик — нет проблем, Интернет — легко и просто, гуляешь в незнакомом месте — не заблудишься, система глобального позиционирования всегда укажет правильный путь…

Но самое-то главное: как же по этой хрени звонить?!

«Сука-а-а!!!! В вампиров ему играть… не мог нормальной мобилой обойтись…» — Борис безнадежно давит кнопки незнакомой модели, но на экранчике мигает лишь стандартная заставка «Яндекса»… Господи, ну всего-то набрать две цифры, всего прокричать десять слов…

Маленькое витражное стекло влетает внутрь комнаты. Рука с загнутыми крючками-пальцами ползет вниз, к замку…

Танька визжит. Отскакивает от дверей. Борис с размаху швыряет проклятый коммуникатор в окно — ни трещинки. Небьющиеся стеклопакеты, пропади они пропадом…

«Надо напасть, надо напасть сейчас, — мелькает у Бориса мысль при виде руки, с трудом проползающей, втискивающейся в узкое отверстие, — пока он застрял, неужели мы вдвоем…»

Он сам не верит себе и знает, что даже вдвоем они ничего не сделают.

— Кладовка, — выдыхает Танька в ухо жарким шепотом, — он не найдет, он же ничего не соображает…

Кладовка — не то сильно разросшийся встроенный шкаф, не то чулан-недомерок — набита всяким барахлом. Здесь тесновато, могут стоять рядом двое, самое большее трое. На дверях, цельных и массивных дверях, ровесниках квартиры, — ни замка, ни задвижки…

… Танька жмется к нему в темноте, не обращает внимания на липкую, заблеванную рубашку; он оттолкивает ее и шарит руками по стоящему на полу и на полках хламу…

«Подпереть… подпереть дверь… родители совсем скоро приедут… не сожрет же он их четверых разом…»

Под руки попадаются лыжные палки, Борис лихорадочно пихает их в массивную дверную ручку, а в комнате щелкает замок и снова топают шаги, — удивительно тяжелые для худенького двенадцатилетнего мальчика.

Может, он и не соображал ничего, этот Мальчик-Вампир, но инстинкт привел его безошибочно, прямиком к убежищу…

Дверь содрогается, с потолка сыпется мелкая штукатурная крошка.

«Дергай, дергай… только ручку оторвешь… — успокаивает себя Борис. — Попробуй-ка прогрызть эту дверку… лишь бы выдержали палки… лишь бы выдержали…»

— Кол! — выкрикивает Танька, уже не таясь. — Нужен кол, он его не убьет, но хоть остановит…

Остановит… до следующей серии… Борис снова шарит по кладовке, ничего подходящего нет (а дверь ходит ходуном от постоянных рывков) — пытается отломать доску от полки, но приколочено все на совесть. Ему кажется, что в кладовке стало светлей, он видиттеперь то, что лихорадочно ощупывают пальцы. Он оборачивается — старые алюминиевые лыжные палки заметно изогнуты, дверь чуть приоткрылась, свет льется в щель шириной в два пальца… С каждым рывком щель растет…

Борис видит и хватает с пола маленькую, в три ступеньки, деревянную лесенку (доставать вещи с верхних полок? — не важно!) и с размаху бьет ей о стену. Потом еще, еще, еще… На боль в сломанных ребрах не обращает внимания. Радостно всхлипывает, когда в руках остается обломок лестницы с острым расщепленным концом.

Щель уже достаточно широка, можно просунуть хоть руку, хоть голову — но Мальчик-Вампир не спешит.

Борис сжимает кол, готовясь воткнуть его в тварь — не в Димку, слабака и неудачника, — в поганую кровожадную тварь. В Мальчика-Вампира. За секунду до того, как выпадают палки, согнутые в ломаную дугу, Борису представляется удивительно яркая картина: он стоит над проткнутым тщедушным тельцем и пытается объяснить приехавшей милиции, кого ему пришлось убить…

Мальчик-Вампир низко, очень низко пригибается и ныряет в полутьму кладовки. Борис промахивается и кричит, тут же захлебнувшись слабеющим хрипом. Танька вопит громко и долго, минуты две… — потом смолкает и она.

…Скрюченные окровавленные пальцы на удивление ловко справились с замком, не поддавшимся Таньке; Мальчик-Вампир бесшумно выскользнул на лестничную площадку. Он был очень несчастен — ничего не знающий и не помнящий о себе, не знающий вообще ничего, кроме терзающего голода, причиняющего постоянную невыносимую боль, — боль, которую могла на короткое время приглушить только горячая человеческая кровь…

Внизу, у входной двери подъезда, раздались голоса, два мужских и два женских, — беззаботные, весело перекликающиеся… Левый угол рта Мальчика приподнялся в очень неприятной усмешке, обнажая длинный, желтый, слегка изогнутый клык.

Темные игры полуночи

Маленький пролог

— Нездешний, — сказал Серегин. — Вон, белесый какой…

«Белесый» относилось не к волосам трупа — к коже. Волос почти не было — реденький венчик вокруг купола лысины. Цвет жалких остатков шевелюры определить было трудно — залиты кровью. И на теле, и вокруг крови хватает… Почерневшей.

Но что нездешний — это точно. Под астраханским жарким солнышком даже к маю месяцу такой цвет кожи не сохранишь.

— Ну и чем его? — уныло спросил Зорич. Сейчас окажется, что это самая поганая бытовуха, что приехавший с севера родственник попал по пьяни под какой-нибудь сельхозагрегат, а незадачливый убийца, небось, спит сейчас здоровым алкогольным сном — и бродящие по поселку слухи к вечеру обязательно доползут до участкового, который и получит явку с повинной в обмен на возможность похмелиться… И на хрена они тащились семьдесят верст раскаленной степью с Верхнего Баскунчака?

— Ничем, — сказал доктор Серегин. — По-моему, это падение. Падение с высоты…

Он виновато улыбнулся, сам понимая, что сказал глупость. Падать тут было решительно не с чего — гладкая, как стол, степь. Лишь километрах в трех торчали паучьи лапы высоковольтки.

Серегин не стал настаивать на нелепом предположении, отделавшись затертой до прорех фразой:

— Вскрытие покажет… Но и без вскрытия скажу — все было здесь, ниоткуда его не тащили…

Вот так казус… Ни сельскохозяйственная, ни иная способная так разделать человека техника сюда подъехать не могла — следов никаких… Подъехать… А подлететь? Все же падение? Ага. Решил гость местного босса осмотреть с воздусей, как поля колосятся… И выпал со свистом из люка. А пилот не заметил, дальше полетел. Бред. С тем же успехом пассажир из рейсовика мог в унитазное отверстие выпасть… Да вроде те отверстия за борт не открываются. И пассажиры (как и гости местных боссов) на воздусях не парят в драных майках, вытянутых на коленях трениках и в шлепанцах на босу ногу… Вернее — в одном шлепанце. Вот и ключ к разгадке — на борту какого воздушного судна парный шлепанец завалялся — оттуда и сиганул этот парашютист-склеротик. Там же и парашют забытый валяется…

— Ну, что? Займемся писаниной? — сказал Зорич. — Чует мое сердце — «висяк» классический… А при «висяке», известное дело, лишних бумажек не бывает…

Как в воду глядел. Вскрытие подтвердило правоту Серегина — но разгадке отнюдь не способствовало. Неопознанный труп не пойми откуда свалившегося человека в одном шлепанце пролежал восемь месяцев в холодильнике морга — и был захоронен под табличкой с номером.

А в нескольких тысячах километров к северо-западу этот человек еще числился живым. Но — пропавшим без вести. Впрочем, на вокзалах, в опорных пунктах и отделах милиции Астраханской области не расклеивали объявления на розыск Василецкого Сергея Сергеевича, 1936 г.р., вышедшего из дома в далеком Санкт-Петербурге — и не вернувшегося.

К тому же в объявлении была одна ошибка.

Из дома Василецкий не выходил.

1.

Увидев впервые эту штуку, Славик расхохотался. Смех вызвала, собственно, не она, а согнувшийся под ее тяжестью Зигхаль. Вид у него был, действительно, на редкость комичный: за спиной рюкзак, в длинных, обезьяньих руках две кошелки; а на шее было надето оно — металлический предмет пятиугольной формы и непонятного назначения.

Штуковина была довольно большая (свисая с загривка владельца, она нижним краем била его при каждом шаге по голеням) и, судя по всему, весьма тяжелая — лицо и шея сгорбившегося Зигхаля приобрели багрово-красный оттенок, он пошатывался и даже постанывал от натуги. Впрочем, этот индивид здоровым цветом лица и твердостью походки никогда не отличался.

Славику он напомнил давние, полузабытые картинки из совсем другой жизни — политические карикатуры в «Правде» и в «Крокодиле». Лет пятнадцать назад именно так изображали на них измученный тяготами жизни западный трудовой люд: изможденное лицо, рваная одежда и на шее похожий хомут, украшенный надписями «ПЛАТА ЗА МЕДИЦИНСКУЮ ПОМОЩЬ», «НАЛОГИ», «ПЛАТА ЗА ЖИЛЬЕ», «ПЛАТА ЗА ОБРАЗОВАНИЕ». А сзади обычно шествовал буржуй в цилиндре, с сигарой в зубах, не отягощенный ничем, кроме необъятного брюха. Иногда надрывающийся пролетарий был чернокожим — тогда хомут символизировал долги развивающихся стран, почему-то не пожелавших встать на путь строительства социализма; паразит-эксплуататор в таком случае щеголял в шортах и пробковом колониальном шлеме…

Славик, стоя в дверях своего вагончика, еще смеялся над неожиданной ассоциацией, когда подошедший угнетенный труженик вскинул руку со звякнувшей кошелкой и замученно прохрипел обычное свое приветствие: «Зиг хайль!» Резкое движение нарушило хрупкое равновесие неустойчивой системы «Зигхаль — неизвестная фигулина» — инерция повела в сторону, накренила, Зигхаль нелепо взмахнул другой кошелкой и с трудом удержался на ногах.

— Зиг ха-ха-хайль! — откликнулся Славик, еще больше развеселившийся от такого бесплатного цирка.

Не всегда подобная манера здороваться встречала благожелательное или равнодушное отношение окружающих — не так давно Зигхаль дней десять не выползал на улицу, сдуру поприветствовав таким образом старичка-ветерана, удивительно для своих лет крепкого и опиравшегося на толстую и весьма увесистую палку…

Славик отступил вглубь вагончика; Зигхаль с ношей протиснулся боком и грохнул хреновину (судя по оттенку — бронзовую) на загаженный пол.

— О-о-ух! Едва допер это гуано…

Хотя Зигхаля по виду часто принимали за бомжа, он им не был — в кармане у него имелся засаленный паспорт, а в паспорте штамп о прописке; имелась и однокомнатная квартира в близлежащей хрущовке (как подозревал Славик, совершенно пустая и изрядно загаженная). Зигхаля можно было бы назвать бичом, что некоторыми расшифровывается как «бывший интеллигентный человек». Одним из атавизмов интеллигентности была манера произносить некоторые ругательства в книжно-научном варианте, режущем слух русского человека: «гуано», «кондом», «педераст»…

— Что-то давно тебя не видно… — равнодушно начал разговор Славик, даже не глядя на весьма заинтриговавшую его штуковину. Такому только покажи свой интерес — сразу заявит, что принес не сдавать на вес, а продать как вещь… Хотя и на вес, если это действительно бронза, потянет немало…

— Ха! Я на той неделе опять контору учредил, во!

— И сколько заплатили?

— Сквалыги попались, три сотни всего, правда с обхождением — стакан перед подписанием, стакан после — культура, блин!

Зигхаль на бумаге числился весьма состоятельным человеком. Уставные документы по крайней мере полусотни фирмочек с очень ограниченной, просто микроскопической ответственностью, — именовали именно этого индивида своим учредителем и генеральным директором. Почти новый русский.

Ну да, все правильно, на «Льдинку», если дружки помогли, как раз до вчера ему тех трех сотен и хватило… А сегодня начал шустрить на опохмелку… Где же он надыбал эту штуку и что она, собственно, такое?

А Зигхаль стал тем временем вываливать на весы содержимое рюкзака, рассортированное по трем драным полиэтиленовым пакетам: медь, латунь, алюминий. Сплющенные мотки трансформаторной проволоки, старые латунные вентили, мятая крышка от кастрюли — обычный джентльменский набор. Славик привычно проверял кучки металла магнитом, гонял гирьку по рейке и с ловкостью пианиста-виртуоза брал аккорды на видавшем виды калькуляторе. И столь же привычно обсчитывал, немного, процентов на десять — в итоге это только компенсировало ухищрения иных его клиентов, умудряющихся шпиговать сдаваемый утиль начинкой, и близко не лежавшей от цветных металлов…

— Банки! — тоном мажордома Букингемского дворца гордо объявил Зигхаль, водружая на весы громыхнувшие кошелки.

— Банки не берем, — проникновенно и сочувственно сказал Славик. — Если хочешь, возьму как лом четвертой категории…

Тут Зигхаль должен был обреченно махнуть рукой — эх, бери, дескать, не тащить же обратно… Но не махнул, аккуратно снял кошелки, поставил к стенке у себя за спиной и нагнулся за хреновиной…

Вот так, значит. Банки как лом тебя уже не устраивают… И куда же ты с ними пойдешь, любезный? К Филе небось… Ну, Филя… Придется…

Мысль Славик до конца не додумал — бронзовая штука, представлявшая по форме правильный пятиугольник, на весы не помещалась, пришлось подкладывать доску. Лежа в горизонтальной плоскости, она напомнила Славику другой символ ушедшей эпохи — пятиугольник с буквами СССР внутри — знак так называемого качества. Нельзя сказать, что меченые таким клеймом товары были заветной мечтой рядового советского потребителя. Славик, как многие другие, предпочитал в те времена вещи, украшенные не знаком качества, а простой и непритязательной надписью «Made un…».

Пентаграмма, — вспомнил Славик иностранное слово. (Он ошибся — пентаграмма представляет собой самую обычную пятиконечную звезду, нарисованную так, как рисуют ее детишки — пятью пересекающимися линиями. Принесенная Зигхайлем фигура именовалась по-гречески пентагонон, или просто пентагон.) Но Славик не разбирался в таких тонкостях: пять углов — значит пентаграмма. И точка.

Пять сторон пентаграммы были толстыми, в руку толщиной, и тоже пятиугольными в сечении. Славик по привычке поднес к ним мощный магнит — черного металла внутри не было, наоборот, на какую-то долю секунды ему показалось, что штука отталкивает приближающуюся к ней руку с магнитом. Удивленно поднес еще раз — ощущение легчайшего сопротивления не появилось, видно и в самом деле почудилось…

— Ну ладно, сначала приятное, потом полезное. — Славик разорвал непочатую пачку «Беломора» и вручил Зигхалю папиросу. Это была обычная присказка и обычное, почти ритуальное, действие. Слева от входа у него висело коряво написанное на фанерке объявление (с почерком у Славика было не очень): «Каждому клиенту „Беломорина“ бесплатно!» Не то чтобы оно так уж привлекало желающих избавиться от излишков цветного металла, оно скорее позволяло мгновенно определить статус новых клиентов — к взявшим папиросу Славик тут же начинал обращаться на «ты» и держался благодушно-покровительственно, как белый торговец, благодетельствующий неразумных дикарей огненной водой и отборными стеклянными бусами в обмен на какие-то там захудалые слоновые бивни и золотой песок. Иногда дармовой канцероген брали граждане, вполне прилично одетые и держащиеся преувеличенно высокомерно — дескать, вот, обнаружили чисто случайно дома пару килограммов латуни и решили занести по дороге на презентацию в Доме Кино… Таких Славик не любил особо и старался ткнуть носом в дерьмо с мстительно-злорадным удовольствием…

Зигхаль жадно затянулся в ожидании расчета. Славик ждал, что он, по обыкновению, начнет хвастливо рассказывать, где и как он раздобыл эту увесистую геометрическую фигуру — и снова, как с банками, ошибся. Зигхаль молчал.

Ничего, сейчас ты у меня заговоришь, голуба… Мне совсем не в радость, когда рыщут по всем окрестным пунктам и разыскивают латунные причиндалы с могилки любимого дедушки. В конце концов, мертвым все равно… и мне тоже… но распиливать и прятать эту хреновину сейчас, на ночь глядя…

Почему-то пентаграмма показалась Славику похоронным аксессуаром, хотя никогда ничего подобного на кладбищах он не видел… Он неторопливо отсчитал самые мятые и грязные бумажки за принесенное в рюкзаке, демонстративно игнорируя лежавшую на весах пентаграмму; отдал Зигхалю и прямо, в лоб, спросил:

— Откуда это?

Тот начал было что-то мямлить о свалке возле Южного рынка — Славик с каменным лицом убрал перехваченную резинкой пачечку купюр обратно в ящик колченогого стола. Встревоженный Зигхаль резко сменил пластинку:

— Да вот, поминки справляли третьего дня по Сергеичу. Помнишь, пропал такой? По суду мертвым ровно год назад признали… Мы с ним корешами были, вот мне вдова на поминках… как другу, значит… на память… в кладовке у него лежала… — начал свое объяснение происхождения штуки Зигхаль довольно бойко, но чем дальше, тем речь его становилась сбивчивей; наконец он смущенно замолчал, словно сам недоумевая, как сей предмет оказался в кладовке пропавшего Сергеича…

Врет, — убежденно подумал Славик, — как пить дать врет. Ничего ему вдова не дарила. Напилась хозяйка в лежку, а Зигхаль в кладовке пошарился, чем бы на опохмелку прибарахлиться…

Но, в общем, истории появления у него штуковины Славик поверил. С Сергеичем он был не знаком, тот ни разу не заглядывал в вагончик; но про его исчезновение знал понаслышке. Случалось, и не так редко, что постоянные и одинокие клиенты приемного пункта исчезали, а в их квартирах (для которых зачастую могло служить образцом чистоты и порядка жилище свиней, страдающих жестоким поносом) начинали хлопотать делавшие евроремонт рабочие… Уезжают в деревню, — думал в таких случаях Славик, не допуская в голову иных предположений, — продают квартирыи уезжают к родственникам в деревню… Но Сергеич исчез необычно, оставив жену и квартиру — и история Славику запомнилась…

Ну ладно, пора заканчивать. Темнеет, однако… Больше сегодня никто уже не явится, приучил, что по пятницам не засиживаюсь…

— Тяжелая больно, похоже, свинцом внутри залита, — сказал Славик без всякого уже азарта, просто из привычки поторговаться (свинец был значительно дешевле бронзы).

Но Зигхаль, стреляный воробей, не первый год зарабатывал на выпивку визитами в вагончик. Не говоря ни слова, он наклонился, поднял валяющуюся под ногами железку и с размаху ударил по пентаграмме — в вагончике раздался протяжный не то гул, не то звон. Звон был чистый, как у камертона, и, казалось, продолжался где-то в области ультразвука уже после того, как уши перестали что-либо слышать — Славик передернулся, ему показалось, что спинной мозг заколебался в унисон со штуковиной и продолжает вибрировать до сих пор. И опять возникли мысли о кладбище…

— Во-о! — Зигхаль торжествующе посмотрел на него. — Малиновый звон, а? Какой там свинец, небось еще и серебра подмешали, для звука-то…

И он снова замахнулся железкой. Славик остановил его резким жестом и стал рассчитываться. Через минуту Зигхаль торопливо удалился в сторону станции с пустым, сморщенным рюкзаком за спиной и бренчащими кошелками в руках, а Славик Зарубин стал полноправным владельцем штуковины.

2.

И где же покойный (или таки живой?) Сергеич разжился деталькой-то? И частью чего она, собственно, была?

Славик, поднатужившись, снял с весов и прислонил к стене пентаграмму. Порылся в углу среди всякого барахла, извлек пилу-болгарку (дискстарый… долго корячиться придется…) и стал примериваться, как побыстрее распилить громоздскую штуковину, чтобы успеть к «Полю чудес», любимой своей передаче. Постоял, сжимая болгарку в руках и еще раз, гораздо подробнее, чем при Зигхале, осматривая непонятное приобретение.

Пентаграмма стояла у стены, тускло отсвечивая старой бронзой. Никаких надписей, рисунков или заводских клейм на ней Славик не заметил (правда, оставалась неосмотренной сторона, обращенная к грязному полу вагончика, но он был почему-то уверен, что она такая же ровная и гладкая…).

Не было на пентаграмме и следов крепления к ней других деталей. Ничего похожего на сварные швы, даже зачищенные и заполированные, в местах соединения сторон тоже не наблюдалось — конструкция была явно отлита целиком и не являлась частью чего-то большего — выглядела законченной, самодостаточной, даже совершенной. Больше того, несмотря на внешнюю простоту, она была просто красива…

Славик понял это, понял и то, что не хочет разрезать штуковину — и выключил вхолостую вращавщуюся болгарку.

Несколько раз на нынешней работе у него уже возникало такое чувство — и он припрятывал, а порой и уносил домой предметы совершенно непонятного назначения, про которые понимал только одно — разрезать и отправлять их в переплавку нельзя. В результате в невеликой трешке-распашонке Славика образовалась коллекция предметов, напоминающих на первый взгляд трофеи, вынесенные из какой-нибудь Зоны алчным сталкером, хватающим все попавшее под руку.

Но дважды Славик зарабатывал на экспонатах своего собрания куда как приличные деньги. А один раз ничего не заработал, но избежал весьма крупных неприятностей — штуку, разобрать которую Славик, по счастью, не стал пытаться, разыскивали очень серьезные люди из очень серьезной конторы — люди, взявшие с него подписку о неразглашении даже внешнего вида штуковины (он не хотел задумываться, чем бы кончилось, залезь он сдуру внутрь — но не подпиской, это точно). Эти же немногословные ребята сообщили, что жизнь Славика и его семейства рядом с той игрушкой была бы не слишком долгой и завершилась бы весьма скорым коллективным выездом в Песочную, в хоспис для безнадежных раковых больных…

Славик тогда изрядно испугался и стал гораздо осторожнее относится к непонятным штукам, но от привычки приносить домой странные предметы так и не избавился…

…В салон шестерки пентаграмма не помещалась, и Славик с трудом запихал ее в багажник — тот тоже не закрылся, больше трети конструкции торчало наружу, пришлось подвязать крышку куском медной проволоки. Ехать было недалеко, жил он на другом конце этого микрорайона — и Славик медленно порулил, осторожно обьезжая глубокие весенние лужи, усеивающие подъезды к стоящему на отшибе вагончику.

По дороге он лениво размышлял, что скажет при виде новоприобретения Светка. Догадаться нетрудно, но Славика не слишком это волновало, квартира его и он в доме хозяин. И тут Славик увидел зрелище, заставившее враз позабыть и о штуковине, и о возможной реакции жены на ее появление.

В неверном свете фонарей двигался один из его постоянных клиентов, держа на плече связку погнутых и искореженных алюминиевых труб. Двигался не к запертому вагончику — к подземному переходу под железнодорожной веткой (там, в двух сотнях метров, за путями, начиналась территория другого района города). И совсем нетрудно было догадаться о завершающей его незамысловатую траекторию точке — шел он к Филе, к кому же еще…

3.

Почти четыре года Славик был в этих местах монополистом и совсем отвык от здоровой конкуренции. Нет, конечно, открывались в округе и другие точки, но как-то так получалось, что довольно быстро прекращали свою деятельность.

Например, ребята с автостанции, (маленькой, открывшейся пару лет назад совсем рядом) тоже решившие было примазаться к доходному бизнесу, и даже получившие на это разрешение от кого следует — с удивлением обнаружили, что народ к ним просто не идет. Они были чужие — а Славик свой, знавший все и всех — знавший, кому можно смело выдать в тяжко-похмельный день аванс под будущие поставки металла; кто ценит больше всего вежливое обращение по имени-отчеству, не слишком глядя при этом на весы; а кто наоборот — никогда не придет вновь к обсчитавшему его хотя бы на рубль…

Ребята из техобслуживания поразмыслили и мудро решили заниматься своим прямым делом.

Были и другие, молодые и хваткие, пытавшиеся поднять закупочные цены, переманив таким образом клиентуру — их ларек пылал долго и весело, разбрасывая во все стороны снопы ярко-желтых искр. Но эти плохо разобрались, кто в районе главный, и заплатили за право на промысел совсем не тем людям…

Так все и шло, пока не появился Филя. Филя — это не имя, не сокращение от Филиппа или Филимона. Филя — старое школьное прозвище, от фамилии Филинов. Когда-то, теперь уже довольно давно (незаметно, год за годом — а вот и отпраздновали в прошлом июне двадцатилетие выпуска) они учились со Славиком в одном классе. Но друзьями отнюдь не были, скорее совсем наоборот.

И Славик подозревал, очень сильно подозревал, что именно эта давняя глухая вражда, перераставшая порой в жестокие подростковые драки, и не забытая (по крайней мере Славиком) — сыграла не последнюю роль в решении Фили влезть в его бизнес. Может и не первую роль, но и не последнюю, это точно.

Свою лавочку Филя открыл метрах в четырехстах, не больше, если смотреть по прямой. Но — за путями железки, в другом районе. А там все решали другие люди. Нельзя сказать, что Славик ничего не сделал — он тут же сообщил курирующему его точку бригадиру, что доходы и, следовательно, отчисления, упадут резко и скоро — рядом объявился нечистый на руку конкурент, безбожно поднявший расценки… Клеветой это не было, Филя действительно работал поначалу практически по нулям, может даже себе в убыток — надеясь отправить одним ударом Славика в нокаут…

Кончилось все обыденно: крутые парни из двух районов потолковали и решили, что солнце большое и места под ним хватит всем — не надо только борзеть и строить друг другу подлянки — а потому цены надлежит держать одинаковые и повышать одновременно.

Бывшие одноклассники скрепили третейское решение рукопожатием, криво улыбаясь и глядя в сторону — и теперь сидели каждый на своей стороне границы, поминутно ожидая какой-нибудь пакости от соперника и исподволь, без явного нарушения конвенции, переманивая разными хитрыми приемами клиентуру…

Знание контингента не помогало так, как в исторической борьбе с автостанцией — Филя был местный и тоже знал всех, ничуть не хуже Славика. В те времена, когда Славик занимался макулатурой и макулатурными книжками — его нынешний соперник сидел «на хрустале», делая карьеру в пункте приема стелотары.

И вот теперь этот гаденыш Филя наверняка придумал что-то хитрое и гнусное с алюминием…

4.

Раздумывая, какую очередную каверзу мог изобрести паразит Филя, Славик чуть не забыл про торчащую из багажника штуку — вернулся от двери подъезда, достал пентаграмму, запер багажник и кряхтя взвалил приобретение на плечо…

Скажу Светке, что антикварная вещь… что это… ну-у… рама для модернового зеркала, вот это что… она, дура, любит всякие прибамбасы такие…

Но объясняться в дверях с супругой не пришлось, она увлеченно смотрела какой-то свой сериал (по его мнению, необычайно гадостный). Славик недоуменно глянул на часы и аж присвистнул от удивления.

Вот это да! Накрылось «Поле чудес»… Где же я умудрился потерять целый час, неужели так долго возился со штукой…

И он пронес пентаграмму в дальнюю комнату, считавшуюся, довольно условно конечно, «его». Осторожно положил на ковер, решив пристроить куда-нибудь после ужина, чтоб не мозолила глаза и не попадала под ноги.

За одиноким ужином он опять размышлял о кознях конкурента; потом поплелся к телевизору — сериал, к счастью, вроде заканчивался; потом набежали отпрыски со своими наиважнейшими проблемами — Светка, лежа на диване перед телевизором, только ехидно на него поглядывала: мол, я целый день занималась твоими детьми, давай и ты поисполняй родительские обязанности…

Короче говоря, про хреновину Славик вспомнил только отправившись спать в свою комнату (уже пять лет, после рождения Лешки, у них были разные спальни и ночные визиты Светки становились все реже; впрочем, ни ее, ни его этот факт ничуть не расстраивал).

Пентаграмма лежала, раскинувшись на ковре во всю ширь, и Славику показалось, что блестит она сильнее, чем раньше. Но это, скорее всего, был лишь эффект освещения, люстра светила куда как ярче, чем тусклая лампочка без абажура в вагончике. И вдруг он вспомнил, где и когда он видел точно такую пентаграмму — воспоминание всплыло именно сейчас, когда она лежала горизонтально и под ногами.

Ну точно, так и есть… Тот же размер, только та была деревянная… И форма точно та же… правильный пятиугольник… Абсолютно правильный… Симметричный…

5.

Это случилось в Баболовском парке — в самом удаленном, заросшем и заброшенном из царскосельских парков. После разрушившей тут все до основания войны в первую очередь восстановили известные на весь мир дворцовые ансамбли и, соответственно, окружавшие их парки. А Баболовский дворец до сих пор лежал в руинах и парк — огромный, в две с лишним сотни гектаров, — постепенно превращался просто в дикий лес. Ну, может, в лесопарк — в лес, пересеченный геометрически правильными линиями дорожек… Причем дальняя, примыкавшая к дачному поселку Александровская, часть парка была самой дикой и заросшей. А в поселке отдыхали каждое лето дети Славика от первого брака.

Они и вытащили в один прекрасный августовский день приехавшего к ним Славика в парк за грибами. Грибов он не нашел, да и вообще не слишком любил это занятие. Зато обнаружил очень любопытное местечко.

На крохотной укромной полянке был выложен из ровненьких березовых, с руку толщиной, полешек точно такой пятиугольник. Рядом остатки небольшого костерка. Но самое интересное было в самом центре пентагонона — там лежала небольшая, с куклу Барби, фигурка. Из розового воска? стеарина? — Славик не слишком знал, чем они различаются. Фигурка была грубо вылепленная, черты лица схематичные. Но мужская, в этом не было никаких сомнений — первичный признак гордо целился в проплывающие по небу игриво-белые облачка.

Вот так, — подумал Славик, — вот так оно и бывает… Выходишь воскресным днем поискать грибов с чадами и находишь неизвестно что… Кто-то ведь сидел тут ночью — а зачем иначе костер? — и занимался самой натуральной черной магией… Наверняка в полночь, самое подходящее время для таких темных игр… Но кто?.. Подростки, ворожащие над фигуркой нелюбимого учителя?… Глупые, начитавшиеся дурных книжек детишки, для которых это просто очередная веселая хохма?… Или кто-то, знающий ч т о он делает и верящий в действенность всего этого?

А может, он подумал совсем и не это — за полгода мысли, пришедшие в тот момент в голову, изрядно подзабылись. Но Славик прекрасно помнил ощущение брезгливого неприятия, охватившее его немного спустя, когда он подошел еще ближе, к самой границе пятиугольника и пригляделся к фигурке.

Нет, не так. Сначала он просто удивился, а секунду спустя инстинктивно протянул руку — взять, вытащить из фигурки крохотный клинок — зачем? Алешке? нет уж, спаси и сохрани от таких подарочков… И только потом, о с о з н а в до конца, что увидел, отдернул руку и отшатнулся сам.

Клинков было три. Не иглы, не гвозди — именно клинки, аккуратно и тщательно сделанные копии то ли мечей, то ли кинжалов, то ли еще какого колющего оружия — лезвия были почти не видны, исчезая чуть не по самую рукоять в фигурке. Один лилипутский меч был воткнут в сердце восковой жертвы; другой, насколько Славик понимал в анатомии, — в печень; а третий, вбитый глубже других, подрубал основание мужского органа… Именно при виде третьего клинка у него впервые мелькнуло чувство, которое как его не называй: отвращение, омерзение, брезгливое негодование — имело в основании своем самый обычный липкий страх…

Если первый порыв — взяться пальцами и вынуть клинок — угас инстинктивно, словно сам собой, то второй — разрушить, растоптать мерзкую игрушку — Славик подавил сознательно. Он медленно отступил назад, так и не шагнув внутрь пентагонона — словно там, под обманчивым прикрытием зеленого мха, таилось гнездо ядовитых тварей… Отступал пятясь, как будто опасаясь повернуться спиной к зловещему пятиугольнику и развернулся только когда тот окончательно исчез за сплетением ветвей… А совсем рядом, в полусотне метров, звучали радостные голоса скрытых деревьями детей, отыскавших очередной гриб.

Им он не сказал о странной находке. И потом ничего никому не рассказывал. Два-три раза за минувшие месяцы Славик вспоминал и размышлял об увиденном — и больше всего его мучил вопрос: кого же все-таки изображал тот восковый человечек — неверного мужа? удачливого соперника в любви? вконец опостылевшего начальника?

И очень хотелось узнать, как у прототипа фигурки сейчас обстоят дела с печенью, с сердцем и с потенцией…

6.

Пентаграмма на полу выглядела безобидно, хотя и казалась, за исключением материала, точной копией той, лесной. Может, потому, что вокруг были не деревья, выглядевшие в тот давний момент безмолвными, загадочными, зловещими — была издавна привычная, чтоб не сказать осточертевшая, обстановка. И из-за стены раздавались знакомые до тошноты звуки — Светка выкатывала секции складного дивана.

А может, уверенности добавили двести грамм водки, выпитые во время и после ужина — на работе Славик не позволял себе не капли. Он обогнул пятиугольник (наступать внутрь почему-то не захотелось), подошел к своему рабочему столу и, взяв сувенирный, тоже бронзовый, увесистый ключ, вернулся к трофею. У него появилась мысль — простая, здравая и логичная мысль: штука просто разновидность гонга.

Ну точно… где-то я слышал, что в японских храмах колоколов нет, только гонги… не знаю, правда, какой они формы… но почему и не пятиугольные?..

И Славик с размаху стукнул по пентаграмме, ожидая снова услышать длинный и чистый звук — почему бы, собственно, и не собирать таким звоном верующих к молитве? Бронзовый пятиугольник звякнул коротко, глухо, неприятно…

А-а-а… ну конечно… она ведь лежит на полу, и пол тут же гасит вибрацию… так… Но пардон, там она тоже не была свободно подвешена… лежала, опираясь на доску и на весы… так какого черта она тогда звенела?

В этот момент Славик углядел одну маленькую деталь на безупречно-ровной поверхности пентаграммы, незамеченную в полутьме вагончика — какой-то черный нарост на углу пятиугольника. Нарост сковырнулся пальцами легко, Славик, отойдя к столу, поднес его к глазам, осмотрел и, уже догадавшись, что это такое, разломил пополам и поднес пламя зажигалки к одной половинке — черная слезинка скатилась на подложенную газету. Это был воск, ч е р н ы й воск. А черный воск вызывал у Славика одну-единственную ассоциацию…

7.

Сатанисты, подумал Славик.

Без особого удивления подумал — кого нынче удивишь сатанистами? Если верить прессе, сатанистов вокруг хоть пруд пруди. Если не верить (что, конечно, гораздо разумнее) и делить все напечатанное на десять, то и тогда получается немало. Секты сатанистов, черные мессы и шабаши, милые пирушки в моргах в обнимку с трупами, распятия кошек на кладбищах, осквернения церквей, наконец ритуальные убийства — про все это Славик читал в бульварных листках, до которых был большой охотник. Но Сатана, судя по всем сообщениям, не желал иметь ничего общего с этими своими скорбными умом адептами, по крайней мере земными благами вознаграждать их не спешил. Про богатых сатанистов Славик не слышал.

А возясь все последние годы с металлами, он примерно представлял, сколько стоит заказать на заводе модель, сделать опоку, отформовать и залить этакую штуковину — и из дефицитной бронзы, между прочим, которая тоже не пять копеек стоит. Сумма получалась кусачая, никакой сатанист не потянет. Правильно, наши доморощенные черные мессиры лучше такую пентаграмму в лесу выложат, из березовых палочек. А то и просто дома нарисуют, на паркете, мелом…

Нет, такая вещь предполагает не салонную игру в дьяволопоклонство на вечеринке — промежуточный этап между травкой или колесами и развеселой групповушкой… И она не сделана под старину (и, надо понимать, не старинная) — тогда наверняка ее украшали бы всякие загадочные знаки и символы, иероглифы там или руны… Больше всего пентаграмма напоминает функциональный рабочий инструмент — никаких излишеств, строгая и законченная гармония… Автору штуковины она была нужна для дела… И делом этим явно было не выкачивание денег из простаков, приходящих со своими бедами к расплодившимся до полного неприличия белым магам и потомственным колдуньям. Но если штука работает, то на каком-то же физическом принципе; мертвый кусок металла не может…

Славик внезапно вскочил, хлопнув себя по лбу. Сбегал на кухню, вернулся с дозиметром, которым дал зарок проверять все непонятное… Но пентаграмма если и излучала что-либо, то бытовому приборчику расшифровать это было не зубам — он бодро рапортовал: все ол райт, радиоактивность в норме, ложитесь спокойно спать, Вячеслав Анатольевич… Именно это Славик и сделал…

8.

Суббота прошла как-то бездарно и незаметно — был день, и нет его, ничего не сделано и нечего вспомнить — просто одним днем меньше осталось жить на свете…

Встал поздно, позавтракал; Светка тут же пристала со всякой домашней мелочью, копившейся до выходного: повесить полочку в ванной, смазать петли на входной двери, еще что-то такое же недолгое и простое, но висящее над душой неделями — все руки не доходят; закончил, вышел на улицу, прогулялся неторопливо, нога за ногу, до вагончика — как там дела у Сереги-сменщика?; у Сереги (студента, подменявшего Славика по выходным) все было в порядке, пошел обратно, купив бутылку пивка; и все казалось — надо обязательно что-то сделать… а вот что? — непонятно.

После обеда смутное чувство несделанного усилилось — Славик послонялся по квартире, не зная за что взяться; открыл холодильник на кухне, обревизовал содержимое — и заявил Свете, что поедет завтра на дачу, поглядит, что там и как после зимы, а заодно привезет из подвала всяких варений-солений.

Жена посмотрела на него крайне подозрительно, обычно в это время отправить его на дачу было почти нереально; но ничего не сказала, стала громыхать стеклом, собирая пустые банки — вывезти заодно тару под летние заготовки…

А он успокоился, продремал вечер перед телевизором и около полуночи завалился спать (бронзовая пентаграмма простояла всю субботу в нише балконной двери, за занавеской, Славик в этот день к ней и не приближался…).

Спал плохо — почти всю ночь его преследовал дедушка. Покойный дедушка Зигхаля. Изрядно разложившийся старичок, одетый в полусгнившую эсесовскую форму, весь перемазанный свежей землей, клацал лишенной плоти челюстью и замогильным голосом требовал вернуть ему бронзовую пентаграмму. Славик во сне совершенно не боялся этого опереточного призрака, скорее смешного, чем страшного — пока тот быстрым движением руки не вцепился ему в глотку. Неправдоподобно белые костяшки пальцев вылезли из расползающейся кожи и осклизлого мяса кисти, как из драной, разваливающейся перчатки — и впились в горло Славика, оборвав в зародыше крик. Он попытался разомкнуть медленно сходящиеся клещи — тщетно, они вдавливались в кожу с безнадежной неотвратимостью винтового пресса; кровь не поступала в голову, а воздух — в легкие; дедушка-мертвец заквакал отвратительным высоким смехом, Славик узнал его, хотя прошло двадцать лет — так смеялся поганец Филя после какой-нибудь уж очень выдающейся пакости. Это он, это Филя… — подумал Славик, прежде чем провалиться в пропасть, кишащую желтыми, зелеными и красными воздушными шарами… Его голова тоже превратилась в красный шарик — и тут же лопнула с малиновым звоном бронзовой пентаграммы…

9.

На даче все было в порядке.

Никто за минувший месяц не залез ни в маленький, пять на шесть, но уютный домик, построенный еще отцом Славика, ни в гараж, ни в две приткнувшихся по краям участка сараюшки. Алюминиевые листы, предмет вечных его тревог, покрывающие гараж, были в целости и сохранности (каждую зиму Славик с замиранием сердца ждал, что их сдерут залетные ханыги, сплющат безжалостными ударами молотка и сволокут кому-нибудь из собратьев по профессии — такая дурная шутка была вполне в духе его злодейки-судьбы). На участке тоже не замечалось признаков незваных визитеров — на полурастаявших, почернерших сугробах только разползшиеся кошачьи и птичьи следы…

На чердаке были оборудованы две маленькие летние спаленки, а по бокам от них, под самыми скатами крыши — два узеньких, забитых всякой всячиной чуланчика. В одном из них лежали перевязанные в большие неаккуратные пачки всевозможные книжки, большей частью без обложек — трофеи давних трудов Славика на ниве сбора макулатуры. Он и тогда чувствовал, что из некоторых книжек делать картон нельзя — и тащил домой все, что представляло или могло представлять хоть какой-то интерес… Ради этих пачек он и приехал.

…Если судьба решит потрепать кому нервы, то делает она это неторопливо и методично, обстоятельно, со вкусом. Искомая книжица лежала, понятное дело, в самом низу последней из развязанных Славиком пачек. Но если от двери чуланчика она была самая дальняя, то к входу во временное жилище мышей полевок, решивших перезимовать на дармовщинку у Славика — самая ближняя.

И неграмотные грызуны без малейших угрызений совести пустили на утепление аппартаментов изданную в начале века библиографическую редкость… Славик посмотрел на кучу обрывков (или огрызков?) в которые превратилась добрая треть старого труда по прикладной магии и ему стало жаль и себя, и не пойми зачем потраченный выходной, и верную шестерку, последние двадцать километров изображавшую амфибию в глубоких и широких лужах, сплошь покрывавших проселок…

Но делать было нечего, современные издания на эту тему он считал сплошным шарлатанством — и стал укладывать в пластиковый пакет разрозненные обрывки…

10.

Постоянные клиенты, заглянувшие в вагончик в понедельник, были бы наверняка удивлены небывалым занятием Славика. Он задумчиво сидел над мозаикой из неровных обрывков пожелтевшей, ветхой бумаги и старательно складывал их; более-менее восстановив страницу (многих кусочков не хватало) — запаивал в пленку утюгом антикварного вида, извлеченным из кучи принесенного жаждущими гражданами хлама…

Атмосфера в районе реставрационных работ также могла весьма заинтересовать чуткие носы посетителей — опасаясь мышиной заразы, Славик регулярно протирал руки техническим спиртом из большой пластиковой бутыли (призовой стаканчик особо отличившимся был еще одним его ухищрением в постоянной борьбе с подонком Филей).

Но несмотря на понедельник — день, как известно, тяжелый — никто из постоянного контингента к Славику не пришел и не смог удивиться его необычным занятиям. Поначалу это радовало — не мешали возиться с книжкой, потом удивляло, а под вечер просто встревожило. Удивительное дело — за весь день всего два посетителя: образованного вида дамочка в очках притащила прохудившуюся морозилку от холодильника, да Никитич, непьющий (!) сантехник из соседнего ЖЭКа, выложил на весы аккуратную кучку старых букс и вентилей…

Во вторник странное безлюдье повторилось; складывалось полное впечатление, что здешние старатели свалок и мусорных бачков дружно бросили пить и записались в общество анонимных алкоголиков, или поголовно устроились на работу, или по редкому невезению все как один попали в грандиозную облаву милиции, чистящей город к началу Игр Доброй Воли… В этот день Славика посетили четверо случайных клиентов, да притащили огромный мешок со сплющенными банками две тетки, промышлявшие сбором посуды по электричкам. Сказать, что это было странно — ничего, в сущности, не сказать. Это было небывало, это было загадочно — и Славик сильно подозревал, что источник странностей и загадок находится совсем неподалеку, метрах в четырехстах, за путями железной дороги…

В среду Славик отложил любовно восстановленную книжку, которую он изучал эти два дня самым внимательным образом, и, презрев гордость, самолично отправился к Филе, твердо уверенный, что все соглашения самым хамским образом нарушены и не миновать большой разборки…

В десятке шагов от подвальчика конкурента Славик остановился и долго стоял, недоуменно уставившись на низкую, обитую железом дверь. Дверь украшал амбарный замок и заметное издалека объявление:

«НА ЭТОЙ НЕДЕЛЕ ПУНКТ ПО ТЕХНИЧЕСКИМ ПРИЧИНАМ ЗАКРЫТ».

Какие же такие у Фили причины… Одна у него может быть причина — загрузил в большой грузовик всех здешних бомжей и ханыг, вывез подальше в лес, к глубокой яме и…

Славик зримо представил искаженное лицо Фили с бешеными глазами и дергающийся в руках пулемет, заглатывающий конвульсирующую змею патронной ленты…

11.

А утром в четверг пришел партайгеноссе Зигхаль.

И оказалось, что шальная мысль Славика попала почти в яблочко: Филя действительно загрузил в большой тентованный камаз весь цвет местных сборщиков металла, вывез в лес и… Нет, на самом деле поведанная Зигхалем история начиналась совсем по другому.

В отличие от Славика, Филя собирать грибы любил. И шастая по осени где-то в дебрях Карельского перешейка, заплутал и напоролся на просеку ЛЭП. Зная, что любые провода ведут к местам обитаемым, Филя бодро замаршировал вдоль опор и через несколько километров жестоко разочаровался. Сначала с опор исчезли провода, а потом с просеки исчезли и сами опоры — ЛЭП вела в руины заброшенного военного городка давно расформированной военной части. Безбожно матерящийся Филя повернул обратно и после еще пары часов упорной ходьбы убедился, что линия тянется из ниоткуда в никуда — на другом ее конце точно так же исчезали сначала провода, а потом и опоры…

Из леса Филя таки выбрался (Славик с сожалением вздохнул на этом месте расказа) и, запомнив координаты, положил глаз на это позабытое скопление никому не нужного металла. Несколько месяцев у него ушло на подготовку великой операции (согласовать и поделиться с кем надо, разведать подъездные пути, засыпать гравием пару топких мест на лесных дорогах, подлатать и утеплить наиболее уцелевшую казарму в городке — возить каждый день работяг из города было себе дороже). А когда все было готово, Филя, не мудрствуя лукаво, набрал ударную бригаду из хорошо знакомого контингента. Принимал всех, с единственным условием — ничего не говорить Славику — мол, конкуренция, коммерческая тайна, и все такое прочее… И вот теперь на заброшенной просеке визжали десятки ножовок, разрезая толстенные плетенные алюминиевые провода на пригодные к погрузке в камаз куски…

Всех этих подробностей Зигхаль не знал, история в его изложении звучала как волшебная сказка с хорошим концом о найденных сокровищах — и горьким диссонансом на фоне этой идиллии виделась судьба самого Зигхаля, старательно пропивавшего выручку от пентаграммы и не явившегося к отъезду набранной бригады по причине жесточайшего похмелья. Но он не держал зла на Филю и даже не завидовал — Зигхаль им просто восхищался…

Вот так… Вот так вот бывает в жизни… Кто-то ходит по лесу и находит валяющиеся под ногами пачки долларов… а кто-то ничего не находит или наступает на старую ржавую мину… А некоторым вообще попадаются интересные такие местечки со следами черного шабаша и истыканными восковыми фигурками… Мать твою, ведь я слышал об этом, слышал, но не обратил внимания на пьяный бессвязный треп о непыльной работке и тоннах дарового металла… Надо было вслушаться и расспросить подробнее, и тогда я бы…

Славик с беспощадной ясностью вдруг осознал, что и тогда он ничего бы не сделал, просто не знал бы, что тут можно сделать… И попадись заброшенная ЛЭП ему, ничего бы, в сущности, не изменилось — не Филя кусал бы сейчас локти от ярости, сидя в своем подвальчике… Это была самая большая (и никогда не признаваемая) беда его жизни — сознавая, что живет не так и делает не то, он никогда не знал, что и как нужно делать… И подсознательно завидовал людям, которые знали… Даже ненавидел их, как сейчас Филю…

12.

Бронзовая пентаграмма лежала на ковре несокрушимо и уверенно; Славик, задумавшись, сидел у стола с зажженной настольной лампой вполоборота, поглядывая то на нее, то на чистый лист бумаги, лежавший перед ним.

Мысли были невеселые. Хотя, конечно, и не слишком это удачная идея — подводить итоги прожитой жизни в конце самого провального дня отнюдь не самой благополучной недели, когда все видится исключительно в черном свете — но некоторые вещи и факты остаются такими же гнусными, в каком освещении их не рассматривай…

Четвертый десяток на излете, а что имеем в активе? Одна семья развалилась с треском и грохотом, вторая держалось только на нежелании начинать все сначала по третьему разу… Работа? Двадцать лет назад все начиналось хорошо и выглядело совсем по другому: вчерашние одноклассники поступили в вузы и грызли никогда не привлекавший его гранит наук, клянча у родителей трешки-пятерки в прибавку к скудной стипендии — инфантильные переростки, дети, просто дети с развившимися половыми функциями…

А Славик… о, Славик был тогда уже взрослым и самостоятельным человеком — и не деньги тут были главным, хотя и их хватало, чтобы широким жестом расплатиться за всю компанию, сводив этих высоколобых недоумков в кафе по старой памяти — не деньги, а уважение: большие и солидные люди зовут Вячеславом Анатольевичем и ты знаешь, что нужен им, нужен больше, чем они тебе (хотя кому и когда мешали полезные знакомства?), ты один — их много…

Мать, вечная ей память, очень вовремя пристроила провалившегося в Политех Славика в пункт приема макулатуры (она-то думала, что это всего на год, поработать освобожденному от армии сыну перед второй попыткой). На удивление вовремя — в стране нарастал книжный бум, люди хотели читать интересные книги, саги о героях соцтруда уже никто не воспринимал всерьез, кроме ответственных товарищей, верставших планы издательств. И через полгода появилось новшество для жаждущих общения с прекрасным и вечным — дефицитные книги стали продавать за сданную макулатуру.

Это был взмах волшебной палочки, превративший серых и незаметных тружеников системы вторичных ресурсов из Золушек в сверкающих и всем нужных принцесс (что такое был приемщик? — чуть почетней дворника, но до гардеробщика далеко, тому хоть чаевые дают).

За два года работы Славик легко и просто купил машину, пусть не новую — но не откладывал ведь червонцы, отказывая себе во всем — хотя и хватило ума не сорваться в штопор, не запить-загулять на всю катушку… Славик не скопидомствовал, он вкладывал — в то, что казалось вечным. В книги.

Когда и как все это кончилось? Да как-то постепенно, не было никакой резкой черты… Сначала стали появляться в огромных количествах тонкие книжонки в мягких обложках и на дурной бумаге — самые забойные западные авторы. Паршиво переведенные (фактически подстрочники), без примечаний, рисунков и послесловий, эти поделки ничуть не встревожили Славика. Люди, желающие поставить в шкаф вещь, все равно шли к нему. К тому времени Славик занимался уже не только макулатурными изданиями — оброс связями в магазинах и на оптовых книжных базах (многих печатавшихся в стране книг на прилавках никто и никогда не видел, даже с огромной очередью); стал своим человеком в книгообменах и у букинистов…

Нет, понятно было, что через год-другой наверху прекратят эксперименты с экономикой и детские игры в кооперацию и все эти книжонки-однодневки исчезнут, как дурной сон… Но они не исчезли. Исчезли сотенные очереди, ломящиеся к Славику, дежурящие ночами и устраивающие переклички; исчезли книгообменные отделы и подпольные книжные толкучки.

А дрянные книжонки потолстели и оделись в твердые глянцевые обложки, они лежали на всех углах и не слишком дорого стоили — и вдруг выяснилось, что не так уж любит читать наш народ, как казалось, и переставшие быть дефицитом тома уже не служат предметом гордости и украшением квартиры, у каждой эпохи свои фетиши… Или просто появилась возможность жить своей настоящей жизнью — и на хрена тратить время и сажать зрение, читая про чужую?

Славик не пошел на дно вместе со старым книжным бизнесом и не стал искать место в новом, там хватало молодых, прытких и зубастых, на которых не давили многолетние привычки… Славику добрые люди помогли пересесть на металлы. Дело было похожее и привычное, и не бедствовал, на семью хватало, даже на две семьи… Но уважение… Славик, просто Славик, Вячеславы Михайловичи не громыхают железом в заплеванных вагончиках. И совсем, совсем не те шли теперь к нему люди — много ли радости, что ханыги смотрят тебе в рот и ты для них царь, бог и воинский начальник? — мало, очень мало в этом радости, если вспомнить, как без бутылки коньяка не приходили доценты и завмаги…

Вдруг еще неожиданно выросла цена так смешившего его высшего образования. Кое-какие из этих придурков, толкавшихся в переполненные троллейбусы, когда Славик гордо проезжал мимо на жигулях и, казалось, обреченные на беспросветную инженерскую жизнь — теперь работали управленцами в крупных фирмах, всегда казавшихся Славику чуть-чуть нереальными, существующими в основном в рекламных роликах; теперь они гордо проезжали на иномарках мимо приткнувшейся к грязному вагончику все той же шестерки… Нет, машина была, конечно, другая — но все равно т а ж е…

А лоб неудержимо стремился к затылку, и пора было задумываться, где и как справлять юбилей (Славик… если в сорок лет ты опять Славик — это навсегда…). И тут еще, когда казалось, что пусть живешь и не как мечталось, и даже не как жилось когда-то — но налаженно, но все-таки стабильно — тут появляется гондон Филя и все опять начинает расползаться по швам…

Сука, сука, сук-а-а-а… Ему начинало казаться, что Филя виноват во всем — в том, что эта холодная стерва Светка живет с ним только ради денег, что со старшими детьми говорить все чаще просто не о чем, что он послушался мамочку и не пошел сразу на вечерний (только дневной, сынок, только дневной, на вечернем ничему толком не учат, это для выпускников школы рабочей моложи, мечтающих к пенсиидослужиться до начцеха…) Он был готов убить гада Филю — и знал, что никогда этого не сделает; а что и как сделать — не знал.

Но узнает, обязательно узнает.

13.

Славик еще раз оглянулся, вид пентаграммы его немного успокаивал, она, несокрушимая и надежная, казалось, просто говорила ему: не бойся, люди, создавшие меня, очень хорошо знали, что и как делать — узнаешь и ты. И сделаешь.

Да, да… они хорошо знали… это не петеушники, истыкавшие в парке фигурку нелюбимого мастера… Эти — знали…

Ручка Славика забегала по листу, выписывая в столбик что-то с запаянных в пластик пожелтевших листов… Когда он встал и решительно направился на кухню (домочадцы давно и крепко спали), на листе было написано неровным пляшущим почерком:

Кровь??

Ногти?

Слюна?

Сперма??????

Волосы

Против слова «волосы» вопросительных знаков не стояло. Ни одного…

14.

Нинка, подрабатывающая уборщицей в парикмахерской «Фея», отнеслась к визиту Славика настороженно. Она подозрительно глядела на него из-под спутанных пего-седых лохм, когда он, продемонстрировав две принесенных в сумке «Балтики», предложил посидеть минут десять на улице, на скамееечке. Но искушение пересилило, Нинка накинула свое пальто, такое же грязное и замызганное, как она сама, и поспешила за Славиком…

А ведь она меня всего на пять лет старше… и я помню ее на школьных переменах — талия в рюмочку, грудь торчит под формой… двенадцать мне было, только издалека поглядывал… а старшие парни за ней ой как бегали… теперь, небось, от нее бегают… — закончил он мысль с неожиданным ожесточением…

— Что-то тебя давно не видно, — осторожно начал Славик, когда половина пива была выпита и Нинка одышливо запыхтела «Беломором». Она молчала, поглядывая на него так же настороженно.

— Как у тебя с деньгами? — взял быка за рога Славик, решив, что разводить антимонии тут нечего.

Настороженность во взгляде Нинки сменилась подозрительностью, даже неприязнью. Но извлеченная им из бумажника десятка с портретом заморского президента мгновенно изменила Нинкино настроение — теперь она изображала полное внимание и готовность выслушать любые предложения…

— Филю знаешь?

— Ну-у-у, — протянула Нинка, не понимая, чего от нее ждут. — Была у него как-то…

— Он по-прежнему у вас стрижется?

— Ну-у-у, — повторила Нинка, не усматривавшая пока прямой связи между этим фактом и маячившей перед носом бумажкой.

— Придет в следующий раз — подбери прядь и принеси мне. И десять баксов твои, — Славик аккуратно сложил и убрал купюру. И, не дожидаясь вопросов, добавил уже командным тоном:

— Подберешь так, чтоб не заметил, ясно? Мы тут одну хохму готовим, как раз к первому апреля… Если что узнает — плакали твои денежки. Ну все, мне пора…

Встал со скамейки и пошел, не допив пиво. Нинка ошарашенно смотрела вслед…

15.

На кухне ночью работалось отчего-то плохо, и он довольно скоро понял, почему. Не хватало уже привычного пятиугольника за спиной — и все, что Славик сейчас делал, казалось глупой и никому не нужной игрой. Он прервался, вышел в свою комнату, посидел минут десять, не включая света, снова вернулся на кухню и взял в руки нож…

…Обломки расколотых стеариновых свечек лежали кучкой на подстеленной газете; рядом — аккуратно вынутые фитили; формы для отливки Славик сделал из свернутых цилиндром и обернутых ниткой полосок ватмана… Объединение «Эра», выпустившее лежавший рядом пакетик с краской для ткани, наверняка и не подозревало, что их продукцию можно использовать для изготовления черных свечей. (Эти горе-химики вообще много чего не подозревали; например, иные свойства такого их детища, как клей «Момент», явно оставались для них загадкой…)

Все было готово, но тут Славика опять охватили сомнения.

Воск… ясно написано — воск… но, может, тогда стеарина и не было… а разницы на самом деле никакой… может, конечно… но лучше не рисковать, а то напутаешь — и клиент не загнется от цирроза через полгода, а умрет в глубокой старости, не зная проблем с печенью… нет уж, раньше лучше знали, к а к делать… Вот только где найти нынче этот хренов воск?

И он решил отложить отливку и попробовать достать нужный компонент, благо волосы у него неизвестно когда появятся…

Волосы появились на следующей неделе.

16.

К любым ошибкам, в том числе самым фатальным, ведет недостаток информации.

Славик не знал, что дни Нинки в «Фее» уже сочтены — установить взаимосвязь между понижающимся быстрее обычного уровнем одеколонов, лосьонов и прочих спиртосодержащих жидкостей и твердостью походки Нинки было делом несложным, не бином Ньютона. И терпели ее последние дни, пока искали замену. Нинка не сильно расстраивалась — уборщицы везде нужны, но вместе с этой работой исчезала возможность завладеть славной серо-зеленой бумажкой Славика…

Нинка как раз переводила доллары в рубли, а рубли во флаконы «Льдинки», когда сердце у нее радостно ёкнуло — показалось, что в зал входит Филя. Но это был не он, просто у человека оказались волосы такого же соломенно-рыжеватого оттенка…

Терять шанс было нельзя, она дождалась, когда на пол упали первые пряди и бочком пододвинулась поближе, зацепив их шваброй…

17.

— Точно его? — подозрительно спросил Славик, не выпуская из рук купюру.

Нинка истово и размашисто закрестилась (в последние годы она ударилась в религию). Славик вовремя про это вспомнил и, рассчитавшись, стал выспрашивать, где ближайшая действующая церковь — сам он не имел понятия, просто никогда не нуждался в такой информации.

Нинка торопливо объяснила и посеменила в сторону обменного пункта. А Славик аккуратно убрал в карман пакетик с волосами. Они действительно очень напоминали Филины, каждый мог ошибиться…

18.

Очередь в храм стояла вдоль всей Владимирской площади, не хуже чем к Славику в дни макулатурного благоденствия, не иначе подгадал на какой-то праздник.

Он вздохнул, но отступать не стал — и через два часа, взмокший, стал обладателем пузырька со святой водой. Восковых свечек Славик, поразмыслив, решил не покупать — кто его знает, как среагирует на церковный воск пентаграмма…

На Кузнечном рынке ждало разочарование — воск был исключительно в виде наполненых медом сотов. Славик уже раздумывал над идеей отжать их в домашних условиях, но тут какая-то сердобольная старушка из рыночной толпы просвятила его, рассказав про магазин на Невском, торгующим всеми продуктами пчеловодства… Быстренько отделавшись от бабки, настроившейся было на долгую лекцию о великой пользе прополиса, он торопливо зашагал в сторону улицы Марата.

… В магазин медтехники, притаившийся за Музеем Арктики, он зашел совсем за другим — не хотелось возиться с крохотными клинками, думал найти каких маленьких скальпелей, или ланцетиков, или еще чего в этом роде… Не нашел ничего подходящего по размеру, развернулся к выходу, но зацепился взглядом за слово «воск» на соседней витрине.

Восков тут было несколько видов, на любой вкус — Славик выбрал базисный, его упаковка была самой увесистой, должно было хватить и на свечи, и на фигурку…

Субстанция, приобретенная им, называлась воском по традиции, с тех давних времен, когда стоматологи действительно употребляли настоящий пчелиный воск для своих зубопротезных дел. Теперь, когда количество действующих ульев в стране значительно уступало количеству беззубых ртов, пчелы к производству этого «воска» отношения не имели. Славик не знал таких тонкостей.

И это стало его второй ошибкой…

19.

Крестил фигурку он в ванной.

В книжке ничего об этом не говорилось, но Славик заподозрил, что в присутствии пентаграммы этот обряд может и не сработать. Нареченная рабом божьим Валерием (в просторечии Филей) и окропленная святой водой фигурка с торчащими во все стороны рыжеватыми волосами была надежно заперта в ящик стола, рядом лежали пять черных свечей…

На часах был третий час ночи, глаза у Славика, несколько ночей не спавшего, начали слипаться — и он завалился в кровать, все равно пособие рекомендовало начать действо ровно в полночь.

20.

Следующий день был воскресеньем. Светка с отпрысками уехала к своим родителям, Славик остался в квартире один. А может и не совсем один — в голове у него вели совсем не дружелюбный, просто яростный спор два совершенно разных Славика…

— Нет, ты точно придурок… Готовый клиент для Кащенко… Какой херней ты занимался целую неделю, а? Прочитал изгрызенную мышами книжицу и произвел себя в чародеи, да? Мерлин Черноморович Зарубин, потомственный колдун и белый маг с дипломом лечит импотенцию по фотографии… — первый Славик был саркастичен и напорист.

Второй Славик отбивался, как умел:

— Ну и что? Ну не получится ничего, так в чем убыток? В девяносто пяти рублях, что этот воск стоил?

— А крыша твоя уехавшая, что, не убыток? Будешь в дурдоме на полу пентаграммки рисовать, замазку из окон выковыривать и фигурку главврача лепить — да только не поможет…

— Значит те, из лесу, шизики? — осторожно поинтересовался второй Славик.

— Ясный день, шизики. И ты таким станешь. Ты уже почти стал — когда фигурку крестил, ведь верил, а? Верил, факт. А если Филька чисто случайно ногу подвернет или кипятком обварится, что тогда? Вот тогда ты и съедешь окончательно…

— В лесу, значит, шизики… — раздумчиво повторил Славик-II. — А ту, что в комнате, тоже шизики сделали? Найди и покажи мне такого шизофреника…

— Ну, мало ли чего шизоиды сделать могут… — Славика-I, похоже, слегка поколебала логика оппонента. И он решил зайти с другой стороны. — Ну хорошо, на секунду представь — штука работает. Так ведь это тогда оружие, куда там твоей помповушке… А даже из дробовика, если не знать, с какой стороны за него браться, яйца себе или другим отстрелить недолго…

— Вот на Филе и потренируемся, если что — хрен с его яйцами, невелика потеря… А потом, — тон Славика-II стал неожиданно стал вкрадчивым, — не ты ли сам тут как-то раздумывал, как бы избавиться от Светки, сохранив детей, а?

— Ты что, козел? да разве я в этом смысле?! — Славик-I был так возмущен, что даже не заметил, как сам оказался в обороне.

— Не знаю, не знаю… Но с волосами, ногтями, слюной и даже кровью тут проблем точно не будет. Разве что со спермой… Но это как посмотреть, что-то она по ночам совсем никакая стала, может и ходит к кому, пока дети в саду, а ты на работе…

— А ну, хватит!!! — рявкнул на дуэт спорщиков Славик первый и единственный. Наружу полезли мысли скрываемые, даже от себя хранимые в тайне… И Славик пошел в комнату, где была пентаграмма — ночь опять предстояла бессонная, надо подремать часика три-четыре…

21.

Без пяти полночь Вячеслав Анатольевич Зарубин приступил к сеансу черной магии.

Пентаграмма, слегка развернутая против обычного своего положения, блестела на ковре (Славик долго возился с компасом, точно ориентируя ее по сторонам света). Блестела гораздо сильнее, чем в тот день, когда попала в дом Славика — он, смотря на нее ежедневно, не заметил этого постепенного изменения.

Черные свечи, пока незажженные, крепились по углам; ровно в центре возвышалась подставка — медный треножник, принесенный позавчера из вагончика. Охранительный круг Славик не стал рисовать, все равно письмена, которыми его следовало украсить, стали жертвою прожорливых мышей… Пора было начинать.

— А может не надо? — последний раз слабо пискнул в голове потерпевший окончательное поражение Славик-рационалист…

Он встал и выключил свет — стало совсем темно, небо было затянуто тучами, а окно выходило на пустырь, через который совсем не доходил свет дальних фонарей… Славик торопливо чиркнул зажигалкой и по очереди, против часовой стрелки, поджег черные свечи. Они горели неровно, пламя вздрагивало, искаженные тени плясали на стенах безмолвный и мрачный танец.

Он осторожно взял в левую руку куклу-Филю и медленно, нараспев, стал читать заклинание — по шпаргалке, которую держал в правой…

Заклинание было на совершенно незнакомом языке и тоже слегка попорчено мышами, но все слова повторялись в нем много раз и Славик самонадеянно считал, что восстановил его достаточно точно… Эхо? — небывалое дело, ему казалось, что в заставленной мебелью комнате слова повторяет эхо — звонкое, с металлическим оттенком, эхо… С последним словом заклинанания Славик опустил фигурку на треножник — она лежала, распластав крестообразно руки и выставив вверх розовый восковой детородный орган…

Именно в него должно было нанести первый удар…

Славик взял с блюдца маленькую и изящно сделанную шпагу-зубочистку с палец длиной (на блюдце остались лежать еще шесть).

— Филя, сука, — понес он полную отсебятину, обращаясь к восковой фигурке. — Я не верю, что сюда сейчас придет Велиал и сделает с тобой то, что ты заслужил… Но если есть хоть что-то, кроме твоего поганого пуза, хоть какие биополя или ауры — ты почувствуешь, ты не можешь не почувствовать все, что я хочу с тобой сделать… И сделаю!!! Сдохни! Сдохни!!! Сдохни-и-и!!!!!

Стекла задребезжали от крика; он нагнулся внутрь пентаграммы (на мгновение рука со шпагой ощутила легчайшее сопротивление, совсем как тогда, с магнитом) — он прицелился и ударил. Ударил, метясь прямо в основание Филиного пениса…

За долю секунды до удара пентагонон зазвенел — тем же протяжным, переворачивающим все внутри звуком (зацепил ногой? — мелькнуло на краю сознания) — а рука продолжила движение к цели… Секунды и терции непонятным образом удлинялись, и в каждую из них мозг Славика успевал зафиксировать странные изменения вокруг — вот свечи вспыхнули ярко, очень ярко — шпага преодолела лишь полпути к треножнику и фигурке — и тут же погасли, все до одной, словно задутые внезапным порывом ветра — клинок летел вслепую, но на сетчатке глаз еще отпечаталась светло-розовая фигура, и он заканчивал удар по памяти, в то самое место, где только что ее видел…

Лишь когда рука прошла тот уровень, где шпага должна была встретить неподатливое сопротивление воска — прошла и продолжила кажущееся таким медленным движение — еще ниже, и еще — он понял, что треножника и фигурки там нет, внутри пентаграммы — пусто.

Не встретивший ожидаемого сопротивления Славик потерял равновесие и опрокинулся лицом вперед, на ковер внутри пентагонона. Вот только ковра там уже не было.

Раздался громкий, жадно-чавкающий звук, с похожим болотная топь вцепляется в упавшую жертву — раздался и смолк, повторившись металлическим эхом. Пришли тишина и темнота…

22.

Следователю, ведущему дело об исчезновении Зарубина В.А., 1958 г.р., русского, несудимого, Света ничего не рассказала о пентаграмме. Она никак не связывала сверкающий как новенькая монета пятиугольник (черные свечи с него бесследно пропали) с таинственной утратой мужа — опять притащил какую-то ерунду с работы, только и всего.

Для Светы настали черные времена — заначки кончились довольно быстро, а необходимости работать последние пять лет у нее как-то не наблюдалось… Это было ее единственное неудобство от пропажи Славика.

Портреты Славика повисели какое-то время на милицейских стендах, в микрорайоне посудачили о непонятном деле — а потом оно позабылось за другими новостями… Только пятилетний Алешка долго еще плакал ночами в подушку — тихонько, чтобы не услышала мать…

Через несколько лет, когда Славика признали умершим и пришел срок вступать в права наследства, квартиру пришлось разменивать — нашлось еще два наследника первой очереди, дети от первого брака, до сих пор здесь прописанные…

С помогавшими при перезде доброхотами (из числа старых знакомых Славика) Света расплатилась кое-какими из его вещей, до сих пор пылившихся в кладовке…

Эпилог.

Валерий Кириллович Филинов, когда-то известный под прозвищем Филя, прибыл глянуть хозяйским оком, как идут дела в бывшем вагончике Славика. (Постепенно он прибрал к рукам все точки в довольно обширной округе.)

Внимание его привлекла интересная штуковина, прислоненная к стене и появившаяся, похоже, совсем недавно. Не замечая вытянувшегося в струнку приемщика, молодого круглолицего паренька, он подошел поближе и стал внимательно рассматривать здоровенный пятиугольник из благородной темной бронзы… Было в этой фигуре что-то, не позволяющее вот так просто отправить ее в переплавку…

— Отнеси-ка эту фиговину ко мне в машину, — процедил он приемщику, не оборачиваясь. — Я ее, пожалуй, домой возьму и…

Он не стал заканчивать — да и к чему, в самом деле, всякой мелкой сошке слишком много знать о планах хозяина?

Филя обладал крайне здоровой, непробиваемой, просто слоновьей психикой. и в жизни не интересовался ничем потусторонним; никаких аналогий пентагонон у него не вызвал. «Хреномантией», как называл это Филя, давно и серьезно увлекалась его единственная дочь…

Драконоборец

I

Озеро: Смерть на закате

1

Валера погиб на закате.

На таком же закате, когда нижний край багрового солнца только-только касался верхушек крохотных далеких елей… Погиб именно здесь, на затерянном в карельской тайге озере.

— Это где-то тут, надо поискать, следы должны остаться… — Пашка открыл дверцу и вылез из уазика. Лукин тоже поспешил наружу и внимательно посмотрел вокруг.

Место красивейшее, и самый роскошный вид открывался именно отсюда — с почти безлесого, увенчанного несколькими шишкинскими соснами холма, спускающегося к большому заливу. Залив отделяла от озера цепочка отмелей-луд (в двух-трех местах над водой выступали черные камни, а на вершину самой высокой луды нанесло земли, она превратилась в островок, зазеленела травой, выросло даже несколько невысоких березок). Безлюдье…

Лукин вдохнул полную грудь свежайшего воздуха и не стал задавать Пашке давно вертевшийся на языке вопрос: «Зачем Лариска с парнем в такую даль поперлись?» Ответ перед глазами: где же еще найдешь такое берущее за душу место…

Следы действительно обнаружились быстро и рядом, под росшими на отшибе от леса четырьмя соснами-великанами: отпечатки новеньких протекторов «Нивы», кострище, ямки от колышков палатки. Чуть поодаль — следы других колес, надо думать, оставленные милицией.

— Здесь и остановимся, на том же месте, — сказал Пашка и взъерошил шевелюру характерным, совершенно не изменившимся за годы жестом. Только волосы стали седые… Пашка — и седой, надо же… У самого Лукина лишь начали седеть виски.

Они молча устанавливали видавшую виды брезентовую палатку, молча вытаскивали из машины и раскладывали вещи — но разговор назревал, очень неприятный для Лукина разговор. Он начал его сам, когда они с Пашей, закончив с обустройством временного лагеря, вышли к озеру.

Место не просто красивое, оно кажется мирным, спокойным и безмятежным. Но именно сюда приехала со своим другом две недели назад Лариса, дочь Пашки. И отсюда вернулась домой — одна.

— Ты хочешь сказать, что именно здесь обитает неизвестная подводная тварь, опрокинувшая резиновую лодку и сожравшая этого парня, Валеру? — сказал Лукин, не глядя на Пашку — смотрел на озеро, вглядывался в обманчиво-прозрачный подводный мир — казалось, сквозь хрустальную воду можно видеть очень далеко, но уже в паре метров от берега все тонуло в неясных полутенях, расплывалось и исчезало.

— Я не хочу ничего сказать, Игорь… — медленно, словно через силу, ответил Паша. — Я знаю одно: когда Лариска примчалась тогда ночью — она не врала. Она не дура, чтоб так глупо врать. Если даже допустить, хотя никогда и не поверю в такое… что ей пришлось… мало ли что бывает… полез пьяный… или случайность какая… непреднамеренно…

Он совсем сбился и замолчал. Лукин решил ему помочь:

— То есть, если Валера погиб так, что ее могли каким-то образом обвинить, ей нет резона сочинять дикую и нелепую историю о таинственном монстре? Так?

— Так. Она ведь здешняя, хоть и учится сейчас в городе. Училась… И тайгу знает, и какие случаи порой в ней бывают… нехорошие… Уж могла бы придумать чего-нибудь. Дескать, поплыл утром, пока она спала, в тумане на рыбалку — и не вернулся… Вот и все — ищите тело.

Труп так и не нашли. Что, впрочем, не удивительно — два аквалангиста прочесывали заливчик около трех часов, а непогода могла унести тело незадачливого Ларискиного кавалера за несколько дней куда угодно…

— Вот следователь резон в таком вранье углядел, — продолжил Пашка. — У него все просто получается: убила, спрятала, и косит с глупой байкой под невменяемую. Сам-то Валерка парень был хороший, смотрел я на них и радовался, но вот папаша его… Короче, никто историю на тормозах не спустит… Хотя могли бы — нету тела, нет и дела, не слышал поговорку такую? Папаша в силе, будет давить на прокуратуру, те — на Ларису: признайся и покажи, где труп зарыла…

«А ты, милый друг, хочешь предъявить им убитого монстра, — с какой-то досадой за Пашку подумал Лукин, — хочешь, еще как хочешь… Желательно с какими-нибудь останками в желудке. И нечего отпираться — двустволку двенадцатого калибра, что ты с собой прихватил, еще как-то объяснить можно. Но шашки тротиловые зачем? На здешних озерах и удочкой со спиннингом за час нам на три дня рыбы наловить можно… Тебе легче уверить себя, что здесь действительно водится Лох-Несское чудище, чем признать, что родная дочь могла убить человека и съехать потом с катушек…»

— Что касается чудовищ… — продолжил Паша, внимательно посмотрев на Лукина. — По озерным чудищам ты, Игорь, у нас главный специалист: и в Якутию за ними ездил, и в Африку, и статьи писал в «Комсомолке», и книжку сочинил, про это, как его… бембе…

— Мокеле-мбембе. «По следу мокеле-мбембе» книжка называлась, — машинально поправил Лукин, вглядываясь в озеро.

По дороге сюда он представлял его иначе, мрачной котловиной среди высоких, заросших лесом берегов, с постоянным комариным писком и с темной, загадочной водой.

Лукин бывал в подобных местах и знал, как давят они на психику, особенно если связана с озером какая-то местная легенда (а про мрачные места легенды складывают особенно охотно); знал, как легко принять шум от падения в воду дерева с подмытыми корнями или резкий взлет стаи уток за нечто таинственное и непонятное — тем более ночью, человеческие нервы и органы чувств по ночам всегда перенапряжены, это уже генетическое, со времен пещер и бродящих вокруг саблезубых хищников…

Но озеро, открытое и залитое солнцем, никаких мрачных мыслей не навевало, а значит наиболее вероятным становился другой вариант, довольно хреновый… Для Пашки хреновый.

Главный и самый неприятный вопрос он задал, когда они вернулись от берега к палатке:

— Скажи, Паша, а Лариса не увлекалась ничем таким… ну, таблетки всякие, галлюциногены? Если ты уверен, что не врала, могло ведь и действительно привидеться…

Последний раз Лукин видел Лариску озорной шестиклассницей, а теперь фактически спрашивал старого друга: не наркоманка ли его дочь, убившая дружка под кайфом? Очень не хотелось ему задавать такой вопрос…

Паша поморщился и долго молчал, массируя правую сторону груди и глядя на противоположный берег, где солнце почти исчезло в тайге. Ответил он со слегка напускным спокойствием:

— Не знаю, Игорь. Родители вообще много чего про взрослых детей не знают… Я ничего и никогда не замечал; мать, пока была жива, — тоже. Тесты делали… после рассказа ее — ничего не нашли. Но сам понимаешь, какие в нашей райбольнице тесты, разной гадости сейчас столько напридумывали…

«Вот так. По крайней мере открыто и честно. Вполне может быть, что завтра мы начнем поиски наркотического фантома по стандартному, отработанному во многих экспедициях алгоритму: осмотр берегов на предмет следов, расспросы аборигенов, буде такие имеются, прочесывание дна эхолотом (непременно засечем несколько подозрительных валунов и топляков). Как бы я хотел, Паша, чтобы мы чего-нибудь действительно нашли… Но именно потому, что я специалист и не раз имел дело с такими историями, знаю — шансов найти нужное тебе нет… Ни одного…»

Последние лучи окрасили воду в неприятно-красный цвет. И Лукин подумал — что-то мрачное в озере все же есть.

2

Утром никаких поисков не началось. Утром, лишь чуть развиднелось, была бешеная гонка обратно по лесным дорогам, и прыгающий в руках руль, и хрип-стон сквозь стиснутые зубы: «Держись, Пашка, держись…»

Он успел.

Успел и сам тому удивился, глянув на часы (потом, когда Пашку повезли куда-то вглубь больничного корпуса на каталке, торопливо отдавая на ходу указания) — глянул и удивился себе и старому уазику, прикинув, с какой скоростью промчался казавшуюся вчера бесконечной дорогу, при том еще и стараясь аккуратно объезжать всевозможные ямы и выбоины.

«Вот уж не знал, что я такой гонщик-экстремал… хоть сейчас на Кэмел-Трофи…»

На Кэмел-Трофи его приглашали — лет десять назад, когда пропаганда такого спорта у нас лишь начиналась, а звезда журналиста Игоря Лукина, непременного участника всех экспедиций за таинственным и загадочным, была в зените.

— Вы родственник? — седеющий врач, на вид ровесник Лукина и Пашки, подошел неслышно, удивительно легкой поступью для высокого грузного тела.

— Друг, — ответил Лукин после секундной паузы, с тревожным ожиданием глядя на врача. — Старинный друг…

— Инфаркт у вашего друга, состояние тяжелое, но стабильное, — безрадостно и утомленно сообщил эскулап казенную формулировку, помолчал и спросил тем же бесцветным тоном:

— Пили вчера?

— По сто пятьдесят грамм, за встречу… Большего уже и не позволяем себе как-то, да и не хочется… Наверное, отмеренную на жизнь цистерну уже осушили.

— Не стоило и тех ста пятидесяти… Павел Иннокентьевич у нас уже побывал… вы не знали? Почти год назад, вскоре после смерти жены… тогда все предынфарктным обошлось. Теперь вот с дочерью проблемы… Беречь нам себя надо, мужики.

«Да… вот она, провинция… все, всё и про всех знают… Интересно, зачем я сюда приехал, тоже знают?»

— И что теперь будет?

— Ничего особенного, недельку полежит в реанимации, потом — на общее, тогда и посещения разрешим… Ну а затем, после выписки — реабилитационный период, месяца три-четыре… А у вас, кстати, как с сердечком? Цвет лица что-то не очень…

— У меня все нормально, — сухо сказал Лукин, поднимаясь. — До свидания вам не говорю, примета дурная.

3

Снова, в третий раз, он ехал той же дорогой.

Ехал не торопясь и впервые рассматривая все по сторонам — вчера слишком внимательно слушал Пашку, а во время сегодняшней гонки было вообще ни до чего. И понял, отчего на озере так пустынно: дорога стала нынче проезжей явно случайно, впервые за много лет, по причине небывалой летней жары.

Пару заболоченных мест даже сейчас можно преодолеть исключительно на внедорожнике. Пропавший Валера, похоже, лихо управлялся со своей «Нивой», а вот как на ней вернулась Лариска — загадка природы…

Засиживаться на озере, конечно, не стоит. Нет, Лукин не собирался сразу забрать палатку и брошенные впопыхах вещи, все обещанное Паше он сделает, пусть и заранее предвидя результат — но не стоит долго ловить черную кошку в комнате, где ее нет.

А Лариска… Что же, хороший адвокат поможет ей даже не изменить, а чуть-чуть подкорректировать показания, и этого хватит, чтобы изобразить совершенно другую картину происшествия…

Ведь что она рассказала? Что резиновую лодку в сотне метров от берега подбросил сильный толчок снизу (даже будто она углядела, внизу, под днищем, что-то большое и непонятное…). Легкая посудина перевернулась и выпавший Валера поплыл почему-то не к лодке, а сторону — но через пару секунд исчез под водой, при этом был мощный бурун и сильный всплеск — и, по ее словам, опять мелькнуло что-то странное…

Черт возьми, да тут не надо даже ничего менять в показаниях, достаточно вставить всего несколько слов: «вроде бы», «мне показалось», «как будто», «было похоже на…» — вставить и делать упор на расстояние и бьющее в глаза солнце.

Да, все правильно, тем и стоит ему заняться, наскоро сделав на озере обещанное Пашке, — найти хорошего адвоката, если надо — привезти из Петрозаводска и объяснить ему самую простую и надежную линию защиты… И папаша, которого, впрочем, по-человечески жалко, может давить на прокуратуру до посинения — там тоже не дураки сидят и, надо думать, понимают, что без тела им даже преступное бездействие вменить Лариске никак не получится.

Вот этим, товарищ Лукин, вы и займитесь. Нечего разводить мистику, тут вам не Шотландия с ее знаменитой Несси, да и та, кстати, за полтора века своей виртуальной жизни ни одной лодки не опрокинула и ни одного рыбака или туриста не сожрала…

4

В оставленном лагере все оказалось в порядке: палатка стояла на своем законном месте и пожитки, иные достаточно ценные, пребывали в ней в полной сохранности: и сложенная надувная лодка, и мотор к ней, и эхолот, и прочие оставленные в спешке вещи — утром, когда стало ясно, что с Пашей серьезно, что нитроглицерин из аптечки не поможет — Лукин успел прихватить с собой только видеокамеру.

Закончив ревизию хозяйства, он глянул на часы и лишь сейчас понял, что ничего не ел со вчерашнего вечера. Желудок от такой мысли мгновенно пробудился и безапелляционно потребовал наверстать упущенное. Опустошая торопливо вскрытую банку тушенки, Лукин решил наловить рыбы и сварить на ужин уху — позор рыбаку у озера питаться консервами.

К берегу он подошел, раздвигая телескопический спиннинг — легкую, компактную и изящную снасть, сопровождавшую его во всех разъездах последних лет и позволявшую потешить рыбацкую страсть под самыми разными широтами.

Доставая из коробочки блесну и прикрепляя к леске (обычный, без затей, «Мёппс» с тремя красными точечками на золотистом латунном боку), Лукин подумал, что в озере есть все же какая-то мелкая несуразность. В обычном для здешних мест пейзаже не хватало чего-то совершенно обыденного и привычного, на присутствие чего никогда и не обращаешь внимания, но когда этого нет — легкая, неосознанная неправильность происходящего царапает по восприятию…

Но чего здесь недоставало, Лукин так и не понял.

Блесна почти беззвучно шлепнулась в воду метрах в тридцати от берега и он стал отсчитывать про себя секунды, определяя глубину. Глубина оказалась приличной, около восьми метров; склон холма, на вершине которого они разбили лагерь, и за урезом воды продолжал спускаться так же круто. Лукин начал неторопливую подмотку.

Он не раз ловил на таких озерах — прозрачных, бедных бентосом водоемах — и прекрасно знал, что будет дальше: рыба здесь всегда голодная, через два-три метра проводки последует уверенный удар-толчок по блесне и на берегу закувыркается полосатый красноперый окунь; и почти на каждом забросе хватка будет повторяться (разве что иногда блесну успеет раньше перехватить шустрая щучка) — и через десять-пятнадцать минут у него наберется достаточно рыбы на уху, придется уходить с чувством разочарования, какое он всегда испытывал на слишком рыбных местах…

«Мёппс» прочертил глубину золотистым пропеллером и выскочил из воды, так и не испытав чьих-либо покушений. Лукин хмыкнул и сделал второй заброс, на меньшей глубине, почти параллельно берегу.

Через час, перепробовав все имевшиеся в наличии приманки, он пришел к неутешительному выводу: рыбы здесь нет.

«Все правильно, у самого берега глубоко, вода холодная… мелочь держится, где потеплее… у того берега или над лудами… а где мальки — там и окунь… надо высмотреть местечко поближе… чайки должны кружить…»

И тут его мысленное рассуждение оборвалось на полуслове. Лукин наконец понял, отсутствие какой детали царапало ему взгляд еще со вчерашнего дня — над озером не кружились чайки.

Ни одна.

5

Он сидел на теплом валуне возле палатки и изучал в бинокль берега и поверхность озера. На берегах интересного было мало.

Левее, километрах в трех, виднелась небольшая деревушка — Лукин знал, что она нежилая, уже лет десять как полностью обезлюдела.

Справа по берегу, на вдвое большем расстоянии, тоже проглядывали сквозь молодой лесок какие-то строения — он не понял, что там такое, и подробная карта местности ничем не помогла. Может, база геологов, или наезжавших порой рыбаков-артельщиков — и скорее всего заброшенная. Ни дымка, ни какого шевеления Лукин не углядел. Он не стал ломать голову, все равно собирался объехать и осмотреть, насколько возможно, берега озера.

На противоположном низком берегу, почти напротив, вода узкой полосой вдавалась в берег — не то бухта, не то начало протоки, тянувшейся несколько километров до втрое большего Пелус-озера.

Чаек он так и не увидел.

Белые комки на воде, в полукилометре от него, оказались стаей лебедей. Лукин сначала удивился, а потом подумал, что в августе в тундре, в их исконных гнездовьях, уже вполне может выпадать снежок — вот и откочевали сюда, в безлюдное местечко, откормиться и отдохнуть перед дальним перелетом, окончательно поставить на крыло молодняк (молодые лебеди выделялись в стае меньшим размером и совсем не лебединой, буро-желто-черной окраской…).

Чаек нет… И рыбы нет… Случайное совпадение? Или и сюда умудрились слить какую-нибудь гадость? Да вроде неоткуда… И кое-какая рыбешка все-таки плавает. Может, неурожайный на малька год? Нерестилища, к примеру, обсохли… чайки подались в другие места, благо озер в округе хватает…

Шум и гогот дружно взлетевших лебедей далеко разнесся над спокойной водной гладью и заставил Лукина встрепенуться.

Лебедь птица большая и могучая, взлет с воды даже одного — зрелище красивое и шумное. Но послышалось и нечто кроме плеска воды и хлопанья мощных крыльев. Нечто, заставившее Лукина снова схватиться за бинокль — звук напоминал чмоканье исполинского вантуза или тысячекратно усиленный звук поцелуя — так, наверное, и слышались бедняге Гулливеру поцелуи обитателей страны великанов.

Бурун был слишком большой, такое возмущение воды никак не могли оставить несколько десятков взлетающих птиц. Лукин смотрел на расходящиеся концентрическими кругами волны (высокие, выше, чем оставляет за собой идущая на полном ходу моторка) и пытался понять, что он видел в ту краткую долю секунды, когда поднес бинокль к глазам, но они, глаза, еще не успели настроиться на наблюдаемую картину, выглядевшую неясной и размытой.

Лукин мог поклясться, что видел в тот момент исчезающего на дне глубокой водяной воронки лебедя, и… что там мелькнуло еще, он не смог понять, но что-то большое и стремительно погружающееся…

Испуганные лебеди давно улетели и затихли расходящиеся круги волн, а он все сидел на нагретом солнцем камне, безвольно опустив руку с биноклем, и думал.

Лукин думал об Африке.

II

Озеро: Прикладные аспекты криптозоологии

1

Африка…

Странно все в жизни повторяется. Двадцать три года прошло с тех пор, как он, молодой и энергичный спецкор «Комсомолки», принял участие в той достопамятной экспедиции — времена настали уже новые, и на газетных и журнальных страницах все чаще появлялись статьи об НЛО, снежных людях (пардон, реликтовых гоминидах — так их предписывалось называть) и, наконец, о том, что послужило причиной их экспедиции — о посланцах прошлого, о неизвестно каким чудом доживших до наших дней доисторических гигантах.

О динозаврах…

Но соизволение на статейки — одно, а вот финансирование такой экспедиции Лукина удивило — но не слишком сильно, вокруг хватало вещей действительно поразительных и удивительных.

Мокеле-мбембе они так и не отыскали.

Да и не могли, скорее всего, отыскать. Представлявший в экспедиции местную науку доктор Марселин Ананья, криптозоолог и энтузиаст поисков реликтового бронтозавра, похоже, меньше всего заботился о том, чтобы искомое существо найти, описать, классифицировать и поместить в определенную ячейку наших представлений о животном мире — так, как произошло с обнаруженными уже в двадцатом веке окапи и коммодским драконом, тоже долгое время считавшимися легендой.

Доктора Ананью гораздо больше интересовало превратить чудище озера Теле в аналог знаменитой на весь свет шотландской Несси. Тайна должна остаться тайной, но стать не убогой загадкой глухого уголка Африки, а раскрученной и всемирно известной ТАЙНОЙ, привлекающей поток богатеньких западных энтузиастов.

А он, доктор Ананья, надо думать, виделся себе в роли бессменного хранителя тайны и главного гида для туристов-толстосумов — теплое местечко, что и говорить.

(Впоследствии он вполне преуспел в задуманном, их экспедиция оказалась первой ласточкой, потом тем же путем последовали американец Рой Мейкел и еще несколько весьма богатых любителей загадочного, а еще позже шустрого Ананью вполне доказательно обвинили в подделке записей криков мокеле-мбембе и десятиминутного фильма отвратного качества, демонстрирующего наконец миру конголезского монстра — но ему (не монстру, а доктору) удалось тогда как-то отвертеться и продолжить свою подвижническую деятельность…)

Правительство Конго тоже было заинтересовано в поисках, а не в находке и вполне отчетливо понимало, какой неиссякающий поток долларов способна принести африканская Несси; район Теле и рек Батанги и Ликалы уже планировали превратить в заповедник для охраны уникального гиганта (с развитой туристической инфраструктурой, разумеется).

Но и наших больших людей, принимавших решение об отправке экспедиции, вдохновляла не поимка и доставка в Московский зоопарк живого ископаемого. Цель, как догадался потом Лукин, состояла в другом: здешнее правительство все больше сбивалось с ленинского курса и шли интенсивные контакты и поиски региональных лидеров, способных страну на правильный курс вернуть. Не случайно серьезных биологов в экспедиции было раз, два и обчелся — а в основном деятели загадочной науки с загадочным названием «африканистика». И скрываться под таким названием могло все что угодно…

2

Лгал ли Лукин тогда в своих репортажах? Да нет, не лгал… Хотя и понял довольно быстро, что все происходящее вокруг представляет собой удивительный сплав самых различных интересов, не имеющих отношения к таинственному гиганту: помимо стремлений заполучить многолетнюю жирную кормушку в дело вступило и извечное желание жителей местной глубинки задурить голову доверчивому и простоватому «белому мбване», ничего не понимающему в жизни джунглей. В этом они, по мнению Лукина, ничем не отличались от аборигенов родных берез и сосен, тоже любящих с серьезным лицом выдать «городским» затейливо украшенную подробностями фантастическую историю…

Но Африка вокруг была настоящая, полная разных загадок. И пусть показанная аборигенами «тропа мокеле-мбембе», соединяющая Батангу с безымянным озерцом — широкий путь в зарослях, утоптанный кем-то весьма массивным, — оказался на деле тропой вполне обыденных (для Африки, конечно) гиппопотамов; и пусть кошмарный рев, доносящийся по ночам из джунглей, принадлежал отнюдь не мокеле-мбембе, как утверждал Ананья, а голосистой птице размером с обычную курицу; но не о том, совсем не о том писал Игорь Лукин в серии своих корреспонденций — он старался, как мог, довести до читателя именно ощущение, которое возникает, когда выходишь на ту загадочную тропу или слышишь ночные звуки джунглей — ощущение того, что невиданное и чудесное рядом, что оно таится за поворотом тропы или на дне заросшего заливчика, и ему, неведомому, нет никакого дела до людских интриг и суеты — оно есть и этого достаточно…

В редакцию тогда мешками приходили письма от граждан, уверовавших в мокеле-мбембе после Игоревых писаний. Нельзя сказать, что он обрадовался такому результату. И в вышедшей спустя три года книге «По следу мокеле-мбембе», объединившей в переработанном виде его экспедиционные отчеты, Лукин постарался, вопреки названию, сократить всю мифическую и ненаучную составляющую, все байки чернокожих Мюнхгаузенов — и дать как можно больше настоящей Африки, в которую он без шуток влюбился за годы, проведенные на Черном континенте.

3

Говорят, все трагедии повторяются в виде фарса.

Может оно и так, но сейчас конголезская эпопея, превращенная в фарс стараниями доктора Ананьи, повторялась с Лукиным в трагичном виде.

Трагедия звучала в голосе Пашки, разбудившего его неделю назад ночным звонком, трагедия случилась с Лариской, попавшей в какую-то дикую и невообразимую историю и оказавшейся в СИЗО с воровками и мошенницами. Да и у родителей исчезнувшего Валеры, что там о них Паша не говорит, трагедия тоже не шуточная.

А с Лукиным все повторялось теперь в каком-то зеркально-перевернутом виде.

Вместо удушливо-жарких джунглей — неброская природа русского севера; вместо многолюдной экспедиции — одиночество, теперь, после утреннего происшествия с Пашкой, совсем полное. И, если уж сравнивать до конца, то вместо двадцати девяти лет, полных сил и энтузиазма — пятьдесят два года, поубавившие пыла и добавившие цинизма, скепсиса и проблем со здоровьем.

Неизменным осталось одно — озеро, в глубинах которого жило НЕЧТО.

Мысль о том, что НЕЧТО вполне могло водиться только в глубине его мозга, взбудораженного историей с Лариской и измотанного событиями сегодняшнего дня, с раннего утра понесшимися вскачь, — такую мысль Лукин старательно отгонял.

…За несколько секунд до того, как провалиться в бездонную яму сна, Лукин понял, чего еще, давно привычного для таких мест, ему не хватало последние два дня. Вокруг совершенно не гудели комары, еще один плюс нынешнего рекордно жаркого лета, иссушившего все комариные инкубаторы — окрестные болотца и паточины.

Ну и славно, значит и завтра утром их не будет, когда он накачает лодку, возьмет эхолот, и…

4

Эхолот предназначался для избалованных и ленивых западных рыбаков.

Встроенный процессор преобразовывал малопонятные для глаза непосвященных картинки в красивые и аккуратные фигурки рыбок, разных цветов и размеров; но рыба Лукина не интересовала и он отключил преобразователь, всматриваясь в сплетение линий на экране.

А потом прибор зашкалило, экран вспыхнул густеющим желтым пятном — если бы лодка неслась на полной скорости, Лукин подумал бы, что под ним подводный холм-луда… Но суденышко шло на самом малом ходу и так быстро повышаться дно никак не могло. Заглушив на всякий случай мотор, он возился с ручками забарахлившего прибора, когда вода в паре метров слева по борту совершенно беззвучно раздалась…

Над поверхностью показался предмет, больше всего напоминающий ствол вековой неохватной сосны — вырвавшийся из цепких объятий донного ила и всплывший в вертикальном положении.

Но то оказался никакой не ствол, сверху его венчала не крона, не комель и не ровный круг спила — над Лукиным, на высоте двухэтажного дома, нависла огромная сплющенная голова. Ни глаз, ни ноздрей, ни других органов на чудовищной голове не видно, лишь пасть — медленно раскрывшаяся громадная пасть. Начиналась она прямо от толстенной шеи-ствола. Зубы, растущие в несколько рядов, до самой глотки, казались малы в сравнении с размером твари, но мелкость была относительной — каждый клык с хороший охотничий кинжал величиной…

Он не забился в истерике от нереальности происходящего, заходясь истошным воплем ужаса — он много лет искал это и был внутренне готов к встрече…

Когда шея стала изгибаться гигантской пародией на лебедя и кошмарная пасть слепо нацелилась на Лукина, он схватился за Пашину двустволку. Но вместо нее в лодке лежал старый АК-47…

Автомат не взорвался лающей очередью — Лукин с трудом разжал судорожно давящий на спуск палец, коротко бросил взгляд на медленно опускающуюся пасть твари и передернул затвор, досылая патрон — затвор возвращался на место тоже медленно, словно неохотно…

И опять выстрелы не разорвали тишину раннего утра — раздалось полушипение-полухлопок, из ствола вырвалось сизое облачко дыма и пуля, Лукин прекрасно видел ее полет, она, медленно снижаясь, пролетела два метра и бессильно скатилась в воду, слабо ударившись о морщинистую кожу чудовища. Патроны отсырели, понял Лукин, за двадцать три года патроны совсем отсырели…

В этот момент пасть вцепилась, но не в Лукина, а к корму лодки, моментом располосованная резина издала свистящий выдох, мотор хрустнул, как спичка в пальцах, внутрь тут же хлынула холодная вода, немедленно скрутившая ледяной судорогой ноги Лукина.

А чудовище меланхолично жевало лодку, все ближе подбираясь к нему мерно движущимися рядами зубов-кинжалов…

5

Он вынырнул из сна резко, одним рывком, как выныривает на поверхность ныряльщик, легкие которого горят от недостатка кислорода.

Перед глазами еще стояла усеянная клыками пасть, а ноги жгло хлынувшей через разодранный борт ледяной водой.

Лукин помотал головой, стряхивая остатки кошмара, но холод в ногах никуда не делся, ноги на самом деле сильно замерзли — сам виноват, вчерашним теплым вечером показалось, что ложиться в спальном мешке будет жарко и он заснул, накрывшись легким одеялом.

Он выскочил из палатки в рассветный туман, торопливо разжег костер, повесил над огнем набранный с вечера котелок и только потом бросил взгляд на озеро. Его тоже покрывал туман, еще более густой, чем здесь, на вершине холма, и вода из-под белых клубов не виднелась. Теперь озеро не казалось мирным и безобидным, как недавно, под лучами закатного солнца — в липком белом месиве могло скрываться что угодно.

И кто угодно.

А может, туман был как туман, но продолжал давить на психику дурацкий ночной кошмар…

«Нет, на резиновой калоше я с эхолотом не поплыву, — решил про себя Лукин, — тем более в одиночку… Пусть это глупо, но я не могу плыть, ожидая каждую секунду, что вода у борта раздастся, и… Этак можно инфаркт заработать, совсем как у Пашки… вот только нет больше никого, кто бы мог устроить гонку на выживание в сторону больницы. Вообще ничего не стоит делать, а стоит посидеть и подумать, что я такое мог вчера увидеть. Или что мне могло померещиться…»

И он стал думать.

6

«Итак, что мы имеем? Немногое: человек исчез (утонул?) на глазах у другого, видевшего при этом непонятный объект, предположительно органического происхождения.

Факт второй: еще один человек спустя неделю видел нечто похожее, видел нечетко, на грани восприятия. Причем независимым данное наблюдение назвать нельзя — это то, что именуется коррелированным наблюдением: инфрмация о том, что якобы видел первый свидетель, вполне могла настроить подсознание на то, чтобы углядеть нечто подобное…

Стало быть, явление может иметь либо объективную, либо субъективную природу.

Но внушаемостью я никогда не страдал и, кроме того, бывал в похожих ситуациях не раз. Но никогда взбудораженное воображение не рисовало мне шею ящера на месте торчащей из воды коряги… Никогда… Но ведь все когда-то случается впервые…

Хорошо, примем с наибольшей долей вероятности, что нечто там было, нечто совершенно независимое от сознания. Но ведь тут вполне может оказаться и не живое существо, а неодушевленный объект… или достаточно редкое явление природы…»

Котелок закипел. Лукин отлил часть кипятка в кружку, бросил туда пакетик растворимого кофе, опустил в котелок брикет концентрата и снова задумался.

Про такие явления природы он вдосталь наслушался на семинарах и конференциях, куда его наперебой стали приглашать после африканской экспедиции и выхода книги…

Там обязательно присутствовали несколько ученых мужей, обремененных степенями и защищающих интересы позитивистской науки от метафизических поползновений… Многие их изящные теоретические построения вполне применимы к случаю с Валерой.

Например: в донном иле гниет бревно-топляк, гниет долго, десятилетиями, внутри все сгнило в труху и наполнилось газами — продуктами разложения древесины, снаружи все поры и трещинки коры тоже облеплены пузырьками, как облеплен ими кусочек плавающего в шампанском шоколада… И вот в один непредсказуемый момент подъемная сила газов разрывает вязкие объятия ила и бревно торчком, с шумом и плеском выскакивает на поверхность… и опрокидывает чисто случайно оказавшуюся над ним лодку… и бьет по голове невезучего Валеру… после чего газы выходят, полость заполняется водой и топляк мирно возвращается на дно — догнивать.

Красивая версия.

Одна беда — чисто кабинетная, придуманная человеком, в жизни не видевшим, как гниют на дне топляки: кора сгнивает и отлетает первой, а древесина уплотняется, становится тяжелее воды и никаких полостей в ней не появляется.

Автор идеи наверняка видел старые упавшие стволы лишь в лесу — снаружи кажущаяся крепкой кора, а внутри сплошная труха.

Или вот еще одна придумка: большая каверна, придонная полость, заполненная опять же газом. Рано или поздно купол каверны разрушается и громадный пузырь вырывается на поверхность… Такой пузырь может опрокинуть легкую лодку, а образовавшийся, когда вода хлынет на место вышедшего в атмосферу газа, водоворот вполне способен затянуть лебедя… Или человека.

В такой версии видимых изъянов нет, геологи подтверждают: да, донные каверны явление не уникальное. Но, но, но… Подобный нарыв зреет на дне долгие сотни лет, и много их на одном участке дна быть никак не может. Лопнувшей каверной можно объяснить явление однократное, если же феномен наблюдается достаточно часто — надо искать другую разгадку…

7

Концентрат напитался кипятком, разбух и превратился в малоаппетитное блюдо быстрого приготовления. Лукин уныло хлебал получившееся варево (в рекламных роликах оно казалось вкуснее) и вспоминал, как просто и до обидного банально раскрылась загадка озера Кок-Коль, много веков знаменитого своим «айдахаром» — в переводе «гигантским змеем».

Кто только не наблюдал айдахара — и неграмотные кочевники, и высоколобые деятели науки, а разгадал тайну в восемьдесят четвертом году второкурсник биофака Гриша Сегодеев, энтузиаст, прошедший по большому конкурсу на место подсобного рабочего в очередную экспедицию за неведомым.

Айдахар из воды показываться не любил, а имел обыкновение плавать у самой поверхности, возмущая ее извивами громадного двадцатиметрового тела. Иногда, если наблюдатель находился достаточно близко, он мог смутно увидеть сквозь толщу воды и самого загадочного реликта.

Запротоколировав и даже зафиксировав на пленку четыре встречи с айдахаром, участники экспедиции с жаром обсуждали природу загадочного существа: гигантский угорь? водяной уж-переросток? невесть как очутившаяся здесь анаконда? существо, вообще науке не ведомое?

А Гриша выступил с оппортунистической и выпадавшей из общего настроя версией. Это просто необычные возмущения атмосферы, утверждал Гриша. Сильно сужающееся к выходу ущелье, соединяющее котловину озера с Каракыстакской долиной, служит генератором сложно закрученных потоков воздуха, создающих интересные эффекты на водной глади, а смутно видимое порой существо — игра воображения и преломляемых взбаламученной водой солнечных лучей…

Гришу (которому полагалось скромно помалкивать в споре корифеев криптозоологии) подняли на смех. Но он оказался упрямым пареньком — отшагав десять километров туда и десять обратно, купил в ближайшем поселке на свои деньги несколько дымовых шашек, предназначенных для окуривания плодовых деревьев. И потребовал проведения эксперимента в день, по его мнению подходящий по погодным условиям…

Опыт чуть не закончился провалом: вонючий буро-зеленоватый дым стелился над берегом и разносился ветром, но ничего необычного в поведении воздушных потоков не было; Гриша не сдавался и зажигал шашки все в новых местах берега. И наконец, на предпоследней шашке, они увидели: дым словно уплотнился вертикальным клубком, завертелся, превратился в миниатюрный смерчик и сложным зигзагом двинулся над озером, постепенно набирая силу… Через пару сотен метров на поверхности появился характерный след айдахара, в точности повторяющий путь смерчика…

Тайна раскрылась, но лавров победителя Гриша не пожал — наоборот, в оставшиеся дни и на обратной дороге все его как-то сторонились, испытывая непонятное чувство неловкости.

Как бы сейчас хотелось Лукину, чтобы рядом был Гриша Сегодеев — мрачный, спокойный и не склонный к рефлексии… Но Гриша получил распределение в знаменитый Сухумский питомник, работал с обезьянами и спустя семь лет (когда и от Сухуми и от питомника мало что уже оставалось) погиб в бою под городом Гудаутой.

8

«Все это интересно, но совершенно не в тему… Ладно, товарищ Лукин, давайте на сем явления неодушевленной природы отодвинем в сторону и займемся привычным делом — попробуем вычислить, что за зверюшка могла тут завестись…»

Мысли его прервал мощнейший всплеск, показавшийся в утреннем безмолвии оглушающим. Лукин вскочил, расплескав недопитый кофе, и уставился на озеро.

С прибрежных холмов туман уже унесло утренним ветерком, но поверхность скрывалась под рваными белыми клочьями. Он ничего не смог разглядеть, сколько ни вглядывался.

На секунду захотелось бросить все к чертям, вернуться в Пудож, написать заявление куда следует — и пусть они разбираются, какая такая чертовщина поселилась у них под боком… Но никто и ни в чем разбираться не будет, и так все ясно: старый приятель отца обвиняемой сочинил чистой воды байки в ее защиту… Тем более что много лет зарабатывал на жизнь именно такими сказочками.

Он постоял, глубоко и размеренно дыша, дожидаясь, когда утихнет всплеск адреналина в крови.

Сколько раз он со снисходительностью матерого экспедиционного волка объяснял перепуганным новичкам после таких вот звуков, что вода имеет обыкновение подмывать корни прибрежных деревьев; и они, деревья, довольно часто падают с оглушающим шлепком — так что не стоит впадать в мандраж и принимать каждый всплеск за плюханье неизвестного чудища…

Все так, только вот берега залива абсолютно безлесы, а звук от спускающихся к воде в паре километров отсюда елей, упади вдруг одна из них, ну никак не мог быть таким громким.

«Щука, — подумал он неуверенно, — здоровенная пудовая рыбина… Обычно такие крупные у поверхности за мальком не плещут, охотятся на крупную рыбу и на изрядной глубине… Но эта выбросилась зачем-то из воды и шлепнулась обратно… А звуки в тумане на редкость странно разносятся…»

Он вынес из палатки двустволку двенадцатого калибра и патроны.

Патронташ оказался закрытого типа, из трех подсумков.

Лукин откинул кожаную крышку одного — во всех гильзах виднелись тупые носики жаканов. И во втором, и в третьем подсумках тоже самое — ни дроби, ни даже картечи Паша с собой не захватил, лишь пули. Понятно…

Похоже, старый друг поверил словам дочери абсолютно и замышлял эффектную концовку в стиле Перри Мейсона: процесс, обвинитель топит Ларису за попытки уйти от ответственности с помощью бредовых историй — и тут Паша с Лукиным, кряхтя, втаскивают в зал суда громадную отрубленную башку только что застреленного ящера — всеобщее остолбенение и неизбежный хеппи энд.

Лукин переломил ружье, вложил патроны, закрыл, поставил на предохранитель.

И решил постоянно держать под рукой.

III

Озеро: Тварь

1

Лукин ненавидел бывать в деревушках, помеченных на карте мелким курсивом в скобках: (нежил.).

Даже свежесожженные селения (приходилось видеть в Африке и такие) не производили на него столь гнетущего впечатления, как медленно ветшающие дома с заколоченными окнами, покривившиеся заборы, заросшие небывало густой крапивой огороды…

Он медленно шел по главной и единственной улочке деревни и сам не понимал, что он здесь ищет.

Отпечатки огромных лап на высохшей до железобетонной твердости грязи? Или следы укусов гигантских челюстей на потемневших досках и бревнах? Не нашлось ни следов, ни отпечатков…

И на всем протяжении нескольких километров между его стоянкой и деревней не нашлось — он добирался сюда почти три часа, самым внимательным образом исследуя все полого спускающиеся к воде участки берега и подолгу осматривая в бинокль заросли камыша и озерную гладь…

Ничего.

Нашел в одном месте следы ходивших на водопой лосей и каких-то еще мелких зверьков — и все. Если в озере и обитало НЕЧТО, то на берег оно предпочитало не высовываться. И следов пребывания людей он тоже не обнаружил. Похоже, Лариса с Валерой оказались первыми за много лет посетителями заброшенного уголка…

«И понес же черт их именно сюда, — подумал Лукин с неожиданной злостью, — карта вся пестрит такими вот озерами, наверняка есть не менее красивые, так ведь нет…»

Он мысленно перебирал огромное количество фактов, старательно просеивая все, что помнил из своего огромного архива.

Много лет Лукин собирал любые сообщения о загадочных случаях, имевших место на озерах и реках разных широт: наблюдения за непонятными явлениями, сильно смахивающими на неизвестных науке существ; таинственные следы на берегах; загадочные нападения на домашних животных и странные исчезновения людей.

Только в последние годы он перестал пополнять свою коллекцию, перекочевавшую из набитых письмами и вырезками папок в компьютерные файлы, — с тех пор как по страницам желтой прессы запорхали сенсационные утки, авторы коих использовали в качестве неиссякаемых источников сведений исключительно потолок и собственный палец…

Лох-Несское диво и его младших братьев Лукин отмел сразу.

Их немало, многие курортные местечки стараются обзавестись на своих озерах чем-либо похожим. Но все они: и шотландская Морри (младшая сестричка небезызвестной Несси, будто бы живущая в Лох-Мораре, и, похоже, не выдержавшая конкуренции с родственницей в схватке за кошельки туристов); и канадские Ого-Лого и Поуник; и американский Шамп, и скримслы, которыми могло похвастаться почти каждое уважающее себя скандинавское озеро — так вот, все мифические гиганты нравом отличались на редкость кротким. Даже на многочисленных сувенирах, проспектах и календарях они отнюдь не скалили кровожадно зубы, наоборот, имели вид вполне дружелюбный, не способный отпугнуть туристов перспективой гибели на клыках ожившего мифа…

И, конечно, ни одного свидетельства о нападении живых легенд на людей в архиве Лукина не хранилось.

Но имелись в его коллекции и другие случаи — загадочные, кровавые, некоторые так и не разгаданные…

Значительная часть их была связана именно с ящерами. Не с заплутавшими меж времен динозаврами — с вполне реальными крокодилами, аллигаторами, гавиалами.

Твари эти отличаются большой подвижностью как на воде, так и на суше, а также врожденной тягой к путешествиям. И порой обнаруживаются в краях, где их появления никто и никак не ожидает (жители районов, в которых заведомо обитают подобные рептилии, приближаются к воде с куда большей осторожностью).

А еще порой аллигаторы и их собратья оказываются в совершенно не подходящих для них местах не путем естественных миграций, но случайно: сбегают из зоопарков и зверинцев или выбрасываются хозяевами, разочаровавшимися в экзотичных любимцах… И встречи ничего не подозревающих граждан с оголодавшими беглецами завершаются весьма печально.

Но подавляющее число таких историй произошло отнюдь не на севере Европы — за океаном, в Америке и в других теплых краях.

При всем напряжении фантазии Лукин никак не мог представить, как такое могло оказаться здесь: зоопарки и цирки по здешним берегам никогда не путешествовали, и в окрестностях не наблюдалось новорусских вилл, в бассейнах которых мог бы обитать ящер, способный напасть на человека…

Хотя, хотя, хотя…

Лукин смутно помнил, что на похожем глухом озере в Псковской области лет двадцать или двадцать пять назад несколько сезонов проводился эксперимент по выживанию крупных приматов, шимпанзе и горилл, в наших условиях.

На остров (волосатые родственники человека плавать почти не умеют) весной выпускали партию обезьян, и до осени они существовали под наблюдением ученых исключительно на подножном корму.

Все шло хорошо, аборигены знойной Африки быстро переключились с бананов на ягоды, орехи и грибы, ловили и ели лягушек, личинок и улиток. Уже шли разговоры о попытке оставить часть зверей на зимовку — шерсть достаточно густая, живут же в Японии обезьяны в зоне вечных снегов.

И тут случился казус: с острова бесследно исчезла пара горилл…

О похищении речь не шла, горилла сама кого хочешь похитит — не то парочка самостоятельно освоила нехитрое искусство плавания, не то использовала в качестве плота прибитое ветром к острову большое дерево. Эксперимент быстренько свернули, а по ближайшим районам много лет гуляла, на радость любителям нездоровых сенсаций, легенда о диких и волосатых лесных людях…

Лукин достал блокнот и записал быстрым почерком: «Проверить, не было ли на озере ученых? Чем занимались?»

2

Подсознательно ему хотелось, чтобы давящая на психику деревня оказалась покинутой из-за происшествий с местными жителями: бесследно исчезавшая скотина, непонятным образом опрокидывающиеся при тихой погоде лодки или еще что-либо подобное.

Это могло бы дать хоть какой-то след в его слепых поисках.

Но действительность (Паша успел рассказать в их первый и последний совместный вечер на озере) была проще и грустнее.

Деревня умирала постепенно: сначала укрупнили совхоз, затем закрыли школу и амбулаторию — молодые, кто с детьми, поневоле потянулись в поселок, на центральную усадьбу; оставались доживать старики, а их становилось все меньше; магазинчик работал сначала три дня в неделю, потом день, потом поездила один сезон автолавка — и это прекратилось; электроветку, обрывавшуюся часто по зимнему времени, до весны не чинили — дорогу не чистили, машине монтеров не пробиться…

И оставшиеся старики съехали помаленьку к цивилизации поближе, в поселок; одно время наезжал кое-кто на лето, потом перестали — дорога почти непроезжая, электричества нет, телефона нет, магазина нет…

Остался труп, разлагающийся труп когда-то живого места.

Пашка говорил, что даже охотники, забредавшие сюда про осеннему времени, избегали постоя в заброшенных домах: дескать, в оставленном людьми жилье быстро заводятся и слишком вольготно чувствуют себя жильцы другие…

Чепуха, конечно, но он почувствовал нешуточное облегчение, выехав наконец из деревни.

Дальше вдоль озера дорога шла абсолютно никакая — похоже, и в лучшие времена никто, кроме тракторов и лесовозов, по ней не ездил. Пришлось почти сразу включить второй мост, но трижды и это не помогало — Лукин вылезал из кабины, нарубал в окрестных зарослях жерди и мостил импровизированные гати — родники дальнего берега, за деревней вовсе уж низкого и болотистого, не смогло иссушить даже нынешнее небывало жаркое лето…

Топор легко вгрызался в податливую древесину ольховой поросли — работа чисто механическая, руки делали все почти без участия сознания и Лукин продолжил свои прерванные визитом в мертвую деревушку дедукции.

Следующим пунктом повестки у него шли рыбы.

Вообще-то люди едят рыб гораздо чаще, чем рыбы людей.

Но в этом правиле, как и во многих других, встречаются исключения — есть уголки, где люди составляют преимущественную пищу некоторых рыб. На иных островках Океании земля в большом дефиците, под кладбища свободного места нет — хоронят в океане, на радость прибрежным акулам. В бухтах, служащих местом упокоения аборигенов, акулы разжиревшие и ленивые (их не ловят — табу!) и к добыванию другой пищи уже не способные.

3

Акулы…

Это вариант, это уже версия. Лукин хорошо знал, как в крохотном мозгу морских хищниц порой что-то закорачивает, и в результате их охватывает непреодолимая страсть странствовать по пресным водам.

Несколько лет назад два американца вышли на речку половить рыбки (а если говорить начистоту — побраконьерствовать лосося). Финал ловли удивил — гигантская рыбина накрутила на себя несколько перегораживавших речку сетей и, с огромным трудом вытащенная на берег, оказалась белой акулой почти в тонну весом. Самое любопытное в том, что эпопея происходила на речке шириной не более двадцати метров и на расстоянии почти полутора сотен миль от атлантического побережья. Власти, кстати, не стали затевать иск о браконьерстве; больше того, вполне представляя, что могла натворить такая зверюшка с ничего не подозревающими людьми, отдыхавшими на речке, — даже выписали премию ловцам для компенсации изодранных снастей.

Не всегда подобные истории заканчивались удачно.

Известный ловец акул капитан Янг в своей книге упоминал кровавую драму, развернувшуюся на другой небольшой реке, опять-таки в США. Там были жертвы — рыбак (его лодку, кстати, тварь тоже опрокинула!), несколько купавшихся мальчишек и собака; в конце концов акулу изловили, и большей части нападений вполне удалось бы избежать — но никто не сумел сразу поверить, что в их речке могло завестись такое…

«Вот это очень похоже… — думал Лукин. — Не фантастика типа „Легенды о динозавре“… Замкнутых озер здесь мало, почти все сообщаются между собой протоками или речками, — и имеют водную связь с морем. Правда, в наших северных морях акулы с репутацией людоедов редко встречаются… так ведь и купальщиков не густо, не Австралия. Но сельдевая акула вполне обычное дело — режет, как ножом, сети, ворует рыбу, промысловики ее ненавидят… На человека вроде не нападает, но профессионалы считают потенциально опасной любую акулу длиннее метра. Если такая четырехметровая рыбка, или несколько рыбок, умудрились сюда просочиться… привычной пищи нет… могли вполне напасть на лебедя… и на человека. Значит тварь (твари?) голодная. Значит поймать ее можно… при наличии необходимого оснащения…»

Лукин живо представил картину: уазик медленно подруливает к районной прокуратуре, сзади на импровизированной волокуше тащится огромная туша, вычерчивая зигзаги в пыли слабо конвульсирующим хвостом.

А потом, когда все для Лариски благополучно закончится, огромная голова, высушенная и залакированная, украсит стену его кухни, среди навеки оскалившихся щук, судаков и тайменей — и они сразу покажутся мелкими и несерьезными.

Это будет рекорд мира для пресноводных водоемов: в полном смысле во-о-о-от такая! Удочку можно будет сломать о колено, поставив ногу на голову побежденного монстра — крупнее все равно в жизни не поймаешь.

4

Дорога, пусть и плохая, закончилась — уперлась в канаву глубиной метра два с лишним, с крутыми откосами. Наводить переправу еще и здесь Лукин не собирался, до вытекающего из озера потока оставалось меньше полукилометра, он решил прогуляться пешком. Достал из машины удочку и спиннинг — ему хотелось все же отведать ухи, пакеты быстрого приготовления также быстро и надоели. Ружье на всякий случай прихватил с собой, закинув на спину…

Дошел он минут за двадцать, рыбалка не задержала — с этого берега тоже абсолютно не клевало. На блесну позарился единственный окунек-маломерок, отпущенный Лукиным обратно в озеро…

«Интересно, связано бесклевье как-то с моей гипотезой?.. Сколько надо акул, чтобы серьезно обезрыбить озеро таких размеров?.. Не похоже… тут что-то другое… Какая-нибудь магнитная буря, отбившая рыбам аппетит дня на три, они на такое чутко реагируют…»

Течение в вытекавшей из озера протоке оказалось довольно быстрым, а ее размеры вполне подходящими — легко могла прокрейсеровать и оказаться в озере хоть двадцатитонная китовая акула. Китовые, правда, на людей вроде не нападают… Ниже по течению доносился ослабленный расстоянием шум воды (порог? перекат?) и Лукин отправился на звук, продираясь сквозь густой прибрежный подлесок, никаких троп здесь не осталось.

Там шумел водопад, невысокий, метра два с половиной, но живописный — за ним поток резко замедлял свой бег и разливался на болотистой низменности поросшим осокой озерцом, на карте не обозначенным.

«Вот так…. И никакая акула тут не проплывет вверх по течению. Хотя… для лососей такой водопад не преграда, они запрыгивают и на более высокие…»

Перед глазами встала совершенно живая картина: вода внизу, под водопадом, в вымытой падающей струей яме внезапно вскипает, огромная четырехметровая серая туша взлетает в воздух и с шумом и фонтаном брызг хлопается уже наверху, по другую сторону преграды.

Он спустился вниз, куда падала струя и понял, что нарисованный воображением прыжок нереален — яма буквально набита попадавшими сверху корягами и топляками, вблизи видневшимися сквозь воду. Сразу за ямой река мелко струилась по гальке, он легко перешел ее вброд в сапогах, не замочив ног.

Ну вот, придется акул из списка возможных разгадок вычеркнуть.

Сценария для очередных «Челюстей» тут не будет. Заодно можно вычеркнуть китов-убийц, косаток-людоедов и прочих морских млекопитающих. Кроме, пожалуй, ластоногих. Те могут обползти водопад и вполне способны к обитанию в озерах, в иных даже живут постоянно: в Ладоге, в Байкале… И, некоторые, по крайней мере крупные, тюлени охотно подкрепляются водоплавающими птицами.

Но нападение на человека. сомнительно. Мутант-людоед? Еще более сомнительно. Да и не мог подолгу наблюдавший за озером Лукин не заметить тюленей — они и на берег выбираются, и на поверхности появляются достаточно часто…

Делать нечего, надо искать другое решение.

…Рыба ниже водопада, в маленьком заросшем озерце клевала отлично, хотя солнце еще только начало клониться к закату.

Бойкие щурята и некрупные окуни, казалось, выстроились в очередь за блесной — отроду не виданной ими металлической игрушкой. А спустя час, когда Лукин собрался уже уходить, поплавок, неподвижно стоявший у края зарослей, лег на бок и неторопливо поплыл в сторону. Лукин подсек и осторожно вытащил на низкий берег упорно сопротивлявшегося леща не менее двух килограммов весом. Он глядел, как рыбина лениво шевелит жабрами, и в голове у него медленно созревал план — смутный, пока не оформившийся план.

Лукин завернул в намоченную рубашку слабо возражавшего леща, натянул энцефалитку на голое тело, закинул за спину двустволку… Подхватил удилища, мокрый сверток и связку остальной рыбы и поспешил к уазику.

Завел двигатель и неприятно удивился, бросив взгляд на указатель топлива. Запрокинув над горловиной бака двадцатилитровую канистру, подумал, что завтра надо будет съездить в Пудож: запастись бензином, позвонить кое-кому в Москву, попытаться кое-что разузнать про здешние места.

Но сначала, с утра, он попробует реализовать свой план.

5

Ожидая, когда чуть остынет котелок с аппетитно пахнувшей двойной ухой, он снова перебрал в уме все свои сегодняшние выкладки.

Неувязок пока не видно, известные факты не оставляли места для реликтовых ящеров и незваных морских пришельцев — надо искать что-то свое, местное, пусть и очень редко встречающееся… Либо выросшее до гигантских размеров. Все опять сходилось на огромной рыбе, а единственная рыба наших пресных вод, известная хоть и редкими, но не уникальными нападениями на человека — это сом.

Среди побежденных Лукиным речных и озерных гигантов сомы как-то не встречались — может потому, что в местах, где ему доводилось ловить, усатые донные хищники максимальных своих габаритов не достигали. Даже на Балхаше, казалось, сомами кишевшим, самые большие выловленные им экземпляры тянули килограммов десять-двенадцать — по сомовьим масштабам маломерки. А вес и размеры настоящих гигантов измерялся метрами и центнерами.

На совести медлительных (относительно, конечно) монстров, гонятся за рыбами уже не способных, числились и собаки, и пришедшая на водопой скотина, и вообще любая переплывающая водоем живность.

И люди — чаще всего купающиеся дети.

После каждого такого случая на сома-людоеда начиналась самая беспощадная охота, где речь уже не шла о разрешенных и запрещенных снастях, сроках и способах ловли — и люди не успокаивались, пока не уничтожали усатого убийцу.

Образ действий здешней твари подходил для сома как нельзя лучше — Лукину приходилось видеть, как некрупные сомики хватают с поверхности воды зазевавшихся утят — в истории с лебедями все повторилось один к одному, за исключением масштаба.

Но была и одна загвоздка.

Сом рыба теплолюбивая, и, чем дальше к северу, тем меньших размеров достигает — и между 60-й и 65-й широтами (в зависимости от местных климатических условий) перестает встречаться. Находка усача столь гигантских размеров здесь, среди северной тайги — явление уникальное.

«А кто говорит, что мы имеем дело с чем-то обыденным? — подумал Лукин с неожиданной злостью, неизвестно кому адресованной. — Это, черт возьми, не более уникально, чем не пойми откуда взявшийся звероящер или заглянувшая на променад акула-людоед…»

Он закончил хлебать отменно вкусный бульон (по местному — юшку) и нацелился на разварившуюся рыбу.

И тут ему в голову пришла еще одна мысль. Он взял в руки голову щуренка (положенную в котелок еще в первый заклад, для навара, а потом извлеченную) и осторожно развел, насколько смог, челюсти. Заглянул в глотку и попытался прикинуть размер щучины, способной заглотить взрослого человека.

Огромными щуками, в отличие от сомов (а также акул, крокодилов и динозавров), Север славился…

6

Утро вновь выдалось туманным и прохладным.

На сей раз, наученный горьким опытом, Лукин ночевал в спальнике, не мерз, и никакие кошмары его не мучили. Он встал, позавтракал (вчерашняя уха превратилась за ночь во вкуснейшее заливное); поскреб ногтем седеющую четырехдневную щетину и решил отращивать бороду; больше ничем заниматься не стал — ему не терпелось осуществить свой вчерашний план.

Просторный садок болтался в воде, привязанный к чахлому, приютившемуся среди прибрежных камней кустику. Лещ за ночь набрался сил и отдохнул после вчерашней нелегкой дороги, проделанной им в тесном бачке из нержавейки — рыбина держалась в воде прямо, не пытаясь завалиться на бок, и достаточно бодро шевелила хвостом, плавниками и жабрами…

Лукин отнес садок подальше от воды и осторожно продел под жабры леща крючок своей диковинной, слаженной вчера снасти.

Огромный двойной крючок, габаритами не меньше якорька для легкой лодки, был наскоро выгнут из мягкой, тонкой проволоки и не имел зазубрин — хищника, соответствующего размерам живца, такая снасть удержать никак не могла. Спиннингом Лукин рисковать не стал, укрепив запасные кольца на срезанную вечером рябиновую жердинку. Катушкой служил мощный мультипликатор, оснащенный тремястами метрами прочнейшего плетеного шнура — вещь исключительно для морской ловли, прихваченная им после сбивчивого телефонного рассказа Паши.

В сборе снасть смотрелась на редкость удивительно.

«Надо послать конструкцию в журнал „Рыболов“, — подумал он, — универсальная снасть для проверки наличия в водоеме питающихся человечиной чудищ, оригинальная авторская разработка Игоря Лукина, все права защищены….»

Лещ стоял у берега, недоуменно двигая жабрами, и не верил нежданной свободе. А потом с удивительной для толстого неуклюжего тела скоростью рванул золотистой молнией в глубину. Мультипликатор, который Лукин забыл смазать, протестующе взвизгнул.

Это была самая удивительная ловля на живца в его жизни — на огромного, двухкилограммового живца, превышающего размерами среднюю добычу столичных кружочников и жерличников.

Лещ несколько раз пытался пойти вдоль берега, но Лукин пресекал его попытки, поворачивая на прежний курс осторожным натяжением лески. Наконец, примерно в полутора сотнях метров от берега, живец прекратил свое движение вглубь и плавал туда-сюда почти на одном месте, постепенно сдвигаясь влево. Лукин решил, что расстояние достаточное, лодка Валеры опрокинулась еще ближе к берегу.

Монотонное занятие продолжалось почти час: он то подматывал, то отпускал леску, стараясь держать ее натянутой. И ежесекундно ожидал, что лещ панически задергается, когда на него надвинется там, в придонном сумраке, громадное НЕЧТО.

Но лещ не дергался, тянул спокойно, и Лукин понял, что опять ошибся — или тварь (твари?) не избрала местом обитания именно этот залив, или она не питалась рыбой, или, чем черт не шутит, жила только в его воображении, растревоженном сказочкой Ларисы…

Лещ не метался в испуге — сокрушительный рывок согнул удилище в дугу, оно хрустнуло и следующую долю секунды было буквально выдрано из рук. Казалось, что за рыбачью снасть случайно зацепилась субмарина и спокойно проследовала дальше своим курсом…

Лукин оцепенело смотрел на мирно покачивающееся у берега удилище, точнее сказать, на два его обломка — они не шевелились и все происшествие, мгновенное и неожиданное, уже казалось наваждением, спонтанной судорогой в напряженных руках.

Он медленно наклонился, подтянул к берегу свой рябиновый спиннинг за привязанную к комлю страховочную веревку и попытался смотать безвольно провисшую леску — не получилось, ручка мультипликатора намертво заклинилась — пришлось выбирать руками; прочнейшая плетенка лопнула примерно посередине.

Конечно, он не надеялся вытащить тварь — лишь оценить за несколько секунд, пока не разогнулся мягкий и тупой крючок, мощь ее рывков и, может быть, при удаче найти на пластичной проволоке следы зубов — реальную улику, позволяющую сделать хоть какие-то выводы. Ну что, мощь он таки оценил…

«Одним ударом сломать удилище, заклинить катушку и оборвать леску… да-а-а, такое надо суметь… Обычно рвется или ломается одно, самое слабое звено снасти… если б я привязал страховочный конец к поясу, а не с камням, и крючок был бы настоящим… хорош бы я оказался, хорош и, вполне возможно, вкусен…»

Тут он вспомнил про динамит.

Нет, конечно, не про динамит — главное изобретение старины Нобеля давно уже не в ходу — про десяток тротиловых шашек, спрятанных в укромном уголке машины (детонаторы и шнуры Лукин унес от греха подальше в палатку).

Глушение реликтовых ящеров взрывчаткой как-то не входило в арсенал методов исследований, которым он посвятил треть жизни, — и шашки напрочь вылетели из головы. А ведь если связать их вместе и если тварь далеко не уплыла, то можно легко и просто объяснить ей, что на каждую подводную лодку найдется своя глубинная бомба…

Озеро от мощнейшего подводного взрыва спас простой и неприятный факт, хорошо известный Лукину — всплывает обычно не более десяти процентов глушеной рыбы, причем самая крупная, как правило, тонет. Но задачей было не убить монстра, а явить добычу пред очи изумленной общественности… Нырять же за оглушенной тварью он не стал бы и под дулом пистолета, даже при наличии акваланга…

«Стоп! — сказал себе Лукин. — Акваланг… здесь ведь довольно долго ныряли два аквалангиста… и ничего странного с ними не произошло… черт, это ломает всю схему… Или они не заходили в воду, а просто написали в отчете, что искали тело и не нашли? Еще одна загадка…»

7

На сей раз он собирался в город неторопливо и обстоятельно.

Сложил все имущество в палатку, самое ценное забрал в машину, поглядел еще раз на озеро, совершенно очистившееся от тумана. И не спеша порулил знакомой дорогой.

По пути предстояло решить главный вопрос: как распорядиться полученной информацией?

К стражам порядка идти не с чем. Что мог он им предъявить: сломанную палку и оборванную плетенку, способную корчевать подводные пни? Нет, туда стоит отправляться с трофеем; но вопрос в том, как трофей раздобыть.

Попробовать в одиночку? После утреннего фиаско у Лукина созрел план, но — рискованный, очень рискованный… Только голливудские чудища спокойно открывают пасть и позволяют герою запихать туда кабель высокого напряжения, или гранату с выдернутой чекой, или лодочный мотор с бешено вращающимся винтом.

Попробовать отыскать сподвижников на такое дело? Кого? Насчет властей все понятно… Друзья Пашки? Слишком долго они не встречались, Лукин не знал никого из нынешних… хотя нет, кого-то Паша упомянул в связи с чем-то… но вроде то был не друг, коллега по работе и на такую авантюру едва ли согласится…

В принципе, в Москве можно поискать энтузиастов охоты за реликтами, но потребуется время, которого нет… За шесть-семь лет, с тех пор как Лукин отошел от криптозоологии, почти всех былых соратников он потерял из вида, а тварь не станет услужливо ждать под одним и тем же бережком.

Последний вариант — найти компаньонов среди здешних рыболовов и охотников, у них обычно хватает любителей острых ощущений, а про монстра-людоеда трубить не обязательно… Рассказать, что на озере обнаружен экземпляр сома, достойный книги Гиннеса (или щука невообразимых размеров) и, вполне возможно, добровольцы для поимки найдутся.

Но было еще подсознательное желание — сделать все самому, настоящий поединок бывает один на один, много ли чести завалить хищника на облавной охоте — зверя, выслеженного егерями и подставленного тебе под безопасный, с вышки, выстрел толпой загонщиков. К чертям, пусть так охотятся престарелые президенты и генсеки, Лукин слишком много лет искал именно это, чтобы вот так спокойно отдать в чужие руки.

Он удивленно отметил про себя странный факт — как на редкость быстро прошел шок от осознания себя сказочником, совершенно неожиданно оказавшимся в эпицентре событий собственной сказки — страшной и кровавой сказки.

Как бы, интересно, отреагировал Герберт Уэллс, если бы углядел из окна своего викторианского особняка приземлившихся в собственном его парке кошмарных осьминогов-марсиан? Или, мирно потягивая сигару у камина, почувствовал бы на глотке жесткие и холодные пальцы человека-невидимки?

Лукин же чувствовал азарт — азарт охотника, после многодневных бесплодных скитаний по саванне увидевшего наконец у водопоя свежий след львиной лапы… И не думающего, что как раз сейчас из зарослей за ним могут следить немигающие желтые глаза…

IV

Город: Маркелыч и другие

1

Телефонная связь приятно удивила.

Лукин по привычке ждал, что придется, надрывая связки, орать в трубку, прикрывая свободное ухо от воплей других граждан, пытающихся докричаться до далеких родственников. Что придется с трудом разбирать в ответ неразборчивое, как сигналы иных цивилизаций, бормотание собеседника.

Но слышимость оказалась идеальная, словно слегка удивленный голос Володи доносился по проводам не из Москвы, а из соседней комнаты, максимум — из соседнего с главпочтамптом дома… Володя Дземешкевич — старый знакомый, почти единственный из круга общения Лукина, бывший «на ты» со всякой сложной электрикой и электроникой…

В свое время Володя внес немалую лепту в развитие советской криптозоологии. Сам в экспедиции, впрочем, не выезжал. Но изобретенные и собранные им приборы обязаны были реагировать на всевозможные возмущения, вызываемые проплывающим (или проходящим) мимо монстром — и зафиксировать чудо природы на сверхчувствительной пленке…

Ничего сногсшибательного, конечно, техника Дземешкевича не запечатлела, но отнюдь не по его вине — аппаратура работала безупречно даже в руках далеких от техники гуманитариев… Импортные аналоги самоделок стоили десятки и даже сотни тысяч долларов, но Володя работал над темой на чистом энтузиазме и брал с небогатых криптозоологов лишь стоимость деталей…

Сейчас Лукин детально, не считаясь с набегающим временем и тарифами, объяснял Дземешкевичу, какой прибор он ждет от него на сей раз.

— Все понятно, ничего особо сложного, все схемы стандартные… но мощность ты просишь… хе-е… — Володя помолчал и наконец решился задать вопрос. — Игорь, слушай, неужели ты все-таки…

Он не договорил, но Лукин прекрасно понял, что он имел в виду.

— Да. Шанс большой… Но без твоей помощи мне его не зацепить. Когда будет готов аппарат?

— Ну-у-у… Сегодня суббота, если в понедельник начать… где-то к следующим выходным можно будет вам отгрузить… У вас там станция, грузобагаж принимающая, есть рядом?

Лукин закусил губу. О том, что сегодня суббота, он, напрочь выпавший на озере из обыденного хода времени, даже и не вспомнил.

— Послушай меня внимательно, Володя. Я никогда не давил по срокам, но сегодня вопрос стоит о жизни и смерти — в самом прямом смысле слова. И одна, как минимум, смерть уже была. Подумай, что тут можно сделать: радиотолкучки по выходным работают, и у вашего брата-технаря с деньгами зачастую не густо — найми помощников, сколько надо; если есть другие заказы — отложи, все неустойки я покрываю… Аппарат был позарез нужен еще сегодня утром. Поэтому не скупись, обещай людям любые надбавки за срочность. А теперь подумай и назови реальный срок.

Лукин говорил жестко, командным тоном. Он знал, что Володя человек мягкий и уступчивый, неспособный сопротивляться такому давлению; знал — и никогда этим не пользовался. До сегодняшнего разговора…

Теперь Дземешкевич молчал гораздо дольше, что-то про себя прикидывая и рассчитывая. Лукин ждал, нервно барабаня пальцами по стеклу телефонной кабины.

— Во вторник вечером, — ожила примолкшая трубка. — Раньше никак не справиться. И будет дорого — придется брать готовые импортные узлы, искать что подешевле некогда… И как вам пересылать при такой спешке?

— Не говори «вам», Володя. Я сейчас один, совсем один… О пересылке не думай, прилечу и все заберу сам. Сколько это примерно будет весить?.. И стоить?..

Володя назвал две цифры.

— Отлично, — сказал Лукин, не выдавая неприятного удивления. — Значит договорились, днем во вторник я позвоню. До встречи.

«Да-а-а, тварь влетит в копеечку… — подумал Лукин. — Ладно, квартира есть, машина есть, дети взрослые и зарабатывают больше родителей… Ни к чему долларовые заначки по большому счету. А если прикинуть, сколько я истратил за всю жизнь на снасти, лодки, оружие, патроны, — получится в несколько раз больше. Незачем считать расходы, такой шанс выпадает раз в жизни…»

Так, теперь в гостиницу, переодеться и привести себя в порядок — некоторые запланированные встречи, пожалуй, требуют имиджа столичного журналиста, а не пропахшего костром таежного бродяги. Потом — в больницу к Паше.

2

— Игорь Евгеньевич! Игорь Евгеньевич!

Крик догнал Лукина, когда он пересекал небольшую площадь перед больницей, направляясь к уазику — теперь машина резко контрастировала со своим выбритым, чистым и подстриженным водителем в элегантном костюме. (К Паше его не пустили, коротко сообщив — состояние удовлетворительное.)

Вслед за криком послышался торопливый топот. Лукин, поначалу не реагировавший (не такие уж у него редкие имя с отчеством), не выдержал и обернулся. Бежавший по площади мужчина был невелик ростом, тщедушен и немолод, почти ровесник. Направление его забавной трусцы не позволяло усомниться, что имел он в виду именно Игоря Евгеньевича Лукина.

— Здравствуйте… едва успел… чисто случайно… мне сказали, что вы пошли к почте… думал, не успею…

Лукин поздоровался, недоуменно подняв бровь — лицо мужчины, обрамленное бородкой и очками в старомодной, под панцирь черепахи, пластмассовой оправе, казалось совершенно незнакомым. Джинсовую курточку неизвестного украшал круглый гринписовский значок, под мышкой он держал пухлую потрепанную папку на тесемках.

Незнакомец отрекомендовался Александром Завьяловым, местным экологом, тут же потребовал называть его Сашей, и продолжал не слишком связно тараторить, не давая Лукину вставить ни слова:

— Нам обязательно надо с вами поговорить… тут у меня такие материалы… я знаю, вы много писали на темы природы… да, да, я читал и статьи, и книги… Вы обязательно должны мне помочь… у нас тут заговор молчания… мафия, настоящая мафия… район на грани экологической катастрофы… никому не до чего нет дела, знают и молчат, все подкуплены… Случайно узнал про ваш приезд… сказали, что вы на почте… думал, не успею… Вам обязательно надо изучить эти материалы…

Лукин подумал, что стоя посередине площади, они с бурно жестикулирующим экологом (на голову его ниже и весящим в два раза меньше) выглядят довольно комично. И решительно направился к кафе, находившемуся тут же неподалеку. От нежданного собеседника надо избавиться, вопросы экологии мало сейчас интересовали Лукина, — и проще всего послушать, покивать и забрать папку, якобы для изучения.

В кафе Завьялов оживился еще больше; не слушая возражений, заказал две кружки пива, себе и Игорю Евгеньевичу, и начал засыпать его информацией: кто, где и чем отравляет мать-природу в ближайших окрестностях.

Поток слов, в котором мелькали залповые выбросы, предельно-допустимые концентрации и названия западных экологических фондов, скользил мимо сознания слушателя, механически кивавшего и вставлявшего утвердительные междометия.

Эколог-одиночка казался сдвинувшимся на больном вопросе. К тому же Лукин знал совершенно противоположную вещь — район в экологическом отношении один из самых благоприятных. Предприятий, способных хоть что-то отравить, — раз, два и обчелся.

И тут сторонник зеленого мира сказал слова, моментом согнавшие расслабленное благодушие и заставившие слушать самым внимательным образом.

— Теперь о радиации… — защитник природы сделал многозначительную паузу и затеребил свою козлиную бородку, казавшуюся делом рук бесталанного гримера. — АЭС никаких, слава Богу, у нас нет, но… (снова многозначительная пауза) в восемьдесят четвертом в Пелус-озеро упал спутник «Космос-954»… Взлетел в Плесецке и грохнулся через несколько минут… Да-да, я сам говорил с людьми… многие видели, как горящие обломки летели над тайгой… и взрыв от падения слышали… Но главное не в этом…

Он сделал еще более многозначительную паузу, округлил глаза и произнес драматическим полушепотом:

— НА БОРТУ СПУТНИКА БЫЛА ЯДЕРНАЯ УСТАНОВКА!

И снова зачастил:

— Звездные войны, помните? Тогда во всех газетах… про Рейгана и его звездные войны… А сами готовились потихоньку… всякую гадость на орбиту выводили…

«Неужели оно? Недостающий кусочек головоломки? Насколько можно доверять доморощенному экологу? Большая часть его рассказов — просто бред сивой кобылы… Но и самая глупая курица способна отыскать жемчужное зерно в навозной куче…»

А Завьялов взахлеб твердил о собранной в окрестной тайге морошке, светившейся по ночам; о переселенных под разными предлогами деревушках; о перелетных птицах, изменивших маршруты пролета и огибающих зараженное место.

Лукин решил сблефовать, проверив эколога, и спросил с видом знатока, помнящего все номера и даты запусков советских спутников:

— Но ведь вышло сообщение ТАСС об успешном выводе «Космоса-954» на орбиту?

— Да-да, — закивал борец за экологию, обрадованный заинтересованностью собеседника. — Тогда сообщения появлялись только после успешных запусков… и тот «Космос» на самом-то деле — 955-й!

«Если совпадение, то весьма странное, — размышлял Лукин. — До Пелусозера от моего несколько километров, а визуально в тайге с приличного расстояния точнее место падения и не определить… Что радиация служит толчком для всяческих мутаций, известно и школьнику. Но гигантизм и вкус к человечине… хм… Видали мы мутантов, чаще всего это зрелище не страшное, скорее жалкое. Нарушены покровы, конечности недоразвиты… Но чем черт не шутит, я в конце концов не профессионал в генетике и мутациях…»

3

От навязчивого эколога он отделался, пообещав позвонить после изучения папки.

Труднее было отделаться от впечатления, что в рассказе про канувший в озеро спутник имеется какая-то несуразность, пока не замеченная… Или даже не в рассказе, а в попытке Лукина принять его за объяснение и причину всех загадок.

И еще один момент. Плесецк расположен от озера почти точно на восток… Ракеты, насколько знал Лукин, взлетают не вертикально и не произвольно, они все отклоняются в одну сторону… что-то там связано с вращением Земли… вот только куда: на восток или на запад?.. он не помнил… школьный курс, элементарщина, но все напрочь позабылось…

Лукин сидел в кабине уазика с неработающим двигателем и пытался восстановить в памяти основы космической баллистики; потом плюнул на безнадежную затею и поехал разыскивать районное общество рыболовов и охотников.

Разместившиеся в крохотной и обшарпанной одноэтажной халупе три комнаты охотобщества изнутри выглядели вполне прилично. Но их владельцы под прикрытием невинной вывески явно занимались бизнесом самого криминального плана — судя по реакции на появление Лукина симпатичной девушки лет двадцати с небольшим, из которой состоял весь наличествующий на данный момент штат администрации общества.

Девушка испугалась так, что сразу стало ясно: тут речь идет не о банальных «левых» путевках на охоту и не о растрате членских взносов… Охотничьи боссы, читалось в глазах девушки, по меньшей мере выписывали рекомендации для приобретение нарезных карабинов с оптикой на имя столетних пенсионеров, а поступали те стволы в арсеналы киллеров мафии. Вполне возможно, этим преступная деятельность местных охотников не ограничивалась, широко охватывая и другие статьи уголовного кодекса.

Лукин понял, что его костюм и дипломат сыграли роль, обратную задуманной. Гораздо больше сейчас пригодились бы сапоги и прожженная у костра ветровка — девушка приняла его за проверяющего из какой-то грозной конторы, мгновенно замкнулась и на вопросы отвечала почти односложно: председателя общества нет — в отпуске; и заместителя нет — в отъезде;. и бухгалтер тоже в отпуске; и вообще никого нет, она тут одна, но ничего не знает; а все документы и печать в сейфе, ключей от которого у нее тоже нет…

Лукин, импровизируя на ходу, изложил почти правдивую легенду: он — столичный писатель и журналист, пишет о реликтовых монстрах и хотел бы поговорить с кем-нибудь из знатоков здешних отдаленных озер о бытующих, по его сведениям, в народе рассказах про разных живущих в воде чудищ. Легенда не сработала — девушка ее, похоже, просто не услышала.

Писательское удостоверение Лукина тоже не произвело ни малейшего впечатления — его напуганная собеседница осталась в убеждении, что рядом в кармане может лежать и другая корочка… Налоговой полиции, например.

Все понятно — лето, межсезонье, разъехались кто куда, бросив дела на ничего не понимающую и боящуюся ответственности девчушку — помощи отсюда ему никакой не дождаться.

Распрощавшись и направившись к выходу, он остановился, привлеченный чучелом гигантской щучьей головы, висевшим над дверью.

Неизвестный таксидермист создал прямо-таки трагическую композицию: широко распахнутая пасть, усеянная огромными зубами, готова ухватить гуся-казарку (тоже, понятно, чучело); казарка навеки застыла в позе взлета — шея, голова, тело и лапы вытянуто в струнку, крылья напряженно раскинуты — и совершенно непонятно, успеет птица спастись или спустя долю секунды станет добычей алчного чудища…

Табличка под композицией сообщала, что чудо-щуку весом сорок шесть килограммов с какими-то граммами изловили четырнадцать лет назад в водах Порос-озера. О снасти табличка деликатно умалчивала — уж не удочка и не спиннинг, понятное дело…

«Вот так оно и было, — подумал Лукин. — Хап — и нету… Сорок шесть кило, почти три пуда. Для щуки не предел, есть исторические свидетельства и куда более крупных экземплярах… Щуки, как и все рыбы, растут всю жизнь… правда, с каждым прожитым годом все медленнее и медленнее… А если какой-то внешний толчок сломает природный регулятор роста? И рыбка будет прибавлять в весе и размере с той же скоростью, что и в первые годы жизни? Тогда, товарищ Лукин, можно спокойно перестать ломать голову, как здесь, на севере, мог оказаться сом-гигант, типичный для южных рек… Неужели все-таки спутник с ядерной начинкой?.. Или редчайшее, один шанс на миллион, проявление теории вероятности?»

Ладно, поймаем — посмотрим…

4

Говоря девице про легенды о местных озерных чудищах, Лукин не кривил душой.

Такие легенды в его архиве действительно хранились. Таинственные обитатели водных глубин (по одному на каждое озеро) именовались Водяными Хозяевами, в других вариантах — Чертушками.

Чертушка имел облик либо гигантской рыбы, либо человекообразного существа со многими рыбьими чертами и повадками. К обитателям суши Водяные Хозяева вражды не питали, больше заботясь о благоденствии рыбьего населения озер; но порой люди, слишком хищнически истреблявшие водных обитателей, в один злосчастный день не возвращались с рыбалки…

Старые рыбаки, чтящие традиции, старались на новом месте лова всегда бросить в воду какой-либо подарок — задобрить Чертушку. И сети их после этого всегда были полны…

У Лукина такие легенды проходили по пятому разряду — фольклор и откровенные байки, в своих построениях он их в расчет не принимал. Но теперь, в свете последних событий, подумал, что, может быть, зря поспешил отбросить старые сказки…

Теоретически, почему бы одной рыбине не избегнуть всевозможных превратностей жизни и не достигнуть мафусаиловых лет и, соответственно, невиданных размеров? В любой сказке, как известно, лишь доля сказки…

«Хватит копаться в рыбацких байках, — подумал Лукин. — Потому что в тех историях поймать Чертушку никому и никогда не удавалось. И даже любая попытка завершалась печально… А утренний эксперимент показал, что здесь просто животное — пусть огромное, пусть пока непонятное — но, безусловно, смертное и никак не сверхъестественное…»

Теперь предстояло отыскать Пашиного не то друга, не то коллегу… вроде по фамилии Ковалев… где-то лежал тут в бардачке блокнот с телефонами.

5

Слава К. — так он был обозначен в Пашиной записной книжке — действительно оказался тем самым коллегой Ковалевым, которого он искал; и спустя час после телефонного разговора Лукин сидел на крохотной кухоньке его двухкомнатной квартиры.

Разговор пошел легко, вопреки первоначальным опасениям — Слава оказался в курсе всего, что произошло с Ларисой, Валерой и Пашей — но почти сразу Лукин понял, что не пойдет с Ковалевым ни в горы, ни в разведку. Ни на охоту за ТВАРЬЮ.

Ковалев вполне годился Лукину в сыновья — лет тридцать, или даже чуть меньше — был умен и прагматичен, даже особо и не стараясь свой прагматизм замаскировать.

В озерного монстра он, насколько понял Лукин, абсолютно не верил, не стоило и стараться, приводя теоретические выкладки и практические доказательства — такое, надо понимать, лежало вне его представлений о жизни. Ларису, впрочем, он тоже ни в чем не обвинял, даже намеками не касался просшествия на озере…

Игорю Евгеньевичу был готов помочь всем, чем мог — и совершенно, с какой-то провинциальной непосредственностью, не скрывал, что ждет в свое время ответной помощи — оставаться звездой районного масштаба никак не соответствовало его планам на жизнь, а завоевывать столицу лучше всего, опираясь на связи таких людей, как Лукин.

«Ну что же, Слава К., все понятно… Отчего бы и не помочь тебе в Москве… у меня записная книжка ломится от телефонов людей, до которых самостоятельно ты бы добирался ой как долго. Но за это, дорогой друг, я постараюсь вытянуть из тебя все, что может иметь отношение к моему делу… а знаешь ты, похоже, немало…»

Действительно, в отсутствии Пашки Ковалев оказался бесценным источником информации о районе и, к тому же, хорошим рассказчиком — излагал конкретно и сжато, оставляя только необходимые подробности, а если чего-то не знал, то адресовал к безусловно компетентным в вопросе людям.

Первым делом Лукин постарался прояснить вопрос об экологе-одиночке Завьялове и таинственном спутнике, упавшем в озеро. И тут его подозрения полностью оправдались.

Завьялов слыл личностью в районе известной, можно сказать одиозной, питавшей не избалованную сенсациями местную прессу своими экзотичными выходками. То прикуется наручниками к проходной деревообрабатывающего комбината в знак протеста против сокращения зеленых легких планеты, то вообще изобразит фарс с самосожжением на площади перед администрацией.

Лет пятнадцать назад был он записным диссидентом и неоднократным клиентом областной психушки; потом старательно боролся за демократию, драл глотку на митингах и сжигал чучела гекачепистов; а не так давно подался в зеленое движение, благо представился удобный случай.

Года три назад защитники окружающей среды неожиданно резко атаковали Кандояжский ЦБК, тихо и мирно выпускавший картонные коробки да туалетную бумагу. Нет, понятное дело, комбинат экологическую обстановку в округе никак не улучшал, но и смертельной угрозы всему европейскому северу, как то изображали зеленые, тоже из себя не являл.

Достаточно было, по мнению Ковалева, вложить не такие уж великие суммы в модернизацию очистных сооружений. Но гринписовцы как с цепи сорвались — митинги, акции, листовки, сборы подписей о закрытии, постоянный палаточный лагерь у ворот, визиты столичных телевизионщиков…

В основном суетились активисты московских и питерских филиалов международных экологических организаций, но рекрутировались также местные кадры, среди них и Саша Завьялов, все как-то не находящий себе места в вожделенном обществе победившей демократии.

А закончилась невиданная шумиха просто: обанкротившийся комбинат по дешевке приобрела финская бумагопроизводящая корпорация; финны, за экологическую чистоту родной Суоми тоже весьма радеющие, перенесли в Кандоягу самые вредные производства; международные сторонники чистого мира как-то разом потеряли интерес к ЦБК.

Местные, правда, еще какое-то время пошумели — но быстро обнаружили, что пикетировать и жить в палаточных лагерях за свой счет довольно-таки накладно — и постепенно все отошли от зеленого движения. Все, кроме Завьялова. Он остановиться уже не смог и подался в экологи-партизаны…

Лукин не стал задерживаться на печальной судьбе Кандояжского комбината и задал неожиданный вопрос: о траектории запуска космических спутников.

— «Космос-954»? — мгновенно сориентировался Ковалев, — приходил к нам Завьялов и с этим, есть у нас тут такая легенда, но автор явно не он, слухи давно бродят… В Плесецке все отрицают — так они там все и всегда отрицают, пока фактами к стенке не припрешь. Может, действительно рухнул где-то в тайге, мало ли случалось таких падений и здесь, и на Байконуре.

Но Лукина интересовала не сама вероятность падения злосчастного спутника, но то, мог ли тот с точки зрения баллистики рухнуть в его озеро.

Слава задумался, теребя мочку уха; потом отправился, извинившись, в детскую комнату (семья его отдыхала у родственников, под Ростовом). Вернулся через пять минут с большой, ярко раскрашенной книжкой. «Космос в картинках» — прочитал Лукин на обложке.

Гуманитарии, черт возьми… Ох, не тому на журфаках учат, если простейшие технические вопросы приходится прояснять по таким книжечкам…

Еще через десять минут два гуманитария, склонившись над книжечкой для младшего школьного возраста, выяснили главное: упасть к западу от Плесецка спутник никак не мог — траектории запуска направлены исключительно к востоку.

«Единственный вариант — ракета сошла с баллистической траектории сразу после старта, — понял Лукин. — Отклонилась на запад уже в неуправляемом полете… Ага, и умудрилась угодить именно в это озерцо. А на борту действительно оказалась ядерная силовая установка… И активировалась при падении… Не проще ли, товарищ Лукин, сделать всего одно предположение: в свое время люди в мундирах захоронили в озере, воспользовавшись большой глубиной и безлюдьем места, пару-тройку контейнеров с чем-нибудь био- или радиоктивным… Куда проще, чем такая цепочка маловероятных допущений…»

— А вот по таежным озерам я небольшой специалист… — сказал Слава К. с сожалением. — Все поверхностно: пикники-шашлыки, иногда рыбалка, один-два раза в год на охоту вырываюсь. Но есть у нас один колоритнейший тип, Маркелыч… Он, по-моему, может рассказать все про любое озеро в округе — с детских лет тут рыбным промыслом занимается. Завтра попробую с ним связаться и договорится о встрече; но ничего заранее не обещаю, тот еще Фигаро, по трем субъектам федерации мотается…. на редкость интересная личность.

6

Переночевал Лукин в гостинице.

Встал по привычке рано, на рассвете, и сразу поехал в аэропорт — проблем с билетами на вторник, равно как и очереди к кассам, не оказалось. Лукин послонялся по гулко-пустынному залу ожидания, позавтракал в открывшемся буфете, с трудом отвязался от бича, пытавшегося всучить за десятку обручальное кольцо, по виду явно латунное. И, дождавшись приличного для визитов часа, отправился в приткнувшуюся сбоку летного поля гостиницу летного состава — договориться о нестандартном багаже на обратный рейс.

Разговор с пилотами обнадежил — с полной загрузкой они из Москвы летали лишь в канун начала школьных занятий. А сейчас, неформально договорившись с экипажем, можно провезти хоть танк Т-80 в разобранном состоянии.

Дел в городе не осталось, и он решил вернуться до вторника на озеро — оно неодолимо притягивало Лукина, было что-то отчасти наркоманское в желании оказаться вновь на высоком берегу, под шуршащими кронами сосен и вглядываться таинственную прозрачную глубь…

Выруливая по узенькой бетонке, ведущей от шоссе к аэропорту, Лукин затормозил у одноэтажного красно-кирпичного здания — метеорологической станции, вспомнив вдруг про неразрешенную до сих пор загадку: непонятно как уцелевших аквалангистов.

Дежурившая по станции древняя старушка (а где найти молодых за такие мизерные деньги?) наверняка помнила времена повальной охоты за шпионами и взирала на Лукина крайне подозрительно. Но, не найдя в просьбе криминала и внимательнейшим образом изучив его документы, позволила просмотреть подробные сводки погоды за минувшие две недели.

Выстрел с завязанными глазами угодил в цель: накануне приезда на озеро следственной группы резко упало атмосферное давление — на сорок пять миллиметров и потом медленно повышалось, последние три дня стабилизировавшись на довольно высокой отметке…

«Вот и разгадка, — понял Лукин. — Не знаю как там у ящеров, но вот рыбы реагируют на такие скачки давления очень чутко… И чем крупней экземпляр, чем больше у него плавательный пузырь, — тем сильней реакция. Мелочь приспосабливается почти мгновенно, шныряет и кормится у берега, как обычно… А вот крупные напрочь теряют аппетит и подвижность, стоят два-три дня у дна в полной апатии. Похоже, на редкость повезло этим ребятам с аквалангами…»

В гостинице, куда он заскочил за вещами, администратор попросила как можно быстрее перезвонить Славе Ковалеву; Лукин позвонил прямо от ее стойки, выслушал несколько фраз невидимого собеседника, коротко поблагодарил и повесил трубку — поездка на озеро откладывалась.

Слава, к легкому удивлению Лукина, выполнил свое вчерашнее неуверенное полуобещание — разыскал Маркелыча, местного Дерсу Узала и договорился об их встрече — она должна была состояться спустя сорок минут в Пионерном (не то в окраинном районе города, не то в сросшемся с ним поселке).

7

Степан Викентьевич Парфёнов (с чего его все вокруг звали Маркелычем? — непонятно) по размерам личных сбережений и долям в различных предприятиях мог называться «новым русским»; по внешнему же виду походил на представителя малопочтенного сословия бичей, перебивающегося случайными заработками, чтобы с началом сезона завербоваться в экспедицию или в рыболовецкую артель…

Лукин, в общем, был подготовлен к такому вчерашним рассказом Славы К., но все равно удивился, когда распахнулась дверца остановившегося рядом с уазиком новенького «Лендровера-Дискавери», зачем-то украшенного тарелкой спутниковой антенны. С водительского места вылез мужичок лет шестидесяти в ватнике с обрезанными рукавами, в засаленной кепке и в чем-то испачканных старинных военных галифе, заправленных в стоптанные кирзовые сапоги.

Лицо Маркелыча покрывал загар — не ровненький загар Анталии или солярия — нет, надо много времени проводить под нежарким северным солнышком и на режущем ветру (не брезгуя и народными внутренними согревающими средствами), чтобы кожа обрела такой кирпично-бурый цвет.

— Здорово! — ладонь, бугрящаяся каменно-твердыми мозолями, изрезанная шнурами снастей, стиснула как клещами протянутую для рукопожатия руку Лукина.

— Ты, что ли, приятель Паши-то будешь? — начал Маркелыч без долгих предисловий. — Я, знаешь, московских-то не больно жалую, тем более из газет-журналов — наврут с три короба, намутят воду… Но Иннокентьич мужик правильный; было дело — помог крепко мне, теперь и я чем могу, помогу… Ну пошли, присядем на свежем воздухе, в ногах-то правды нет… У меня времени час где-то, а рассказать про твое озерцо есть чего, так что ты не перебивай, будут вопросы — потом задашь…

Лукин согласно кивнул головой и они уселись на толстенный поваленный древесный ствол, служивший (судя по валявшимся вокруг многочисленным бычкам и пробкам от бутылок) вечерним клубом по интересам местным любителям крепких напитков…

Его собеседник был потомственный северный рыбак — и отец, и дед, и прадед, и все предки вплоть до самого легендарного Парфёна, бежавшего в северные дали еще от царя-реформатора Петра — все занимались рыбным промыслом. Ловили всегда по старинке, не оглядываясь на царские установления об охране рыбных запасов и, позднее, на декреты Совнаркома. Говоря проще — браконьерствовали.

Маркелыч вступил на тернистый наследственный путь, когда весьма ужесточились санкции за незаконный лов: штрафы и изъятия сетей сменились тюремными сроками. Степа Парфёнов слыл ловким и удачливым, да и с инспекторами умел договариваться, но и его не избежала чаша сия — получил в конце концов за злостное браконьерство пять лет, тогдашний максимум.

Рубил лес не так далеко, в соседней республике Коми, а когда вышел — в родных краях снова возрождали рыболовецкие артели; власти наконец осознали тот простой факт, что рыбсовхозам осваивать мелкие затерянные в тайге озера невыгодно, гораздо больше там наловит по заключенному договору ватага из пяти-шести человек, а то и одиночка с десятком сетей.

Получалось, что сидел Маркелыч вроде и не за что; но он на власть не обиделся, сколотил артель и занялся знакомым делом. Конечно, то была не вольготная жизнь старых времен — весь улов приходилось сдавать по фиксированным ценам, весьма и весьма заниженным…

Но в ватаге Парфёнова паи всегда выходили в конце сезона куда выше, чем у других — как никто знал он тайгу и озера; умел безошибочно определить, стоит или нет начинать лов на той или иной ламбе; и рыбьи стаи находил, казалось, верхним чутьем, без всякого эхолота. Соответственно и народ мог отбирать в артель придирчиво — многие к нему стремились, но пьяницы и лодыри получали от ворот поворот.

Когда задули-засвистели первые сквознячки перестройки и хорошо знакомое слово «кооперация» стало приобретать новый смысл, у Степана Викентьевича скопился уже изрядный капиталец.

В отличие от многих других, доставших деньги из дальних захоронок, в торговлю он не кинулся, «купи-продай» никогда особо не привлекало, не та наследственность — но когда внук писателя-комиссара объявил повальную приватизацию, несколько рыболовецких фирм Парфёнова уже более чем успешно конкурировали с загибающимися без дотаций рыбсовхозами.

И пока другие успешно прибирали к рукам магазины и фабрики, под контролем Маркелыча оказалась добыча и переработка рыбы на территории с пару европейских стран размером (ну а потом, заодно уж — и производство снастей да лодок, и кое-какое строительство, и пакет акций речного пароходства, и инвалютный рыболовный туризм).

Короче, император тайги и окрестностей.

8

— Я сам почти с тех краев-то, а вот как озеро называется — не знаю. Местные, что с деревни, просто говорили: Озеро. Щучьим еще звали, Светлоозером звали, за воду чистую… Одно время, недолго, Прошкиным озером стали звать — тракторист там утонул совхозный, Прохор…

Услышав про еще одну жертву озера, Лукин насторожился — Маркелыч оценил его реакцию и пояснил:

— По весне под лед провалился, с трактором… Пару километров по льду решил срезать, ну и… Не нашли, в общем, криминалу в истории той… Вот. А ловить-то на озере мне мало приходилось, оно лет тридцать тому людным местечком было… для наших дел… но бывал там часто. А потом, когда артели начались и промысловики-одиночки тоже, жил там один… писатель… Заключил договор, избушку подлатал, печь сушильную наладил — и давай озеро сетями чесать… А пока сети стоят — книжку корябал… Читал я потом, лажа сплошная… Он уж там, в книжке-то, такой чистый-благородный: рыбу поймает, пометит, обратно выпустит… Жизнь рыб он изучает, Жак-Ив Кусто, бля… Хрен он там что изучал — поймает и сушит; потом в мешок — и сдавать… Уж я думаю, теми денежками зимой и жил, с писанины своей давно ноги бы протянул… Фамилию вот запамятовал, что-то от озера известного… Ладогин, может? Хотя он той фамилией только книжонки свои подписывал, а в паспорте другая была, но назывался всегда Ладогиным… Или не Ладогиным? Ты, Евгеньич, его в Москве отыскать попробуй, не зря пять сезонов безвылазно просидел, может чего больше тебе расскажет… Вот книжка как называлась, я хорошо запомнил — «Водные тропинки», в журнале каком-то печаталась… Может, по книжке-то фамилию уточнишь, ну да про ту рыбу ты лучше меня знаешь…

Парфёнов поерзал, устраиваясь поудобнее на лишенном коры, отполированном штанами многих сидельцев стволе, достал пачку сигарет и предложил Лукину.

— Спасибо, не курю. Пятнадцать лет как бросил, — отказался тот, успев заметить, что пачка на редкость интересная: с одной стороны виднелись угольные фильтры, вполне соответствующие дорогой марке, с другой торчали бумажные мундштуки дешевых папирос…

Маркелыч извлек как раз папиросу — вполне плебейскую беломорину и чиркнул зажигалкой. Зажигалка оказалась еще интереснее — стилизованная по моде, завезенной в эти края полвека с лишним назад вернувшимися фронтовиками: из желтой (золотой?) винтовочной гильзы, с отполированным колпачком на цепочке, с колесиком сбоку… По торцу колесика вилась надпись латиницей и, надо думать, стоила фирменная игрушка как несколько ящиков одноразовых турецких…

Старый браконьер глубоко затянулся и продолжил:

— Вот… А потом, через несколько лет, лов на озере запретили — настоящие ученые приехали, опыты какие-то ставили, рыб изучали… Сами, которые из науки, правда, катер с тралом вовсю гоняли… Но без толку все — тут невод нужен, трал медленно ползет, уходит рыба-то… только мелочь и попадалась. Тоже несколько лет там кантовались, базу на берегу западном построили… Не знаю, чего уж там они наизучали — мне не докладывались; но профессор их главный потом приезжал еще раза три, когда опыты они свои уже закруглили и съехали; говорил — нигде мест таких не видел, красота, мол, неописуемая… Рыбу ловил, охотился… Давно не видно, может помер… старый уже был… Так он, профессор-то, бывало, примет чарочку с улова удачного — и давай заливаться, как озеро через него прославится… Что-то он здесь, дескать, открыл-изобрел… Ему, значит, награды-степени полагаются, ну а нам, здешним, как бы за помощь тоже почет всенародный…

«Так-так, — подумал Лукин. — Значит, еще и ученые… Биологи, надо понимать. И что же, интересно, герр профессор тут наизобретал? Может, ускоритель роста для рыб? Ну и вылил бочку-другую в озеро по ошибке… Да нет, сумасшедшие гении, профессора-одиночки хороши в фантастических романах. Такое изобретение если на нобелевку и не тянет, то уж везде прогремело бы, это точно. Вернее всего, открыл пан профессор какую-нибудь новую зависимость роста рыбьей популяции от положительного изменения удельного веса зообентоса на кубометр воды, тиснул никому не нужную монографию тиражом в пятьсот экземпляров — и дело с концом…»

9

Нежная трель северного соловья — птички варакушки — прозвучала совершенно для августа месяца неожиданно, тем более неожиданно, что раздалась она из недр засаленного ватного жилета Маркелыча.

Он, хитро улыбнувшись, извлек из внутреннего кармана крохотную трубку мобильника и, тщательно нацелившись толстым, загрубелым пальцем, ткнул в нужную кнопку — отключил. Лукин изумился — свой сотовый он использовал в здешней глуши лишь в качестве будильника. И ни разу не видел, чтобы кто-то из местных пользовался мобильной связью.

— Нет покоя ни днем, ни ночью, — вздохнул старик отчасти лицемерно. — В самую глубь таежную заберешься — и то найдут, через спутник достанут… Эта игрушка только у меня тут и работает — вон какую дурынду возить с собой приходится.

Маркелыч кивнул на тарелку-антенну и продолжил:

— Так вот… В последние годы мы на озере твоем дважды ловили… Первый раз, года четыре тому, неплохо притонились — щуки здоровые, метра по полтора каждая, и много — знать, на яму-то зимовальную попали… А прошлой зимой послал бригаду, завели невод на том же месте. Ничего не поймали, только изорвали весь… видать, топляков нанесло по весне. Убыток сплошной получился — полдня майны рубили, да горючка для «Буранов», да невод, считай, на списание пошел… Вот и все, что я про озеро твое знаю. А большего никто в наших краях тебе и не расскажет… Из деревни, Заозерья, кто съехал из старых — перемерли все, одна Андреевна осталась, так она на девятом десятке, с памятью неладно — лучше всего войну финскую помнит, считает, будто вчера кончилась; а годы-то недавние как корова языком слизнула…

— А летом вы там ловить не пробовали? Или, может, кто другой? Я имею в виду, в последнее время…

— Летом-то? Летом только нынешним добраться без вертолета можно, да и то налегке… Ты попробуй-ка, загрузи «козелок» свой рыбой под завязку — тут и застрянешь в болоте… А сигов, пеляди на озере нет, лосось не доходит, не с руки гонять вертолет-то.

— Скажите, так вот в клочья изорвать невод о топляки, на известной тоне — дело обычное?

Казалось, вопрос слегка смутил старого таежного волка; Маркелыч помолчал, достал еще одну папиросу, смял и бросил, не закурив. И заговорил о другом:

— Знаю я, что ты здесь ищешь… Ин-фор-ми-ро-ва-ли… — иностранное слово он произнес по слогам, но без ошибок и запинок. — Да вот не знаю, найдешь ли… В тайге много разного бывает, и странного, и страшного… Порой сам такие вещи видал — никому не рассказывал. И тебе не расскажу. Может, и не совсем сказки все, что про Водяного Хозяина говорят… не знаю… А невод о топляки изорвать недолго, особо не новый — если тащить напролом, дуром… Но деды говорили, что Чертушка именно так вот сети рвет, если кто его поймать вздумает. А ежели упорствовать будет — так и сам с ловли не вернется… Знаешь, я сам ни в чертей, ни в дьяволов никогда не верил, но если кошка черная дорогу перебежит — через плечо плюю. На всякий случай. И на Прошкином озере ловить больше никогда не собираюсь… береженого Бог бережет.

Парфёнов встал и вразвалку направился к «Дискавери». Остановился и посмотрел на Лукина, сказал задумчиво:

— Даже и не знаю, что тебе пожелать: найти что ищешь или наоборот… А если дочке Иннокентьича адвокат хороший потребуются — позвони. Есть подходящий…

Он протянул визитную карточку. На ней наискосок, по диагонали, было вытеснено золотом единственное слово, стилизованное под торопливый и корявый почерк: «МАРКЕЛЫЧ». И длинный номер телефона снизу.

10

Тишина… Ни ветерка, ни плеска…. Как будто заманивает: ну давай, надувай лодку и приди ко мне, сыграем по маленькой — голова против головы… Приду, подожди еще чуть-чуть, я устал, я шел двадцать три года, но я приду…

Ну а что у нас тут? Тут жили те самые доценты с кандидатами, не ждущие, черт их дери, милостей от природы… Что же вы, голубчики, тут нахимичили? Да разве теперь поймешь… От причала одни столбики, крыши пообвалились, но навес держится над летней кухней — плитой да столом… А стол-то здоровенный, немало вас тут сиживало… Каких только умных разговоров эти почерневшие доски не наслушались… и смех девчонок-практиканток, и песни под гитару… Слыхали мы такое, и песни пели, и практиканток целовали… Р-романтика…

Ну а на той ржавой конструкции, надо думать, стоял у них ветряк, разобрали потом и вывезли… а вот здесь от него силовой кабель шел вон к той интересной площадке… хм, а канавка-то от кабеля осталась довольно свежая, года два-три назад выкопана… Неужели и в такие места охотники за металлами добираются?.. Что за аппаратура тут стояла, теперь уж не понять… Хоть бы профиль их работ определить приблизительно… я уж не ждал найти тут забытый лабораторный журнал с записями экспериментов, но могла бы какая табличка остаться: экспедиция, мол, такого-то НИИ… ничего… и как их теперь искать прикажете…

Короче, еще одна безрезультатная поездка. Молчит наука, как съели Кука…

11

Как всегда бывает при наборе высоты на Як-40, наступил тот неприятный момент, когда двигатели перестали тянуть на форсаже — и, казалось, отключились и смолкли, резанув тишиной по привыкшим к реву взлета ушам; а тело, только что притиснутое к спинке кресла пусть не космической, но все же перегрузкой — внезапно расслабилось в полуневесомости.

Лукин пережил сотни таких взлетов, но внутри что-то вздрогнуло и тревожно сжалось — вестибулярный аппарат существа, не предназначенного эволюцией для полетов, подавал мозгу сигнал опасности. И он подумал, что, наверное, такие же сигналы получил и на озере — наследство пещерно-древних времен, когда хруст в зарослях или плеск в близлежащей заводи означал близкую и смертельную опасность; получил — и отреагировал точно как далекий волосатый предок — копье или дубина стиснуты в бугрящихся мышцами руках и в крови закипает бесшабашный азарт последней схватки.

Какого черта, мы наследники победителей, слабаки давным-давно растерзаны и сожраны…

Но потом, на подлете к Быково, когда густые светящиеся пятна городов и поселков внизу слились в огромное, во весь горизонт, сверкающее зарево — все произошедшее показалось смешным и нелепым: кто-то утонул, жалко, но случается такое, и нередко; ну плеснула рыбина в тумане, кто сказал, что это охотник за человечиной?; лебеди чего-то испугались — эка невидаль; лещ рванул чуть посильнее и не выдержал подгнивший от долгого бездействия шнур; а старый дурак выходит на охоту за ветряными мельницами: уазик-росинант и вместо ржавого копья двустволка двенадцатого калибра…

V

Столица: Три визита в прошлое

1

С самого утра настроение у Людмилы было препаршивое.

Дедуля, наоборот, за завтраком казался полон сил и жизненных планов, шутил, рассказал два бородатых анекдота — она не тревожилась, тут главное не торопиться, к обеду все планы и намерения благополучно развеются, но не нравилась, совсем не нравилась ей такая бодрость…

Люда с трудом сдерживала злость на все и на всех — обычное ее состояние в моменты дедушкиных улучшений. А тут еще и гость к нему заявился… Раньше гости так и вились в этой квартире со стенами, украшенными головами кабанов и медведей, чучелами гусей, глухарей и уток (кто бы знал, как хотелось Люде поскорее выкинуть те трофеи, притягивающие пыль как магнитом).

Но в последнее время, после инсульта и появления Людмилы, поток посетителей превратился в едва журчащий ручеек, а затем и вовсе иссяк — полупарализованный, с трудом владеющий речью (да и мыслями тоже, если честно) писатель Анатолий Ильменев вызывал у всех, раньше знавших его, чувство какой-то виноватой неловкости за собственное здоровье — а с людьми, подобные чувства вызывающими, всегда стараются без особой необходимости не общаться. Да и Люда под всякими предлогами урезала время визитов: дедушке пора принимать лекарство; извините, но по режиму у него сейчас обязательный сон; простите, но к двум часам мы ждем врача…

Вот и теперь она вошла в комнату Ильменева с подносом, нагруженным нужными и ненужными лекарствами, тонометрами и термометрами, стаканами с витаминизированными напитками и стопочкой салфеток для отирания слюны с правой, парализованной, стороны рта — весь облик Людмилы демонстрировал незваному визитеру, что он может весьма и весьма помочь ей в медицинских хлопотах, незамедлительно распрощавшись.

Гость (вполне еще интересный, по ее мнению, мужчина, хотя и в возрасте) расспрашивал дедушку о каком-то затерянном в тайге у черта на куличках озере… Расставляя на прикроватной тумбочке причиндалы с подноса, она прислушалась к невнятным ответам Ильменева и про себя мстительно рассмеялась — дедуля не говорил, как все нормальные люди, а цитировал сам себя, шпарил наизусть абзац за абзацем из собственных книжек, благо память на когда-то написанное сохранилась на удивление…

Если гость и разочаровался почти дословным пересказом «Водяных тропинок», то на его загорелом лице это никак не отразилось — кивал, слушая бесконечные бредни о том, как дедушка ловил огромных щук, метил, выпускал в озеро и составлял карту их охотничьих участков.

Минут через десять дедуля наконец иссяк; пришелец посмотрел на Людмилу, стоявшую посередине комнаты со скрещенными на груди руками и откровенно ждавшую конца визита — и стал рассказывать сам. Причем говорил он, обращаясь исключительно к Люде и она с удивлением обнаружила, что с одиноко живущим на таежном озере мужиком может произойти масса интересных, удивительных, смешных и немного грустных историй — рассказчик оказался еще тот, куда там дедушке… Она понемногу увлеклась, заинтересовалась, тоже стала что-то рассказывать — визитер слушал внимательно, порой задавал заинтересованные вопросы, не то что старые дедулины приятели, смотревшие на нее в лучшем случае совершенно равнодушно, а в худшем настороженно и подозрительно.

Дедушка тоже оживился, перестал сыпать собственными цитатами, вставлял в умело направляемый гостем разговор довольно живые реплики о том самом озере. Людмиле казалось, что слова деда тот пропускает мимо ушей, увлеченный исключительно беседой с нею.

А потом Люда изумленно заметила, что визит, который она не собиралась дать затянуть долее пятнадцати минут, перевалил уже за полтора часа — заметила и, небывалое дело, предложила посетителю отобедать с ними. Тот отказался, сославшись на кучу дел и самолет, улетающий вечером; провожая гостя (имя его по приходу Люда пропустила мимо ушей, а переспросить потом постеснялась) она подумала, что и среди дедушкиных знакомых встречаются в виде исключения вполне приличные люди.

«Какого черта, — думал Лукин с холодным бешенством, — какого черта мы жалеем погибших молодыми? Им надо завидовать, если не повезет и случится дожить до такого — лучше уж не вернуться с озера, как Валера или словить свой инфаркт и умереть где-нибудь в красивом месте, подальше от капельниц и отвратного больничного запаха — на траве, под соснами, под синим безоблачным небом… И чтобы не толпилась рядом безутешная родня, делящая в мыслях наследство…»

2

— Мы не сдаем в аренду помещения, — Эльвира Александровна крайне неприязненно посмотрела на незнакомца, появившегося в дверях каморки, пышно именуемой кабинетом завлаба. — Всё, хватит, и так сдали, что можно…

Комнатушка, заставленная аппаратурой, так что к столу можно было протиснуться лишь боком, вполне подтверждала слова хозяйки. Она продолжала с прежней неприязнью:

— И мне нет дела, что вам там обещал Комарчук; если наобещал — пусть размещает хоть в своем кабинете…

— Да я, собственно, как-то и не собирался здесь квартировать. Меня к вам направил Пыляев по другому вопросу…

— А-а-а… Извините… Мы тут ведем форменную войну за площади, наш зам по АХЧ маму родную готов в аренду сдать, и как раз сегодня… — она на полуслове оборвала объяснение, откинула с очков седеющую прядку и одернула знавший лучшие дни халат. — Извините еще раз, обозналась. Что вам угодно?

Несмотря на слова извинения, неприязнь никуда не ушла ни из ее голоса, ни из настороженного взгляда серых глаз. Незнакомец легко проскользнул мимо громоздящихся приборов и оказался возле ее стола.

— Меня зовут Лукин, Игорь Евгеньевич. Я журналист, пишу сейчас очерк о нынешнем состоянии природы русского севера и хотел поговорить с вами о работах профессора Струнникова. Вы ведь несколько сезонов отработали вместе в постоянной экспедиции НИИ рыбоводства там, на Севере…

— Зачем? — в голосе Эльвиры Александровны прозвучала непонятная Лукину горечь. — Зачем вам это? Николай Сергеевич умер двенадцать лет назад и сенсаций из его работ вы не выжмете, никак не сенсационными вещами мы там занимались…

— Как я понял из разговора с Пыляевым, вы занимались проблемами разведения карповых рыб на севере… А для чего, собственно? Насколько я знаю, чем дальше к северу, тем выгоднее разводить лососевых: форель, пелядь, сигов…

— Ничего вы не знаете, — устало сказала она. — То, что там делалось с лососевыми все последние десятилетия — никакое, по большому счету, не рыбоводство… Так, искусственная репродукция. Выпускали в естественные водоемы мальков-сеголеток, в лучшем случае годовиков — к великой радости местных щук, окуней, налимов и чаек. Выход товарной рыбы — один-два процента в лучшем случае. В самом благоприятном случае… А мы работали над полным циклом разведения карпа в северных условиях… Карп и растет быстрее, и менее требователен к содержанию кислорода в воде, и дает гораздо больший прирост на килограмм съеденного корма…

Эльвира Александровна говорила бесцветным голосом, не глядя на Лукина. Слова складывались в не один раз сказанные фразы совершенно без участия сознания — перед ее мысленным взором снова…

…опускалось в тайгу багрово-красное закатное солнце, озерная гладь без малейшей ряби на зеркальной поверхности; причал, белеющий свежеструганными сосновыми досками с дурманящим смолистым ароматом; и рука, тяжелая и мускулистая мужская рука, лежащая на плече у нее — у молодой и симпатичной аспирантки в совсем не портящих ее очках в тонкой оправе, с обдуманно-беспорядочной копной рыжих волос; и сентябрьский дождь, барабанящий по туго натянутому брезенту палатки — она, счастливо-обессилевшая, с губами, еще горящими от поцелуев, смотрит на его профиль на фоне входного полога — гордо откинутая голова с седеющей шевелюрой, уверенный жест, подносящий огонь к сигарете — мой, мой, мой, никому не отдам; и зимы (боже, как она ненавидела те томительно-долгие зимы) — короткие, украдкой, встречи вечерами и подчеркнуто деловой тон на работе: «Эльвира Александровна, будьте добры, найдите папку с тест-таблицами за семьдесят второй год…»; и ожидание, мучительное ожидание весны, солнца, шума сосен над головой — и его, его, его рядом…

Журналист что-то спросил; она, пробудившись от грез наяву, посмотрела на него почти с ненавистью, но проклятый писака не смутился и повторил свой вопрос:

— Если так выгоднее, почему карпа не разводят… не разводили на севере?

Эльвира Александровна помассировала висок и неохотно ответила:

— Холодно, слишком холодно. Вода прогревается до нужной для нереста карпов и развития мальков температуры только к июлю — молодь попадает на зимовку мелкой и слабой — как следствие, большой отход; и сезон активного питания короток — до товарной массы рыба растет не два, как на юге, а четыре года…

— И вы…

— Мы работали над ускорением роста… гормональные добавки к пище… селекция наиболее быстро растущей в холодной воде породы…

— Но почему именно там, на озере? В принципе, ведь в ваши бассейны можно заливать воду любой температуры… Зачем тащиться в тайгу, за тысячу километров, да еще сидеть там несколько сезонов, когда здесь, в институте, все под рукой?

Она ответила не сразу; сейчас об ее взгляд, и раньше не слишком ласковый, можно было уколоться, обрезаться, обжечься… Наконец она разлепила губы и сказала совершенно мертвым голосом:

— Экспедиция планировалась комплексная, работала над многими проблемами северного рыбоводства; мы со Струнниковым занимались карповыми, а другие… Как вы, интересно, испытаете сорокаметровый экспериментальный образец нового трала в нашем бассейне?

Лукин все равно не понял, зачем они с профессором так упорно сидели на озере; он понял другое — разговор не получился и дальше продолжать его собеседница не намерена; и поспешил задать главный вопрос:

— Скажите, гормональные добавки, стимуляторы роста, они могли чисто случайно поедаться хищниками-аборигенами — щуками, к примеру?

— Исключено, — сказала она, вставая. — Они добавлялись в гранулированные комбикорма, хищники такими гранулами не питаются… Ну разве что мелодь местных карповых, просачивавшаяся сквозь ограждения вольеров, могла подбирать остатки… Извините, пожалуйста, но у меня сегодня много дел…

«Любой хищник стоит в самом конце пищевой цепочки, — подумал Лукин, спускаясь по узкой крутой лестнице, — и когда в воду сливают ядовитую химию, через какое-то время содержание отравы в хищной рыбе в десятки раз выше, чем в мирной — эффект аккумуляции… Сорожки подбирали остатки и излишки комбикорма, а щуки подъедали сорожек, а потом… Спутник номер два, вот что это такое — красивая теория, которая абсолютно ничем мне не поможет… Завод по производству гормональных комбикормов так и не построили… аллах ведает, как они там лепили свои экспериментальные партии гранул кустарным способом… дрогнула рука у лаборанта, сыпанул втрое больше стимулятора и начались голливудские страсти… Бред, но достаточно логичный… Лишь одно никак сюда не укладывается — придумай покойный Струнников такое, в стране давно не было бы проблем с продовольствием, а Эльвира Александровна не сидела бы в глухом закутке, перегруженная непонятными комплексами — черта с два, стояла бы во главе всего НИИ, как наследница и продолжательница великого дела…»

3

Звонок в дверь раздался ровно в четыре.

«Лукин», — подумал Володя Дземешкевич. И не ошибся — тот стоял на пороге, подтянутый, стройный, в тусклом свете мерцающей в коридоре лампочки казалось, что Лукин не изменился за годы, пролетевшие с их последней встречи.

— Ты все тот же! — радостно стиснул его в объятиях Володя. — Кавалергард! Гусар!

Лукин в ответ улыбнулся одними уголками губ (ах, как млели лет двадцать назад девушки от такой полуулыбки!); а Дземешкевич смущенно представил, как выглядит в его глазах: в линзах очков теперь больше диоптрий, и костюм больше на несколько размеров, и вообще многого стало больше — морщин и внуков, проблем со здоровьем и несбывшихся надежд.

А Лукин… Лукин, как всегда, выглядел молодцом; Володя не завидовал, он никогда и никому не завидовал — по-доброму радовался за старого приятеля.

— Ну пойдем, расскажешь, сто лет ведь не виделись… — Володя кивнул на дверь кухни, где на столе уже стояла запотевшая бутылка и кое-какая немудрящая закуска.

— Расскажу. Обязательно расскажу, Володя. Но не сейчас. Через три-четыре дня я возвращаюсь — и тогда поговорим вдоволь, до утра, как в старые времена… Давно я ни с кем…

Лукин не закончил фразу, Дземешкевич вопросительно посмотрел на него и вздрогнул — здесь, под ярким светом люстры, Лукин смотрелся так же молодо, подтянуто, напружинено… но вот глаза — глаза были усталые, пустые, очень старые…

— У меня самолет через два часа. И я хочу познакомиться с твоим аппаратом и разобраться в нем как можно лучше; я думаю, что сработать ему не доведется, шансы, как всегда, минимальны (прости, Володя, но я излишнемного сказал тебе тогда по телефону, и уж вовсе напрасно ляпнул, что там совсемодин; я знаю: если сейчас рассказать всё, то в одиночку ты меня не отпустишь, аставить на кон еще одну жизнь никак не могу…). Но если вдруг сработает, осечки быть не должно.

— Ну пойдем, — разочарованно вздохнул Дземешкевич. — Ничего там особо сложного нет…

4

Был момент, когда Славе К. показалось, что он зря теряет время в аэропорту — ветер крепчал и крепчал, гнул деревья и гнал по небу тучи, обещавшие порадовать наконец дождем иссохшую землю. Несколько рейсов уже отложили по погодным условиям, поговаривали, что не прилетит и московский — но обошлось, самолет из столицы всего с десятиминутным опозданием побежал, замедляясь, по бетону посадочной полосы.

Никаких автобусов для прибывающих здесь не полагалось, вереница людей потянулась к зданию аэровокзала — Слава прильнул к железной изгороди, огораживающей летное поле.

Лукина сразу не заметил, а потом толпа взвихрилась водоворотом, перемешалась со встречающими: поцелуи и объятия, отцы семейств подхватывают сумки у жен, покрытых курортных загаром; мамаши радостно тискают чад, вернувшихся от бабушек-дедушек…

Через калитку в ограде проходили уже последние, поотставшие пассажиры, и Ковалев подумал, что Лукин проскочил мимо него в образовавшейся круговерти. Слава завернул за угол — возле знакомого уазика никого не было, торопливо вернулся обратно и наконец увидел того, кого искал.

Лукин неторопливо вышел из-за носовой части самолета — полы легкого плаща развивает ветер, на плече туго набитая сумка. Следом за ним два бича тащили объемистый ящик; новоявленные Сизифы картинно сгибались и не очень натурально постанывали от натуги, намекая, что их запредельные усилия явно заслуживают дополнительного вознаграждения.

— Игорь Евгеньевич!

Лукин не удивился и не обрадовался — сделал бичам знак остановиться и молча пожал Славе протянутую ладонь. Ковалев также молча отдал ему запакованный в бумагу сверток и ответил на немой вопрос:

— Маркелыч просил передать. Сказал, что сделано так, как вы и просили…

Лукин прикинул сверток на вес и кивнул головой. Опять молча.

— И еще он сказал… — Слава сделал небольшую паузу. — Что если кому-то захотелось вдруг отрезать свой кусок от его рыбного пирога, серьезный кусок… не побаловаться с сетью — то начинать такое дело проще и безопаснее в местах удаленных… Например, на Светлоозере, оно же Щучье, оно же Прошкино. Есть сейчас такие способы… промышленный электролов… можно обезрыбить небольшое озерцо за три-четыре дня. Другое дело, что потом несколько лет там вообще ничего и ничем не поймаешь. Но это уже головная боль хозяина. То есть Маркелыча. Ну и понятно, за такие шутки можно схлопотать по полной программе, штрафом рыбнадзору тут не отделаешься. И, как следствие, свидетели не просто нежелательны…

Лукин задумался. Бичи, видя, что разговор затягивается, уселись на ящик и задымили одной на двоих папиросой.

— Никак не получается, Слава. Согласен, Валера мог напороться на таких пиратов. Но Лариса в расклад не вписывается. Нет никакого смысла топить свидетеля и отпускать свидетельницу. А ей нет резона рассказывать потом странные и дикие истории…

— Могло ведь быть и по другому… Достаточно подплыть с аквалангом к резиновой лодке — и рассказ Ларисы получается вовсе даже не странным. И отнюдь даже не диким.

— «Амстердамский монстр», — поставил диагноз Лукин. — Был такой боевичок… Или Бушков с его «морскими дьяволами». Слава, я привез из Москвы аппаратуру, которая наконец поставит точку в мутной истории с мифическим звероящером. Привез, честно говоря, только ради Паши — пора прекратить игры в Лох-Несские чудища и заняться конкретными делами: адвокат, линия защиты… А вы предлагаете мне с места в карьер втравиться в новую сенсационную историю, на сей раз с маньяками-Ихтиандрами? Я согласен, кого сейчас удивишь девчонкой, перебравшей галлюциногенов… рутина для читающей публики. Подводное чудище или убивцы из спецназа ВМФ, тренирующиеся на мирных туристах — тема покруче, понимаю. Но помочь, увы, ничем не могу. Я здесь никак не в роли охотника за сенсациями…

Лукин говорил спокойно, твердо, уверенно, совершенно искренне глядя на Ковалева — а тот не поверил ничему. Ни единому слову.

«Нашел, он ведь что-то там нашел… — думал Слава, — нащупал какой-то горячий след… И решил пойти по нему один, рыцарь-драконоборец на белом коне… А мне, надо понимать, нет места даже в оруженосцах — куда уж со свиным-то рылом да в калашный ряд, мне, акуле пера и ловцу дешевых сенсаций… Тут святое — дружба двух ветеранов старой гвардии, и просунутая между ними рука с диктофоном вызовет единственную реакцию: прочь, merde! Он уже все взвесил, все отмерил и расставил все точки над i — можно вылезти из кожи вон, безрезультатно убеждая, что мне плевать на сенсации, что я не меньше его хочу помочь Ларисе. Но нет, Ланселоты совершают свои подвиги исключительно в одиночку, а окружающие по сюжету обязаны быть равнодушны или попросту враждебны…»

Лукин попрощался — совершенно обыденно, как прощаются в пять вечера сослуживцы, чтобы завтра в девять утра встретиться снова; махнул рукой бичам и пошел к уазику — уверенный, подтянутый, похожий на полковника-спецназовца в штатском.

«Он не вернется, он свернет там себе шею, — понял с беспощадной ясностью Слава, глядя ему вслед, — исключительно из самоуверенной гордости и желания доказать, что грош цена всем нынешним людишкам и их ценностям по сравнению с ним и с тогдашней его закалкой… Господи, остановись, оглянись, старый дурак! Скажи ты попросту всего три слова: мне нужна помощь…»

Лукин не оглянулся.

VI

Озеро: Тварь и Лукин

1

Охотничий нож был длинный, чуть изогнутый, бритвенно-острый, на клинке никаких украшений-гравировок, способных затруднить вхождение в тугую плоть, лишь два дола-желобка, неизвестно отчего именуемых «кровостоками».

Лезвие, казалось, без малейшего нажима коснулось натянутой синей изоленты — та мгновенно разошлась идеально гладким разрезом. Лукин прилепил ленту, встал и критически оглядел результаты своих трудов.

К тридцатиметровому прочнейшему нейлоновому тросу через каждые полметра крепился толстый провод в надежной эластичной изоляции, крепился с легким провисом — порвать его, не разорвав трос, попросту невозможно. А кто или что может сокрушить такой, по сути, канат, не уступающий в прочности китобойным линям, Лукин не представлял.

Он удовлетворенно кивнул головой и стал неторопливо наматывать снасть ровными восьмерками на раздвоенный подобно рогатке хулигана-школьника древесный ствол — час назад аккуратно спиленный, очищенный от ветвей и ошкуренный. Подобный снаряд, уменьшенный в десятки раз, именовался у рыбаков жерлицей и успешно использовался для ловли крупных хищников с дедовских времен, когда никто и предположить не мог появления углепластиковых удилищ, сверхпрочных тонких лесок и катушек, изготовленных по космическим технологиям. Но простая и грубая снасть действовала не менее безотказно, чем яма-ловушка с кольями на дне — тоже ведь немудреное изобретение, однако позволившее выжить и размножиться нашим пещерным предкам (и заодно поставившее крест на дальнейшей эволюции мамонтов и шерстистых носорогов).

Простота супер-жерлицы гарантировала ее полную надежность, а Володин агрегат, по расчетам Лукина, вообще исключал любые неприятные случайности.

Все остальное готово: лодка, впервые накачанная, покачивалась у берега (мотор он оставил в городе, мотор сейчас мог лишь помешать); в садке тяжело ворочались три живца-леща; уазик работал на холостом ходу, провода из-под капота тянулись к установке Дземешкевича — красная лампочка на щитке горела все тусклее, вот-вот зажжется зеленая, просигналив, что аппарат заряжен и готов к бою…

Ветер, наигравшийся с кронами деревьев за ночь, но так и не принесший дождя, поутих — по озеру катили невысокие волны, уже без белых барашков… И все равно оно Лукину не нравилось. В легкую волну щука лучше берет, успокаивал он себя, и за шумом не будет слышно плеска весел… Но спокойнее не становилось.

Зеленая лампочка наконец зажглась и он, отстыковав разъем от аппарата, пошел к палатке — сделать необходимое и неприятное дело…

Три связанных вместе изолентой красноватых бруска идеально, натуге, входили в левый верхний карман камуфляжа (чистенького, час назад впервые после стирки надетого); Лукин проковырял в крайнем продольное отверстие шилом складного ножа и стал аккуратно ввинчивать детонатор…

Похожий амулет — намертво прикрученную над сердцем гранату (намертво — чтобы не сорвать, не использовать раньше времени в горячке боя, чтобы дотянуться зубами до кольца в самый последний момент) носили наши казаки-добровольцы во время боснийской войны — носили, зная, что жизнь их в плену усташей или мусульман будет недолгой, но весьма богатой мучительными впечатлениями. Надел его тогда и Лукин — имелось сильное подозрение, что русский журналист тоже в плену не заживется. А потом, возвращаясь из балканской командировки, вывернул на память запал — на память о смерти, которую носил две недели на сердце…

Теперь талисман пригодился.

2

Голубой глазок из-под длинных загнутых ресниц смотрел игриво и зазывающе, да и вообще вид у золотой рыбки (или у сильно стилизованного карася) с эмблемы концерна «Голдфиш-Трейд», изображенной на серо-голубом борту вертолета, был на редкость кокетливый.

— А не заскочить-то нам по пути на Свелоозеро, Аполлоша? — раздумчиво спросил Степан Викентьевич Парфенов, более известный под прозвищем Маркелыч. — Евгеньича заодно проведаем, чего ему там одному скучать… Все равно сутки, почитай, потеряли из-за ветрюги-то…

Пилот, названный Аполлошей, не стал отвечать на обращенный, по видимости, к нему вопрос. Он не первый год летал с Маркелычем и знал, что на деле прозвучал приказ, ясный и недвусмысленный. Про то, что «по пути» на деле означает крюк на четверть тысячи километров в сторону, он тоже не стал распространяться — полез по приставной алюминиевой лесенке в кабину.

— А горючки если не хватит, — добавил Маркелыч ему в спину, — у Авдеича, на третьей заимке, подзаправимся. Заодно и пелядь копченую заберем, говорил он, что поднабралось пеляди-то…

Пилот уже возился с ручками и тумблерами, Маркелыч повернулся к приткнувшемуся у вертолетного колеса человеку в замызганной зеленой форменной рубашке:

— Вставай, рыбохрана… С нами полетишь, на Светлоозеро. Может, какого браконьера сверху углядишь… не-санк-ци-о-ни-ро-ван-но-го…

Человек поднял абсолютно пьяную физиономию, икнул и заявил протест:

— Эт-то не мой район… Эт-то… ик… во-о-ще не наш субьект… ик… ф-ф-федерации…

И он снова уткнулся лицом в колени.

— Ничего-ничего… — легонечко пнул его в бок Маркелыч с брезгливой усмешкой. — Коли словишь кого, протокол накатаешь, так дадим с борта радиограмму, куда надо… прилетишь, а у тебя на столе приказ о переводе-то…

3

Тварь, которую Лукин считал щукой, была обречена, хотя сама и не знала этого.

Она вообще ничего не знала — мозг ее, разросшийся вполне пропорционально телу, блестяще опровергал марксистский закон перехода количество в качество — под броневой крепости черепом жили самые примитивные рефлексы: обнаружить, догнать, схватить и отправить в вечно голодное брюхо добычу…

Но подходящей добычи вокруг не осталось. Одинокие рыбы, еще пугливо таящиеся в озере, требовали истратить гораздо больше энергии на свою поимку, чем могли дать гигантской туше; водоплавающие птицы, составлявшие последние два года большую часть рациона твари, мало-помалу научились избегать опасное озеро, почти не останавливаясь на отдых при весенних и осенних перелетах…

А другие, более крупные животные, оказывались на водной поверхности редко и насыщали тварь на короткое время.

Она здорово сдала за последнее время, движения потеряли былую стремительность, большую часть времени тварь проводила в сонном оцепенении в своем логове, в полумраке нагромождения подводных валунов на дне залива — раньше на его более спокойную, чем озеро, поверхность часто опускались пролетные стаи уток, гусей и казарок — от ветров и волн залив прикрывали высокие холмистые берега и цепочка луд.

Теперь птицы не появлялись и тварь, не накопившая к долгой холодной зиме никаких жировых запасов, была обречена на медленную гибель. Огромное тело, давшее когда-то беспроигрышную фору в борьбе за существование, стало ловушкой, оно сжигало само себя — но тварь этого не понимала и не осознавала, лишь чувствовала жуткий голод…

Ее собратья (их осталось очень мало, и они были не по зубам твари, а она им) тоже никак не смогли бы дотянуть до весны — на их охотничьих участках, раскиданных по озеру, пищи оставалось еще меньше; и давно прошло то время, когда, объединившись для облавной охоты, они вносили опустошение в многочисленное еще рыбье население… Но они чутко вслушивались, что происходит вокруг них на большом расстоянии — как будто бы тщетно надеялись, что вернутся хорошие времена и вокруг вновь будет кишеть вкусная еда…

Колебания воды, производимые довольно крупной рыбой, тварь определила издалека и безошибочно — рыба трепыхалась, а не плыла как обычно и, раненая, стала легкой добычей. Тварь, казалось, не шевельнулась — можно было увидеть, будь у этой сцены наблюдатель, как огромный донный валун двинулся вперед — сначала медленно, а потом все более и более ускоряясь…

4

К веслам он не притрагивался.

Ветер медленно сносил лодку к середине залива, в двух десятках метров позади тянулась на буксире великанская жерлица, трос с проводом уходили вертикально вниз, где в глубине метался живец — на сей раз на огромном, добротно выкованном и остро отточенном двойном крюке, Маркелыч не подвел.

Остальные живцы остались у берега, Лукин прекрасно знал, что голодные щуки даже вполне банальных размеров порой атакуют свешенные за борт садки с рыбой, а дичь, на которую он охотился, приманивать вплотную к лодке никак не стоило.

Он сплюнул за борт и пододвинул высокий шнурованный ботинок поближе к плоской педали, лежавшей на дне — Володя сделал по его просьбе у аппарата включение ногой, как у стоматологической бормашины. («Шесть с половиной тысяч рублей» — виновато сказал Дземешкевич, когда Лукин закончил изучать установку. «Рубле-е-ей…» — с непонятным Володе выражением протянул Лукин, цифру из телефонного разговора запомнивший прекрасно, но по умолчанию считавший валюту долларами…)

За борт он не глядел, все равно волнение не позволяло ничего увидеть даже на малой глубине. Лукин внимательно смотрел на расщеп в стволе дерева-жерлицы, зажимающий нейлоновый трос, игравший сегодня роль лески.

Обычная щука, схватив приманку, разматывала жерлицу немного, на метр-другой, затем стояла неподвижно на одном месте, заглатывая живца — и лишь потом пыталась уйти, вытянув весь запас лески. Он не рассчитывал на такую классическую хватку — судя по первому опыту, тварь глотала леща мгновенно, как пилюлю; но какие-то секунды, десять или двадцать в лучшем случае, пока слетают с рогатки все многочисленные витки, у него в распоряжении будут…

А потом сработает аппарат.

Он оглянулся через плечо назад, где с носа лодки уходил в глубину толстый медный провод без изоляции, задержал взгляд на какую-то секунду — последняя проверка на всякий случай.

В этот момент тварь схватила живца.

5

И все-таки Лукин опять недооценил ее.

Жерлица сработала, как и требовалось — трос легко выскочил из расщепа и, разматываясь, погасил часть бешеной энергии рывка. Но и оставшейся части хватило с избытком…

Жерлица, вращаясь взбесившимся вентилятором, пронеслась под углом мимо надувного суденышка и нырнула в воду. Через долю секунды натянувшийся струной трос дернул лодку, мгновенно развернув. Она накренилась, низкий борт черпнул воды. Тяжеленный аппарат Дземешкевича скользнул по жесткому днищу…

Черт!!! Лукин едва успел выдернуть ногу — педаль, на которую он так и не надавил, зажало между сдвинувшимся аппаратом и мягким надувным бортом. Новый рывок, лодка накренилась сильнее. Вода снова хлынула через транец, крен увеличился еще больше.

И Лукин сам не понял, как очутился в озере — тело отреагировало рефлекторно, перевалившись за борт в самый последний момент, после которого лодка неизбежно должна была опрокинуться.

6

Тварь схватила живца на ходу, не замедляя набранного разбега — втянула в раскрытую пасть вместе с изрядной порцией воды и поплыла дальше. Сопротивления вытягиваемого троса она не почувствовала.

Зато почувствовала какие-то странные колебания, идущие с поверхности — на рыбу, птицу или животное не похоже, но все же может оказаться вполне съедобным…

Она замедлила движение, входя в разворот с большим радиусом и неожиданно почувствовала слабую режущую боль в желудке, куда отправился переставший трепыхаться лещ. Скорее удивленная, чем напуганная, тварь содрогнулась всем телом, желудок безуспешно попытался отрыгнуть содержимое — и тут боль пронзила ее по-настоящему, прокатившись волной по всему огромному телу.

Тварь рванулась вперед, не выбирая направления.

7

Вода оказалась не такая уж и ледяная…

Выровнявшаяся лодка скакнула вперед резвым мустангом, громко хлопая днищем по волнам. Страховочный леер спасательного жилета тут же натянулся и потащил — по непонятному капризу дизайнерской мысли он крепился к жилету сзади на талии и теперь Лукин несся спиной вперед, мотаясь во все стороны. Сопротивление воды давило со страшной силой, в любой момент карабин леера мог не выдержать.

Он с трудом — руку потоком воды отбрасывало назад — нащупал леер, перевернулся на живот, головой вперед и на секунду подумал, что представляет из себя прекрасного живца.

Жилет не давал погрузиться, но невысокие волны Лукин прошибал насквозь, вода била в лицо, попадала в нос и рот. Казалось, что он преодолевал два метра до лодки целую вечность. Мокрый леер выскальзывал из рук, борт приближался медленно…

В самый последний момент, когда Лукин уже протягивал к нему руку, тварь резко изменила направление движения. Лодка рыскнула в сторону и торчащее весло чувствительно шарахнуло по голове — Лукин пробулькал ругательство, но успел ухватиться за черную пластиковую лопасть…

Через борт он перевалился осторожно, стараясь не нарушить неустойчивого равновесия. На дне лодки плескалось на полторы ладони воды. Лукин — мокрый, взъерошенный, отфыркивающийся — приподнялся на колени, оценивая обстановку.

Лодка ходко шла по широкой дуге, тварь тянула сильно, но ровно. Теперь можно не пороть горячку и аккуратно приступать ко второму этапу охоты.

Приступить он не успел — натянутый до звона трос внезапно провис, медленно и безвольно опускаясь вниз. Лодка, замедляясь, поплыла по инерции…

«Оборвала… — похолодел Лукин. — Мать твою, ну никак не могла она порвать… Значит, выплюнула…»

Больше он ничего не успел подумать…

Резкий толчок.

Лукин не удержался и рухнув в глубокую лужу на дне лодки. Борт вновь изрядно черпнул воды, но это было еще не самое худшее. Намертво укрепленный трос, натянувшийся теперь почти в противоположном направлении, чуть не оторвал кормовой транец. Между транцем и надувным бортом образовалась медленно растущая щель.

Лукин, рыча, вновь поднялся на колени. По лицу текла смешанная с водой кровь — падая, вскользь зацепил виском угол аппарата. И тут трос провис снова.

На сей раз он не поддался на уловку твари. Вцепился изо всех сил рукой в уключину, другой нашаривал педаль, мимолетно порадовавшись, что попросил Володю сделать ее водонепроницаемой.

Тварь не подавала признаков жизни теперь гораздо дольше, он успел нащупать педаль и с трудом вытащил ее, зажатую между бортом, аппаратом и днищем. Успел даже снова встревожиться затянувшейся паузой, когда новый прыжок лодки показал, что противник никуда не делся и сил у него более чем достаточно.

Тактика резких рывков и смены направлений принесла твари успех.

Слабым местом оказался не трос и не добротный крюк, но сама лодка — транец полностью оторвался с одной стороны, корма раскрылась, как калитка на петлях, течь превратилась в мгновенно затопивший лодку поток.

Не страшно, запас плавучести бортовых баллонов оставался достаточным, но аппарат…

Володина установка, призванная поставить точку в затянувшейся игре, медленно ползла по наклонившемуся днищу к корме, каковой, собственно говоря, уже не осталось. Ее движение сместило центр тяжести и увеличило наклон, который, в свою очередь, ускорил движение.

Лукин, не теряя времени, стиснул педаль между мокрыми ладонями.

Аппарат не сработал.

Лукин зарычал раненым медведем, но тут же понял — между ногой и полом давление куда больше, чем между двумя руками. Понял — и давил педаль кулаками, изо всех сил, до хруста в суставах пальцев, не обращая внимания на все сильнее кренящуюся лодку и сползающий в озеро агрегат.

Педаль сработала со щелчком, показавшимся ему пистолетным выстрелом.

Установка Володи Дземешкевича была однозарядной, подобно старинному кремневому пистолету. Сейчас она выдала в одном коротком импульсе всю энергию, которой заряжалась почти три часа. Разность потенциалов накопилась кошмарная — один полюс находился на медной жиле, уходившей в воду с носа лодки. Другой — на железном крюке, глубоко в желудке твари.

Казалось, под водой одна за другой бесшумно взорвались несколько гранат. Поверхность всколыхнась серией подводных взрывов — это корчилась и металась в конвульсиях тварь. Огромное тело не могло понять, что оно уже мертво, что сердце остановилось навсегда — могучие мышцы продолжали проигранную битву за жизнь, не желая признавать поражения от невидимого врага.

8

Если учесть различие размеров, то Лукину досталось немногим меньше.

Когда он заказывал, а Володя собирал аппарат, они никак не рассчитывали, что в момент включения лодка с оторванной кормой будет полна воды, а одежда Лукина окажется насквозь мокрой. Конечно, большую часть электроразряда получила тварь, в него угодили самые крохи, но и их хватило.

Он не видел, как умирает тварь — короткая обжигающая судорога скорчила и швырнула на дно лодки. Казалось, буквально в каждую клетку тела воткнули маленькую зазубренную иголку — воткнули и стали медленно поворачивать, сматывая нервы и жилы в один большой и тугой клубок пульсирующей боли. Сердце пропустило удар, другой, третий — он попытался закричать, словно крик мог вновь запустить останавливающийся мотор — не сумел, гортань и легкие парализовало.

Перед глазами стояла сплошная тьма.

Вот и конец, успел отрешенно подумать он, но тут сердце неуверенно сократилось, еще раз, еще — и застучало лихорадочно, будто спеша оправдаться и отработать вынужденный сбой. Очень хотелось вдохнуть, но он уже немного воспринимал окружающее и понял — нельзя, захлебнется.

Попытался оттолкнуться рукой от днища лодки, поднять из воды голову — не получилось, из последних сил перевернулся на спину. Надутый воротник жилета поднял лицо над водой…

…Как славно оказалось лежать, со свистом втягивая воздух и смотреть в небо — тьма перед глазами уходила медленно и постепенно, начиная с середины — по краям небо с пробегающими облаками еще было затянуто черной пеленой…

9

Он не знал, когда наконец попытался подняться — минуты и секунды потеряли значение, время вообще теряет всякий смысл, стоит заглянуть в глаза вечности… Вертикальное положение заставило принять неприятное ощущение, что такое положение он принимает и без всяких к тому усилий, но — ногами вверх.

Спасший его и полуразбитую лодку агрегат теперь наоборот, пытался их утопить — вывалившись в образовавшуюся сзади прореху, повис на проводах и тросе в паре метров ниже поверхности озера, поставив лодку почти вертикально, с задранным носом и притопленной кормой.

Лукин тяжело заворочался, боком, полупарализованным крабом подполз, скорее даже скатился, к корме (только жилет не дал снова уйти с головой под воду). Вынул из вшитых в боковой кармашек брюк ножен охотничий нож…

Сил не осталось, он долго водил лезвием по проводам, потом по тросу — последние нейлоновые волокна лопнули и проработавшее меньше секунды чудо техники навсегда легло на дно Прошкиного озера.

Лодка немедленно выпрямилась, лишь чуть западая на корму. Он встал на четвереньки, кривясь от боли, затем сел на банку и взглянул на трос, закрепленный на изуродованном транце.

Трос и прикрепленный вдоль него провод опять уходили под углом в воду без малейшего натяжения, но там, в десятке метров, на воде покачивалось…

Лукин медленно, старческими движениями, взялся за трос, выбрал слабину и стал осторожно подтягивать лодку к добыче.

10

Только сейчас он понял, что до самого конца не верил в удачу.

Не верил, даже когда тварь тащила и топила лодку, даже когда сдавливал педаль; не верил, потому что невозможно поймать чудо, мечту, легенду… А если можно — никакая это не легенда и не мечта.

…Ни Водяным Хозяином, ни Чертушкой тварь не была, по крайней мере никаких человеческих черт у нее не просматривалось. Верующие в реликтовых ящеров тоже могли спать спокойно — к пресмыкающимся монстр Светлоозера не имел отношения. Это оказалась рыба. Но не акула и не сом-людоед, даже не гигантская щука (а Лукин до самого конца считал, что сражается именно с ней).

Но это была рыба.

Рыба, про которую он не вспомнил в своих выкладках. Может потому, что встречающийся повсюду хищник слишком мелок, с трудом дорастает до трети метра, дальше прибавляя в высоту и толщину, и никогда не нападает, пусть и в виде исключения, на животных и птиц — не трогает даже лягушек и самых крошечных утят.

Перед Лукиным брюхом вверх плавал окунь.

Самый обычный окунь, легко становящийся добычей юных рыболовов — обычный во всем, кроме размеров. Ошибки быть не могло, хотя виднелись лишь брюхо и часть бока — красные брюшные плавники (здесь, правда, на концах серо-зеленые) и характерные полосы не позволяли усомниться.

Но вот размеры…

Размеры Лукина потрясли, он ждал экземпляр, вес которого надо считать на центнеры — способный пусть не проглотить целиком, то хотя бы утащить на дно взрослого мужчину. Но тут…

Длина доступной для обозрения части брюха чудища оказалась почти вдвое больше лодки — метров семь-восемь, при том, что голова и хвост не видны, круто уходят под воду… И счет здесь шел уже на тонны. Но несмотря на гигантские размеры добычи, он почувствовал внутри холодок разочарования.

Окунь… Обычный окунь-переросток… Стоило потратить двадцать три года на поиски небывалого и чудесного, чтобы найти вот это — нажравшегося гормональной химии и вымахавшего с катер размером окунька…

Не хотелось удивляться, охать и ахать, заглядывать в пасть чудовищу и пытаться отколупнуть ножом огромную чешую — ну окунь, ну большой, ну громадный, не ихтиозавр ведь и даже не айдахар на худой конец…

А потом разочарование сменилось тревогой, потому что окунь не щука, всегда предпочитающая одиночество, потому что…

ПОТОМУ ЧТО ОКУНИ ОХОТЯТСЯ ВСЕГДА СТАЯМИ, ЧЕРТ ИХ ЗАБЕРИ!!!!!

Он внимательно оглядел озеро, мигом позабыв про боль, и…

Впереди, где цепочка луд тянулась частым гребнем, на мелководном промежутке между их вершинами он увидел движущийся по воде бурун с расходящимися в стороны усами. Такой след, только послабее, оставляет плывущая чуть ниже поверхности крупная рыба…

А может с ним сыграло дурную шутку воображение, подстегнутое еще не ушедшим из крови адреналином — до луд было довольно далеко, волны над ними гуляли более высокие, а сидел Лукин близко от поверхности воды.

Как никогда он хотел сейчас ошибиться…

То, что слышалось как шум крови в ушах, на деле оказалось еле слышным стрекотанием вертолета — вдалеке Лукин увидел крохотную железную стрекозу и вяло удивился — впервые в районе озера пролетал аппарат тяжелее воздуха…

Он отогнул жилет — взрывчатка и гранатный запал на месте, он попробовал дотянуться до кольца зубами — получилось, хоть шея и отозвалась резкой болью. Лукин удовлетворенно кивнул и начал размеренно грести, не глядя по сторонам и ни на что не обращая внимания: ни на нарастающую, холодящую боль в груди, ни на усиливающийся стрекот вертолета…

Эпилог:

Конец легенды

Молчаливый и бесстрастный пилот, он же по совместительству телохранитель Маркелыча (а при нужде — и врач) аккуратно вынул иглу шприца, протер место укола проспиртованной ваткой и предостерегающим жестом остановил попытавшегося встать Лукина.

— Не надо. Посидите минут двадцать. Сильно вам повезло, что мы прилетели. Незачем снова везение испытывать…

От уреза воды подошел Маркелыч — вертолет приземлился на крохотный пятачок у самого берега. Вид у старого браконьера был потрясенно-задумчивый.

— Вот, значит, что за зверь тут жил… Ну ты удивил, Евгеньич… Не думал уж, что меня можно на старости лет удивить рыбой-то… Удивил.

И он помотал головой, словно надеялся, что от этого жеста развеется покачивающийся у берега насланный Чертушкой морок…

— Н-надо его в-в-скрыть… — сказал Лукин слабо. — М-может, осталось что от В-в-в-в…

— От Валерки-то, от Устюжанинова? Не стоит… ничего от него тут не осталось.

Маркелыч помолчал, глядя на сгорбившегося совершенно седого старика, на вид — лет семидесяти, и заговорил, стараясь, чтобы ни во взгляде, ни в голосе не чувствовалось жалости. Из речи у него куда-то подевалось всегдашнее «оканье» и излишние частицы «-то».

— Зацепил ты меня своей историей, Евгеньевич… Ну я и попросил кого надо разузнать кое-что… И знаешь, нашлись кое-какие странности в этих местах. Прошлым летом туристы исчезли, байдарочники… Не совсем чтоб здесь, но шли на трех байдах к Пелус-озеру, могли запросто и сюда по протоке подняться… Пара охотников как-то не вернулась…. опять же, не обязательно отсюда, но парни стреляли уток с челна складного, по самым глухим ламбам шатались, искали, где места побогаче. Еще пара-тройка случаев, про которые ничего не известно. Что милиция не знает, ладно, что она и когда знала… Мои не знают… Но я то, грешным делом, на каких варнаков думал. Но Валерка никак сюда не ложился, ни тем боком, ни этим. Замутненная какая-то история… Зачем сюда поперся? Мест красивых и ближе к городу хватает… и безлюдных… Дорогу откуда узнал? Старики и то не все ее помнят, милиция потом полдня плутала… Странная какая-то поездка за сотню почти верст… И заметь, приехав под вечер, что он сделал? По водочке и с девчонкой в один спальник ночевать? Нет, он лодку засветло накачал и на рыбалку поехал, хотя продуктов до черта, и уху варить поздно будет… А потом, в темноте, девка дорогу пулей пролетела, в таких стрессах пребываючи, что даже как ехала, не запомнила? Ты тут ночью ездил, Евгеньич?

Лукин молча кивнул головой.

— Ну вот… И решил я разузнать кое-что про этого сожранного… Интересные дела тут же выплыли… Хотел уж я тебя навестить, да тут на ловца и зверь прибежал. У зятя моего контора в Петрозаводске, бумажки ценные продает-покупает, а вчера вечером является к ним сам утоплый с пачкой акций ЦБК и пытается внаглую продать по собственному паспорту. Только вот в паспорте он Валерий Валерьевич, а акции, по сер-ти-фи-ка-ту, за Валерием Васильевичем числятся… За папашкой, значит… Думал, сучонок, не заметят… Заметили.

Маркелыч сделал паузу, ожидая реакцию Лукина на сногсшибательную новость о воскресении Валеры.

Лукин не отреагировал. Вообще никак. Сидел и смотрел на озеро абсолютно пустыми глазами. Маркелыч чуть заметно вздохнул и продолжил:

— Ну а я, как родственник, присматриваю, чтоб не обижали их да не обманывали… позвонили мне… Я как услышал фамилию — так и сел. Обратно на толчок. В нужник дозвониться умудрились… — он коротко глянул на Лукина и опять вздохнул.

— В общем, паренек был должен. Многим должен, и много, под папино имя давали охотно. Но последнее время стали и возврата требовать… Он к папаше с одним-единственным долгом подошел, а тот его коленом под зад — сам брал, сам и расплачивайся. И решил он исчезнуть. Да не просто, а чтоб не искал никто. Утонуть на глазах у свидетеля. Такого, чтобы все поверили — у почти невесты, считай… А чтобы рыдала натуральнее, решил втемную ее использовать…

— Сука, — сказал Лукин без малейшего намека на эмоции. Но уже не заикаясь. Стоявший за его спиной летчик-лекарь-охранник сделал Маркелычу успокаивающий знак: мол, все нормально, отходит помаленьку человек, бывает и хуже реакция на такие стрессы…

— Вот… Не знаю уж, зачем он тем же способом на глазах у половины города не потонул… колоть его долго времени не было, пред светлы прокурорски очи предоставить спешили. Дочку Иннокентьича, кстати, сегодня утром выпустили… Может, и воскреснуть когда рассчитывал, за наследством явиться… Короче, вдвоем они дельце обтяпали, он да дружок, с двумя аквалангами. Валерка, гаденыш, с лодки ей крикнул, рукой помахал — а второй лодку опрокинул, вниз его утянул да загубник в рот вставил. И махнули под водой в кусты на другом берегу… Но фокус в том, что весь спектакль они не здесь сыграли. Есть вдвое ближе к городу ламба, ну один к одному почти с этой… если с одной точки смотреть, да вечером, да впервые — под присягой поклянешься, что здесь вот все и было… Сказал девахе, что едут на Светлоозеро, покружил лишнего по лесным кварталам… Чуешь, в чем хитрость? Если кто и видел, как дружок к лодке нырял… или как вдвоем они выныривали — вовек бы милиция тех свидетелей не сыскала. Потому что искала здесь. А здесь какие свидетели — лоси да рябчики… Да-а-а… Но голова у парня варит, этакое удумать… Весь в папашу, жаль мудак полный. Но один прокол у них вышел, тренироваться-то тренировались, да со стороны на себя не смотрели… Короче, углядела она приятеля, смутно — но углядела. С чего ей чудище примерещилось — уж и не знаю… Книжек начиталась, фильмов насмотрелась… Вот и вся история. В городе еще не знают ничего, папашка говнюка землю роет, чтоб втихую на тормозах спустить. Клянется, что сам ему такие исправительно-трудовые пропишет… Кстати, обормоты озеро неспроста, я думаю, выбрали… не только от безлюдья… может и слышали краем уха о каких пропажах, решили еще больше туману напустить.

Он сделал знак пилоту, тот нырнул в кабину и появился с большой сумкой в руках. А Маркелыч заговорил по-прежнему, как говорил с Лукиным на улице Пионерного, безбожно «окая»:

— Ну раз дело-то прояснилось, решили мы тебя с дежурства тутошнего снять… А ты тут полный киндерсурприз приготовил… Вон, Аполлоша-то чуть рычаги из рук не выпустил, как увидел, что у тебя за рыбешка на кукане-то… Да и я на белую горячку погрешил первым делом… а как сели, подошли поближе — рыбка-то самая натуральная, а ты не то рыдаешь, не то смеешься в полном беспамятстве… Ты хоть помнишь, как поймал-то ее, Евгеньич, а? Может, дохлую подцепил, кверху пузом всплывшую-то?

— Помню… — сказал Лукин и впервые посмотрел на Маркелыча хоть с каким-то выражением.

— Ну и ладушки. Не знаю уж, как тебе фарт такой пропер… что у меня, у старого рыбака, глаза-то на лоб полезли… Видать, долго ты за счастьем своим ходил.

— Долго… очень долго… И далеко.

— Стоило того, стоило… Ну, с такого улова грех не выпить. Разливай-ка, Аполлоша… примем по чуточке, грамм по двести пятьдесят… чтоб еще крупней попалась.

Звяканье извлекаемых из сумки-холодильника бутылок произвело эффект магического заклинания: из недр вертолета, как гомункулус из пробирки, возник совершенно пьяный мужик в зеленой форменной рубашке — возник, умудрился спуститься без членовредительства с приставной лесенки и целеустремленными, но нетвердыми шагами устремился к берегу, на ходу расстегивая ширинку.

Но невиданых размеров рыбина уже на второй пуговице заставила его позабыть о первоначальных намерениях.

— Эт' что т'кое? — риторически вопросил гомункулус, извлекая из кармана брюк крайне мятый бланк протокола. — Э-эт-то, ик… факт злосн'го бр'кан'ерства… ик… в ик… особо кр'пных размерах… Налицо првышешение, нет… первыше… ик… нормы вылова на…

Гомункулус извлек из другого кармана пружинный безмен, пошатнулся и решительно двинулся к рыбе — определять размер ущерба.

Маркелыч захохотал звонко, как двадцатилетний. Молчаливый Аполлоша и смеялся негромко, прикрывая рот ладонью. А следом за ними рассмеялся Лукин — и смех его уже не звучал рыданием.

КОНЕЦ

Content

Виктор Точинов
Темные игры

Часть I Игры черной мастью

Тот, кто сидит в пруду

Ночь накануне Дня Дураков (хроника кошмара)

Страшноватая история (из цикла «Хроники ЛИАПа»)

1. Жилищный вопрос

2. Нехорошая квартирка

3. Материализм и эмпириокритицизм

4. Дрын: восставший из ада

5. Дрын: изгнание бесов

6. Хеппи энд

P.S. Судьба Дрына

Часть II Игры с острыми предметами

Три звонка на рассвете (реквием доктору Джекилу)

Любимая

Игра в солдатики

Кое-что из жизни маньяков (Из цикла «Хроники ЛИАПа»)

Часть III Игры со старыми книгами

Мальчик-Вампир

Темные игры полуночи

Драконоборец

I Озеро: Смерть на закате

II Озеро: Прикладные аспекты криптозоологии

III Озеро: Тварь

IV Город: Маркелыч и другие

V Столица: Три визита в прошлое

VI Озеро: Тварь и Лукин

Эпилог: Конец легенды