Керриган Берн

Брачная ночь с горцем

Р.Л. Меррил и Эллей Брентон.

Что было бы с этой книгой без вас?

Kerrigan Byrne

THE SCOT BEDS HIS WIFE

© Kerrigan Byrne, 2017

© Перевод. Н.Л. Холмогорова, 2019

© Издание на русском языке AST Publishers, 2020

Пролог

Замок Рейвенкрофт, Уэстер-Росс, Шотландия

Мальчик, которого все звали Торном, потерял девственность накануне своего шестнадцатилетия. А невинность – намного раньше. Так рано, что едва ли осознал утрату.

В тот вечер отец купил шлюху по имени Тесса Макграт и привез ее в Рейвенкрофт. Он стал не первым и не последним, кто приглашал продажных женщин, чтобы сделать своих мальчишек мужчинами. Но Торн был слишком молод – и не догадывался, что Хеймиш Маккензи не собирался учить сыновей искусству любви.

Хеймиш хотел сделать из них чудовищ. Таких же, каким был сам.

Среди горцев Тесса Макграт славилась искушенностью в темной стороне любовных утех; однако, принимая предложение лэрда Маккензи, она не представляла себе бездонных глубин его жестокости.

Впрочем, она принесла с собой набор «игрушек»: мягких кнутов и плеток, кожаных постромок, веревок для связывания и иных любопытных штучек, которым даже пытливый ум мальчишки в возрасте Торна не мог подобрать применения.

Стоя бок о бок со старшими братьями, ужасно волнуясь, смотрел он, как отец привязывал соблазнительную нагую женщину к кровати, и то и дело косился на братьев, Лиама и Хеймиша, пытаясь по выражению их лиц понять, что сейчас следовало чувствовать и чего ждать.

Угольно-черные глаза Хеймиша-младшего, бастарда, носившего имя отца, горели хищным огнем. Нескрываемое злорадное предвкушение на его лице смущало Торна и ставило в тупик. Он знал, что Хеймиш – не девственник, в свои двадцать он уже мог похвастаться множеством побед над женщинами, в том числе победами, добытыми силой.

Лиам же, наследник Рейвенкрофта, едва удостаивал обнаженную женщину взглядом. Он не сводил глаз с отца, и на лице его читалось какое-то мрачное опасение. Лиам, рожденный между Хеймишем и Торном, был сыном первой жены лэрда Маккензи. Той, что умерла.

Умерла, как гласили слухи, от руки лэрда.

Взгляд Торна снова метнулся от Лиама к отцу. Они были очень похожи. У обоих – длинные волосы, черные, как вороново крыло, полночно-темные глаза. Лица же – суровые, пожалуй, мрачноватые. С удивлением мальчик заметил, что Лиам вытянулся почти вровень с отцом; оба они казались ему мощными, несокрушимыми – словно дубы в лесу Инверторна. Торн не знал, была ли у Лиама женщина… или женщины. В последнее время они мало разговаривали. И все же Торн любил Лиама так пылко, как только может мальчишка любить старшего брата.

Лиам не знает страха. Он сильный и суровый, но всегда готов защищать брата. Когда Торн был маленьким, Лиам показал ему, где можно спрятаться от отца во время его приступов бешенства. И не раз принимал на себя оплеухи и удары кнута, предназначавшиеся Торну.

За это Торн любил брата, будет любить его до самой смерти, что бы ни случилось.

Маленьким Торн прятался в укромных уголках и закоулках Рейвенкрофта, а когда подрос, старался как можно реже бывать дома.

Тесса Макграт была чудо как хороша. Миниатюрная, стройная, с бледной гладкой кожей и родинками – знаками любви – в таких местах, о которых он много фантазировал, но никогда еще не видел воочию. Под высокой грудью… На бедре… И прямо над завитками волос между ног.

Вид обнаженной женщины очень его возбуждал. И еще сильнее возбуждали ее телодвижения – она так соблазнительно извивалась в своих путах, так мурлыкала, умоляя сделать с ней то, что женщины до сих пор делали лишь в его фантазиях. О боже! Она произносила все это вслух!

«Завтра, – думал Торн, – непременно расскажу обо всем Каллуму!»

Каллум, сын старшего конюха, был на год или на два моложе Торна; однако вот уже много лет они вместе бродили по Уэстер-Россу, взбирались на Гришем-Пик, скакали по бескрайним просторам лугов Эррадейла – и давным-давно стали лучшими друзьями. В последнее время Каллум повадился таскать душистый табак из табакерки своего отца; этот табак они раскуривали вместе, устроившись в укромном уголке за пастбищами и любуясь тем, как волны бьются о черные утесы, или смеясь выходкам пушистых и рыжих горных телят.

И говорили почти только об «этом». Обнаженная женщина – какая она? А на вид? На ощупь? Что с ней можно сделать? А что она (будем надеяться) захочет сделать с ними?

Еще они подглядывали за миссис Росс – статной черноволосой молодой женщиной с сияющими голубыми глазами и бесконечно соблазнительной походкой. Миссис Росс была сильна и полна жизни, звонкий смех ее разносился далеко над лугами, и мальчишки, услышав этот смех, невольно улыбались. Одевалась она как настоящая леди, хоть и была женой простого скотовода.

Иной раз, в особенно теплые и солнечные дни, забравшись на какой-нибудь из высоких камней у подножия Гришем-Пика, мальчишки смотрели, раскрыв рты, как Джеймс Росс обихаживал свою хорошенькую женушку прямо у амбара – на глазах у Господа Бога и равнодушных коров. Платье и все прочее она не снимала, и сам акт любви, к большому разочарованию мальчиков, скрывали бесконечные нижние юбки. Все происходило быстро и громко, а потом муж и жена переводили дух и смеялись – обнявшись и не сводя друг с друга глаз.

– Вот на такой я бы женился! – сказал однажды с легким ирландским выговором Каллум.

– И я, – с готовностью согласился Торн.

Хотя… если честно, он скорее выбрал бы женщину, похожую на его мать. Изящную, с мягким голосом и очень добрую. Такую, чтобы никогда не сердилась. О миссис Росс такого не скажешь; мальчики не раз слышали, как она кричала на мужа, а однажды даже запустила в него башмаком – попала прямо в зад!

Разве леди так себя ведут?

Вот мама никогда бы так не поступила!

Хотя у нее и возможности нет. Отец наверняка ее убьет, если она хотя бы голос на него повысит – что уж говорить о летающих башмаках!

Боже, как же Торн ненавидел отца! Почти так же сильно, как боялся.

Ну почему он не родился в семье простых людей, вроде Россов? Пусть с землей, с состоянием (он слыхал, что у Россов денег хватает), но вовсе не знатных – безмятежно счастливых жителей зеленого королевства, где Торн частенько искал утешения, сбежав из мрачного мира родителей.

Что ж, в следующий раз, когда им с Каллумом удастся ускользнуть, Торн расскажет ему, что сегодня ночью стал мужчиной! Расскажешь, что сделал с настоящей живой женщиной все то, о чем они фантазировали долгими летними вечерами – и еще многое, многое другое!

Порой он чувствовал, что почти ненавидел Каллума. Ненавидел, потому что завидовал. Ведь при таком отце – ворчливом, но добром и справедливом, Каллум мог сколько угодно носиться по горам и болтать все, что только в голову взбредет.

Сам же Торн на восьмом году жизни – после смерти дяди с материнской стороны – сделался графом и наследником рода Сент-Джеймсов. Замок Инверторн, что на севере, принадлежал ему, хотя управлял им отец – как его опекун.

Но титул для Торна ничего не значил. Куда важнее было то, что он сообразителен, умеет красиво говорить, – а значит, завтра опишет ночь с Тессой Макграт в таких красочных подробностях, что у Каллума от зависти глаза на лоб полезут!

Мог ли он знать, что и об этой ночи, и обо всем, что за ней последовало, решится рассказать Каллуму лишь много лет спустя?

Торн больше не думал о будущем: вид соблазнительной нагой женщины, распростертой перед ним на постели, захватил все его чувства.

Но в следующий миг лэрд достал кнут – свой любимый, – и радостное возбуждение Торна опало и съежилось, как съеживается мелкий зверек, почуяв запах хищника.

Кнут Хеймиша – излюбленное его орудие, несущее боль и ужас, – хранился в роду Маккензи со времен древнего Рима. Легенда гласила, что пикт, дальний предок Маккензи, вырвал этот кнут из рук легионера и забил его до смерти его же собственным кнутом.

Торн не знал, правда ли это, но хорошо знал и боль от «поцелуев» этого кнута, и долго незаживающие шрамы, что оставлял он на теле.

Отчаянное «нет!» сорвалось с его уст, когда лэрд занес кнут над спиной мурлыкавшей женщины. Она выгнулась, сладко ахнула в предвкушении… И два страшных удара обрушились на нее, вспарывая и раздирая безупречно гладкую кожу. А из груди женщины вырвались два пронзительных вопля.

Торн отшатнулся, когда отец перешел на их с Лиамом сторону кровати и протянул им свое ужасное орудие – рукоятью вперед.

– От каждого из вас – по два удара! – приказал отец.

– Она же умрет! – воскликнул Торн, не удержавшись.

Сейчас он ненавидел себя за то, как дрожал его голос, за то, что не мог сдержать дрожь, глядя на кровь, струившуюся по женской спине.

Кулака отца, летевшего в лицо, он не видел – должно быть, инстинктивно прикрыл глаза. Увидел только звезды перед глазами и ощутил, как рот его наполняется кровью.

– По два удара. На каждого, – повторил лэрд. – Можете распределить их между собой как захотите – мне плевать. Но она не встанет с этой кровати, пока не получит еще шесть кнутов.

Никто из младших Маккензи не произнес ни слова. Все боялись даже дышать. Однако, покосившись на Лиама, Торн прочел в его глазах ненависть к отцу, не уступавшую его собственной.

– Или это сделаете вы, – добавил лэрд со злобной усмешкой, – или я сам.

Хеймиш-младший потянулся за кнутом, на лице его читалось и смущение, и опаска, и предвкушение.

– Нет! – Лиам шагнул вперед и почти вырвал кнут из руки отца, прежде чем до него дотянулся Хеймиш. – Это сделаю я!

Шесть ударов кнутом… Шесть нескончаемых пронзительных воплей… Шесть вечностей в аду…

Когда все закончилось, щеки Торна были мокрые от слез. Оплакивал он не только девушку, но и брата Лиама. Своего героя. Спасителя. Оплакивал его падение – то, как Лиам, лучший из них троих, вершил насилие над беззащитной женщиной, и в лице его – в тусклом свете свечей – было все больше тьмы, все больше ярости, все больше сходства с отцом.

Торн знал, что никогда этого не забудет.

В глубине души он понимал: у брата не было выбора. Если не он – то отец. Быть может, для того Лиам и взял это на себя – хотел уберечь братьев от столь ужасной обязанности.

И еще Торн знал: лицо этой женщины, искаженное болью и ужасом, будет преследовать его в ночных кошмарах до конца его дней.

Эта ночь изменила все.

И кнутом дело не закончилось. О нет, с кнута все только началось!

Целый час, повинуясь приказам лэрда, трое его сыновей делали с избитой окровавленной женщиной то, о чем постыдно думать и невозможно рассказать. Но и это был еще не конец.

Да-да, когда лэрд наконец-то отвязал женщину и выставил за дверь – это был еще не конец. Для Торна ужас только начинался.

Мрачная гордость и удовлетворение светились в глазах лэрда Маккензи, когда он смотрел, как Лиам провожал женщину до дверей. Шла она с трудом, но, к чести ее, отталкивала руку Лиама, желавшего ее поддержать, и проклинала их всех, требуя возместить ущерб.

– Редкая девушка, – заметил Хеймиш-старший. – Так и не сломалась… – Он обратил холодный взгляд на Торна.

А тот уже не плакал, слезы закончились у него где-то в середине всего этого. Он ненавидел себя, чувствовал себя покрытым грязью с ног до головы – и знал, что никогда не отмоется.

Торн опустил взгляд на свои руки – и ощутил острое желание их отрезать. Боясь совершить какую-нибудь несказанную глупость, он скрестил руки на груди, обхватив себя за плечи. Увы, мышц под ладонями почти не чувствовалось. Как хотел он сейчас быть таким же мускулистым, как Лиам, или хотя бы плотным и мясистым – как Хеймиш!

Но он – всего лишь мальчишка. И ничто из того, что пережил он за этот час, не сделало его мужчиной. Так что ему нечего было рассказать Каллуму. А если попробует – Каллум выслушает его рассказ с омерзением или, того хуже, с жалостью.

– Нет на свете ничего позорнее и презреннее слабости! – отчеканил лэрд, впившись Торну в лицо своими змеиными глазами. – Ты весь в свою мать! Что ж, по крайней мере, двое моих старших – настоящие мужчины! – И он хлопнул Хеймиша по плечу.

– Отец, эта шлюха, возможно, заговорит, – заметил Хеймиш-младший. – И у нас возникнут неприятности.

– Не беспокойся. Есть много способов заставить ее молчать.

От этих слов, – а еще более от тона, каким они были сказаны, – Торн содрогнулся. Ему хотелось разорвать себя на части, содрать собственное жалкое мясо с ни на что не годных костей. Хотелось бежать из этой комнаты и никогда не возвращаться. Хотелось сорвать с сапога отца острую шпору, воткнуть ее в черный отцовский змеиный глаз и положить конец мучениям матери и своим.

Но знал: даже если и решится на такое – с отцом ему не совладать.

«Пока не совладать!» – мысленно добавил он, чувствуя, как вскипает в сердце ненависть.

– В Гэйрлохе сегодня вечеринка, а кровь у меня все еще кипит, – зевнув, заметил лэрд. – Пожалуй, поеду туда поразвлечься.

– Отец, можно и мне с вами? – спросил Хеймиш.

– Что ж, едем вместе. Там будет одна бабенка, к которой я уже давно присматриваюсь, и сегодня она точно не скажет «нет»!

И Торн остался один. Обнаженный – если не считать килта и одного шерстяного чулка.

Он не знал, сколько простоял так, во тьме, едва разгоняемой тусклыми огоньками свечей. Колеблющиеся тени на стенах болезненно напоминали об ужасах, свидетельницей которым стала сегодня эта спальня. Сбитые простыни, пятна крови… О боже! Он отвернулся, не в силах смотреть.

Наконец к нему вернулась способность двигаться, и ноги понесли его по коридорам в то единственное место в мрачном замке, где он находил утешение, – в покои матери. Скрип двери пробудил ее от дремоты. Торн едва помнил, как бросился на пол у ее ложа и рассказал ей все. Помнил, как смутно, словно сквозь сон, спрашивал себя: ощутит ли она исходящий от него запах женщины… и позора? Не решит ли она, что он стал таким же, как отец? Будет ли и дальше его любить?

Когда рассказ был закончен, мать прижала его к себе и долго сидела так в темноте, и на лоб Торна капали ее горячие слезы.

– Прости, – прошептала она наконец. – Прости за то, что этот человек стал твоим отцом. Если бы я только знала!.. Я бежала бы на другой конец света – только бы избежать этого брака! Но пойми, мне было всего шестнадцать. Он вел дела с моим отцом, а я… я была слишком наивна, не понимала, что он за человек. Если бы можно было повернуть время вспять и все изменить, я бы выбрала тебе совсем другого отца!

Теперь Торн вдвойне ощущал свою вину – еще и из-за того, что явился к матери и расстроил, сложив свои грехи у ее ног. Но куда еще ему было идти?

– Отец хочет превратить нас в таких же, как он сам, – прошептал Торн. Тьма окружала его со всех сторон – и таким же беспросветным, как мрак в этой спальне, было его отчаяние. – Что же мне делать?

Руки матери – маленькие, слабые, всегда готовые задрожать – обхватили его лицо и с неожиданной силой повернули к себе. Он ощущал на лице ее теплое дыхание, и казалось, что, несмотря на непроглядную тьму, мать каким-то образом его видела.

– Не будь его сыном, не будь Маккензи, – проговорила она шепотом, но с такой страстью, какой он никогда еще не слышал от своей матери. – Хеймиш – его сын. Лиам – его сын и наследник. Но ты, сердце мое, – ты мой. Прости, что не могу защитить тебя от него, но помни об этом, всегда помни! Ты – граф Торн. Хозяин замка Инверторн. Мой прекрасный, умный, добрый мальчик. Обещай мне, что всегда останешься добрым! Что никогда не прикоснешься к женщине иначе, чем с лаской и любовью. Никогда не станешь упиваться жестокостью. Что пойдешь по жизни своим путем – прочь от этого замка, и клана, и всего трижды проклятого наследия твоего отца!

– Клянусь, – ответил Торн и тут же ощутил, как эта клятва затвердевает в груди и холодным камнем ложится на сердце. – Я не его сын. Я – не Маккензи.

Мать снова прижала его к себе и омыла его грехи слезами. Быть может, плакать в объятиях матери не по-мужски, но сегодня Торн не хотел быть мужчиной. Сегодняшняя ночь стала утешением для них обоих – утешением за все ночи, когда Торн пытался защитить мать от отца, но тот отбрасывал его, словно котенка. И теперь они с матерью стали равными – соединенными одной ношей, одной болью. И одним именем.

Да, ему необязательно быть сыном Хеймиша Маккензи.

В прежние времена имя и наследство у кельтов передавалось по материнской линии. И сейчас ему не нужно имя Маккензи, чтобы найти свое место в жизни. Он станет прародителем собственного рода. Хозяином собственной земли. Властителем своего собственного наследия.

И он женится на той, которую полюбит. И будет беречь и защищать своих детей. С ним они будут в безопасности. Никогда не узнают ни страха, ни ненависти, ни сокрушающего душу стыда.

Они будут гордиться своим именем. Его именем…

Должно быть, Торн задремал в объятиях матери, из сна же его вырвал грохот, подобный грому.

– Прячься! – вскричала мать сквозь рыдания. – Он ломает дверь!

– Элинор! – Одна из дубовых досок двери затрещала под мощным сапогом лэрда. – Смеешь запираться от меня в моем собственном доме?! Напомнить тебе, чем это кончилось в прошлый раз?

О боги, он напился! Это было слышно по голосу.

– Прячься, скорее! – взмолилась мать, инстинктивно прикрывая сына своим телом.

– Нет! – заявил Торн.

Ростом он не превышал свою миниатюрную мать, однако поклялся, что больше не станет прятаться. Он будет защищать мать как мужчина, если понадобится – ценою собственной жизни.

Первое, что он увидел, когда лэрд вышиб наконец дверь и ворвался в комнату, был кнут.

Торн знал: даже если доживет до ста лет – никогда не забыть ему, как выглядел отец этой ночью.

Он не был разъярен – о нет! Не был в гневе. Все эти слова к нему не подходили. Казалось, он даже не запыхался, ломая дверь. А черные глаза его горели жестоким торжеством. Он походил на варвара, грабившего захваченную деревню, – варвара, пьяного от грабежа и насилия, упивавшегося кровью и собственной жестокостью.

– Чтоб вас обоих!.. – взревел отец и нетвердым шагом направился к ним. Тусклый свет из распахнутой двери освещал его мощную фигуру. – Знаешь, что я думаю? – проговорил он, схватив Торна за плечо так крепко, что тот, кажется, услышал хруст костей. – Слишком уж ты мелкий и смазливый, чтобы быть моим сыном! Будь ты девчонкой, я бы еще поверил. Но ведь мои сыновья, как на подбор, бравые парни, крупные и чернявые, как я. Один ты какой-то лягушонок! Натянуть на тебя платье – так все решат, что ты баба!

– Хеймиш, прошу тебя!.. – взмолилась мать. – Оставь его в покое. Разумеется, он твой сын!

– А может, ты, Элинор, любовничка себе завела, а?

Торн слышал улыбку в голосе отца. Лэрд знал, какой ужас вызовет его вопрос – и наслаждался этим.

– Ни за что! – с рыданием воскликнула мать. – Никогда я не посмела бы нарушить брачные обеты!

– Вот в это верю! – фыркнул отец. – На такое у тебя ни духу не хватит, ни хитрости. Но из этой хнычущей девчонки я сделаю мужчину!

И Хеймиш пустил в дело кнут. Он бил, и бил, и бил – и удары ложились со сверхъестественной точностью, хотя в комнате царила тьма.

Торн знал, что кричать нельзя, однако не мог сдержаться. Кнут скоро промок от его крови, на спине зияли раны, и каждый следующий удар превращался в адскую пытку. Торн уже не понимал, кто кричит так пронзительно и душераздирающе – он или мать, он знал лишь одно: это должно прекратиться… прекратиться… прекратиться…

И тут что-то темное, почти сверхъестественное охватило его и придало сил. Торн вывернулся из железной хватки отца, перехватил кнут и вырвал его из отцовской руки. Ярость и инстинкт направили его руку, и он нанес ответный удар, впервые в жизни испытав жестокую радость, когда понял, что кнут вспарывает кожу отца.

Но радоваться победе ему довелось всего несколько мгновений. А затем отец вдруг обхватил сына поперек живота – и выбросил в окно второго этажа.

Падение длилось недолго – Торн даже не успел испугаться смерти. Едва он начал понимать, что может умереть, как падение на мерзлую землю прекратилось. Плечо, до самой шеи, охватил огонь, и все звуки исчезли – исчезло все, кроме холода и невыносимой боли.

Но почти тут же тишину разорвали отчаянные крики матери, и эти крики поразили Торна, словно удар ножа в сердце.

Торн попытался подняться, но плечо откликнулось ужасной болью, так что он едва не потерял сознание.

Рука! Он не может шевельнуть рукой!

Крепко сжав зубы, он схватился здоровой рукой за поросль мха на стене и, цепляясь за нее, приподнялся на колени. Дышать по-прежнему получалось через раз.

Сверху донесся какой-то треск, а затем – пронзительный визг, внезапно оборвавшийся.

– Мама? – выдохнул Торн.

Молчание.

– Мама, мама, ответь!

– Да ты никак жив? – В окне второго этажа показалась голова отца. – Смотри-ка, щенок оказался крепче, чем я думал. Только не порти впечатление – не вздумай реветь по матери!

– Что ты с ней сделал?! – выкрикнул Торн.

– Заткнул ей рот, – пьяным голосом ответил лэрд. – Ничего страшного, просто толкнул. Извини, не заметил, что там стоял сундук. Но не я же ударил ее об этот сундук головой!

– Я убью тебя! – выкрикнул Торн, мысленно проклиная свой ломающийся мальчишеский голос. – Убью, слышишь? Если она мертва, клянусь Христом и всеми старыми богами, ты тоже покойник!

Лэрд расхохотался в ответ. Хохотал громко и долго, от души. И Торну казалось, что этот смех выдавливал по капле то, что осталось от его сердца.

– Вот это вряд ли! Нет, ты не убийца! – И отец снова покатился со смеху – эта мысль безмерно его развеселила. – Так вот, пока не научишься убивать, в этом замке больше не появляйся! В следующий раз, когда мы встретимся, лучше тебе, трусишка, быть готовым бросить мне вызов!

Наверное, целый полк англичан не смог бы устроить замку Рейвенкрофт такую осаду, какую предпринял Торн той ночью. Словно бешеный зверь бился и рвался он в каждую запертую дверь. Тяжелым камнем разбил окно на первом этаже, исцарапался в колючем терновнике – лишь для того, чтобы обнаружить, что не сможет влезть в окно, помогая себе лишь одной рукой.

Торн так и не узнал, что привело Каллума тем утром под стены замка. Не узнал, сколько часов бродил под стенами, выкрикивая бессвязные проклятия, прежде чем верный друг обнаружил его, бесчувственного и полузамерзшего, на холодной земле под окном материнской спальни. Он смутно помнил, как далеко на востоке, над горами Кинросс, занимался серебряный рассвет. Помнил, как не мог шевельнуться от холода, как сорвал голос, но продолжал кричать. И это кричала его душа.

И Торн помнил свою клятву. Перед тем как лишиться чувств, он поклялся, что вернется сюда, когда научится убивать.

Этой ночью Торн видел свою мать не в последний раз. Но в последний раз она видела его.

Глава первая

Гэйрлох, Уэстер-Росс, Шотландия, осень 1880 года

Двадцать лет спустя

– Так это правда? Граф Торн заключил сделку с дьяволом? – Зычный голос со странным шотландско-ирландским выговором вонзился в ночную мглу, как шпора вонзается в бок коня.

Стоя на Саннда-Мхор, широком песчаном берегу, спускавшемся к заливу Страт, Гэвин Сент-Джеймс узнал обманчиво легкие шаги мужчины за спиной еще до того, как тот подал голос.

– Такое со мной не в первый раз, – откликнулся он, оборачиваясь и сжимая в знак приветствия крепкое плечо Каллума Монахана. – И наверняка не в последний. Нечистый являлся мне во множестве обличий, так что вряд ли ему удастся чем-то меня удивить.

Даже в неверном свете костра смугловатая обожженная солнцем кожа Каллума странно контрастировала с глазами – золотисто-карими, сияющими почти неземным светом. Глаза у него были точь-в-точь как у сокола, что сидел сейчас на его левой руке с накрытой колпачком головой.

– Мы с тобой через многое прошли, и все же ты не похож на человека, которого преследуют демоны, – заметил Каллум.

– Внешность обманчива… – Гэвин пожал плечами, сверкнув своей знаменитой белозубой улыбкой.

Каллум знал: демоны Гэвина темнее черных вод между островом Лонга и берегами Саннда-Мхор. У него не осталось на свете никого, кроме сводных братьев, причем один из братьев был повешен за государственную измену, второй стал королем преступного мира, а третий – печально известный лэрд Маккензи, тот самый, которого все называли Демоном-горцем.

– На этот раз, если нас поймают, быть тебе повешенным на стене Рейвенкрофта, – предрек Каллум, всматриваясь вместе с Гэвином в безлунную ночь в поисках прибывающего судна.

Местные прозвали Каллума Мак-Тайром, на старом языке это означало «Сын Земли» или же – «Повелитель Зверей».

Гэвин думал о своем брате Лиаме, нынешнем хозяине Рейвенкрофта. От отца Лиам унаследовал не только титул, но и буйный нрав, а также склонность к жестокости.

– Рано или поздно один из нас убьет другого. Такова судьба всех мужчин Маккензи. – Иронически хмыкнув, Гэвин наклонился, чтобы подбросить полено в костер. «Любопытно, – думал он, – что почувствует Демон-горец, увидев, как еще один его брат болтается в петле?» – Но так далеко на север Рейвенкрофт не заходит. Может, он и лэрд Маккензи, однако эта территория – замок Инверторн, деревня Гэйрлох и берега залива Страт – моя земля. И ему это прекрасно известно.

– И здесь так удобно прятать контрабанду! – Золотистые глаза Каллума сверкнули лукавыми огоньками.

– Вот именно, – согласился Гэвин.

В тишине ночи вдруг послышался плеск – легко узнаваемый плеск весел, возвещавший о прибытии баркаса.

– Заговори о дьяволе… – Каллум шагнул во тьму, к самой кромке прилива. Легкий ветерок развевал на нем темный плащ и килт, превращая их в тени, и сам Каллум сейчас более походил на призрака, чем на человека. – Вот и он, Грач.

– Ума не приложу, как он собирается причаливать к каменистому берегу в полной темноте, – пробормотал Гэвин. – Любой другой на его месте хотя бы фонарь зажег!

Каллум бросил на него загадочный взгляд.

– И на земле, и на море – свои демоны. – Мак-Тайр что-то шепнул своему соколу, тот сорвался с его руки и, сделав несколько кругов над головой хозяина, исчез во мраке. – На мой взгляд, Саннда-Мхор вполне безопасен, но если вдруг появятся чужаки, то Мананнан Маклир даст нам знать.

Гэвин кивнул и, подойдя к старому другу, стал с ним рядом. Прилив мягко коснулся его сапог, слизывая с них песок. Гэвин зажег фонарь, который принес с собой, и подал знак приближающемуся судну.

– И вот чего еще не могу понять… Что за дела у отшельника, живущего в пещере и спящего с овцами, с самым знаменитым пиратом со времен сэра Фрэнсиса Дрейка?

– Не в пещере, а в пастушьей хижине, – с легкой обидой возразил Каллум. – И уверяю тебя, Ангус и Фергус спят снаружи!

Гэвин не сводил с друга вопросительного взгляда, и тот, немного помолчав, продолжал:

– С Грачом я познакомился в Танжере. Помог ему доставить в подарок местному вождю нескольких экзотических диких зверей, а он в благодарность… помог мне вернуть кое-что. Кое-что украденное.

– Повезло мне, что у тебя такие разнообразные и полезные знакомства, – пробормотал Гэвин.

– А мне повезло, что ты – не твой брат! – рассмеялся Каллум, толкнув приятеля в плечо.

Тут Каллум извлек из-под плаща флягу, отвинтил крышку и воскликнул:

– За Гэвина Сент-Джеймса, графа Торна! За блудного сына и черную овцу клана Маккензи!

Он протянул флягу Гэвину, и тот сделал большой глоток, с удовольствием разгоняя холод ирландским виски, любимым напитком Каллума, как нельзя лучше согревающим в такую погоду. Мысленно возблагодарив богов, что это – не скотч из Рейвенкрофта (этим напитком он был сыт до конца своих дней), Гэвин проговорил:

– Мне кажется, быть черной овцой в моем семействе – значит быть хорошим человеком.

– Очень надеюсь, что хороших людей здесь нет, – ворвался в их беседу чей-то голос.

Это был голос образованного человека с безупречным английским произношением, глубокий и звучный, но тьмы в том голосе было больше, чем в окружавшей их безлунной ночи. Пришелец стоял на носу темной громады баркаса, причалившего к песчаному берегу.

– Не беспокойтесь, законопослушных людей вы здесь не встретите, – откликнулся Гэвин.

– Приятно слышать.

Мужчина в длинном темном плаще спрыгнул на берег, и тотчас же еще несколько человек последовали за ним. С помощью Гэвина и Каллума они вытащили тяжело груженный баркас на сухой песок. Затем перешли к костру, чтобы спокойно поговорить.

Сын человека, прославившегося своей жестокостью, Гэвин с ранних лет развил в себе наблюдательность и умение читать людей. Обычно новый для него человек становился ему понятен за несколько секунд. Гэвин, например, мог сказать, вооружен ли он, опасен ли, чего-то боится или же, напротив, совершенно беззаботен. Кроме того, он понимал, как следовало говорить с этим человеком, как с ним общаться…

И вот сейчас, оказавшись в этой компании, он всецело сосредоточился на Граче.

Было в этом человеке что-то такое, от чего рука Гэвина инстинктивно тянулась к кинжалу. И дело не в росте, не в ширине плеч – силой и статью Гэвин ему не уступал. И не в шрамах на лице, даже не в исходившем от незнакомца ощущении опасности.

Дело в глазах. В непроницаемом взгляде черных глаз.

Они не походили на глаза дикого зверя, как, например, глаза Каллума. Не было в них и безразличия, притворного равнодушия – как в глазах самого Гэвина. Не было ни алчности, ни злобы, ни настороженности, ни беспокойства. И дьявольского огонька тоже не было – ничего демонического. Но то, что видел Гэвин в глазах пирата, заставило его всерьез задуматься о том, стоило ли заключать сделку с этим человеком. С человеком, глаза которого совершенно ничего не выражали.

Глаза у Грача были мертвые. Как у акулы.

А может, ничего удивительного? Он ведь и есть морской хищник. Неуловимый и безжалостный негодяй, известный убийственной точностью своего удара. Военные флоты всех стран изощрялись в попытках его поймать – и вот он здесь, смотрит своим пустым совершенно ничего не выражающим взглядом…

«Что ж, – думал Гэвин, – теперь я знаю, кто ты такой. Знаю, чего от тебя ждать. А ты меня не знаешь».

Настоящего Гэвина Сент-Джеймса – его страхов, слабостей, мыслей – не видел никто и никогда.

И множества желаний, жгущих его изнутри, никто не знает – и не узнает.

Пустой, немигающий взгляд Грача немного смутил Гэвина, однако он не отвел глаза, так как понимал: этот диалог взглядов куда важнее, значительнее, чем несколько пустых слов, сказанных друг другу.

«Может быть, ты хозяин в море, – говорил взглядом Гэвин, – но здесь земля – моя земля. И ты здесь гость. А самый крупный хищник здесь – я».

Долгие мгновения они мерялись взглядами, словно древние титаны перед битвой на Олимпе. Наконец Грач сказал:

– Граф Торн, не так ли?

– Верно, – кивнул Гэвин. – Добро пожаловать в Гэйрлох.

– Для варварского вождя вы очень недурны собой.

– Хотел бы я вернуть комплимент, – усмехнулся Гэвин.

Стоявший рядом Каллум выразительно кашлянул, но Гэвин знал, что беспокоиться не о чем. Грач явно не тщеславен и не примет его слова ни за выпад, ни за оскорбление. Простое «quid pro quo» – язык, на котором люди такого рода общаются между собой.

Впрочем, несмотря на изуродованное лицо, пират не был безобразен. Сеть шрамов, уходящих под воротник, искажала правую сторону его лица, но не скрывала чеканных, резких, почти аристократических черт. И волосы, и глаза у Грача были цвета беззвездной ночи.

Пожалуй, было в нем что-то от Маккензи.

Гэвин был красив, Каллум привлекал необычной внешностью. Грача же не назовешь ни красивым, ни привлекательным, но нельзя было отвести глаза – он словно притягивал к себе взгляд. И шрамы не портили его – лишь подчеркивали суть этого человека, холодную и безжалостную суть Ужаса Морей.

Тут губы Грача дернулись в подобии усмешки, и он проговорил:

– Не так уж часто знатные господа сами выходят встречать меня во время моих ночных эскапад. Обычно присылают слугу, чтобы забрать свои тридцать сребреников.

– Я отвечаю за все, что происходит на моей земле. Кроме того, я хочу убедиться, что груз – не люди. В торговле рабами участвовать не стану.

Грач отдернул тяжелый полог, и перед глазами Гэвина предстали составленные пирамидой ящики без надписей и маркировок. Ящики были невелики – человек, даже ребенок, в них бы не поместился.

Вполне удовлетворенный Гэвин кивнул.

– Вот сюда их.

Ящики оказались не легкими, и Гэвина приятно удивило то обстоятельство, что Грач перетаскивал их на повозки наравне с матросами, не делая себе поблажек. Мрачное молчание безлунной ночи окутывало их словно плащом, когда они двинулись по старой дороге вдоль прибрежных утесов в Инверторн, где затащили ящики в тайные пещеры.

Когда с делом было покончено, Гэвин предложил доставить Грача и его людей обратно на берег, но тот отклонил предложение. Затем поманил одного из своих матросов, и тот, шагнув вперед, вручил туго набитый кошель Каллуму, а второй, побольше, Гэвину. То была плата за хранение груза.

– В пиратстве я новичок и не знал, что вы до сих пор, как в прошлом веке, ведете расчеты в дублонах и пиастрах, – заметил Гэвин, взвешивая на ладони кошель, в котором звенели монеты.

Насмешливый взгляд его встретился с бесстрастным взглядом Грача, и тот проговорил:

– В руках у вас – золотые монеты, происхождение которых определить невозможно. На них не может претендовать ни одно государство, ни один торговый дом. Нельзя даже проследить их связь со мной. И о курсе обмена тоже можете не беспокоиться.

– В таком случае иметь с вами дело – одно удовольствие, – заметил Гэвин.

– Я вернусь через год в это же время и заберу свой груз, – сказал Грач.

Каллум повернулся к Гэвину.

– Что будешь делать со своей долей?

Тут сверху, с небес, донесся пронзительный крик, а в следующий миг Мананнан Маклир камнем пал вниз и занял свое место у Каллума на руке.

– Здесь кто-то есть! – воскликнул Каллум, выхватывая из-под плаща пистолет.

И действительно, в близлежащей рощице, среди ясеней и вязов, Гэвину почудилось какое-то движение.

За спиной у него тотчас же щелкнули семь раз курки – семь человек изготовились к обороне, и на это им потребовалось секундой дольше, чем Гэвину. «Надеюсь, они не пристрелят меня в темноте, приняв за врага», – подумал он.

– Кто там?! Выходи! – крикнул граф.

Его приказ был исполнен немедленно: из рощицы, шумно продираясь сквозь кусты, вышла длинношерстная шотландская корова.

Послышалось хмыканье и смешки, мужчины один за другим опускали пистолеты.

– Вот тебе и ответ, – улыбнулся Гэвин, взглянув на приятеля. – Вот на что я истрачу свою долю.

– Займешься скотоводством?! – фыркнул Каллум. – Скажи мне, что ты шутишь!

– Вовсе нет. Свою долю в винокурне Рейвенкрофта я продам брату и куплю вместе со скотом заброшенное поместье Эррадейл. Куплю у дочери покойной миссис Росс, той, что живет в Америке.

– Значит, купишь землю и скот у Элисон Росс? – Даже в темноте было заметно, что друг Гэвина серьезно озадачен. – Да ведь это – одно из самых крупных земельных приобретений в Горной Шотландии за последние несколько веков!

– Вот именно, – кивнул граф.

– Но… но Маккензи никогда не занимались скотоводством!

Гэвин молчал, крепко сжав в руке кошель с золотом. Заметив, что Грач и его люди уже растворились в ночи, он наконец ответил:

– Верно, Маккензи не занимались.

Только он – не Маккензи. И не только потому, что носит фамилию Сент-Джеймс и живет на собственные доходы. Не только потому, что подал короне прошение об эмансипации, так что теперь его земля не имела никакого отношения к владениям лэрда Маккензи из Уэстер-Росса.

Просто он – не Маккензи, вот и все. И он избавится от связей с этим кланом раз и навсегда. Множество желаний жгло его изнутри, но не было сильнее этого.

Глава вторая

Тихоокеанская Железная Дорога, территория Вайоминг

Осень 1880 года

Саманта Мастерс нажала на курок и всадила пулю между красивых карих глаз своего мужа.

– Беннет, – прошептала его имя. А потом отчаянно закричала: – Беннет!!!

Когда же муж рухнул на пол, она бросилась не к нему, а к женщине, которую он едва не убил.

Они познакомились лишь несколько часов назад, и все же Саманта вцепилась в Элисон Росс как в самую драгоценную родную душу. Обе упали на колени и, обнявшись, зарыдали от пережитого ужаса… и невероятного облегчения.

Господи, что это было?!! Что произошло?

Каких-нибудь четверть часа назад Саманта и Элисон были друг для дружки не более чем случайными знакомыми, попутчицами в поезде, несущем их на восток по неприветливым серым равнинам территории Вайоминг.

А кто они теперь? Подруги? Враги? Сестры?

– Прости, прости, прости! – вырывалось вместе с рыданиями из груди Саманты. Сама она не смогла бы сказать, у кого просит прощения. У Элисон? У Беннета? У тех, кого, быть может, убили в других вагонах?

А может, у Бога?

Кем была она еще этим утром? Рассерженной женой привлекательного и опасного человека, а также – второстепенной (и не особо довольной своим занятием) участницей банды Мастерсов.

Днем – случайной приятельницей Элисон Росс, с которой делилась детскими воспоминаниями. У них обнаружилось много общего: обе выросли на уединенных скотоводческих фермах.

А сейчас – после того, что совершила… после того, что совершили они все… Ох, скорее всего, в самом ближайшем будущем ей светит тюрьма, а затем виселица.

Это ограбление ничем не должно было отличаться от предыдущих. Все члены банды сели в поезд как обычные пассажиры. Чтобы избежать слежки или подозрений, Бойд и Беннет Мастерсы ехали в разных вагонах.

Саманту обычно сажали в самый пустой вагон, как правило, первого класса, где безопаснее. А затем по сигналу кого-то из мужчин все выхватывали оружие и сгоняли пассажиров поезда в один вагон.

Делалось это для безопасности не только братьев Мастерс, но и самих пассажиров. Банда никогда не грабила людей. Наличные, драгоценности, личные вещи интереса для них не представляли. Но по Тихоокеанской Железной Дороге путешествовали через бескрайний американский континент не только люди. Чего только не перевозили в грузовых вагонах этих поездов! В том числе… и федеральные средства.

Даже в нынешние времена, когда, казалось бы, все золото в США приходило с калифорнийских золотых приисков, деньги по-прежнему печатались и чеканились на Востоке. А это означало, что абсолютно все, от заработных фондов крупных компаний до государственных облигаций, от наличных до драгоценных металлов, приходилось везти через весь континент по железной дороге.

Братья Мастерсы, люди смелые и изобретательные, однажды сказали себе: «Если государство не дает нам землю, а банки не предоставляют ссуды… Что ж – возьмем сами!»

Это ограбление должно было стать пятым – и последним. Что же пошло не так?

До сих пор все было чисто. Обычных людей не грабили и не причиняли им вреда. Они, как говорится, отделывались легким испугом. Братья Мастерсы бежали с несколькими чемоданами долларов, которых правительству ничего не стоило напечатать заново, и с «испуганной заложницей», роль которой играла Саманта. А на следующее утро в газетах выходил об этом захватывающий репортаж.

Сигналом к началу ограбления – как для них самих, так и для пассажиров, – служил выстрел в потолок; вслед за ним раздавался приказ сдать оружие и перейти в другой вагон, а также обещание, что никого не тронут и все очень быстро закончится. Задача Саманты состояла в том, чтобы вести себя как обычная пассажирка, а при необходимости – убеждать других подчиниться. Если другие пассажиры упрямились, ее «захватывали в заложницы».

– Люди – просто бараны, – любил говорить Бойд. – Хорошенькая козочка вроде тебя запросто заведет их на бойню!

И Саманте такая работа нравилась – пожалуй, больше любой другой.

Холодным октябрем, когда уже чувствуется дыхание зимы, но до Рождества еще далеко, американцы редко отправляются в путь, поэтому вагон Саманты был почти пуст, с ней ехали лишь двое попутчиков. Элисон Росс – хорошенькая и дружелюбная богатая наследница из Сан-Франциско, и хорошо одетый бизнесмен, который сразу развернул газету и в разговорах участия не принимал.

Поначалу веселая болтовня Элисон раздражала Саманту – трудно сосредоточиться на разговоре, когда кровь кипит от предвкушения и тревоги. Однако Саманта рассудила, что не отвечать будет подозрительно, а через несколько минут всерьез увлеклась разговором.

Элисон ей понравилась. Что ж, неудивительно, если почти не общаешься с ровесницами! К тому же девушка и вправду была очень милой.

Быть может, они могли бы подружиться – где-нибудь в другой жизни…

И если бы Саманта не грабила поезда…

…Если бы за первым выстрелом не последовали другие…

Если бы Беннет не появился в дверях вагона в рубашке, забрызганной кровью.

«Господи боже! Что у них там происходит?!» – ужасалась Саманта.

Сквозь оглушительное биение сердца она едва слышала, как Беннет говорил что-то о федеральных маршалах. О том, что кто-то получил пулю в плечо. А Бойд? Что с ним?

И вдруг – выстрел.

И вот уже Саманта сквозь туман слез смотрит на хорошо одетого бизнесмена: он лежит на полу, мертвые глаза уставились в потолок, а на груди расплывается кровавое пятно.

Беннет его убил. Без предупреждения, без единого слова. А потом схватил Элисон и приставил пистолет к ее виску. Потому что понял…

В ту секунду, когда лицо Саманты при виде крови у него на рубашке исказилось ужасом и недоверием, он понял: она с ним не пойдет. Быть женой грабителя она соглашалась, но никогда, никогда не станет любить убийцу.

– Идем со мной, Сэм, – приказал он. – Идем. Мы вместе уедем в Орегон.

Саманта знала: он лжет.

Об этом они спорили прошлой ночью, когда Беннет сказал ей, что Бойд хочет ехать на юг, в Техас или Нью-Мексико, а не в Орегон, как они планировали. На юге, в новых нефтяных городах, деньги едва не валяются под ногами. Там можно быстро сколотить состояние.

Тогда они крупно поссорились. Саманта кричала, что не такую жизнь он ей обещал. Он говорил, они займутся торговлей лесом, а жить будут на берегу океана. Что он построит ей дом на утесе и будет заниматься с ней любовью под серенады штормов. Они едва успели сбежать от однообразной и тоскливой жизни на ранчо в пустыне – и Саманта не хотела возвращаться туда, в мир блеклых красок и духоты, под безжалостное южное солнце. Она мечтала о холмах, лесах, зеленых долинах. Хотела жить там, где можно кутаться в шаль и слушать, как воет ветер и дождь стучит в окно.

Прошлой ночью она была резка с Беннетом, а Беннет был с ней жесток, но лишь на несколько минут, а потом снова стал самим собой, обаятельным и красноречивым. Как всегда перед опасной работой, ему хотелось любви. И они занялись любовью, но Саманта не могла расслабиться – ей не давал покоя их неоконченный спор и тревога о будущем.

А потом настало время вставать, одеваться и идти на дело.

«Мы еще об этом поговорим, – сказал Беннет. – Обещаю, все будет так, как ты хочешь».

Беда в том, что Саманта утратила веру в обещания Беннета Мастерса. Кажется, она начала признавать то, о чем так долго страшилась и думать. Беннет никогда не пойдет против братьев, а братья его – люди суровые и непреклонные. Раз Бойд сказал, что вся семья поедет на юг, чтобы сколачивать состояние в воняющих нефтью городах среди пустыни, – значит, так и будет.

Однажды, когда Саманта о чем-то поспорила с Бойдом, он открыл ей семейный секрет: мол, его братишка, может, и любит жену, но еще он боится старшего брата, а страх всегда сильнее любви.

– Если захочу тебя отыметь, просто скажу ему, и он сам тебя ко мне пришлет! – добавил Бойд, и с этими словами схватил ее между ног и больно сжал. – Лучше тебе об этом помнить!

Это произошло пять месяцев назад, но Саманта не забыла. Потому что в тот же вечер рассказала об этом Беннету.

И – как и предсказывал Бойд – Беннет промолчал.

А теперь, когда Беннет приставил пистолет к голове беспомощной женщины и приказал ей, Саманте, открыть дверь вагона, она взглянула в глаза человека, за которым четыре года была замужем.

И увидела незнакомца.

– Отпусти ее, – сказала она ровным голосом. – Отпусти, и мы спокойно уйдем.

Она открыла дверь. Задача Брэдли Мастерса, третьего брата, состояла в том, чтобы ждать их с лошадьми на объезде Маккрири – тут поезд замедлял ход. Увидев его, Саманта помахала ему, и он, подстегнув коня, поскакал вровень с поездом. Сейчас они спокойно уйдут, и она выяснит, что, черт возьми, произошло – так лучше принимать поспешные решения…

– Она нас видела, – возразил Беннет.

– Нас и раньше видели, – бросила она через плечо, уже направляясь к двери.

– Сейчас все иначе, Сэм. Сейчас нельзя оставлять свидетелей. Ей придется уме…

В этот миг Саманта выхватила свой однозарядный «кольт» и всадила пулю ему между глаз. Беннет уже нажимал на курок своего «смит-вессона», но «кольт» стрелял быстрее.

И только сейчас, рыдая в обнимку с незнакомкой, Саманта поняла, что натворила.

Она только что убила человека.

Не просто человека. Своего мужа.

– Спасибо! – с чувством прошептала ей на ухо Элисон. – Спасибо! Я знаю, это твой мужчина, но… я не готова была умирать!

Отстранившись от Элисон, Саманта заметила у нее на виске серый след. След пороха. «Беннет оказался убийцей, – напомнила она себе. – Несколько минут назад застрелил ни в чем не повинного человека. Спокойно, без колебаний. А может, ему и прежде случалось убивать?..»

Более того, он был готов так же спокойно и хладнокровно расправиться с Элисон Росс, очаровательной хрупкой девушкой, никому не сделавшей зла.

За этим человеком она четыре года была замужем.

И, похоже, совсем его не знала.

Раздался выстрел, и над головой у нее треснула деревянная панель – пуля вонзилась в стену. Элисон пронзительно закричала, зажав уши ладонями.

Брэдли!

Обернувшись, Саманта увидела, что он по-прежнему скакал вровень с вагоном. Он все видел! К счастью, Брэдли был неважным стрелком. А лучше всех стрелял Бойд.

Саманте смутно помнилось: вроде бы Беннет говорил, что Бойд ранен. Если повезет, его рана окажется смертельной.

Брэдли пришпорил жеребца. Он приближался к поезду. Если ему удастся запрыгнуть в вагон, думала Саманта, он бросится на нее – и выживет в этой схватке только один.

Она схватила с пола револьвер, но Элисон отстранила ее руку.

– Я знаю, как спасти тебя от петли, – быстро проговорила она. Голубые глаза ее, еще залитые слезами, смотрели ясно и твердо. – Но нам придется… избавиться от тела.

Сердце Саманты болезненно сжалось. Однако вместе с Элисон она наклонилась, и они перекатили безжизненное тело Беннета к дверям.

– Сэм, ты покойница! – заорал Брэдли.

Стрелять из револьвера сидя в седле он не мог и потянулся за винтовкой.

А времени на раздумья не было. Оставалось лишь действовать.

Женщины вытолкнули Беннета в дверной проем – и тело покатилось по железным ступеням. Жуткий звук, с которым оно ударилось о землю, едва не убил Саманту, но в тот миг, когда Брэдли уже вскинул винтовку, Элисон захлопнула дверь.

Снаружи прогремел выстрел. Саманта замерла, ожидая следующего.

Элисон подобрала свои пышные юбки и, присев на скамью, осторожно выглянула в окно.

– Остановился! – с облегчением выдохнула она. – Слез с коня и смотрит на твоего… на тело.

Только сейчас Саманту начала бить дрожь – страшная дрожь, от которой сотрясались все кости. Нестерпимый холод охватил ее, и она рухнула на соседнюю скамью, не в силах держаться на ногах.

Элисон Росс же села напротив нее. И Сэм взглянула на свою попутчицу с удивлением. Хорошенькое личико сердечком… Кудри цвета красного дерева… Полные губы, подкрашенные алой помадой… И еще – зеленая шляпка и сверкающие изумрудные серьги. И эта девушка собиралась ей помочь? Но как? Что тут можно сделать?

– Он называл тебя Сэм, – полушепотом, но быстро и твердо заговорила Элисон. – Это твое имя?

– С-с-саманта, – стуча зубами пробормотала она. – Его б-б-братья… Они нас убьют! Лучше – на виселицу!

– Ты говорила, что выросла на ранчо. Это правда?

Саманта кивнула, спрашивая себя, сможет ли когда-нибудь снова нормально дышать и говорить. А перед глазами возникло лицо Беннета – очень красивое, с аккуратной круглой дырочкой меж бровей.

– Стреляешь ты хорошо, это я видела. А ездить верхом умеешь? А управляться со скотом, вести счета?

Саманта машинально кивала, не понимая, к чему все эти вопросы.

– П-почему ты мне помогаешь? Мой муж едва… едва тебя не… – Договорить она не смогла, это было слишком страшно.

И тут Элисон, несмотря на весь ужас их положения, вдруг улыбнулась.

– У меня дома, в той варварской стране, откуда я родом, нет долга выше, чем долг за спасение жизни. И нет закона выше, чем tha an lagh comraich.

– Comraich? – в недоумении заморгав, переспросила Саманта. Она не понимала, о чем говорила эта молодая, явно благополучная женщина. Или Элисон от страха сошла с ума, или…

– Это слово означает «убежище», – пояснила Элисон. – Теперь ясно?

Саманта помотала головой. Она по-прежнему ничего не понимала. И что за «варварская страна»? Ведь эта женщина совсем не похожа на эмигрантку. Выглядит вполне по-американски, говорит без акцента… Кажется, говорила, что в Сан-Франциско у нее остался жених и что ее родители – богатые скотоводы. А сейчас едет на Восток, чтобы уладить какой-то спор из-за земли…

– Я не знаю, что у тебя в прошлом, не знаю, как ты до такого дошла – но кажется, я знаю, как тебе помочь, – продолжала Элисон.

Саманта молча смотрела на нее. «Потерянная» – вот слово, которое лучше всего сейчас к ней подходило. Абсолютно потерянная. Не знала, куда ей идти, где ее место в мире и кто она вообще такая.

Взгляд Элисон потеплел.

– Скажи мне, Саманта, ты когда-нибудь бывала в Шотландии?

Глава третья

Уэстер-Росс, Горная Шотландия

Ноябрь 1880 года

Соглашаясь на это путешествие, Саманта боялась многого. Но только не того, что так скоро после смерти мужа окажется в объятиях другого мужчины!

«А похоже, бояться стоило», – думала она, чувствуя, как мужские руки, жесткие словно наручники, в попытке избежать которых она проделала путь через океан, прижимают ее к несокрушимому, как скала, телу.

Да, вот этого следовало опасаться больше всего на свете! Предательской реакции собственного тела на близость сильного и опасного мужчины.

Она полагала, что готова к любым трудностям, к любой западне. Однако в суматохе последних недель ни разу не задумалась о том, в какую ловушку могут превратиться… модные женские сапожки! Эти каблуки – какое-то дьявольское изобретение! Или, быть может, наказание божье для дочерей мятежной Евы.

Так или иначе, если бы Элисон не заявила, что на станции Страткаррон в шотландской глубинке нужно появиться «прилично одетой», Саманта не споткнулась бы на ровном месте из-за какого-то оборванца, выхватившего у нее сумочку и бросившегося наутек.

Разумеется, бежать за вором ей помешали каблуки, а вовсе не то, что она пялилась на могучего кельтского варвара, неизвестно что делавшего на станции в этот ранний час.

Черт возьми, она ведь и на платформу ступить не успела! Едва поезд, пыхтя и дыша паром, остановился, как мальчишка-оборванец, возникнув словно из ниоткуда, вырвал у нее сумку! Саманта попыталась побежать за ним, но каблуки вкупе с неудобными железными ступеньками сыграли с ней злую шутку: не удержавшись на ногах, она с громким визгом полетела вниз… и оказалась прямо в объятиях вышеупомянутого могучего варвара.

Варвара… одетого как джентльмен.

Хотя нет. Ничего джентльменского в нем точно не было. Никакой мягкости и сговорчивости, наоборот, от этого человека исходила вполне ощутимая аура силы.

– Спокойно, милая, я вас держу.

Несмотря на свое положение, от непривычного шотландского обращения «милая» – и особенно от того, как этот человек его произнес, – Саманта вдруг почувствовала… как внутри у нее что-то тает. Его звучный баритон ласкал слух, как шелк ласкает обнаженную кожу.

Рванувшись в его объятиях, Саманта сумела чуть-чуть отстраниться и взглянуть ему в лицо.

Она ошиблась. Он вовсе не варвар. Хотя, конечно, и не джентльмен. Как пить дать – кельтский бог.

Почти все мужчины поклоняются деньгам и оружию, и он, должно быть, знал толк и в том, и в другом. Сюртук же у него на плечах, широких, словно скалистые горы, стоил, наверное, целое состояние. Больше, чем она когда-либо…

– Моя сумка! – закричала Саманта.

Вспомнив об утраченных деньгах, она вновь забилась в объятиях незнакомца, не понимая, почему он ее еще не отпустил. В изящной сумочке цвета красного вина хранилось все ее богатство. Не только деньги, но еще и бесценные документы.

Документы на новое имя.

– Не кипятитесь, милочка. Сумку вам скоро вернут.

Саманта уже раскрыла рот, собираясь усомниться в этом, но тут вдруг увидела глаза незнакомца – и онемела. Никогда в жизни не видела она такой сочной изумрудной зелени! Ни дрожащая листва чахлых тополей в Неваде, где прошло ее детство, ни весна под палящим солнцем, быстро превращавшим зелень травы в золото, – ничто не подготовило ее к такому буйству зеленого цвета.

Едва ли даже холмы Шотландии – ее новой родины – могли бы сравниться по цвету с этими глазами.

Саманта смотрела на незнакомца как зачарованная. Как такое возможно? Разве бывают у живых людей вместо глаз – сверкающие изумруды?

Но не только рост и ширина плеч выделяли его из толпы (хотя после многолюдного лондонского вокзала Чаринг-Кросс эту скудную человеческую россыпь едва ли стоило называть «толпой»). Он выделялся своим величием. Саманта пыталась найти иное слово, попроще, но не смогла.

Величественный. Великолепный. Это все о нем.

Модный сюртук – воплощение изящества, но вот широкие плечи, которые он обтягивал, «изящными» никак не назовешь!

Вспоминая, как за счет Элисон Росс торопливо шила себе гардероб, Саманта подумала: «Интересно, ахал и охал ли портной над шириной этих плеч точно так же, как чикагская портниха ахала над моим высоким ростом?»

Саманта выросла среди крупных и сильных мужчин, закаленных тяжелой работой. И она привыкла ценить мужскую силу. За такого, черт возьми, и вышла замуж!

Но этот шотландец был не просто сильным. То есть был сильным не только физически. Таких, как он, она еще не встречала.

– Спасибо! – выдохнула Саманта, затем кашлянула, пытаясь изгнать из голоса презренный девичий трепет.

– Американка? – поинтересовался он, чуть приподняв бровь.

Почему-то Саманте показалось, что о ее происхождении он догадался еще до того, как она раскрыла рот.

Она кивнула и тут же сказала:

– Меня уже можно поставить на землю.

Но шотландец лишь еще крепче сжал ее талию, и в его изумрудных глазах блеснули лукавые огоньки.

– Думаю, не стоит. Весите вы не больше новорожденной пичужки и, по-моему, так же твердо стоите на ногах. Если я еще немного вас подержу, будет безопаснее.

«Вот уж нет!» – мысленно воскликнула Саманта. Все инстинкты кричали ей, что каждая секунда, проведенная в кольце этих сильных рук, опаснее предыдущей. И черт бы побрал этот его голос! С таким голосом даже полный урод и кретин соблазнит женщину за пять минут!

Тут Саманта вдруг вспомнила, что револьверы тоже остались в сумке. И тотчас же что-то подсказало ей, что стрелять на новом месте еще придется… Быть может – именно в этого типа. Что ж, она очень постарается не попортить его личико.

– Немедленно поставьте меня на землю, – сказала она. – Иначе, богом клянусь, так закричу, что в Лондоне услышат!

– Милая, в этой части света Лондон вас не защитит.

Стараясь унять лихорадочную дрожь – то ли тревоги, то ли возбуждения, – Саманта быстро осмотрелась. Несколько путешественников остановились и смотрели на них с любопытством, однако никто не спешил предложить ей помощь.

Черт, даже взглядом никто не выражал неодобрения этому грубияну! Впрочем, немного успокаивало то обстоятельство, что люди, смотревшие на них, по-видимому, не видели в ее положении ничего опасного.

Смерив незнакомца свирепым взглядом, Саманта уже открыла рот, собираясь издать пронзительный крик, – но тут он аккуратно поставил ее на платформу и проговорил:

– Признаюсь, мне не раз случалось становиться причиной женских криков, но исключительно криков радости и удовольствия.

Саманта поморщилась. Черт бы его побрал! От этой бесстыдной реплики внизу ее живота словно что-то взорвалось, и она забыла все те едкие и совершенно справедливые слова, которые приготовилась высказать в его адрес.

На долгий, долгий миг он задержал ее в объятиях, потом наконец отпустил. И Саманта мгновенно ощутила, что уже скучает по этим широким ладоням на своей затянутой в корсет талии. И еще казалось, что красивый незнакомец оставил на ней отпечатки, которые не скоро сотрутся…

Поспешно выбросив из головы эту мысль, Саманта подобрала юбки и быстро отошла на несколько шагов – подальше от него.

Однако расстояние создавало новую проблему. Теперь она видела незнакомца во весь рост – в полном великолепии. И от этой картины снова лишилась дара речи.

Саманта крепко зажмурилась, она отчаянно пыталась найти объяснение этому внезапному и неоправданному влечению. Нет в этом человеке ничего особенного! Просто она голодна, устала после долгой дороги, страшно измучена своими тревогами…

И совсем одна.

Она проехала на поезде через все Соединенные Штаты, а в Филадельфии села на пароход. В плавании страдала от горя и от морской болезни. Почти все время плакала. А от роскошных деликатесов, которые полагались ей как Элисон Росс, богатой шотландской наследнице и пассажирке первого класса, ее выворачивало наизнанку.

При ней был чемодан с платьями и шелковая сумочка цвета красного вина, а в сумочке – новые документы и все необходимые бумаги.

В прежней жизни Саманте казалось глупым носить с собой дамскую сумочку. Но теперь в этом лоскуте шелка заключалась вся ее жизнь.

Вот только сумки больше нет…

Хотела бы она погрозить кулаком серым небесам и спросить, какие еще сюрпризы они ей приготовили, но понимала, что лучше не искушать судьбу.

Мало того что пропали документы! Саманта понятия не имела, чем и как подтвердить, что она – Элисон Росс.

Элисон обещала все подробно сообщить ей в письме и заверила, что постарается как можно быстрее прислать почтой еще кое-какие документы. После недолгого разговора в залитом кровью поезде Саманта знала лишь несколько имен и названий.

Эррадейл – семейное наследство. Земля и старый дом. И еще – Гэвин Сент-Джеймс, граф Торн, человек, который мечтал завладеть Эррадейлом.

Много раз он пытался купить у Элисон поместье. Делал самые заманчивые предложения. Она не отвечала. Наконец вместо очередного письма прислал постановление британского суда: поскольку ни Маккензи, ни Россы в течение многих лет в Эррадейле не живут, суд открывает дело по признанию поместья выморочным. И теперь, чтобы не потерять свое наследство, Элисон должна лично взять на себя управление поместьем на определенный период времени и привести его в порядок. Для этого она, отложив свадьбу с богатым женихом из Сан-Франциско, ехала сейчас на Восток.

– Я скорее съем свою шляпку, чем вернусь в Шотландию! – добавила наследница. – С детства там не была. После смерти отца мама вышла замуж за американца, мистера Делмонта, железнодорожного магната, и почти все детство я провела с ними в Америке. Денег у нас было столько, что об Эррадейле мама и не вспоминала. Как и я, она не хотела туда возвращаться – слишком много тягостных воспоминаний. К несчастью, два года назад она скончалась, и теперь вся ответственность на мне.

– Но если тебе это ранчо не нужно, то почему же ты не возьмешь за него деньги? – спросила Саманта. От тех сумм, что предлагал за землю граф Торн, у нее захватывало дух.

– Любому другому человеку я бы с удовольствием продала, – ответила Элисон. – Но я дала отцу клятву: пока Эррадейл-Росс в моих руках, им не завладеет никто из родичей лэрда Маккензи из Уэстер-Росса! Видишь ли, старый лэрд Хеймиш Маккензи убил моего отца.

– Понимаю… – кивнула Саманта. Да, такую клятву она могла понять.

А поезд тем временем уже приближался к Шейенну. Здесь должно было начаться расследование того, что позже назовут «Бойней Мастерсов». Но пока о случившемся никто не знал, и у Саманты было несколько часов в запасе. Элисон сунула ей в руки свои документы и деньги и велела сесть на дилижанс, идущий в Денвер, а там пересесть на другой поезд на Восток.

– Никто в Уэстер-Россе не отличит меня от любой другой американки, – сказала Элисон. – Даже если – что весьма маловероятно – в Эррадейле найдется человек, видевший меня десять лет назад. Да и что они вспомнят? Тихую тринадцатилетнюю девочку с темными волосами и голубыми глазами. Мы с тобой примерно одного возраста и внешне похожи. Похожи и по цвету волос, и по цвету глаз. Так что все пройдет гладко.

Саманта в этом очень сомневалась. Но что ей оставалось? Она, скорее всего, уже известна как участница банды Мастерсов, и теперь ее будут искать по всей Америке. Причем не только федеральные маршалы, но и – что намного хуже – Брэдли и Бойд.

На нескольких предыдущих ограблениях братья Мастерсы нажили целое состояние, и денег им хватит, чтобы разослать сыщиков во все концы света. А у нее, Саманты, – ни денег, ни родных, ни перспектив. И идти некуда.

Вот почему этим промозглым и туманным вечером она стояла на полустанке в горах Шотландии, в изумлении глядя в мерцающие зеленые глаза уже упомянутого красавца.

Саманта заметила его сквозь заиндевевшее окно, как только поезд въехал на станцию. На голову выше всех остальных, он мерил платформу широкими шагами. А рядом с ним были еще двое хорошо одетых мужчин, один тощий, в ярко-оранжевом шейном платке, другой – полный, круглолицый, с добрыми глазами и круглыми очками на красном носу.

Тут румяный молодой лакей подбежал к шотландцу и… протянул ему ее сумочку!

– Вовремя поймали воришку, сэр.

– Спасибо, Кевин! – Шотландец заговорщически подмигнул лакею.

– Это не ваше! – отрезала Саманта, потянувшись к сумке.

– Что такое, милая? – Он с улыбкой повернулся к ней. – Считаете, такой цвет мне не подходит? – И он, как бы невзначай, убрал руку с сумкой подальше от Саманты.

Господи, как же ей надоели обаятельные красавчики с их шуточками! Она ужасно устала. Но если бы сейчас не валилась с ног, то, как пить дать, вцепилась бы шутнику в глотку.

– Дайте сюда! – потребовала она.

– «Дайте сюда…» – протянул он и сделал выразительную паузу.

– Пожалуйста, – пробормотала она, не понимая, как ее угораздило ввязаться в этот идиотский диалог.

– С радостью! – И снова ее ослепила его белозубая улыбка.

Когда же незнакомец протянул ей сумочку, руки их соприкоснулись. И Саманте вдруг почудилось, что она вот-вот лишится чувств.

Кружевные перчатки оказались слишком тонкой защитой от тепла его сильных рук. Саманта хотела отдернуть руку, но тяжесть сумки, о которой она уже успела забыть, вынудила ее на миг задержать руку в его ладони.

Незнакомец вдруг шумно выдохнул, и Саманта подняла на него взгляд. А он смотрел на нее, чуть приподняв черную бровь, смотрел все с теми же насмешливыми искорками в глазах. И вроде бы ничего не изменилось, но… Изменилось все.

Внезапно веки его опустились, наполовину скрыв зелень глаз. Ноздри же раздувались от учащенного дыхания, а чувственные губы крепко сжались.

Тут Саманта наконец отдернула руку. Она была почти уверена, что незнакомец ей этого не позволит, однако он не стал задерживать ее руку в своей.

– Вижу, милая, вы путешествуете одна, – пробормотал он вполголоса.

Саманта прижала к себе сумочку и постаралась изобразить безразличие.

– Да, разумеется. – Она зевнула, прикрыв рот рукой в перчатке. Изображать зевок не пришлось – после многих дней пути Саманта действительно валилась с ног от усталости.

Тощий мужчина, стоявший рядом, в изумлении ахнул, и Саманта тут же вспомнила, что они с надменным горцем стояли на платформе не одни.

– Хотите сказать, вы проделали такой путь… без сопровождения? – пробормотал тощий.

– Именно это я и хочу сказать, – ответила Саманта, стараясь скрыть за дружелюбной улыбкой растущее беспокойство. Кто эти люди в конце концов, и что им от нее нужно? – Джентльмены, спасибо за то, что помогли мне вернуть багаж. А теперь мне пора…

Остро чувствуя, что не умеет ходить на каблуках, Саманта попыталась развернуться, но в тот же миг мужчины, также развернувшись, преградили ей путь.

– Что вам… чем могу вам помочь? – вежливо поинтересовалась девушка, однако чувствуя при этом, что вот-вот взорвется.

Тощий нервным жестом переложил портфель из одной руки в другую.

– Как же так вышло? Неужели вы не смогли нанять себе… э-э… компаньонку для путешествия?

Да это просто смешно! Какого черта они ее допрашивают? Может, в этой дикой местности считается, что женщине неприлично выходить из дома одной?

– Зачем? Мне хватает собственной компании, – осторожно ответила Саманта, глядя на стоявших перед ней троих мужчин с нараставшим беспокойством.

Ответил ей мистер Великолепный – так она уже мысленно называла рослого красавца. Ответил молча – прямым пристальным взглядом. И в тот же миг Саманта почувствовала, что взгляд его зеленых глаз пробудил в ней страстное и неудержимое влечение к этому мужчине. По спине ее пробежали мурашки, и она мысленно воскликнула: «Саманта, осторожно!» Должно быть, что-то подобное испытывает олень в лесной чаще, почувствовав взгляд хищника.

– Я одна, но не безоружна. – Девушка похлопала по сумочке, в которой лежали ее драгоценные «кольты». – А теперь, если вы меня извините… Мне нужно найти извозчика.

– К чему же, бонни? – протянул красавец своим певучим баритоном.

«Бонни»? Что это значит? Какое-то шотландское имя? Саманта не поняла и ответила:

– Я не Бонни. Меня зовут Элисон. Элисон Росс.

Мужчины с усмешками переглянулись, затем ее «спаситель» снова заговорил:

– Вам нет нужды… искать извозчика, милая. Я избавлю вас от этой проблемы.

– О, так вы приехали, чтобы отвезти меня в поместье?! – воскликнула Саманта, устыдившись своих подозрений.

Правда, этот горец совсем не походил на кучера. В Америке она нигде не видела, чтобы кучера так дорого одевались. Быть может, дела в Эррадейле шли не так плохо, как полагала Элисон Росс?

Сунув руку в сумочку, Саманта на ощупь выудила оттуда несколько мелких монет не очень понятного ей достоинства. Достаточно ли в Шотландии такого вознаграждения?

– Я собиралась второпях и взяла с собой только два чемодана… – пробормотала она, пытаясь улыбнуться.

Тут красавец взял ее под локоть, и Саманта замерла. Черт возьми, опять он ее трогает! И опять она теряет голову от его прикосновения. С этим надо что-то делать!

И у него такие сильные руки, такие мощные плечи… Саманта с трудом подавила нелепое желание опереться на его руку всем своим весом, полностью положившись на эту силу.

– Мисс Росс, а ведь мы с вами не представились друг другу, как полагается.

– Да… в самом деле.

«Здесь к этикету относятся серьезнее, чем в Америке», – вспомнила Саманта. Интересно, сколько раз она, сама того не зная, нарушила местные приличия? Обычно такие мелочи ее не волновали, но под пристальным взглядом зеленоглазого незнакомца, странным образом сочетавшего в себе черты варвара и аристократа, она ужасно смутилась, и мысли ее понеслись вскачь табуном испуганных лошадей.

Да что с ней такое творится?! Ведь всего несколько недель назад она потеряла мужа!

Между прочим, сама его убила.

Господи, она точно попадет в ад!

– Элисон Росс. – Саманта протянула руку для рукопожатия. – Рада познакомиться с вами, мистер…

И снова ее рука утонула в его ладони. Он слегка потянул ее на себя, усмехаясь так, словно знал что-то такое, чего не знала она.

Ох, этот мужчина определенно знал, какое впечатление производил на женщин. Особенно на нее.

И это просто бесило!

– Когда я предложил избавить вас от проблемы, то имел в виду, что нет никакой необходимости в этот холодный вечер тащиться в Эррадейл. Видите ли, мисс Росс, не сомневаюсь, что вы приехали сюда из-за отправленных мною документов. Я ведь не кто иной, как Гэвин Сент-Джеймс, граф Торн. И я собираюсь получить Эррадейл из ваших прелестных ручек. – С этими словами он попытался прикоснуться губами к руке Саманты, обтянутой перчаткой, но девушка вовремя отдернула руку.

«Так это и есть Гэвин Сент-Джеймс? – ужаснулась она. – Противник Элисон… Нет, не противник – враг».

Саманта не знала, что ответить – слишком многое навалилось на нее в последнее время. Горе, тревога, страх, усталость после долгой дороги и морской болезни… Да еще и – чего скрывать? – то воздействие, что оказывал на нее граф Торн. Элисон Росс не рассказывала, как он выглядит, и Саманта не ожидала, что он окажется таким… таким…

Снова ей не хватило слов. И, черт побери, безумно хотелось вернуть руку графу, чтобы ощутить на обтянутых кружевом костяшках пальцев его поцелуй.

– Если пожелаете, милая, могу отвезти вас к себе в замок Инверторн. Там мы покончим с нашим делом легко и быстро, в течение каких-нибудь нескольких дней… – Взгляд его скользнул по ее фигуре, облаченной в дорожное платье цвета красного вина. – И ночей.

– Ясно, – отрезала Саманта, скрестив руки над бешено бьющимся сердцем. Значит, она была права, когда почуяла опасность. – Благодарю за ваше предложение, однако в нем нет никакого смысла. В документах сказано: чтобы сохранить за собой Эррадейл, я должна там поселиться. Значит, в Эррадейле я и буду проводить дни… и ночи. – Она повернулась к стоявшей неподалеку группе носильщиков, молясь о том, чтобы не подвернуть ногу на высоченных каблуках.

Но широкоплечий граф снова преградил ей путь.

– А может, вы еще не знаете о моих щедрых предложениях? – Зубы его вновь сверкнули в улыбке. «Слишком уж у него много зубов», – промелькнуло у Саманты. – В своем последнем письме я предлагаю за землю почти вдвое больше, чем она стоит.

– Я все ваши письма получила, – ответила Саманта.

Граф ждал продолжения, но продолжения не было. И он, нахмурившись, спросил:

– Вы же не хотите сказать, что отклоняете мое предложение?

– Не хотелось бы выражаться резко, но я действительно не собираюсь его принимать.

– Но ваша семья уже много лет не интересовалась Эррадейлом! Почему же сейчас…

– А почему бы и нет? – перебила Саманта.

Она пожала плечами и направилась к носильщикам, подобрав свои пышные юбки и сосредоточив все внимание на неровных досках платформы, что-то ей подсказывало: во второй раз граф Торн ловить ее на лету не станет.

Он, видимо, был ошеломлен ее ответом, так как прождал целых пять секунд, прежде чем снова преградить ей путь. Двое его спутников по-прежнему находились с ним рядом.

– А этих людей вы притащили с собой, чтобы меня запугать и принудить к повиновению? – поинтересовалась Саманта, очень стараясь, чтобы в голосе ее звучало только раздражение. Не тревога и не страх. – Должно быть, вы никогда не бывали в Рено!

Граф в очередной раз приподнял бровь.

– Ничего не знаю о Рено.

– А я знаю. Так что запугать меня вам вряд ли удастся.

Однако на всякий случай она сунула руку в сумку. Приятная тяжесть револьвера немного ее успокоила.

Граф шагнул к ней – и Саманта мгновенно забыла о правиле, которое усвоила еще много лет назад. «Ни пяди не уступай врагу!» – гласило оно. Увы она уступила – сделала несколько шагов назад, чтобы сохранить расстояние между ними. Чтобы избежать его близости. Его прикосновений. И его дурманящего запаха, напоминавшего о глинистой почве и горных лесах.

– Этих людей я привез с собой, чтобы с вами расплатиться, бонни. – Граф широким театральным жестом указал сперва на одного своего спутника, потом на другого. – Это мой поверенный, мистер Рой Маккензи. – Круглолицый добряк покраснел и поклонился. – А это – мой банкир Джон Дуглас.

Тощий только фыркнул.

Саманта фыркнула в ответ и проговорила:

– Очень жаль, джентльмены, что вам пришлось проделать долгий путь напрасно.

Она повернулась, собираясь уйти, но граф Торн снова схватил ее за локоть.

– Если бы я хотел вас напугать, милая, вы сейчас дрожали бы от страха! – прошипел он, но тут же отпустил ее, причем на лице его было такое выражение, словно он сам себе удивлялся. – Я сделаю все возможное, чтобы уговорить вас продать землю. Вам придется убедиться, мисс Росс, что я все довожу до конца. – Теперь его глаза горели уже не угрозой, скорее обещанием чувственных наслаждений.

– Очень мило с вашей стороны, – ответила Саманта, блеснув фальшивой улыбкой. Пусть этот парень красив, как сам дьявол, будь она проклята, если поддастся его чарам!

Она-то знала, чего стоило такое очарование. И это знание досталось ей слишком дорогой ценой.

– Кстати, мистер Сент-Джеймс…

– Правильно обращаться ко мне «лорд Торн».

«Торн, – мрачно подумала она. – Это означает «шип». Как ему подходит!»

– Как скажете. Так вот…

– Не я так говорю. Так говорит наша королева.

– Ваша, но не моя! – фыркнула Саманта.

Спутники графа дружно ахнули, и даже сам лорд Торн выпустил ее локоть, явно удивленный такой дерзостью.

– Дорогая моя мисс Росс! – Поверенный сделал шаг вперед и продолжал приятным тенором, хотя говорил несколько в нос. – Так вот, мисс Росс, я знаю, что большую часть жизни вы прожили в Америке, а эта страна… гм… печально известна своим… э-э… неуважением к традициям. – Он украдкой взглянул на проходивших мимо пассажиров и заговорил тише: – Однако умоляю вас помнить: пока вы находитесь в пределах нашей империи, королева Виктория – действительно ваша королева. Вы обязаны подчиняться ей, парламенту и назначенным ими должностным лицам. Вы – подданная короны, а декларация неповиновения со стороны подданного короны даже в наше время считается государственной изменой.

Саманта тяжко вздохнула. О черт! Всего две минуты, как сошла с поезда, и уже совершила государственное преступление!

А кто виноват? Разумеется, лорд Торн, он же Шип, он же Заноза-в-заднице!

До сих пор Саманта как-то не задумывалась о том, что переехала в другую страну. Совсем другую. Без демократии. Без «Билля о правах». А об этом определенно не стоило забывать.

– Ясно. – Она небрежно пожала плечами, не желая объясняться или извиняться за свое поведение. – Я слышала еще, что вы здесь, в Англии, чрезвычайно гордитесь своими обычаями, традициями и особенно – соблюдением джентльменского кодекса поведения.

– Совершенно верно, мисс Росс, – дружелюбно кивнул поверенный.

– Так, может быть, удобнее, приличнее… и более сообразно с привычками джентльменов обсудить дела в вашей конторе или у меня дома? Вместо того чтобы устраивать мне засаду на станции.

Поверенный и банкир в смущении переглянулись, а лорд Торн снова одарил ее чарующей, но довольно-таки зловещей улыбкой.

– Бонни, мы ведь в Шотландии. Люди здесь – настоящие варвары… почти как американцы, чтобы вам было понятнее. – Торн невольно усмехнулся. Кажется, впервые за сегодняшний день он сказал правду.

– Что ж, тогда давайте начистоту, – заявила Саманта. – Еще мы, американцы, известны тем, что за свое держимся и без боя не отдаем!

– Не только свое – вы любители и чужое забирать силой, – пробормотал шотландец.

– Если мы начнем считать грехи наших держав… О, боюсь, счет будет не в вашу пользу.

Лицо графа осталось бесстрастным. Однако Саманта заметила, как сжались его челюсти, не укрылось от нее и едва заметное подергивание жилки у него на виске.

Такое же выражение лица бывало у ее мужа, когда дело шло к ссоре. «Но на сей раз, – вдруг с облегчением поняла Саманта, – мне не нужно ходить вокруг да около, боясь его задеть». И не придется разбираться с последствиями. Гэвин Сент-Джеймс – не ее мужчина, его недовольство – не ее проблема!

– Поместье Эррадейл – мое, – отчеканила она. – И я намерена сохранить его за собой.

– И что будете с ним делать? – насмешливо спросил Торн. – Вы сами увидите: хозяйство Эррадейла в полном запустении, рабочих рук не хватает. Скот бродит по окрестным полям и лугам, как ему вздумается, практически без пастухов. Уже почти десять лет поместье не приносит дохода. И почти двадцать лет ваша семья о нем не вспоминала. Так что, милая, все-таки ответьте мне: почему сейчас, после стольких лет, вы о нем вспомнили?

Собрав волю в кулак, Саманта шагнула к собеседнику. Подошла чуть ли не вплотную к его мощной фигуре… и полыхающим зеленью глазам.

– Видите ли, Гэвин Сент-Джеймс, лорд Торн, как бы вы себя ни называли, я знаю, что вы – Маккензи. Ваш отец убил моего. И скорее я увижу вас в аду, чем кто-нибудь из вашей семейки получит то, что по праву принадлежит мне!

Резко развернувшись, Саманта зашагала прочь, остро сознавая, как нелепо выглядела на своих высоченных неустойчивых каблуках.

Граф что-то прорычал ей вслед.

– Я не Маккензи! – послышалось ей.

«А я не дура», – мысленно ответила она. И оборачиваться не стала.

Глава четвертая

Что ж, если Элисон Росс намерена стать на его пути – он, Гэвин, сделает все возможное, чтобы ее опрокинуть! И, пожалуй, придавить своим телом…

Богатый (чертовски богатый!) опыт научил его: когда женщина отрицает вспыхнувшее влечение, когда проявляет к нему неприязнь – так даже интереснее. И тем слаще победа.

Но не в этом случае, черт побери!

Эррадейл нужен ему не ради забавы. Это поместье – не мимолетный каприз, а насущная необходимость.

Вот почему Гэвин не побрезговал организовать небольшой заговор. Хитрость, призванную побудить мисс Росс к немедленному отъезду, он придумал вместе со своим слугой Кевином за бутылкой бренди. Операция носила весьма красноречивое название: «Сшибем ее с ног!»

План казался идеальным. Избалованная богатая наследница прибывает на крохотный полустанок где-то (как она полагает) на краю цивилизованного мира – в место, куда до сих пор носу не казала, – и ее тут же грабят. Наглый юнец, нанятый за мелкую монету, выхватывает из рук сумку, саквояж… или в чем там она носит свои дамские принадлежности – и при этом толкает ее так, что она падает прямиком в объятия Гэвина.

Бедная перепуганная малышка понимает: шотландские горы слишком пустынны и опасны для одинокой жительницы большого города. И с радостью соглашается на щедрое предложение рыцаря в сверкающих доспехах. Он спасает деву из беды – и получает свою награду.

Увы, идеальный план пошел прахом из-за одной маленькой, но важной детали.

Элисон Росс оказалась вовсе не трепетной девой. И уж точно – не перепуганной!

Гэвин понимал, что придется поторговаться. Тренировал перед зеркалом свои самые обаятельные улыбки. Прикидывал: возможно, не обойдется и без постели – ведь можно и соблазнить ее, не так ли? Но предположить, что такая чума в женском обличье свалится ему в руки… О, он никак не мог.

Чума по имени Элисон Росс. Со сверкающими глазами. Легкая, как перышко, но свирепая, как ураган.

Едва Гэвин обхватил ее за талию – его тело отреагировало совершенно не так, как планировалось. Он больше ни о чем не мог думать. Только о том, что не хочет ее отпускать.

Секундочку! Он же собирался ее соблазнить, холодно и расчетливо, а вовсе не… Почему же, во имя всех чертовых шотландских святых, от запаха ее волос у него подогнулись колени?

Потому что до умопомрачения хотел ее?..

Да нет, конечно. Эррадейл! Он хотел любой ценой заполучить Эррадейл, только и всего.

В одном из своих путешествий на Восток Гэвин познакомился с монахом, от которого услышал, что корень всех страданий – в наших желаниях.

Тогда он над этим только посмеялся.

Но теперь, когда дерзкая американская девчонка раздразнила его своим упорством, он готов был признать: в этом что-то есть…

После первой встречи на станции Страткаррон – встречи, прошедшей совершенно не так, как хотелось бы, – всего две минуты понадобилось Гэвину, чтобы изобрести новый хитроумный план. План, который наконец приведет упрямую соседку к повиновению.

Пункт первый: выждать два дня.

Эти два дня растянулись в вечность. Разумеется, не потому, что он мечтал снова ее увидеть – совсем не поэтому!

«Мисс Росс, хрупкая, но энергичная, должна уже изрядно проголодаться», – рассуждал Гэвин, седлая Деметрия и неторопливой рысью направляя коня вдоль пологого берега Альт-Бангорм, реки, отделявшей земли Инверторна от Эррадейла. Название переводилось как «Голубая река» – такому имени она была обязана необычного цвета камням, лежавшим на дне, под струящимся прозрачным потоком.

В какой-то момент Гэвин вдруг заметил, что любуется речным дном, мимо которого раньше проезжал равнодушно. А что же изменилось? Возможно, дело в том, что голубые камни на дне чем-то напоминали ее глаза… Тот же цвет, та же твердость и ясность… во взгляде.

Гэвин невольно улыбнулся, подумав о том, что сейчас, вступив во владение своим наследством, храбрая худенькая американка уже наверняка растеряла большую часть своей самоуверенности.

Он бы зуб мудрости отдал за то, чтобы посмотреть на ее лицо, когда она поняла, во что ввязалась!

Поместье Эррадейл – это, в сущности, всего лишь одно-этажный сильно обветшавший домик в окружении нескольких коттеджей для работников и полуразрушенной конюшни. И дома эти, словно раскатившиеся в разные стороны шарики, разбросаны по бескрайнему травяному ковру, весной и летом зеленому, а сейчас – желтовато-коричневому, уже присыпанному изморозью. Помимо высокого Гришем-Пика над зеленой равниной поднимались лишь несколько холмов, а к северу и западу поместье окружали черные утесы, круто обрывавшиеся в море. С дальних Гебрид ветер гнал сюда зловещие тучи, чреватые бурями: здесь тучи проливались дождями.

Избалованной американке, выросшей в Сан-Франциско, городе, построенном на золотых приисках и полном шальных денег, эти края покажутся самым жутким местом на свете. А для него, Гэвина, здесь рай. Здесь его дом.

Однако ни мясных, ни рыбных лавок на этом пустынном берегу не встретишь. Разжиться чем-нибудь съестным можно лишь в рыбацкой деревне Руарид, что находилась к югу от Гэйрлоха. А у Элисон нет слуг, которых можно было бы послать за продуктами. Да и камины в Эррадейле давным-давно не топят, потому что дров нигде поблизости не сыщешь.

В Гэйрлохе же она не появлялась – Гэвин бы об этом услышал. И очень сомнительно, что она отправилась за провизией в Руарид. Тамошние жители известны тем, что до сих пор соблюдают древние пиктские обычаи и, среди прочего, решительно отказываются говорить по-английски. Даже Каллум, которого, несмотря на отца-ирландца, все считают местным, редко туда наведывается.

Известно, что в одном из коттеджей Эррадейла до сих пор жили двое стариков-работников, Кэлибрид и Локрин. Был еще и Каллум, обычно ночевавший в пещерах Даб-Горм, там, где хрустальная река пробивала себе меж утесов путь к морю.

Кроме этих людей, любивших уединение, на много миль вокруг ни одной живой души не встретишь. А эти трое добывали себе пищу охотой и рыбалкой. Но девице-то из Сан-Франциско такое вряд ли под силу…

Элисон Росс – хрупкое создание, кажется, подуй на нее – ветром унесет. Стоит два дня не поесть – и что от нее останется?.. В самом деле, со времен возвращения из Лондона он не видел таких девушек. Таких… Нет, слово «хрупкая», может быть, и не подходит – она крепче, чем кажется. И все же куда чаще, чем хотелось бы, он ловил себя на размышлениях о том, как умещалась в этом почти невесомом теле такая сила воли.

Невесомое тело, птичьи косточки… Смешно сказать, но казалось, окружность ее плеча – не больше толщины его запястья. Один порыв сурового шотландского бриза – и унесет девушку в океан словно сорванный с ветки листок…

Интересно, а ноги у нее такие же тонкие и изящные, как плечи и лебединая шея? Когда она стояла перед ним, бросая ему в лицо весьма резкие слова, он вдруг понял, что смог бы одной рукой обхватить ее горло.

Он явился встречать ее на станцию, разодетый в пух и прах. И притащил с собой людей, готовых помочь в заключении сделки прямо на месте. Можно сказать, на труды и жертвы пошел ради нее!

Но она не оценила.

Оказалось, что в легком, как перышко, теле скрывалась стальная воля. И еще оказалось, что эта американская крошка – настоящая шотландка в вопросах семейной чести и кровной ненависти. Так что переговоры закончились ничем.

Проклинать своего отца Гэвин давно перестал. Как и ее отец, тот уже много лет лежал в могиле. Кроме того, Гэвин давным-давно усвоил: если позволить ненависти вырваться наружу, она разрушит столь тщательно созданный им блистательный фасад. Нет, это совсем ни к чему! Особенно теперь, когда он так близок к исполнению своей мечты.

Спускаясь в долину Эррадейл, Гэвин мурлыкал себе под нос шекспировскую строку, застрявшую в голове с тех пасмурных зимних дней, когда он прятался от отцовского гнева в библиотеке.

– «При обороне выгоднее думать, что враг сильнее, чем на самом деле…»[1]

А при атаке – тем более!

Он недооценил Элисон Росс. На станции она была очень прилично одета, однако он заметил, что платье ее перешито, а не сшито по фигуре. Очень необычной фигуре… Высокой и очень тонкой, но не без женственных округлостей.

Может быть, она не так богата, как он думал?

Надо бы проверить. Если Элисон нуждается в деньгах – это даст ему дополнительное преимущество.

Кроме того, не настолько он был поражен ее твердостью, чтобы не заметить черных кругов усталости вокруг огромных сверкающих глаз. Заметил и бледность кожи под золотистой россыпью веснушек. А в те мгновения, когда она забывала гордо расправлять плечи, они опускались словно под какой-то неподъемной ношей.

Быть может, именно поэтому она оставалась неуязвимой для его чар?

В самом деле, какая еще может быть причина? Все женщины от восьми до восьмидесяти – включая тех, кто давно и счастливо замужем, – так или иначе отдавали должное его наружности. И многие бросали украдкой взгляды из-под ресниц, когда думали, что он не заметит. Иные же откровенно глазели, словно ощупывая взглядом его скульптурные черты и сильное, крепкое тело со знаменитыми мускулами Маккензи. А потом, краснея, прикрывали лица трепещущими веерами.

Но Элисон Росс… Она смотрела только в глаза. Смотрела так, словно видела в нем человека, а не просто усладу для глаз или возможного любовника.

Не обманывается ли он? Или за ее хмурой миной и в самом деле промелькнуло… нечто совсем иное?

Когда же эта гордая леди отвернулась от него и, покачиваясь на неустойчивых каблуках, зашагала прочь, Гэвин понял, что нужно сменить тактику.

Выглядела она усталой и измученной – и водворение в Эррадейле несомненно не улучшило ее состояния. Гэвин не зря ее предупреждал: в этом доме не найти ни припасов, ни слуг, ни комфорта, к которому она привыкла на родине.

По словам Каллума, с которым Гэвин разговаривал вчера, за прошедшие два дня новая хозяйка почти не показывала носу из дома и не делала попыток обратиться за помощью.

Должно быть, она в отчаянии – и умирает от голода! Что у нее есть? В лучшем случае – какие-нибудь банки с вареньями и соленьями, какие могли найтись в погребе. Да еще – сомнительные услуги двоих безобидных, но совершенно бесполезных стариков.

И тут на сцену выходит он, Гэвин! Уже не блистательный граф Торн, величественный и пугающий… Просто Гэвин, очаровательный и любезный сосед, всегда готовый прийти на помощь ближнему… особенно хорошенькой ближней!

На этот раз он отказался и от жилета, и от шейного платка. Оделся сугубо неформально – брюки, сапоги для верховой езды, рубашка с как бы невзначай расстегнутым воротом, скромный дорожный сюртук, а сверху, по случаю отвратительной погоды, длинный плащ.

С собой в качестве посла доброй воли он взял Трикси, очаровательную и бесконечно дружелюбную (пусть порой и назойливую) овчарку, а в качестве даров – корзинку с припасами, на которые умирающая от голода женщина наверняка набросится как волк.

Однако хватит этих припасов лишь на один обед.

– Ах, бедная моя бонни! – вздохнет он, когда она, наконец, признается, что не способна позаботиться о себе самостоятельно.

Запах свежевыпеченного хлеба и аромат сочных сосисок совершит то, чего, быть может, не сделают хорошие манеры. И она широко распахнет перед ним дверь. Когда же он переступит порог…

О, тут у нее не останется ни единого шанса.

Бедняжка мисс Росс! Пожалуй, ему даже жаль ее. Совсем чуть-чуть.

Как и большинство горцев, Гэвин любил женщин в теле, с мягкими изгибами и приятными округлостями. А эта Элисон Росс – на вид кожа да кости. Хотя не стоит отрицать: ему любопытно, каково это – целоваться с высокой женщиной, к которой не приходится нагибаться, чтобы накрыть ее губы своими.

Если он правильно помнит, губы у нее красивые и пухлые… по крайней мере, когда не сжаты в презрительной гримаске.

На обычных любовниц Гэвина она совсем не походила – и все же весьма, весьма привлекательна… Так что если придется, то он уложит ее в постель. Черт, да все, что угодно, сделает – лишь бы подписала бумаги!

Да-да, он станет для нее кем угодно, кем она пожелает, – спасителем, отцом, братом, другом или, будем надеяться, любовником. И ничто не остановит его на пути к цели.

И так ли важно, как выглядит эта мисс Росс? В свои тридцать шесть Гэвин потерял счет женщинам. С кем он только не ложился в постель! Были среди его возлюбленных и высокие, и тоненькие, и неукротимого нрава. Правда, сочетание всех трех качеств в одной женщине до сих пор ему не встречалось. Пожалуй, именно это сочетание последние ночи наполняло его жаром предвкушения и заставляло подолгу ворочаться в постели.

Что ж, тем лучше! Он очарует ее и удовлетворит свое любопытство, получит то, что хочет, а потом пусть мисс Росс идет своей дорогой.

Подъезжая к Эррадейлу, Гэвин присматривался к оградам и загонам, которые сам починил минувшим летом в надежде, что скоро все это будет принадлежать ему. Зимы в горах суровые, и скоту нужно пристанище. Инверторн – его земля на юге полуострова – почти весь порос густым лесом, тут и там прореженным зелеными лужайками. Но в Эррадейле леса практически нет, назвать рощу к северу от дома лесом – значит сильно ей польстить. Везде, куда ни кинешь взгляд, – сплошные луга, поросшие высокой травой. Замечательное пастбище!

Гэвин окинул взглядом просторы Эррадейла. Даже сейчас, наедине с самим собой, он старался казаться бесстрастным, не выказывать нетерпения. Ни в коем случае не следовало выдавать свои истинные чувства – эту истину он усвоил еще в глубоком детстве.

В Эррадейле было абсолютно тихо, а над печной трубой в южном крыле дома вился дымок. Должно быть, Кэлибрид и Локрин все же согласились отложить свои трубки и помочь молодой госпоже разжечь камин.

Что ж, тем лучше. День уже клонится к вечеру, а полутемная комната, освещенная лишь игрой огня в камине – идеальная декорация для интимной беседы.

К северу от дома, в рощице, Гэвин заметил какое-то движение. Он пришпорил Деметрия, пустив его рысью, а в следующий миг из рощи на пастбище вылетела дюжина приземистых и лохматых шотландских коров.

Трикси от этого зрелища сразу потеряла голову. Залившись отчаянным лаем, собака бросилась к стаду – мохнатый пестрый клубок. Гэвин попытался ее отозвать, но куда там! Трикси, хоть и давно вышла из щенячьего возраста, так и не научилась подчиняться командам.

Коровы, изумленные и встревоженные неожиданным появлением собаки, повернули обратно к роще. И тут из-под древних дубов послышались окрики и свист. Причем в хоре мужских голосов Гэвин отчетливо расслышал женский.

Что за черт?..

– Эй, шавка! – Снова оно, это звучное сопрано! – Назад! Молчать! Пошла прочь!

Если бы Гэвин и не узнал ее по голосу, американский акцент не позволил бы ему ошибиться.

Элисон Росс?!

Весьма удивленный, Гэвин пришпорил коня. Никогда еще ему не случалось слышать такого громкого и требовательного женского голоса! Разве что в спальне…

Тут две коровы отделились от стада и побежали к утесу над морем.

– Я сказала, заткнись! – Женский голос сделался почти нестерпимо пронзительным. – Последний раз предупреждаю!..

Однако крики и шум, как видно, только завели Трикси – она бросилась в погоню за теми двумя, что отбились от стада, и начала гнать их к морю.

Оглушительно прогремел выстрел.

И тотчас же, отчаянно хлопая крыльями, снялись с деревьев птичьи стаи. Коровы же замерли, потоптались на месте, а затем бросились вперед с удвоенной резвостью, очевидно, решив, что этот непонятный грохот куда опаснее овчарки.

Сердце Гэвина пропустило такт, а в груди похолодело.

Что такое?.. Неужели она только что… выстрелила в его собаку?

Трикси с изумлением взвизгнула, затем развернулась и большими прыжками помчалась обратно к нему.

В этот момент из-за деревьев показался серый конь, на котором восседал костлявый старикан в клетчатом шотландском берете с помпоном. Кэлибрид – Гэвин тотчас его узнал – догнал коров, отбившихся от стада, и погнал их обратно.

А затем из-за вязов появился Локрин, пониже ростом и куда пошире в плечах. Проклиная сквозь зубы всех богов и дьяволов, Гэвин следил, как он догонял Кэлибрида и вместе с ним начал заводить стадо в загон.

«Мой загон! Ведь это мой загон! Я сколотил его собственными руками!» – мысленно восклицал Гэвин.

Подъехав ближе, он обнаружил, что коров было больше, чем показалось ему сначала. Самое меньшее – две дюжины.

«Не может быть! – билась у него в мозгу одна-единственная мысль. – Это просто невозможно! Не могла же она…» Тут из-за деревьев появилась Элисон – и даже эта мысль вылетела у Гэвина из головы.

Верхом на рослом черном жеребце скакала она позади стада и испускала такие пронзительные крики, каких Гэвин никогда не слыхивал. Но коровы, как видно, прекрасно их понимали и бодро двигались в сторону загона.

Гэвин замер с раскрытым ртом. То, что он видел, не укладывалось в голове. Особенно одна деталь: Элисон сидела верхом по-мужски! Да еще – в каких-то невиданных штанах, ярко-голубых… и невероятно облегающих.

При этом зрелище в его собственных штанах сделалось тесно, а соображать стало еще труднее, ибо кровь, стремительно отхлынув от головы, устремилась к совсем иной части тела.

За один миг взгляд охватил и ее лодыжки, и на удивление округлые колени, крепко сжимавшие бока лошади, и длинные стройные ноги, и… О боже! Гэвин почувствовал что во рту у него пересохло.

Господь Иисус и двенадцать апостолов! Может, при первой встрече Элисон Росс производила не самое приятное впечатление, но теперь…

Она ехала верхом… по-мужски! И, черт возьми, в седле была просто великолепна!

Никогда в жизни Гэвин не видел такого изящества. Элисон Росс словно срослась с могучим жеребцом – женщина и конь составили одно целое. Низко пригнувшись над темной гривой коня – одного цвета с ее длинной растрепанной косой, – она теперь стрелой мчалась следом за Трикси, бежавшей к нему, своему хозяину.

Так, стоп! Эта девица только что едва не убила его собаку! Не будь Гэвин так очарован – пришел бы в ярость!

Тут Кэлибрид направил свою лошадь в ту же сторону – похоже, только сейчас заметил, что револьверу Элисон не лежится спокойно в кобуре.

Гэвин был не просто удивлен – он глазам своим не верил. Ожидал найти здесь деву в беде, а нашел… нечто совсем другое!

Элисон подъехала к нему почти вплотную. Жеребец под ней перебирал копытами, угрожающе надвигаясь грудью на Деметрия. Глаза же девушки сверкали словно молнии над Северным морем.

Кэлибрид, подъехав поближе, поспешно вклинился между Гэвином и Элисон; казалось, он стремился предотвратить схватку.

– Лорд Торн!.. – воскликнул старик. – Как поживаете? Что привело вас в Эррадейл? Должно быть, ищете Каллума? Он там, в лесу. Помогает нам со стельной коровой.

Гэвин с трудом сохранил невозмутимое выражение лица. Во имя короля Иакова, неужто ловкая девица сумела и Каллума рекрутировать себе в работники?!

– Вовсе нет, – ответил граф, дружелюбно улыбнувшись. – Просто заехал навестить новую соседку.

Тем временем из леса выехал Каллум на черном коне. Он гнал перед собой корову, подгоняя ее ударами ивовой ветви.

– Хозяйка нас всех взяла в оборот! – расплывшись в щербатой улыбке, заметил Кэлибрид. – Разбудила ранешенько, накормила супом из той картошки, что растет у нас на грядках, и пообещала полпенни за каждую голову скота, который мы соберем и приведем в загон!

– Вот как?.. – протянул Гэвин, приподняв бровь. И очень надеясь, что в его голосе звучит одобрение, не больше.

Элисон сидела в седле с каменным лицом. Зато ее чувства прекрасно выражал жеребец, гневно бивший копытами.

Ее длинные ресницы, слипшиеся от висевшей в воздухе влаги, обрамляли глаза темными стрелами. Щеки же с россыпью веснушек окрасились румянцем. Плотно сжатые губы чуть подрагивали – может, от холода, а может, от гнева.

Растрепанная коса с выбившимся темными прядями, раскрасневшееся гневное лицо – все это напомнило Гэвину кельтскую царицу Боадицею, стоявшую перед римским полководцем Светонием.

Гэвин смотрел на красавицу – и не знал, что сказать. От вида ее ног – обтянутых штанами, но как бы обнаженных – у него как-то странно защипало в глазах. С быстротой молнии это «щекочущее» ощущение распространилось по всему телу и сосредоточилось в его мужском естестве.

По виску Элисон стекала капелька пота. Неторопливо проделала путь по щеке, по челюсти и исчезла за распахнутым воротом рубахи, заправленной в непостижимо узкие штаны.

Гэвин судорожно сглотнул – рот у него наполнился слюной. Неловко поерзав в седле, он решил наконец, что гораздо безопаснее – и разумнее! – смотреть на пистолет девицы.

А Элисон наконец-то открыла рот – без сомнения, желая сказать что-то грубое и дерзкое. Но Гэвин помнил правило: всегда, когда можешь, оставляй за собой не только последнее слово, но и первое.

– Буду вам очень признателен, мисс Росс, – проговорил он с ослепительной и абсолютно фальшивой улыбкой, – если впредь вы воздержитесь от стрельбы по моей собаке.

Улыбаться так Гэвин научился много лет назад, когда понял, что улыбка может служить оружием. Или разменной монетой. К тому же, когда ты сияешь улыбкой, никто не догадается о твоих истинных чувствах.

Синие глаза Элисон сузились, и она заявила:

– А я буду вам очень признательна, если вы вместе с вашей шавкой отправитесь в задницу!

Эти слова – такая демонстративная грубость – должны были его взбесить, но мысли Гэвина устремились в неожиданную сторону. Ему и прежде приходилось слышать из женских уст грубые словечки, но это всегда случалось в спальне. Однако и теперь, посреди холодных шотландских равнин, подобное слово, произнесенное звонким женским голоском, произвело на него такое же воздействие, что и в постели!

Однако он, изображая изумление, воскликнул:

– Подумать только! А я-то приехал с предложением мира и дружбы, привез дары… Не хотите ли подкрепиться?

– Ни черта мне от вас не нужно! – заявила девица. Исходивший от нее холод сделался чуть ли не арктическим, глаза же превратились в две ледышки. – И имейте в виду: я редко промахиваюсь. Если бы захотела убить собаку – убила бы. Кстати, вам повезло, что мы не в Америке, ведь там за вторжение на чужую землю закон позволяет стрелять в нарушителя без предупреждения.

– У нас тоже так можно, – вставил Кэлибрид, вокруг глаз его расплылись лукавые морщинки.

– Приятно слышать, Кэл! – искренне улыбнувшись, кивнула ему Элисон.

«Кэл?!» Гэвин скорчил гримасу.

Тем временем Элисон оттянула курок и направила дуло пистолета прямо в грудь графа.

– Интересно, у знати и в самом деле голубая кровь? – проговорила она с усмешкой.

Разрываемый на части возбуждением и негодованием, Гэвин попытался изобразить снисходительно-ироническую улыбку.

– Сдаюсь, сдаюсь… – протянул он со смешком. – Мы ведь с вами соседи, и нам в любом случае лучше ладить. Так что выкидываю белый флаг. Отныне я… в полной вашей власти!

При этом точно рассчитанном ударе глаза ее – пусть и всего на краткий миг – ярко блеснули, а взгляд оценивающе скользнул по его крепкому телу.

Так-так!.. Гэвин мысленно поздравил себя. Выходит, Элисон все же не устояла перед его чарами. Отлично!

– Я могу вам пригодиться, – продолжал он. – Мы могли бы вместе согнать ваш скот. – «Мой скот», – добавил он про себя. – А потом можно отдохнуть у камина и выпить чего-нибудь согревающего…

– Вы умеете обращаться со скотом? – Элисон фыркнула.

«На самом деле – не очень, – подумал Гэвин. – Но что тут сложного? Она же справляется!»

– Вы меня научите, бонни, и это поможет нам лучше узнать друг друга.

– Называйте меня мисс Росс – или никак! – словно выплюнула она. – И не обманывайте себя. Я знаю о вас, лорд Торн, все, что нужно знать! – слова она произнесла с таким отвращением, как будто говорила о ядовитой змее.

Гэвин невольно поморщился. Что ж, верно… Что касается женщин, то в этом отношении у него сложилась… м-м… определенная репутация. Такая, которая этой девице едва ли по душе. Хотя… Где же она раздобыла такие сведения? Кэлибрид и Локрин не склонны к сплетням, а Каллум скорее отрежет себе язык, чем скажет о нем, Гэвине, хоть одно дурное слово.

– Да неужто? – не удержался он.

– Можете не сомневаться, вы известны – печально известны – как распутник последнего разбора, бабник без чести и совести. Соблазнить чужую жену – это для вас как стакан воды выпить!

«Она определенно не дура», – сказал себе Гэвин. Так что все отрицать – глупо и бесполезно. Вместо этого он решил использовать другую тактику – мол, да, я такой и этим горжусь!

– Ну, кто-то же должен этим заниматься! – заявил он, сверкнув улыбкой. – Ведь не так уж много найдется мужей, готовых соблазнять собственных жен.

На мгновение лицо ее помрачнело. Гэвин мысленно отметил эту любопытную реакцию – и отложил для дальнейшего анализа.

А Элисон тем временем продолжала:

– Младший сын, завидующий старшему брату… И вынужденный работать на старшего брата, чтобы спасти от разрушения свой замок.

И снова Гэвин поморщился – эта стрела вонзилась в опасной близости от цели. Заставив себя улыбнуться, он проговорил:

– Вы забыли добавить, что я погубил множество невинных дев.

– Не думайте, что я не понимаю, зачем вам моя земля, – не обращая внимания на его шутку, сказала Элисон. – Но вы ее не получите. Так что еще раз говорю: убирайтесь отсюда в задницу!

При этих ее словах Каллум с Кэлибридом начали усмехаться и перемигиваться, да и сам Гэвин, чтобы невзначай не улыбнуться, крепко сжал губы.

– И что же вы, милая, еще обо мне знаете? – Он вновь изобразил улыбку.

– Знаю, что вы Маккензи. Ваш род уже много десятилетий точит зубы на владения моего рода.

– А что если я вам скажу, что я – не Маккензи?

– Чушь! – фыркнула Элисон. – Всем известно, кто вы такой!

– Лэрдом Маккензи был мой отец, – сказал Гэвин. – А нынешний лэрд Маккензи – мой брат Лиам. Что же касается меня, то я сейчас нахожусь в процессе эмансипации от клана Маккензи. Надеюсь, если этот термин о чем-то вам говорит.

Элисон взглянула на него с удивлением. И пистолет у нее в руке впервые дрогнул.

– А зачем это вам? – спросила она.

– Причин множество, и лучше я оставлю их при себе. Достаточно сказать, что одна из них – смерть вашего отца.

– О… – На мгновение – всего на мгновение – броня ее враждебности дала трещину.

Гэвин ждал этой минуты слабости – и рванулся в атаку.

– Как видите, мисс Росс, если вы продадите мне Эррадейл, он достанется не врагу, а скорее уж врагу вашего врага, то есть вашему другу, не так ли?

Гэвин тотчас же понял, что совершил ошибку. Понял еще до того, как Элисон снова вскинула револьвер и спустила курок. Прогремел выстрел. Кобыла Кэлибрида взвилась на дыбы, затем шарахнулась в сторону, и старик не сразу сумел ее успокоить.

Гэвин же на мгновение замер, словно громом пораженный. Но боли не было. И крови тоже не было. Он с облегчением вздохнул, сообразив, что Элисон стреляла не в него.

Черт, да она просто сумасшедшая! Чокнутая девица! Да-да, чокнутая и очень опасная!

– На этот раз я промахнулась. – Палец ее снова лег на курок. – Но это не повторится. А теперь… Убирайтесь ко всем чертям с моей земли.

Никогда еще Гэвину не приходилось слышать в женском голосе столь очевидную угрозу.

– Осторожнее, милая, – проговорил он сквозь зубы, чувствуя, как стучит в висках пульс, как изумление и возбуждение отступают перед яростью. – Я из тех людей, с которыми лучше не враждовать.

– Враги у меня уже бывали, – отвечала она, не опуская револьвер. – И знаете, лорд Торн, чему я у них научилась?

Гэвин невольно сжал кулаки. Какого черта она произносит его титул так, словно это – позорное клеймо?

– Больше всего следует остерегаться тех, кто к тебе всего ближе, – продолжала девушка. – И еще тех, кто набивается тебе в друзья, преследуя свои корыстные цели.

Тут взгляды их встретились. И Элисон не отвела глаза – такие же ясные, как воды озера Лох-Ломонд. И такие же холодные.

Впервые в жизни Гэвин молчал лишь потому, что не смог найти остроумного ответа.

«Девчонка права, – думал он. – Во всем права». Уж ему-то известно, как опасны самые близкие, самые родные люди. Он усвоил это еще в детстве, и уроки были на редкость жестокими. Но кто научил ее? Быть может, тот же, кто вселил в ее взгляд ледяной холод?

Тут Каллум подъехал к ним поближе и явно не без умысла расположился между Гэвином и дулом пистолета. Из-за густой бороды, скрывавшей добрую половину лица, трудно было сказать, улыбался он или хмурился, однако вокруг его золотистых глаз собрались веселые морщинки.

– Знаете, при таких заморозках, как сейчас, копать могилу в горах – то еще удовольствие, – проговорил он с обычным своим напевным ирландским выговором.

– В самом деле, – не сводя глаз с Гэвина, откликнулась Элисон. – Что ж, тогда бросим его в море!

На сей раз Каллум расплылся в широкой улыбке. Гэвин же, прищурившись, посмотрел на старого друга с удивлением.

– В море? Что ж, мысль интересная… – раздумчиво проговорил Каллум. – Но вы кое о чем забываете. Перед вами граф, и его скоро хватятся.

– Неужели? – Элисон изобразила недоверие.

– По крайней мере, хватится его мать. Она живет в замке Инверторн, где служит главным конюхом мой отец, – пояснил Каллум.

Девица наморщила носик.

– Милорд, вы что, до сих пор живете с мамой?

– Не я с ней, а она со мной, – отрезал Гэвин. – В моем замке, – добавил он и тут же подумал: «Какого черта я что-то объясняю этой ненормальной?!» Гэвин не припоминал, чтобы кто-нибудь так его бесил с тех самых пор, как… Словом, после той истории с Лиамом.

– Вы позволите мне сопроводить графа домой, в Инверторн? – любезно поинтересовался Каллум.

На этот раз Гэвин не смог сохранить невозмутимость. Да что, черт возьми, происходит? Какого дьявола Каллум просит у нее разрешения?!

– Я все равно собирался заглянуть к отцу, – пожав плечами, добавил Мак-Тайр.

Элисон кивнула и убрала пистолет в кобуру.

– Еще раз появитесь на моей земле, Торн, – и родная мать ваш труп не опознает! – Развернувшись, она поскакала прочь, не дав Гэвину собраться с мыслями и найти остроумный ответ.

– Чертова ведьма! – выплюнул он ей вслед, но Элисон уже не слышала его.

Тихо вздохнув, граф развернул коня и поскакал бок о бок с Мак-Тайром, пытаясь придумать новый план. Никогда еще он не встречал женщину, похожую на Элисон Росс!

– Девчонка что надо! – ухмыльнулся его спутник.

– И ты, Каллум? – упрекнул друга Гэвин.

Отшельник пожал плечами.

– Она угостила меня завтраком…

Гэвин бросил на него внимательный взгляд. Каллум отвел глаза – и это не укрылось от Гэвина. Ясно было, что Мак-Тайр о чем-то умалчивал – и это «что-то» прямо связано с несговорчивой Элисон Росс.

– Так или иначе, но Эррадейл будет моим! – прокричал граф Гэвин и пустил Деметрия в галоп.

Мисс Росс несомненно ждала от него сейчас бури и натиска. Значит, именно этого и не будет. Спешить не стоило. Сперва он хорошенько все обдумает. Быть может, жизнь научила очаровательную мисс Росс не доверять ни врагам, ни друзьям, но еще не успела преподать другой, столь же ценный урок.

Не стоит, ох, не стоит злить Гэвина Торна!

Глава пятая

«Дорогая Элисон!

Прилагаю к этому письму документы от твоего поверенного, необходимые тебе для приема в магистрате. Согласно этим документам, тебе нужно жить в Эррадейле постоянно на протяжении не менее одного года. Надеюсь, тебя это устроит. Мне приходилось слышать, что в отсутствие Россов, следивших за порядком, это место слегка обветшало, но думаю, оно все же гостеприимнее того, что ждало бы тебя в Америке. Особенно после того, что здесь называют «Бойней Мастерсов».

Ты много лет не была в Шотландии, так что думаю, стоит напомнить тебе нашу семейную историю, дабы ты могла использовать полученные знания в борьбе с противниками. Шотландские горцы обыкновенно гордятся своими кланами и верны им однако покойный лэрд Хеймиш Маккензи своим нравом и поведением бросил серьезную тень на весь клан Маккензи из Уэстер-Росса. Ты, разумеется, знаешь, что это он убил на дуэли твоего отца. В отличие от американского Запада, в Соединенном Королевстве дуэли уже лет сорок как вне закона, однако шотландцы крепко держатся за старинные традиции.

Гэвин Сент-Джеймс, лорд Торн, – урожденный Гэвин Маккензи. Он сын лэрда Хеймиша Маккензи и его второй жены Элинор. Графство он получил не по линии Маккензи, а с материнской стороны, от Сент-Джеймсов; его двоюродный дед умер бездетным, и Инверторн перешел через Элинор к ее первенцу мужского пола. Всем известно, что лэрд Маккензи для того и женился на Элинор, чтобы получить в свое распоряжение Инверторн, а затем обратил взгляд на Эррадейл.

В отличие от своего отца, лорд Торн прославился не жестокостью и насилием, а распутством. Рассказывают, что он соблазнил первую жену своего старшего брата, Лиама Маккензи, их связь раскрылась, и бедная женщина покончила с собой. Лорду Торну после этого пришлось уехать из Шотландии. Несколько лет он путешествовал по Англии и по континенту, швыряя деньги направо и налево и предаваясь развлечениям, которым позавидовал бы и Калигула. Хотя после этой истории они с лэрдом Маккензи, известным также как маркиз Рейвенкрофт, терпеть друг друга не могут, лорд Торн по-прежнему делит с братом винокурню Рейвенкрофт: половину ее он получил в наследство после загадочной смерти отца. Думаю, именно поэтому он, как и его отец в прошлом, мечтает завладеть Эррадейлом.

Твое присутствие на этой земле повергает все его притязания во прах, так что оставайся в Эррадейле, сколько захочешь, – хоть всю жизнь! Вряд ли мы когда-нибудь увидимся – я едва ли вернусь в Шотландию, а ты, по понятным причинам, не станешь возвращаться в Америку, но мы можем обмениваться письмами. Чувствуй себя в Эррадейле хозяйкой и делай все, что пожелаешь. Если тебе удастся извлечь из поместья доход и ты захочешь сделать эту землю своей по закону, то я, разумеется, рассмотрю твое предложение прежде всех прочих.

Несколько слов о лэрде Маккензи. Несколько лет назад он вышел в отставку и вернулся к себе в поместье. В армии, где он прослужил много лет, за невиданную свирепость и безжалостность его прозвали Демоном-горцем. Однако, водворившись в родном поместье в качестве лэрда Маккензи, он до сих пор не проявлял ни малейшего интереса ни к Инверторну, ни к Эррадейлу, так что думаю, с его стороны тебе ничего не грозит.

Однако хочу предупредить тебя, Элисон: ради собственной безопасности никогда, никогда не посещай замок Рейвенкрофт! Твоя мать не раз говорила мне, что не знает места опаснее этого.

Скоро напишу тебе еще, дорогая подруга.

Твоя

Миссис Грант Роллинз

(еще нет, но с Божьей помощью надеюсь скоро стать!)»

Если бы Саманта составляла список того, что больше всего на свете ненавидит, то на первом месте, пожалуй, стояли бы насильники. На втором – те, кто жесток к детям и животным. А на третьем… наверное, красивые и надменные шотландские лорды.

Еще недавно она ни секунды не колеблясь поставила бы на третье место убийц. Но теперь была не так уверена. В конце концов она сама – убийца. И не раскаивается в том, что совершила. Сожалеет, быть может, но не раскаивается.

Итак, на третьем месте – шотландские лорды, а сразу за ними – поездки верхом в юбке, в дамском седле!

Она-то привыкла ездить вообще без седла. Но в юбке так не выйдет – если не подобрать на седло подол, его забрызгает грязью из-под копыт. Так что Саманта оседлала жеребца и поскакала в направлении эррадейлских пастбищ – потренироваться, прежде чем предстанет перед магистратом.

Для торжественного случая она выбрала строгое синее платье, уложила тяжелую косу в аккуратный круг на затылке и исцарапала себе всю голову, прикалывая булавками шляпу. Увы мутное зеркало над древним бюро лишь подтвердило то, что Саманта и так знала: она ни капельки не походила на леди!

А ведь Элисон Росс – настоящая Элисон Росс – она так хороша, так изящна… Ей, Саманте, не бывать такой никогда. Да, конечно, она может попасть из револьвера в яблочко на полном скаку, может починить упавшую изгородь, а также заклеймить быка и принять роды у коровы. Но скользить по полу так плавно, чтобы люди гадали, есть ли под ее пышными юбками ноги, ей не дано. Она не умеет сиять улыбкой, флиртовать, говорить милые глупости. Ничего изящного, модного, утонченного в ней нет.

Она – просто Саманта Мастерс, костлявая девчонка с ранчо Смитов.

«Мне нравятся пухленькие и привлекательные, но хитроумные худышки нравятся тоже!» – говаривал со своей лукавой усмешкой Беннет.

Саманта определенно относилась ко второй категории. Не к «привлекательным».

О черт! Снова – как всегда при воспоминаниях о покойном муже – сердце пронзила знакомая боль, от которой перехватывало дыхание.

Как стать «пухленькой», если живешь впроголодь? И кому нужна «привлекательность» посреди бескрайней пустыни?

Когда знакомые мужчины хотели сказать Саманте комплимент, ее хвалили совсем другими словами. Называли сообразительной. Трудягой. Знающей свое дело. Говорили, что на лошади она сидит как влитая, что отлично управляется с вилами и снопами сена, – но никто никогда не говорил, что на ней очень красивое платье. Тем более что платья она надевала не так уж часто.

Беннет с этим мирился. «Верно, – говорил, – бедра у тебя костлявые, зато какое милое личико!»

В то время ей казалось, что это похвала.

И еще он хвалил длину и густоту ее волос и всегда сам расплетал ее косу, перед тем как они ложились в постель. Волны густых волос полностью скрывали ее плечи и грудь, и Беннет смотрел только ей в лицо.

Саманта с детства мечтала сбежать с ранчо, где выросла, подальше от семьи Смитов, поэтому охотно верила, что каждое слово, слетавшее с его красиво очерченных губ, должно было ей льстить.

Только теперь, задним числом, отравляя все светлые воспоминания о Беннете, мучили ее вопросы и подозрения.

А может, он стремился прикрыть ее тело волосами, потому что она ему не нравилась?

«Когда мы занимаемся любовью, я хочу глядеть тебе в глаза, – говорил он. – В твои прекрасные синие глаза. Зачем смотреть куда-то еще?»

И тогда она слышала только одно: «У тебя прекрасные глаза».

Но сейчас Саманта понимала: на все остальное он, скорее всего, старался не смотреть.

Миновав Гришем-Пик, Саманта повернула на дорогу, отделявшую ее владения от Инверторна. Хотела бы она, чтобы дыхание перехватывало лишь от первозданной красоты вокруг! И чтобы лишь далекие серовато-голубые шпили замка Инверторн, гордо вздымавшиеся над древним лесом, порождали боль в груди.

Но нет, в такие минуты – редкие минуты, когда Саманта не была занята работой, – она неизбежно обращались к вороху вопросов, сомнений и тревог.

И каждое «почему» больно жалило в сердце.

Однажды – тогда они уже встречались тайком – Беннет вместе с Бойдом и Брэдли вызвался продать скот Смитов на ярмарке в соседнем городке. Вернулись они на неделю позже, чем собирались, и с полными карманами денег. Беннет говорил, что они остались помочь покупателям с забоем скота. Тогда Саманта поверила. А теперь спрашивала себя: правда ли это? И та кровь, что отстирывала она от его рубахи, – точно ли была бычья кровь?

А прошлой ночью, лежа без сна, Саманта вспоминала о том, как через четыре месяца после свадьбы сунула мужу под нос его рубашку, вонявшую дешевыми духами, и потребовала ответов. Он только рассмеялся и сказал, что ревность жены ему льстит. А потом терпеливо объяснил: она же сама знает, что центральные улицы Рено кишат шлюхами, а шлюхи обожают поливать себя всякой пахучей дрянью.

«Стоит пройти по Главной улице – и будешь пахнуть, как французский денди! – Тут он со смехом подхватил ее на руки и бросил на кровать. – Милая моя, не могут же все женщины пахнуть чистотой и свежестью, как ты!»

А в другой раз, когда Саманта заметила у Беннета на воротнике красные пятна, очень напоминавшие губную помаду, он как ни в чем не бывало ответил: мол, одолжил свою лучшую рубашку Брэдли, чтобы тот сходил в ней в салун и повеселился с девицами.

До сих пор ей не приходило в голову, что Беннет мог лгать.

Когда же, накануне ее двадцатого дня рождения, Беннет предложил ей бежать – она не колебалась ни секунды. Видела в нем рыцаря в сверкающих доспехах, готового спасти ее от ужасной участи – сделаться второй женой мормонского старейшины.

Беннет увел скот у Смитов – и Саманта ему помогла. «Это справедливо», – говорила она себе. На Смитов она с семи лет работала, целыми днями стирая пальцы в кровь, и ради чего? Чтобы ее продали похотливому старику?

Когда Беннет стал грабителем и втянул ее в свои преступные дела, Саманта верила: это потому, что честно на жизнь не заработать. Крупные землевладельцы, скотоводческие короли, поддерживаемые правительством, всех вытесняли с рынка, и братья Мастерсы говорили: для честных фермеров теперь все пути закрыты. Говорили о тирании – и она им верила. Верила, что они, как Робин Гуд в былые времена, грабят угнетателей, отбирают бесчестно нажитое и со временем употребят эти деньги на благородную цель – на то, чтобы открыть свое дело и дать работу десяткам безработных, которых вытесняли с заводов и фабрик машины.

– Может, ты и худышка, Сэм, – пробормотала Саманта вполголоса, – но хитроумной тебя не назовешь. – Какая умная женщина позволила бы втянуть себя в такую историю?

– Кто такая Сэм? – послышался вдруг мужской голос.

– О черт! – выдохнула Саманта, с быстротой молнии выхватив револьвер и направив его на незваного гостя.

Оказавшись под дулом пистолета, Каллум с улыбкой поднял руки.

– Извини, что напугал, милая, – сказал он. – Мне казалось, топот моего коня услышал бы целый английский полк! Только в тот момент, когда подъехал ближе, я понял: ты здесь беседуешь с призраками…

Уже не в первый раз Саманта испытала странное чувство, вглядываясь в лицо этого мужчины, густо заросшее черной бородой, и в его странные золотистые глаза. Может, борода должна была не только защищать от солнца и от холода, как говорил он сам, но и скрывать его истинный возраст? Ведь Каллум еще совсем не стар. И, пожалуй, красив. А под всеми этими мехами и шкурами, что он носил на себе, скорее всего, скрывалось сильное и гибкое тело – тело мощного и здорового зверя. В его движениях чувствовалась уверенность хищника, а во взгляде – странная тайная боль, словно эти золотистые глаза видели слишком много горя. Каллум казался человеком, уставшим от жизни, и все же в нем – в движениях, в голосе, во взгляде – ощущалась огромная жизненная сила.

– С призраками? – в недоумении перепросила Саманта, убирая пистолет в кобуру.

– С кем-то по имени Сэм, – напомнил он ей.

Выходит, сама она и есть призрак? А может, это Сэм умерла, когда она спустила курок?

– Нет-нет! – громко и уверенно ответила она. – Сэм – это я сама. Так называли меня в Америке. – Она усмехнулась. – Я говорила сама с собой.

– Сэм? – недоверчиво переспросил Каллум. – Как можно превратить имя «Элисон» в «Сэм»?

– А как «Уильям» превращается в «Билла»? – парировала Саманта. – Или «Ричард» в «Дика»?

– Тоже верно, – кивнул бородач.

Взгляд его скользнул по ее платью – скорее с любопытством, чем по-мужски оценивающе. То есть как всегда…

– Спасибо за рыбу, – поблагодарила она, вдруг вспомнив о хороших манерах. – Если бы не твои подарки, пришлось бы забить корову, а этого я совсем не хотела.

Каллум кивнул, и она почувствовала, что он понял скрытый смысл, стоявший за ее словами. «Спасибо за рыбу, которую ты приносишь по утрам к моим дверям, однако я не считаю, что теперь тебе обязана. Я справилась бы и без тебя» – вот что она сказала на самом деле.

– Я ехал в Инверторн навестить отца, – сообщил Каллум. – И вдруг вижу, ты проезжаешь мимо, разодетая, словно в церковь собралась… Или на свадьбу?

Саманта чувствовала, что этот одинокий отшельник начинает ей нравиться. Для человека, избегавшего общества, он вел себя на удивление естественно и просто. Если хотел что-то узнать – просто задавал вопрос. Если видел, что ты, возможно, хочешь побыть одна – просто открывал дверь и уходил. Ей это нравилось.

– Еду на встречу с магистратом, – объяснила Саманта. – Помнишь те письма и документы, что ты любезно доставил мне из Гэйрлоха за день до… нашей небольшой стычки с лордом Торном?

– Помню, – коротко ответил Каллум. Саманта заметила, что широкие плечи его под курткой из тюленьей шкуры слегка напряглись, а взгляд как будто стал острее.

– Так вот… – Она помолчала, но затем решила, что никакого секрета в этом нет. – Это те самые документы, которые я должна предъявить магистрату, чтобы получить права на Эррадейл.

– Понятно. – Каллум повернулся, чтобы взглянуть на Инверторн. – И кажется, там было еще письмо…

– Верно, – ответила она с улыбкой. – Я скучаю по американским друзьям. На прощание они обещали писать мне как можно чаще, чтобы я не чувствовала себя одинокой.

Прочитав письмо от Элисон Росс, Саманта еще раз поздравила себя с тем, что сдержалась и не стала стрелять в лорда Торна, проникшего на ее землю. Хотя…

Вполне возможно, ей еще придется в него выстрелить. Потому что она должна выполнить свое обещание. Элисон отдала ей свою землю, и теперь Саманта была обязана защищать ее от графа. Любой ценой. Если потребуется – ценою жизни.

– Каллум, ты знаком с магистратом? – спросила она.

Мак-Тайр утвердительно кивнул.

– Мы с ним вместе росли.

Саманта улыбнулась, решив, что это хорошая новость.

– И что мне посоветуешь?

Подумав несколько секунд, Каллум ответил:

– Не теряйся. Магистрат может выглядеть… угрожающим, но не позволяй ему тебя запугать. И вот о чем помни прежде всего. Хотя вы и встретитесь у него в кабинете, в цивилизованном месте, но… видишь ли, мужчины, особенно мы, горцы, немногим лучше зверей. Нами руководят примитивные инстинкты. Обращайся к нашим инстинктам – и получишь то, что тебе требуется, – добавил Каллум.

Саманта задумалась над его словами, пытаясь понять, чем это ей поможет. А Каллум уже повернул коня в сторону Инверторна.

– Почему ты мне помогаешь? – спросила Саманта. – Разве вы с Торном не друзья?

Вместо того чтобы обернуться к ней, бородач бросил взгляд на запад, в сторону океана. Лицо же его сделалось еще более загадочным.

– Верно, друзья. И всегда останемся друзьями. Но я считаю, что эти земли принадлежат Элисон Росс. И я помогу тебе за них бороться.

– Спасибо, Каллум, – с неожиданной для себя искренностью ответила Саманта.

Он лишь кивнул в ответ и вскоре скрылся в Инверторнском лесу.

Однако от добрых чувств Саманты к этому человеку совершенно ничего не осталось, когда она, войдя в контору магистрата округа Уэстер-Росс в Гэйрлохе, прочла табличку на двери.

Магистрат и мировой судья лорд Гэвин Сент-Джеймс, граф Торн.

Глава шестая

Когда дверь его кабинета распахнулась, с силой ударившись о стену, Гэвину не пришлось даже поднимать взгляд. Он знал, кто это. Ее и ждал.

Пульс его участился, и пришлось отложить перо из опасения, что легкая дрожь руки выдаст его чувства.

В кабинет ворвалась Элисон Росс. В эту минуту, несмотря на всю свою хрупкость и женственность, она очень напоминала разъяренного быка, что, пригнув голову, несется на врага.

И Гэвин сам удивлялся тому, с каким нетерпением ждал возможности с ней «пободаться».

С той секунды, как граф увидел ее имя в списке посетителей, он уже не мог заниматься ничем другим. Выслушал несколько дел, перенес их рассмотрение на другие дни, а затем приказал секретарю «очистить» вторую половину дня – после встречи с девицей Росс, назначенной на полтретьего.

Почти до самого обеда Гэвин тщетно пытался понять, что именно не давало ему покоя. И что за странное тревожившее чувство начинало глодать его изнутри при мысли о новом столкновении с этой дерзкой девицей? Поначалу смутное, едва заметное, это чувство постепенно разгорелось и стало всепожирающим.

Голод!

За две встречи с этой женщиной – короткие, но, надо отдать ей должное, весьма напряженные встречи – он прошел путь от «ради Эррадейла я, пожалуй, готов даже с ней переспать» до «я хочу с ней переспать, и это сейчас важнее всего на свете!»

Кроме Эррадейла, разумеется.

– Ради ада и всех его дьяволов, вы можете объяснить, что это за куча лошадиного дерьма?! – С этими словами девица швырнула ему на стол документы, которые по указанию Гэвина передал ей его секретарь.

Гэвин заметил, что на сей раз она была без перчаток.

– Ах, это вы, бонни… – протянул он с наигранной любезностью, прекрасно понимая, что мисс Росс, и так не очень-то умевшую владеть собой, такой тон немедленно выведет из себя. – Вы, как всегда, милы и чрезвычайно любезны – словно еж, загнанный в угол.

– Я просила вас не называть меня «бонни»! – прошипела девица. – Меня зовут… зовут…

В этот момент Гэвин начал подниматься из-за стола, и она вдруг умолкла. На миг – всего на миг – ледники ее глаз растаяли. И не просто растаяли – полыхнули обжигающим пламенем. Она хотела его – в этом не могло быть сомнений!

Уже в следующую секунду мисс Росс крепко зажмурилась, но Гэвин успел заметить, как до того расширились и потемнели ее синие глаза. В следующий миг она крепко сжала губы, но он заметил также и то, что эти пухлые губки до этого чуть приоткрылись.

Вот и слава богу! А то он уже начал опасаться, что теряет хватку. Кстати, а почему так раздуваются ее ноздри – от злости или, быть может, от возбуждения?..

Впрочем, у дорогой Элисон, кажется, одно другому не мешает.

– Что такое, бонни?.. – протянул он своим выразительным баритоном. – Собственное имя позабыли? Ну-ну, не смущайтесь. Такое часто случается, когда девицы из чужих земель впервые видят шотландца в костюме его родины. – Тут он указал на свой килт, накидку и спорран, кожаную сумку через плечо. – Узнаете цвета, милая? Вам они хорошо знакомы!

Сегодня он надел цвета Россов – и ожидал взрыва ярости. Но она только отвела взгляд.

– Я… я думала, что буду выступать перед судом, при свидетелях, а не… не в кабинете магистрата… то есть в вашем.

Гэвин прищурился. Неужто эта американочка так прочно порвала с родиной, что позабыла даже цвета собственного клана?

Нет, быть такого не может! Вероятно, девчонка хитрее и гораздо лучше владела собой, чем ему казалось. Скрывала свои истинные чувства? Хочет, чтобы он ее недооценил?

– Я подумал, что нам обоим будет удобнее и приятнее обсудить найденное мною… м-м… свидетельство с глазу на глаз.

С этими словами Гэвин вышел из-за стола и положил руку на тот документ, который мисс Росс бросила на стол.

– Похоже, утверждение, что ваш прадед Джеймс Росс купил Эррадейл у Маккензи, следует подвергнуть сомнению, – продолжал он. – В этой бумаге ясно сказано, что Джеймс Росс получил Эррадейл в аренду на срок в девяносто девять лет. Чтобы сохранить Эррадейл за собой на следующие сто лет, вам придется не позднее 1 января 1881 года выплатить условленную арендную плату – тысячу фунтов.

– А если я не заплачу? – с воинственным видом поинтересовалась девица.

Гэвин пожал плечами.

– Что ж, в таком случае вам придется передать поместье Эррадейл лэрду Маккензи.

– Вилы ему в задницу, а не поместье! – в ярости выпалила Элисон.

Как обычно, выражений она не выбирала. Что ж, ничего страшного. Куда хуже было то, что в этот момент Гэвин почувствовал весьма характерное напряжение в паху.

– Все американки так вульгарны – или только вы? – поинтересовался он, стараясь говорить сухо… и одновременно проклиная себя за прокравшиеся в голос чувственные нотки.

Этой его реплики девица словно не заметила.

– Но ведь вам это не поможет! – воскликнула она. – Сами же говорили, что вы больше не Маккензи. Значит, земля достанется не вам, а вашему брату.

Присев на край стола, Гэвин окинул стоявшую перед ним женщину внимательным взглядом. Смотри-ка, мисс Росс еще и отлично соображает! Может, она и не леди, но точно не дура.

– Процесс об эмансипации – дело долгое, – ответил он, пожав плечами. – Пока процесс не закончен, формально я остаюсь членом клана Маккензи. У нас с Лиамом немало разногласий, это правда, но Эррадейл ему не нужен – и тем более не нужно взваливать на себя бремя налогов за эту землю. Он будет счастлив принять мое предложение и отдать мне Эррадейл в обмен на мою долю в винокурне Маккензи. Избавиться, так сказать, от двух камней на шее по цене одного. – «От ненужного клочка земли и от нелюбимого брата», – мысленно добавил Гэвин и невольно вздохнул.

– Но у меня имеется купчая на землю, и смысл ее прямо противоречит этому так называемому договору об аренде. – Мисс Росс помахала у него перед носом бумагой, однако, едва он протянул за ней руку, поспешно отдернула свою. – Так что встретимся в суде! Просто скажите, когда и где.

По лицу Гэвина расплылась улыбка – сладкая как мед.

– Если у вас есть доказательства обратного, вы вправе представить их все в судейской коллегии магистрата.

Элисон Росс нахмурилась, что-то соображая. Гэвин не мог не отметить, что такое выражение лица чертовски ей шло.

– Но… но ведь магистрат – это вы!

– Ох, а ведь верно! – с притворным изумлением отвечал граф.

Элисон густо покраснела: румянец гнева заливал ее щеки и шею. «Интересно, – подумал Гэвин, – грудь у нее сейчас тоже зарумянилась?»

– Вы… вы… да вы просто грязный мошенник! – вскричала она, судорожно сжимая в руке свой драгоценный документ.

– Я слуга закона, а не мошенник, – с легким поклоном ответил Гэвин.

– Но вы не можете решать это дело. Ведь у нас с вами конфликт интересов! Вы же прекрасно понимаете…

– Знаете, это у вас в Америке принято беспокоиться о мельчайших юридических формальностях. Мы к делу подходим проще. Достаточно того, что все мы верно служим британской короне, а она служит нам.

В глазах Элисон промелькнула паника, и она в растерянности пробормотала:

– Неужели ничего нельзя сделать? – Казалось, она забыла о его присутствии и говорила сама с собой.

«Как странно…» – подумал Гэвин. Странной была его реакция на эту девицу. Когда Элисон орала и бранилась, на это реагировало его мужское естество, но отчаяние, прозвучавшее сейчас в ее голосе, вдруг пробудило к жизни совсем другой его орган. Тот, что, казалось, давным-давно спал крепким сном. Тот, которому Гэвин много лет назад приучился не верить и не принимать в расчет.

Потирая ладонью левую сторону груди, он спросил:

– Скажите, не будь вы из Россов, а я – из Маккензи, мое предложение купить Эррадейл вас бы соблазнило?

– Я… не могу сказать, – ответила Элисон, глядя на него с беспокойством.

Гэвин осторожно шагнул к ней. Она не отпрянула, и он сделал еще шаг.

– Если наши отцы были врагами, это не значит, что враждовать должны и мы. – С этими словами он подцепил пальцами выбившуюся из ее прически шелковистую прядь волос, заправил ей за ухо. Это было почти машинальное движение, вдруг показавшееся ему вполне естественным и даже привычным. – Милая, вы все еще можете продать мне землю. И остаться богатой, очень богатой дамой. А можете вступить со мной в борьбу – и остаться ни с чем.

Элисон Росс глубоко задумалась, закусив нижнюю губу. Он ждал, не в силах оторвать взгляд от ее губ – пухлых и сочных. Господи, как хотелось попробовать их на вкус!

– Это нечестно! – наконец воскликнула она с дрожью в голосе. – Так нельзя! Вы выкручиваете мне руки…

– Пока нет, – выдохнул он ей в самое ухо. – Хотя, если это убедит вас согласиться, готов и выкрутить руки… и куда-нибудь опрокинуть.

Тут Элисон словно очнулась.

– Хватит меня соблазнять! – отчеканила она и, отпрянув от него, схватила со стола договор об аренде и помахала им словно боевым топориком. – А этим, сукин ты сын, можешь подтереть себе задницу!

– К магистрату положено обращаться «ваша честь», – поправил граф, скрестив руки на груди, чтобы удержаться от соблазна ее обнять.

– Хорошо. – Она сделала глубокий вдох. – Этими бумагами вы, ваша честь, можете подтереть себе задницу. Ни закулисные сделки, ни обращение со мной как с уличной девкой – ничто не поможет вам добиться своего. Хотите заполучить Эррадейл – придется вам за него побороться!

Повернувшись к нему спиной, мисс Росс зашагала к дверям.

– Может, и так, – ответил Гэвин, догоняя ее двумя широкими шагами. – Похоже, никто из нас не против хорошей драки!

Он попытался преградить ей путь, но Элисон проскользнула у него под рукой и шмыгнула за порог – впрочем, оставив у него в руке свою шляпку.

Гэвин с поклоном подал ей головной убор.

– Какой же вы ублюдок! – прошипела она свирепо, выхватив у него шляпу.

Он расплылся в улыбке и проговорил:

– Вы удивитесь, если узнаете, сколько раз меня так называли. А ведь я – законный сын своего отца!

– Ни капли не удивлюсь! – отрезала она и, развернувшись на каблуках и взметнув пышные юбки, гордо прошествовала мимо секретаря, с открытым ртом слушавшего их перепалку.

Гэвин проводил девушку взглядом, подавляя желание ее окликнуть. Хотелось спросить, не собиралась ли она надеть на суд те странные голубые штаны, что сидели на ее стройных ногах словно вторая кожа.

Голубые – как огонь в ее глазах.

«Голубое пламя, – вспомнилось ему – это то, что ярче всего горит».

– А с тобой я вообще не разговариваю! – рявкнула Саманта и захлопнула дверь.

Немного подумав, она снова ее распахнула, выхватила у Каллума очередное «подношение» – ощипанного тетерева – и опять захлопнула.

– Я еще и соль принес! – крикнул он, нагнувшись к замочной скважине. – И дикий укроп, а также розмарин, что растут здесь, на утесах. Но ты их получишь только тогда, когда впустишь и меня!

При мысли об аппетитной жареной птице с солью и зеленью рот Саманты наполнился слюной. К тому же снаружи шел проливной дождь. И все же она не готова была впускать Каллума, пока его голос за дверью не сменился дрожащим тенорком Кэлибрида:

– На нас-то ты не злишься, верно? Надеюсь, что нет. Знаешь, еще одной зимы на мясной похлебке Лока я просто не переживу!

И тут же послышался голос Локрина, что-то проворчавшего басом.

С тяжелым, хоть и не вполне искренним, вздохом Саманта отодвинула засов и отступила от двери, впуская в дом вместе с холодным ветром и троих продрогших гостей.

Кэлибрид, используя остроту своих локтей, ворвался первый. Узловатые коленки его под красно-желтым килтом отчетливо тряслись, а с редких прядей, торчавших из-под клетчатого берета, и с длинной и тонкой седой бороды, придававшей ему вместе с лохматыми бровями удивительное сходство со старым козлом, струилась вода.

Локрин обладал такими же костлявыми коленками, однако, в отличие от Кэлибрида, мог похвастать широкими плечами и обширным пузом. Физиономия у него была круглая как солнышко и, как казалось, очень добрая, однако с постоянным хмурым выражением, что всегда удивляло и забавляло Саманту. Сейчас он взирал на хозяйку с нескрываемым скепсисом.

– Тетерев? Хм… давайте я сам его приготовлю!

Но Кэлибрид положил руки ему на плечи и принялся толкать его в сторону зала, где ярко пылал очаг, над которым Саманта уже расположила вертел.

– Ступай-ка лучше туда, подбрось в огонь торфа и кедровых щепок, чтобы дым был ароматнее, – проговорил Кэлибрид.

Соблазнившись перспективой после холода и дождя снаружи оказаться у горящего очага, Локрин проворчал «ну ладно» и двинулся вперед.

Так проходили теперь их вечера. После долгого дня, заполненного работами на пастбище, мужчины расходились кто куда, а затем, уже после захода солнца, снова появлялись на пороге, привлеченные дымом, клубившимся над самой высокой трубой старого особняка.

– Когда Лок в последний раз пожарил птицу, – сообщил драматическим полушепотом Кэлибрид, – я потом неделю с кровати встать не мог. Хлестало с двух концов, если вы понимаете, о чем я…

Но жалобы его были внезапно прерваны. Из зала в переднюю, со «шлепающими» звуками падая на каменный пол, полетела мокрая одежда Кэлибрида – шарф, свитер, еще один свитер, и, наконец, неподалеку от одежды звучно приземлился башмак.

– Убирайся отсюда и жри со скотиной, пока не отучишься разбрасывать повсюду свое дерьмо! – заорал Локрин.

– Не беспокойся, Лок, я все подберу на обратном пути. Я же всегда так делаю, правда, Сэм? – Не дожидаясь ответа, Кэлибрид крикнул приятелю: – Собрался всю ночь меня пилить?! Лучше набей торфа в рот да помалкивай!

Локрин прошелся по залу, подбоченившись, точно рассерженная матрона, только с рыжей бородой.

– Вот интересно, – проговорил он, – почему это у Сэм ты свои тряпки собираешь, а у нас дома их собираю я? Я что, такой чести не заслужил?

– Лок, старина, хватит кудахтать! Дождешься, что Сэм отправит тебя спать в курятник!

Саманта, которую эта сцена и развеселила, и заинтриговала, наклонилась к Каллуму и вполголоса прошептала:

– Они ругаются словно пожилые супруги.

– Ходят упорные слухи, что так и есть, – прошептал в ответ Каллум.

– Как это?.. – в недоумении протянула Саманта. И вдруг глаза ее округлились, и она на мгновение прикрыла рот ладонью. – Так вот оно что… – прошептала она, теперь уже по-новому глядя на двух забавных стариков. Их уединенная жизнь вдвоем и постоянные шутливые перебранки стали ей отчасти понятны. – Но кто из них муж, а кто жена?

В груди Каллума зарождался мощный басовитый смех, напоминавший гром над далекими Гебридами.

– Об этом мы с Торном спорим уже много лет, но никак не можем прийти к согласию, – ответил он вполголоса.

И тут Саманта вспомнила, что все еще сердита на отшельника. Она смерила его хмурым взглядом, и тот притворно потупившись, проговорил:

– Я-то полагал, что ты знаешь, кто у нас магистрат. – Он в смущении улыбнулся, и Саманта вдруг заметила, что борода его уже, словно солью, присыпана сединой.

– У нас в Америке есть пословица насчет необоснованных предположений, – пробормотала она, принимая его дары и начиная натирать птицу солью и пряностями перед тем, как нанизать на вертел.

– Какая же? – Золотистые глаза Каллума блеснули насмешкой, и Саманта поняла, что он знал эту поговорку.

– Когда думаешь, что другой человек сам все прекрасно знает, рискуешь выставить ослом и себя, и… Ну, в данном случае только себя.

– Не стану спорить, милая, не стану, – сказал Каллум.

Его басовитый смех согревал душу Саманты так же, как согревал ее тело огонь в очаге, для которого она успела набрать и наколоть дров, прежде чем разразилась буря.

Колоть дрова было нелегко, но Саманта нашла способ облегчить работу: всякий раз, взмахивая топором, она представляла себе, что опускает лезвие на ухмыляющуюся физиономию лорда Торна. С этой мыслью дело сразу пошло веселее!

Черт бы побрал лорда Торна… и этот его глубокий раскатистый баритон! А также проклятую ямочку на подбородке! Наглый ублюдок прекрасно понимал, как его внешность действовала на женщин. И он точно знал, как воспользоваться своим гибким мускулистым телом хищника и ослепительной улыбкой, чтобы лишить женщину рассудка!

«Только не меня, – мысленно добавила Саманта, поворачивая птицу на вертеле. – Во всяком случае, не в этот раз».

– Видимо, встреча с Торном прошла не совсем удачно? – осторожно предположил Каллум.

– Он якобы нашел какой-то договор об аренде столетней давности, опровергающий мою купчую. Бог знает, какой из документов поддельный. По мне, так оба выглядят как настоящие.

– Быть может, тебе пора нанять поверенного? – сказал Каллум.

Саманта кивнула. Она и сама уже об этом думала, однако, не будучи знакома с британской жизнью, не знала, хватит ли ей денег на услуги адвоката. Да и вообще не понимала, много ли у нее денег. То, что дала ей с собой Элисон, – это сколько по здешним меркам?

– Скажи, Каллум, – решилась она спросить, – а если я захочу оспорить решение магистрата, то куда я должна обратиться?

– Видимо, в Королевский верховный суд.

– Из сегодняшнего разговора я поняла, что если захочу оспорить договор об аренде и доказать, что моя купчая имеет преимущество, то мне надо предстать перед судейской коллегией магистрата. Но магистрат – Торн. Это же нечестно!

– Как ты сказала?.. Судейская коллегия?..

Заинтригованная ноткой недоверия в голосе Каллума, Саманта подняла глаза от жаркого.

– Да, именно так. А что?

Отшельник улыбнулся, обнажив на удивление белые и крепкие зубы.

– Похоже, Торн забыл тебе кое-что объяснить – или просто не счел нужным. Да, он у нас главный мировой судья. Но в судейской коллегии магистрата, что собирается четыре раза в год и юрисдикция которой простирается от острова Малл до самого Лохинвера, заседают трое.

– И что это значит?

– Что побеждает большинство. Чтобы получить решение в свою пользу, тебе нужно склонить на свою сторону двоих магистратов из троих.

У Саманты перехватило дыхание.

– А кто еще состоит в судейской коллегии?

– Один – граф-англичанин, заменивший сына Хеймиша… Ну, того из них, что был повешен за измену. Граф Нортуок, кажется.

– Ты про Черное сердце из Бен-Мора? – подсказал Локрин, подбросив в огонь брикет торфа.

– Черное сердце из Бен-Мора?.. – эхом отозвалась Саманта. – Звучит не слишком приятно.

– Ему принадлежит замок Бен-Мор на острове Малл. Не беспокойся, милая. Как судья он очень даже неплох. Быть может, не всегда судит строго по закону, но к делу подходит ответственно. Говорят, он незаконный сын старого Маккензи. Так или иначе, в своих решениях он обычно следует за лэрдом.

– За лэрдом? – снова переспросила Саманта. Все это ей совсем не нравилось. – Но ты же не хочешь сказать…

– Он говорит о Демоне-горце! – объявил Локрин.

– О нынешнем лэрде Маккензи, – поправил Каллум, бросив на Локрина предостерегающий взгляд, меж тем как Кэлибрид пихнул своего приятеля локтем в бок. – Он также известен как маркиз Рейвенкрофт. Вернувшись из своих заграничных военных походов, маркиз занял третье судейское кресло.

Саманта тяжко вздохнула. Ее надежды ухнули в пропасть.

– Если так, мне в здешнем суде делать нечего, – заметила она, откинув с лица прядь волос.

– Нет-нет, не сдавайся, – подбодрил ее Каллум. – Рейвенкрофт и Торн, как правило, ни в чем друг с другом не соглашаются.

– Потому что Торн спал с его первой женой?

Каллум неловко заерзал на своем месте, и Саманта вспомнила о том, что они с лордом Торном – старые друзья.

– Ну… гм… это тоже делу не помогло, – пробормотал Каллум.

Несмотря на жар от очага, по спине Саманты пробежал холодок, когда девушка мысленно спросила себя: «Значит, враг моего врага – мой друг, не так ли?»

– Думаешь, этого лэрда Маккензи тронут мои просьбы? – проговорила она. – Каллум, ты хорошо его знаешь?

Тут Кэлибрид протянул руку к огню и, прежде чем Саманта успела его остановить, сорвал с тетеревиного бока хрустящую поджаристую кожицу.

– Всем от Дорсета до Кейп-Рэта известно: хочешь поладить с Демоном-горцем – сначала поладь с его женой! – изрек он.

– Точно! – согласился Локрин. – Муж ее обожает и потакает ей во всем. По моему мнению, если хотите знать, это из-за величины ее… – Он сделал выразительный жест, обрисовав у себя на груди воображаемые внушительные выпуклости.

– Величины сердца! – воскликнул Кэлибрид, схватив старика за руки. – Все из-за ее огромного доброго сердца!

– Это-то верно, – закивал Локрин, пытаясь освободиться. – Но, кроме сердца, Господь наградил ее невероятно больши…

– Большой силой духа! – перебил Кэлибрид, закрыв ему рот ладонью.

– Да нет же! – вскричал Локрин, отбрасывая руку приятеля. – Я про ее большие…

Оставив всякое притворство, Кэлибрид просто шлепнул друга ладонью по лбу.

– Ты мне за это ответишь! – пригрозил Локрин.

Наблюдая за этой сценой и давясь от смеха, Саманта спросила:

– Ты про ее грудь?

– Нет-нет! – вскричал Кэлибрид.

А Локрин в тот же миг воскликнул:

– Да-да, конечно!

– Вы же знаете, мне можно все говорить начистоту, – сказала девушка.

– Как это – «начистоту»? – Локрин почесал свои лохмы. – Я ведь вроде бы ничего такого грязного не сказал…

– Начистоту – так выражаются в Америке, – рассмеялась Саманта. – Это значит – говорить искренне, все как есть. Не нужно стесняться и подбирать слова только потому, что я женщина.

– Это мы знаем, – потупился Кэлибрид. – Вот только…

– Да просто Кэл, старый дурак, решил, что ты огорчишься или начнешь завидовать, – простодушно пояснил Локрин. – Потому что у жены лэрда сиськи во какие! А у тебя… гм… ну, можно сказать, совсем никаких нет.

– Все, что мне надо, у меня есть! – возмутилась Саманта.

Три пары мужских глаз тотчас же уставились на весьма скромный вырез ее платья, и Саманта скрестила руки на груди, мысленно признавая, что впечатлить мужчин ей и впрямь нечем.

– Не думай об этом, Сэм, – решил утешить ее Кэлибрид. – Ты очень красивая!

– Это точно! – согласился Локрин.

– Глаза у тебя того же цвета, что и наш Альт-Дабхорм.

– И это правда.

– Ну, а грудь? Что грудь? Разве это в человеке главное?

– Ты не переживай, и без сисек жить можно! – добавил Локрин, но, на взгляд Саманты, это было уже лишнее.

Кэлибрид снова пихнул приятеля локтем.

– Ах ты старый болван! Еще раз рот откроешь – смотри, как бы тебе не остаться без ужина!

– Да уж, тетеревиную грудку кто-то сегодня точно не получит! – подмигнув старикам, проговорила Саманта.

Решившись наконец, взглянуть на Каллума, она заметила, что по щекам его, почти сплошь заросшим бородой, разливается румянец, а золотистые глаза искрились весельем. Хотя… Было в его глазах и еще что-то, и это «что-то» заставило ее поспешно отвести взгляд.

Жареного тетерева с зеленью и в подливе из стекшего жира, четверка ела в уютном молчании. Саманта обдумывала свое положение и пыталась понять, что делать дальше.

Даже если забыть о данном Элисон обещании, Саманта не хотела расставаться с Эррадейлом. За неделю, прожитую здесь, она успела полюбить это место. Влюбилась в этот старый дом со сложной планировкой, к которому, казалось, каждое новое поколение пристраивало что-то свое – и в просторный зал, и в холл, и в окна-бойницы… Никогда еще ей не приходилось жить в таком огромном доме! И в таком старом – быть может, старше всей ее страны.

Целые дни, с утра до вечера Саманта проводила в полях, на болотах и на берегах хрустальных озер, гоняя скот, так что возможности привести дом в порядок у нее пока не было. Даже топила она только в зале и в хозяйской спальне. Каждую ночь, завернувшись в мягкие меха, устраивалась она на каменном полу перед очагом и засыпала под уютный треск огня и пляску теней на стенах. Иногда, проснувшись среди ночи, не сразу вспоминала, где она – пылающие в очаге угли и тени вокруг создавали впечатление какого-то зачарованного царства.

Порой среди теней являлись Саманте лица ее демонов. Или ее грехи.

Человек, которого она убила. Которого любила. По крайней мере, думала, что любит.

Но в последнее время Саманта стала спрашивать себя; а действительно ли она любила Беннета?

Если бы она любила мужа, разве не убивалась бы по нему сейчас? Разве не вспоминала бы только хорошее? И разве смогла бы спустить курок, несмотря на все, что он совершил и что грозился совершить?..

На несколько минут Саманта забыла обо всем на свете, всецело погрузившись в свои мысли. Внезапно по затылку ее пробежал холодок – ощущение, что за ней следят. Подняв глаза, Саманта встретилась взглядом с Каллумом. Он смотрел на нее внимательно и спокойно – так картограф изучает карту незнакомой местности.

Не желая, чтобы он спрашивал, о чем она думает, Саманта облизнула губы и широко ему улыбнулась. Каллум ответил такой же безмятежной улыбкой.

– Скажи, а ты всегда жил здесь? – спросила Саманта. – Я хочу сказать – в горах Шотландии.

К ее удивлению, улыбка его тотчас померкла.

– Нет. – Он покачал головой. – Я путешествовал по всему миру. От Востока до Аргентины. Был и в Америке. Вернулся совсем недавно.

Саманта покраснела и поспешно сменила тему, надеясь, что во время своих путешествий он не заезжал в Сан-Франциско.

– Теперь понимаю, почему ты решил обосноваться в этих краях, – заметила она, обводя широким жестом море и бурю за окном. – Но зачем селиться в пещере? Почему бы не выбрать более… комфортабельное место?

На миг ей показалось, что в глазах его промелькнуло что-то странное. Какая-то древняя, невыразимая, бесконечная печаль.

– Я достаточно жил рядом с людьми. И знаешь, чему это меня научило?

– Чему же? – выдохнула Саманта.

Тут вмешался Локрин, и в дыхании его вдруг почувствовался дух спиртного.

– Ясное дело, он понял, что лучше уж в пещере – лишь бы от нас подальше!

Кэлибрид, наклонившись к своему неразлучному спутнику, положил руку ему на колено с такой неожиданной нежностью, что у Саманты вдруг защипало в глазах.

Стараясь не разреветься, она заморгала и поспешно перевела взгляд на Каллума. Тот смотрел на нее все тем же странным, не по-человечески проницательным взором.

– Да, верно, – кивнул он. – Чем дальше от людей, тем лучше.

На несколько секунд воцарилось молчание. Но Саманта не собиралась предаваться скорби, чуть привстав, она взяла полупустую бутылку скотча и разлила всем по стаканам.

– Выпьем за теплый очаг и сытный ужин – счастье, которое не у всех есть.

– Это правда. – Взгляд Каллума немного смягчился, и он сделал глоток виски.

– И за Сэм! – поднял свой стакан Кэлибрид. – Лучшую повариху в Эррадейле!

– За Сэм, единственную повариху в Эррадейле! – подхватил уже немного пьяненький Локрин.

– За Элисон Росс, – тихо добавил Каллум, снова бросив на нее острый, внимательный взгляд.

Саманта замерла на мгновение, чувствуя, как кровь отхлынула от лица. Уже второй раз Каллум говорил при ней об Элисон Росс как о ком-то отсутствовавшем. Как будто этот загадочный человек хотел ей сказать: «Я знаю, кто ты такая».

Или, по крайней мере: «Я знаю, что ты – не Элисон Росс».

Глава седьмая

«Ради собственной безопасности никогда, никогда не посещай замок Рейвенкрофт!»

Предостережение Элисон Росс то и дело звучало в ушах Саманты, перекрывая более приятные звуки – убаюкивающий стук дождя в окно и ритмичное тиканье старинных часов на стене.

Саманта не просто переступила порог краснокаменного строения, гордо высившегося на землях Рейвенкрофта – она поднялась по двум лестничным пролетам и прошла через три роскошных холла, прежде чем оказалась в «малой» гостиной, убранной в темно-зеленых тонах с вкраплениями золотистого и винно-красного.

Последнему соответствовал и цвет портвейна у нее в бокале, и цвет густых зачесанных кверху волос маркизы Рейвенкрофт.

– Как я рада, что вы решили к нам заглянуть, – проговорила Мена Маккензи с такой теплой и искренней улыбкой, какой Саманта, пожалуй, за все двадцать четыре года жизни еще не встречала. – Я ждала визитную карточку из Эррадейла и только недавно сообразила, что в американском свете, возможно, этот обычай не принят.

Любезность маркизы Рейвенкрофт и радовала Саманту, и безмерно смущала. Она не могла понять, как эта благовоспитанная и, по всей видимости, знатная английская леди оказалась замужем за жестоким лэрдом, всей Европе известным как Демон-горец.

Кроме того, Саманта очень старалась смотреть леди Рейвенкрофт только в лицо, она опасалась, что, опустив взгляд ниже, разразится нервным смехом.

Локрин оказался прав. Эта женщина была стройна, однако чрезвычайно щедро одарена природой. Взгляд Саманты то и дело перемещался к ее роскошной груди, и каждый раз она боролась с желанием прикрыть руками собственный бюст, точнее – его отсутствие.

Саманта снова поднесла к губам бокал с портвейном, который любезно предложила ей леди Рейвенкрофт вместо чая, когда гостья, насквозь промокшая под ледяным ноябрьским дождем, появилась на пороге ее жилища.

Лэрда Рейвенкрофта не было дома – он был занят на своей винокурне, и хозяйка замка предложила гостье его подождать.

Рядом с этой умопомрачительно красивой, изящной и, видимо, одетой по последней моде женщиной Саманта чувствовала себя безнадежной простушкой. Выдерживать роль богатой наследницы становилось все труднее. Стараясь не ежиться под любопытным взглядом изумрудных глаз леди Рейвенкрофт, она мучительно придумывала ответ.

– Я… да, я обычно не пользуюсь визитными карточками, – ответила она наконец, теребя желтую оборку своей парадной шерстяной юбки.

Саманта не могла не сравнивать собственный наряд с лиловым шелковым платьем леди Рейвенкрофт. Разница такая же, как между самими женщинами; одна ткань – гладкая, блестящая, притягивающая взор, другая – грубая и практичная.

– Не могу себе представить, что так задержало моего мужа, – заметила леди Рейвенкрофт, бросив взгляд на часы. – Но очень рада, что мне представилась возможность с вами поговорить. Не каждый день знакомишься с наследницей американского железнодорожного магната! Расскажите мне об американском Западе. Он действительно такой дикий, как нам здесь рассказывают?

– Именно такой, – подтвердила Саманта, в два нервных глотка приканчивая сладкий портвейн.

Леди Рейвенкрофт чарующе улыбнулась.

– Вижу, вы ценительница портвейна. – Она проницательно взглянула на гостью.

Саманта пожала плечами.

– Если «ценительница» означает, что он мне нравится, то еще какая! Хотя, признаюсь, сегодня я попробовала портвейн первый раз в жизни.

Мелодичный грудной смех леди Рейвенкрофт ее порадовал, хоть Саманта и подозревала, что отчасти собеседница смеется над ней.

– Тогда, прошу вас, выпейте еще!

Хозяйка подала знак слуге с кожей цвета темной сосны, в ливрее, сверкающей, словно солнце пустыни.

– Я, м-м… вчера вечером попробовала скотч из винокурни «Рейвенкрофт», – сообщила Саманта. – Он оказался очень хорош.

– Что ж, лэрду Рейвенкрофту будет очень приятно это услышать! – И снова эта улыбка – само очарование. Причем ни грамма искусственности! – Пожалуйста, мисс Росс, расскажите о себе. Чем вы увлекаетесь, каковы ваши достижения?

Саманта похолодела. Все-таки зря она сюда приехала! Она и раньше понимала, что не слишком похожа на светскую даму из Сан-Франциско, но одно дело – обманывать кучку ненаблюдательных мужчин, едва ли способных отличить шелк от шерсти, и совсем другое – эту даму! Черт, ей следовало заранее об этом подумать!

– Я… э-э… вряд ли у меня найдутся такие достижения, о которых стоит упоминать, миледи, – уклончиво ответила Саманта.

– Прошу вас, называйте меня Меной! Мы ведь соседки! – Леди Рейвенкрофт добродушно рассмеялась. – Я просто хотела спросить, чем вы занимались в Америке, мисс Росс. Вы рисуете? Вышиваете? Может быть, изучаете какую-то науку?

Еще больше смутившись, Саманта молча покачала головой.

Улыбка Мены чуть поблекла.

– Тогда, возможно, поете? Или, может, играете на каком-нибудь музыкальном инструменте?

– Только в тех случаях, когда я одна и никто не слышит.

Они отпили еще по глотку портвейна, затем маркиза сказала:

– Я слышала, что американцы очень любят вальсировать…

Тягостное молчание было ей ответом. Саманта чувствовала: все складывается совсем не так, как ей хотелось бы. Что же до танцев… Смиты, вырастившие ее, считали любые пляски изобретением дьявола. Ни разу в жизни Саманте не приходилось танцевать – даже под деревенскую скрипку!

– Должно быть, вы предпочитаете более активные развлечения? – допытывалась Мена, она отставила свой бокал на изящный столик, стоявший у ее локтя. – Я вот обожаю все, что связано с верховой ездой! Летом у нас здесь бывает фантастическая конная охота.

Саманта гордо выпрямилась.

– Да, ездить верхом я умею и люблю! – подхватила она. В голосе ее прозвучало облегчение. – А еще умею стрелять.

– Но это же чудесно! – Мена радостно всплеснула изящными руками и, подавшись к гостье, сообщила: – Я выросла в небольшом баронетстве на юго-западе Англии. Верховая езда всегда была моим любимым развлечением. Нам с вами обязательно надо как-нибудь прокатиться вместе!

Весьма довольная тем, что у них с маркизой наконец-то нашлось что-то общее, Саманта едва не выпалила, что тоже выросла на юго-западе, но вовремя прикусила язык.

– Я сейчас езжу верхом каждый день, – объяснила она. – Вместе с несколькими наемными работниками собираю коров, которые за десять лет успели одичать и разбрестись бог знает куда.

– Может быть, мне стоит навестить вас в Эррадейле, – предложила Мена. – И вот что мне подумалось… Сбор урожая давно позади, на винокурне до весны особой работы не будет, так что если вам нужна помощь со сбором скота, то возможно, местные жители с удовольствием согласятся на вас поработать.

– Это будет очень кстати, спасибо вам! – искренне отвечала Саманта, оставив всякие подозрения – то ли из-за двух бокалов портвейна, то ли из-за обезоруживающего очарования леди Рейвенкрофт.

Бросив взгляд на тяжелые шторы с золотым шитьем и этажерку с расписным фарфором, она спросила:

– А вы занимаетесь всем тем, о чем меня спрашивали? Я имею в виду… м-м… интересы и достижения.

– Да, все эти занятия мне знакомы. – К чести леди Рейвенкрофт, это признание она сделала почти смущенно, потупившись и залившись нежным персиковым румянцем. Потом вдруг выпрямилась, словно пораженная какой-то внезапной мыслью. – А вас что-то из этого интересует? Зимой в горах Шотландии бывает одиноко, а на нынешнее Рождество мы не собираемся в Лондон – дела призывают моего мужа остаться здесь. Быть может, если позволит погода, вы заглянете ко мне, и я вас… чему-нибудь научу? До того, как выйти замуж за лэрда Рейвенкрофта, я некоторое время служила гувернанткой. Скажите, к чему вас особенно влечет?

«Ох, знать бы, к чему меня влечет?..» – мысленно вздохнула Саманта.

– А… э… а вы что любите больше всего? – спросила она.

– Я всегда обожала танцы. Научить вас?..

О черт! Саманта незаметно вытерла вспотевшие ладони о юбку. Она никак не ожидала, что ей предложат регулярно наведываться в Рейвенкрофт. И потом, можно ли танцевать с врагом? Хотя… Ведь они с этой дамой не враги. Мена Маккензи, похоже, вполне искренне хотела стать ей подругой…

Но… она – не Элисон Росс. Об этом не следовало забывать. И она приехала сюда не играть в принцессу, а прятаться от своих преследователей. А также искупать грехи и присматривать за Эррадейлом.

От необходимости отвечать ее спас лакей, появившийся на пороге с сообщением, что маркиз Рейвенкрофт задерживается и не вернется до темноты.

– О, дорогая моя, как жаль, что вы приехали зря! – посетовала Мена. – Чем мне это загладить? Знаете, поскольку я – госпожа клана Маккензи, лэрд Рейвенкрофт порой спрашивает у меня совета и ко мне прислушивается. Особенно хорошо я знакома с земельными спорами, если они вас интересуют. – Маркиза бросила на гостью вопросительный взгляд, давая понять, что уже слышала о ее затруднениях.

Решив, что можно говорить начистоту, Саманта кивнула:

– Да-да, леди Рейвенкрофт. Видите ли…

– Называйте меня Мена, прошу вас!

– Знаете ли вы, что младший брат вашего мужа, граф Торн, пытается украсть у меня землю?

– Торн?.. – удивилась Мена. – Это совершенно на него не похоже!

К чести маркизы, она внимательно слушала рассказ Саманты. И чем дальше слушала, тем больше хмурились. Вскоре ее любезная улыбка сменилась выражением озабоченности.

– Я знала, что он подал иск о признании поместья Эррадейл выморочным, – призналась она, когда Саманта закончила свой рассказ. – Но теперь, когда вернулась законная владелица… Не думаю, что он станет настаивать на своих правах на эту землю. И тем более не станет вам досаждать или вредить!

– Он сказал, что или я заключу сделку с ним, или мне придется отдать землю лэрду Рейвенкрофту. А у него Торн купит ее за несколько центов.

Маркиза снова нахмурилась.

– Простите, боюсь, это выражение мне незнакомо.

– Ну… то есть за несколько пенсов, – пояснила Саманта.

– А… понимаю. Простите, если ошибаюсь, но разве Торн не предлагал вам за эту землю весьма значительную сумму?

– Немалую, – коротко ответила Саманта.

– Вы наверняка не хотите оставаться здесь надолго, но не хотите и продавать ему поместье. Но почему?

Саманта заерзала в кресле. Что же ей делать? Сказать правду. Ох, ужасно не хотелось ступать на территорию открытой вражды. К тому же она чувствовала, что изящная и любезная Мена Маккензи ей нравится. Конечно, Саманта не думала, что встретит здесь чопорную старуху, но она никак не ожидала увидеть женщину ненамного старше ее. Разумеется, эта леди была куда лучше воспитана и образована, однако ее доброта и искренность тронули Саманту – словно заполнили какую-то пустоту в душе, о существовании которой она прежде и не подозревала.

Саманта допила свой портвейн – при этом сознавая, что после ее следующих слов попробовать портвейн ей, возможно, долго не придется – и решилась сказать правду:

– Пожалуйста, не обижайтесь, леди Рейвенкрофт… Мена… но я дала слово отцу, что никто из сыновей Хеймиша Маккензи не завладеет Эррадейлом.

Чело Мены Маккензи омрачилось, она грустно улыбнулась и тихо сказала:

– Мне не на что обижаться, дорогая моя. Я не упрекаю вас за ваши чувства. И муж мой упрекать не станет. Кому, как не ему, знать, сколько преступлений совершил его отец?..

Пораженная этим ответом, Саманта не знала, что сказать. Она никак не ожидала услышать столь деликатные слова – скорее уж ждала, что после этих слов слуга-индиец, застывший точно статуя в углу гостиной, вышвырнет ее за дверь!

– Я поговорю с лордом Рейвенкрофтом, – продолжала маркиза, – а он перед заседанием судебной коллегии обсудит это дело с графом Нортуоком и лордом Торном. Посмотрим, что нам удастся сделать для вас и для чести вашей семьи.

– Вы… вы очень добры… – отрывисто пробормотала Саманта. Не зная, что делать дальше, она встала, побудив хозяйку сделать то же самое.

– И мое предыдущее предложение, разумеется, остается в силе. – Обеими руками в перчатках, мягких, словно гусиный пух, Мена Маккензи сжала руку Саманты. – Если нужно, я лично готова собрать вам в помощь армию пастухов.

– Я… буду очень признательна.

Исполнив нечто среднее между поклоном и реверансом – сама не знала, что именно, – Саманта повернулась, чтобы идти вслед за лакеем к дверям. Однако остановилась, кое-что вспомнив.

– Леди Рейвенкрофт, могу я еще кое о чем вас спросить?

– Разумеется! – любезно откликнулась Мена.

– Не знаете ли вы, что означает гэльское слово «бонни»? Лорд Торн постоянно меня так называет. Видимо, это какое-то оскорбление. Я хотела бы ответить ему тем же, но не могу подобрать подходящего слова.

На этот раз изумилась Мена. Пожалуй, целую минуту она не могла прийти в себя. Наконец сказала:

– Дорогая моя мисс Росс, «бонни» – действительно шотландское слово, но вовсе не оскорбительное! Скорее уж это комплимент.

– Вы уверены?

– Совершенно уверена, – лукаво улыбнувшись, ответила маркиза. – Видите ли, «бонни» по-гэльски означает «красавица».

В охоте Гэвину не было равных. Совершенный хищник, он с непревзойденным мастерством выслеживал и настигал свою добычу повсюду – от Сахары или Шварцвальда до великосветских салонов и будуаров Империи и континента. Давным-давно он усвоил: секрет в том, чтобы каждый раз использовать наиболее подходящую тактику. Подобраться поближе к добыче, выведать ее слабости, а затем нанести смертельный удар.

Иногда это значило – притвориться безобидным, натянуть овечью шкуру и прибиться к блеющему стаду под видом своего. Иногда же следовало стать львом – смело раздвигать травы саванны, мощным ревом сообщая возможным соперникам, что здесь твои охотничьи угодья. Случалось и так, что требовалось стать незаметным – превратиться в тень, в пар, витающий в воздухе, пар незримый и неощутимый… До тех пор, пока для жертвы не станет слишком поздно.

Но любимая его тактика – прикинуться добычей и броситься бежать. А затем, в тот самый миг, когда мнимый хищник уже готовится совершить бросок, – обернуться и нанести удар, сполна насладившись изумлением жертвы. Непревзойденная тактика – и с волками, и с женщинами.

В самом деле, есть какое-то мрачное удовольствие в том, чтобы вырвать сердце врагу в тот самый миг, когда он уже нацелился на твое сердце. Возможно, наслаждаться этим способно лишь чудовище, но ведь в жилах Маккензи течет кровь чудовищ, верно? Чудовище произвело его на свет. Чудовище изуродовало шрамами его тело, запятнало имя… и погубило его мать.

Много лет назад Гэвин думал: если научится быть кем-то другим – кем угодно, только другим, – семейное проклятие его минует. И он научился быть кем угодно. Поэтом и князем. Богатым бездельником и львом. Любовником и охотником. В конце концов, кем были шотландцы до пришествия паровых машин и английских денег?

Охотниками!

Всему, что умел Гэвин, научили его наблюдение и опыт. Но не только. Были и другие, куда более талантливые учителя.

Боль. Голод. Неудачи.

Но каким же самонадеянным болваном он оказался, когда решил, что эта авантюра со скотоводством будет отличаться от остальных! Решил, что все у него получится без особого труда и без душевной боли. Что достаточно будет прочитать несколько книг, поговорить с опытными людьми – и он перейдет к разведению скота так же легко, как в былые времена проскальзывал в будуар какой-нибудь графини.

«Ну почему, – думал он, вздыхая, – почему мне ничего не достается легко? Почему любую мелочь мне приходится выгрызать зубами? Вон сколько людей прорубаются сквозь жизнь как сквозь бурелом, оставляя позади изломанные, изрубленные чужие судьбы, а небеса не перестают проливать на их недостойные головы обильные благословения. Почему же я постоянно барахтаюсь в болоте, и все, чего я хочу, достается мне дорогой ценой?»

Гэвин приложил винтовку к плечу, глядя на добычу, которую выследил по кровавым следам. Измученное животное, только что пережив новый приступ судорог, лежало на боку.

– Мне жаль, но ничего другого не остается, – пробормотал он.

Животное подняло голову, поросшую на удивление длинной рыжей шерстью. В больших влажных глазах читались боль, страх, а кроме них – какая-то особая коровья нежность.

«Странно… – с горечью подумал Гэвин. – Сколько раз мне приходилось убивать, но каждый раз как будто снова теряешь частичку невинности».

Он уже готов был нажать на курок, как вдруг позади раздался щелчок чужого курка. Гэвин замер.

Ему не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто стоял у него за спиной. Это он понял прежде, чем она открыла рот. Почувствовал, сам не зная, каким образом.

– Ах, это вы! – воскликнула она. Особой радости в ее голосе не слышалось.

– Верно, бонни… это я. – Ответ получился не слишком остроумный, но сейчас Гэвину было не до шуток. И он был «рад» с ней встретиться примерно так же, как она с ним.

– Там, откуда я приехала, за убийство чужого скота вешают, – сообщила Элисон.

Гэвин мысленно проклял каждый дюйм территории США – этой торгашеской Мекки, превратившей обычную шотландскую девицу в чертову американку, готовую по любому поводу спускать курок.

– Это не убийство, – процедил он сквозь зубы, злясь и на нее, и на себя. Как же он позволил Элисон подкрасться незамеченной – да еще и верхом? Но его кровь волновало и какое-то странное предвкушение… – Я избавляю корову от более страшной участи, – пробурчал Гэвин.

– От какой же? – Элисон у него за спиной спешилась, мягко спрыгнув на влажную лесную землю. – В вашем обществе она может откинуть копыта от скуки? Должно быть, такое с вами не в первый раз! Но это не причина, чтобы всаживать ей пулю в голову.

– В моем обществе еще ни одна женщина не лишалась чувств от скуки. Вот от волнения или от счастливого изнеможения – такое бывало.

Элисон подошла ближе. И снова Гэвин отметил ее высокий рост – такая женщина могла бы целоваться с ним, не вставая на цыпочки… При этой мысли ему захотелось улыбнуться, и он особенно сурово нахмурился, пресекая столь неуместное желание.

Элисон издала какой-то странный звук – нечто среднее между хихиканьем и фырканьем.

– Вы что, хотите сказать, что залюбили эту бедную корову до полусмерти? – В кобальтовых глазах девушки была явная насмешка.

Гэвин вдруг поймал себя на том, что смотрит в ее глаза не отрываясь, смотрит с таким же восторгом и трепетом, с каким в ясный полдень вглядывался в воды Лох-Ау.

– Нет, – ответил он сухо. – Шеймус Макграт сказал, что дня три назад одна его борзая взбесилась и убежала в лес. – Он обвел широким жестом чащу древних вязов. – Похоже, эта борзая добралась до вашей коровы.

Немного помедлив, Элисон сунула револьвер в кобуру и подошла к нему еще ближе.

– Почему вы так думаете?

Гэвин старался не замечать, как облегало ее стройную фигуру скромное дорожное платье. Как розовели нос и щеки под россыпью веснушек – должно быть, от холода и пронизывающего ветра, того же, что окрасил карминно-красным ее дрожащие губы.

Сам того не замечая, он в досаде закусил губу – ужасно хотелось ее поцеловать.

Но она – его соперница, его добыча, и он не должен думать о том, почему в этот промозглый холодный день она выехала без плаща. Не должен любоваться тем, как блестели капли дождя на ее влажных темных волосах, рассыпавшихся по плечам и по спине. О, эти чудесные волосы были словно созданы для мужских рук! Как хотелось запустить в них пальцы, а затем, откинув назад ее голову, прильнуть к непокорным губам и…

– Я не вижу на ней следов укуса, – сказала Элисон. – Хотя… Шерсть очень густая, трудно что-либо разглядеть.

– Взгляните туда, – указал Гэвин. – У нее пена изо рта. И брюхо вздуто. К тому же она то и дело бьется в судорогах.

– Хм… – Элисон ненадолго задумалась. – По-моему, это совсем не бешенство. Мне кажется, она просто…

С этими словами девушка сдернула с головы мешавшую ей шляпу, кинула прямо на мох – и шагнула к корове.

Гэвин тотчас же схватил ее за плечо и дернул к себе.

– Что вы делаете?! – воскликнул он. – Или не слышали, что я сказал? У нее судороги! Она дергает головой и молотит копытами во все стороны! Такое животное вполне способно убить своим копытом или поднять на рога взрослого мужчину!

– Вы, должно быть, никогда не пасли техасских длиннорогих!

– Чего не было, того не было. Но вы с ума сошли, если думаете, что я подпущу вас к бешеной корове!

Сила чувства, прозвучавшая в этих словах, оказалась неожиданной для них обоих. Гэвин никогда не считал себя героем. И желание кого-либо защищать и оберегать если и жило в нем когда-то, то давно уснуло крепким сном. Но сейчас, похоже, проснулось.

Наступил миг молчания, и Элисон смотрела на него с удивлением, смотрела расширившимися глазами. Но уже в следующую секунду черты ее исказились гримасой.

– Отпустите меня! – Она попыталась высвободиться. – Хотите докучать женщине – найдите ту, которой это понравится!

– Вы, милая, пока что единственная, кто считает мое общество неприятным.

– Очень сомневаюсь!

И тут Гэвин, по-прежнему крепко державший Элисон за плечо, вдруг понял, как обращаться с этой добычей. С ней надо быть львом. Если хорошенько ее напугать, она, возможно, убежит… и оставит ему Эррадейл.

– Ума не приложу, – проговорил он, – как женщина, лишенная даже зачатков здравого смысла, смогла так долго протянуть без защитника.

– Защитника – от кого? От вас? – Элисон поморщилась. – Знаете, меня пытались сломать мужчины и покрепче вас – и все было напрасно!

Она потянулась за револьвером, но в этот миг Гэвин отбросил винтовку и перехватил другую ее руку. Еще миг – и, взяв в плен обе ее руки, прижал Элисон к ближайшему дереву и отчетливо проговорил:

– Нет, бонни, я хочу защитить вас от себя самой.

Ноздри ее раздулись, а глаза запылали словно у морской богини Ли-Бан, насылающей бурю.

– С чего вы так обо мне беспокоитесь? – поинтересовалась она, все еще стараясь вырваться. – Ведь стоит этой старушке Бесси меня лягнуть или поднять на рога – и ваши проблемы решены. Никто больше не будет стоять у вас на пути, никто не воспрепятствует вашим желаниям!

– Что ты знаешь о моих желаниях?

Гэвин чувствовал: с ним творится что-то непостижимое. Несмотря на дождь и промозглый холод вокруг, кровь у него в жилах словно обратилась в жидкий огонь. По каждому кровеносному сосуду, в каждую клеточку тела струилось раскаленное осознание того, что Элисон совсем рядом.

На лице ее отразилась неуверенность. Взгляд наконец оторвался от его глаз и метнулся ниже, к губам, а затем – к его белой рубашке, облепившей под дождем тело, словно вторая кожа.

– Я знаю, что вам нужен Эррадейл. И это все, что мне нужно зна…

В этот миг, ни о чем не думая и повинуясь какому-то непреодолимому порыву, Гэвин накрыл ее губы своими, заставив умолкнуть.

Впрочем, нет, он прекрасно понимал, что делает. Знал, что сейчас ее поцелует. Но он понимал и то, что совершает глупость. Однако это его не останавливало.

А насчет Эррадейла она была права. Гэвин хотел его больше всего на свете, но сейчас, в этот момент, он начал понимать, что хочет заполучить не только Эррадейл, но и все, что с ним связано. В том числе – и его нынешнюю хозяйку. Необыкновенную девушку, в которой не было ничего от его обычных любовниц – жеманных и втайне распутных светских дам. Не походила она и на неопытных девиц, чья наивная влюбленность порой его развлекала. О, эта девушка походила на ивовый прут – тоненький и легкий, – но при этом – гибкий, прочный, крепкий…

Однако же, едва прижавшись губами к ее губам – скорее для того, чтобы заставить ее замолчать, – он вдруг с ужасом обнаружил, что годы донжуанства прошли для него даром. Возбуждение, внезапное и острое, пронзило его с такой силой, что он, казалось, лишился и рассудка.

Нет, рассудок терять нельзя! Только не сейчас. Не с ней. Стоит расслабиться, и эта ведьма швырнет его сердце в высокую траву и подожжет – просто так, чтобы ему насолить. Он прекрасно это понимал, но ничего не мог с собой поделать, ибо мужское естество его в этот миг было тверже алмаза, а сам он – беспомощнее новорожденного телка.

Они стояли под дубом, с которого капал дождь, стояли мокрые насквозь и дрожащие, но не только от холода!

Тут Гэвин заметил, что Элисон крепко зажмурилась. «Будем надеяться, что не от отвращения», – сказал он себе. В дыхании ее чувствовалась сладость портвейна – и обещание дикой безыскусной страсти. Обещание, заставившее его замереть на несколько мгновений.

Быть младшим сыном Хеймиша Маккензи, братом Демона-горца, любить и терять так, как любил и терял он, – все это стало для него важнейшим уроком, и он прекрасно знал: страсть во всех ее видах для мужчины гибельна, ибо страсть пожирает. Страсть окрашивает мир в алые тона и скрывает в багряном тумане все, кроме предмета твоей одержимости. Страсть – это пламенное, ревнивое, жестокое безумие, которому не должно быть места в его жизни.

Лучше всего ничего не чувствовать. В совершенстве владеть собой. Управлять всеми своими желаниями, не позволяя им захватывать над тобой власть. Удовлетворять похоть – совсем другое дело, но страсть пусть уйдет из его жизни, а сердце пусть навеки останется холодным.

Сердце остывает и холодеет, если надолго засыпает. На это он и полагался. Благодаря этому и выжил. Если не любишь – не можешь и ненавидеть. Обе эти страсти одинаково сильны и разрушительны. От обеих нужно воздерживаться.

Но теперь, черт знает каким образом, Гэвин вдруг понял: женщина, находившаяся в его объятиях, на большую часть состояла из огненной и нерастраченной страсти. Страстью пропитана ее плоть. И пахло от нее страстью – словно экзотическими благовониями. И даже на вкус она была необычайно страстна. Эта страсть способна была стать тараном, разрушающим стены, которые воздвиг он вокруг себя, – стены снисходительной насмешливости, эгоизма и поиска удовольствий.

А что если… Что если страсть заразна?

В этот миг она со вздохом изумления оторвала губы от его губ. И, кажется, гневно проговорила «какого черта?» Но Гэвин не слушал ее, так как в этот самый момент он принял решение.

Отпустив руку Элисон, он запустил пальцы туда, куда давно мечтал – в ее волосы. И, приложив ладонь к ее затылку, снова приник к чудесным губам – с такой силой и яростью, что если бы не его ладонь, впечатал бы ее голову в дерево.

Она чуть приоткрыла губы, и язык его тотчас скользнул между них. Теперь это был уже не просто поцелуй, а молчаливое утверждение: «Ты моя!»

И казалось, что губы ее имели сладкий вкус портвейна. Или ему так казалось?.. На этот вопрос он не мог бы ответить, но точно знал: она пылала огненной страстью – страстью, которой он страшился и которой жаждал.

Он крепко прижался к ней, желая ощутить ее всем телом. Элисон же уперлась ладонями ему в грудь, пытаясь оттолкнуть, но он обнял ее другой рукой и еще крепче прижал к себе, дабы напитаться ее жизненной силой и страстью, согреться ее огнем…

Она ответила на поцелуй, но не с искусством скучающей светской дамы и не с простодушным энтузиазмом девственницы. Поцелуй Элисон Росс как две капли походил на все, что происходило между ними до сих пор.

Он походил на битву. На битву, в которой она не собиралась проигрывать.

В какой-то момент она вцепилась пальцами в его рубашку, стараясь притянуть к себе как можно ближе, впечатать в себя. И Гэвин почувствовал, что все ее тело напряглось. О, никогда еще он так не наслаждался поцелуем. Впрочем – ничего удивительного. Ведь он с самого начала ждал от Элисон Росс чего-то особенного. Едва она сошла с поезда, он понял: эта его победа будет отличаться от всех прочих его побед. Но не предполагал – даже не подозревал! – что она окажется настолько особенной!

До сих пор Гэвин ошибочно считал, что его в этой девушке привлекало ее несовершенство. За два десятка лет он познал все возможные типы женщин, но в воспоминаниях все они сливались в какую-то единую фигуру, заметно окрашенную разочарованием. И все их страстные стоны и крики сливались в одну мелодию – да, весьма приятную, однако же… Увы, мелодия эта давно уже ему наскучила. Слишком уж знакомой она казалась.

К тому же, когда имеешь дело с женщинами, за это так или иначе приходится платить. И порой – слишком высокую цену.

Что же до Элисон Росс, то в ней все казалось избыточным – всего было слишком. Слишком густые и тяжелые волосы на слишком тонкой шее. Слишком острый подбородок, слишком широко распахнутые – для узкого личика – глаза. Слишком прямой и пронзительный взгляд. И наконец, слишком уж она была высокая и худая. Да еще – и чересчур своевольная!

Но все это придавало ей какую-то дикую первозданную прелесть, она напоминала лес, посреди которого стояли они сейчас – бесконечный лабиринт деревьев и кустарника, трав и мхов. Дикая природа, которая и является истинной красотой.

По этому лесу, любуясь им, он мог бродить часами, но никогда ему не приходило в голову, что вон то, например, дерево хорошо бы передвинуть или вон ту лужайку подровнять.

Такими же глазами смотрел он сейчас на Элисон Росс.

Она скакала верхом по-мужски и ругалась как мужчина, но сейчас он всем телом ощущал рядом с собой женщину, нежную и хрупкую.

И на вкус она определенно была женщиной. Однако же… абсолютно непохожей на всех женщин, которых знал он раньше. Нежнее? Слаще? О нет! Здесь больше подойдет такое сравнение… Допустим, всю жизнь вы пили чай, множество разнообразных сортов чая. И вдруг вас угостили крепким турецким кофе! Ведь это же – настоящее открытие!

Упиваясь губами Элисон, Гэвин прекрасно понимал, что оба они становятся на шаткую почву. Идут по краю трясины. Стоит зазеваться – и засосет с головой! Ведь даже сейчас он чувствовал, что не берет у нее то, что прежде хотел бы взять, – нет, он подчинялся странному для него желанию отдавать.

Раза два или три Гэвину случалось брать девиц в лесу, прижимая к дереву. И он, нисколько их не жалея, прижимал своих случайных подруг к шероховатым стволам, так что царапины на спине еще долго напоминали им об этом свидании.

Но сейчас… сейчас перед ним – не случайная подруга, подогретая алкоголем и праздничным настроением. И все шло не так, как должно было идти. Он же собирался показать, что он сильнее, разве нет? Хотел показать себя великим соблазнителем, мужчиной, способным одним поцелуем опрокинуть все ее убеждения, оставить безгласной и почти бездыханной, – а затем развернуться и уйти, оставив ее несчастной и ошеломленной.

Но этого не произошло. И уже не произойдет.

Этот поцелуй… Он словно сдвинул что-то в его душе, словно разбудил его сердце. Возможно – пустил в пляс звезды, которыми, как считается, начертаны людские судьбы. Каким-то образом поцелуй содрал с его души многолетнюю броню, заставил вернуться в те времена, когда он, Гэвин, еще не был ни охотником, ни путешественником, в те времена, когда Колин еще не заморозила его сердце, оставив в этом мире одного. В те времена, когда мать еще видела солнце, а отец еще был жив.

Тогда, в те времена, его брат Лиам еще не ушел в армию, а он, Гэвин, был ребенком, добрым и чувствительным, леса же являлись его убежищем, а поля Эррадейла – единственным местом, где он ощущал вкус свободы и где жестокий отец никогда не искал его.

И сейчас, сжимая в объятиях Элисон, он чувствовал, что это – его шанс. Шанс все изменить.

Да, он страшился этого шанса, но уже знал, что не сможет от него отказаться.

Он хотел оберегать эту женщину, хотел защищать ее нежную кожу от любых царапин – даже от тех, что могла бы оставить его собственная щетина на подбородке.

Пламя вспыхнуло в его жилах при мысли о том, что на вкус можно попробовать не только ее губы. Теперь, распробовав губы, он мечтал так же ощутить и ее всю. Хотел, чтобы она со стонами извивалась в его объятиях, пока он будет упиваться ее телом, покрывая его поцелуями. Ну, а потом…

Внезапно Элисон отстранилась от него, а в следующее мгновение раздался оглушительный выстрел, разорвавший лесную тишину.

Глава восьмая

В те короткие секунды, когда пораженный лорд Торн приходил в себя, Саманта успела отлепиться от дерева и восстановить дыхание. Дрожало все – руки, ноги, губы, листья под дождем. И даже земля под ногами дрожала.

Заметив, что в первый раз не попала точно в цель, Саманта подняла револьвер, тщательно прицелилась и выстрелила еще раз.

Второй выстрел чудесным образом вернул остолбеневшего лорда к жизни – с быстротой молнии он снова прижал ее к стволу дерева и выхватил у нее револьвер.

Боже, какой он сильный! И как быстро двигается! Она испугалась бы до полусмерти, не будь так…

О черт! Так возбуждена.

– Ты что, милая, совсем разум потеряла? – прошипел он, с перекошенной от гнева физиономией. Казалось, граф вот-вот схватит ее за плечи и начнет трясти изо всех сил. Что же до его вопроса…

Вопрос, надо признать, был справедливый. А ответ – скорее утвердительный, пусть и не в том смысле, что имел в виду Торн.

Да, она определенно сошла с ума, когда начала отвечать на поцелуй.

Черт побери, он действительно дьявол! Прекраснейшее творение Божие – как и ангел, именуемый «утренней звездой», – употребившее все свои силы и дарования во зло.

В его объятиях неправильное казалось единственно правильным. Грех же превращался в небесное благословение. Но какой ценой?!

Ценой ее тела и души?

«Какого черта ты не выстрелила в него?» – спрашивала себя Саманта.

Эта мрачная мысль отозвалась в ее душе болью и ужасом. Любимый «кольт» не раз защищал ее от пьяных ковбоев, считавших деревенскую девчонку легкой добычей. Но никогда Саманте не приходилось спускать курок до тех пор…

До Беннета.

После того как Торн, запустив пальцы ей в волосы, приник к ее губам, Саманта забыла обо всем на свете. Возможно, она вспомнила бы, что должна сопротивляться, если бы он повел себя как высокомерный, бессовестный, эгоистичный ублюдок! Каковым он, конечно, и является.

Но…

В его поцелуе ощущалось чувство, которого Саманта никак не ожидала от надменного шотландского графа. Даже не думала, что он на такое способен.

В его поцелуе ощущалась… нежность.

Не дежурная и заученная, которую демонстрируют иные мужчины, когда пытаются соблазнить девицу. Нет, ничего «романтического» в поцелуе лорда Торна и в помине не было. Ее заворожило в нем странное сочетание грубости, почти ярости и одновременно – необычайной нежности. А как он придерживал ее голову! Как обнимал другой рукой, чтобы она не терлась спиной о сучковатый древесный ствол.

Торн не давил на нее, не вжимал в ее тело свою готовую к делу плоть, как любил делать Беннет. Скорее… как будто обвивался вокруг нее, прикрывал от холода и дождя. Он стал для нее источником тепла, живым костром, разжигающим жар в ее теле.

«Черт бы его побрал! – подумала Саманта. – Рядом с ним я становлюсь слабой!»

Ей хотелось рявкнуть на него, прогнать, обозвать такими словами, чтобы он до самой смерти не забыл ее острый язык…

Ох, нет! О языке сейчас лучше не думать.

Должно быть, он неверно понял ее сердитый взгляд – и вдруг ослабил хватку. Но руки не убрал.

Будь она остроумной светской дамой, на такой случай у нее была бы заготовлена какая-нибудь кокетливая реплика. Что-нибудь такое, что задело бы его мужскую гордость и ясно дало бы понять: ей плевать на то, что он только что с ней делал.

На то, что делали они вместе.

Но вместо этого она пробормотала:

– Твой друг Макграт был прав: борзая действительно взбесилась. – О, какие же неуместные слова в данной ситуации! И как же она его ненавидела!

Или…

Нет-нет! Еще одному широкоплечему красавчику с обворожительной улыбкой она не поддастся! Хватит того, что был. Слишком хорошо ей известно, чем это кончается.

Тепло, которым щедро делился с ней Торн, ушло, ускользнуло, словно ловкий вор, убегающий с добычей, – и Саманта с новой силой ощутила пронизывающий холод.

Она кивнула ему за спину и постаралась не обращать внимания на то, как напрягались мышцы у него на шее, когда он поворачивал голову.

Позади него лежала на боку исхудавшая, сильно истощенная борзая, из ран которой струилась кровь. Первая пуля лишь задела бок собаки, вторым же выстрелом Саманта попала точно между ушей, прервав мучения животного и подарив милосердную смерть.

– Буду весьма признательна, если вернешь мой револьвер, – проворчала она. – Или ты решил отобрать у меня не только поместье?

Эти слова стерли улыбку, уже появившуюся на его чувственных губах, и он, отпустив ее, отступил на шаг, словно опасаясь, что она выхватит у него из-за пояса свой револьвер и направит на него.

– Пусть пока останется у меня. Пока я не поверю, что тебе уже можно давать в руки оружие.

– Какого черта?! Что это значит?! – Щеки Саманты снова опалило жаром, но на сей раз – жаром гнева.

Граф же скрестил руки на груди и широко расставил ноги, повторив ее позу. Саманта старалась не смотреть, как мокрая рубашка облепила его тело, подчеркивая мощные мускулы плеч и груди. Все, что угодно, – лишь бы не замечать, как чертовски он привлекателен!

Она решила сделать то, что помогало прежде, – смотрела ему только в глаза.

В глаза цвета трехсотлетней лиственницы. В глаза с янтарными отсветами…

О черт!

– Вряд ли ты сама, бонни, станешь отрицать, что у тебя есть склонность палить направо и налево, когда вокруг люди.

– Для тебя это не новость.

– Да, верно. И уже второй раз ты стреляешь в мою сторону.

– В твою сторону – не значит в тебя. Если бы я целилась в тебя – продырявила бы насквозь.

– Кажется, ты что-то имеешь против собак, – как ни в чем не бывало продолжал Гэвин. – А ведь жестокость к животным – верный признак душевного нездоровья.

– Посмотри на нее! – Она ткнула пальцем в несчастное животное. – Собака истощена, шерсть выпадает клочьями, из пасти слюна. Я просто спасла одну из своих коров!

– Ту самую, которую не дала мне пристрелить. А ведь бедняжка мучилась все это время!

– Все то время, что ты домогался меня под дубом? Все то время…

Саманта внезапно умолкла. Ее поразила совершенно очевидная, но от этого не менее обидная мысль.

– Так вот оно что… Это все потому, что я женщина!

– Я вовсе не…

– Хочешь сказать, что если бы ты был с Каллумом и он пристрелил бы бешеное животное, то ты вел бы себя точно так же? Вот так же снисходительно читал бы ему нравоучения и отбирал бы у него ружье? Держался бы с ним так же надменно, хотя дурацкую ошибку совершил именно ты?

От этой тирады Торн поморщился. Однако, тяжело вздохнув, вытащил из-за пояса револьвер и протянул девушке:

– Ладно, извини за мою реакцию. Не каждый день мне мешают целоваться выстрелы.

Саманта приняла оружие и проверила его. Сунув в кобуру, сказала:

– Если бы некий твердолобый шотландец не впечатал меня в дерево и не загородил обзор, мне не пришлось бы стрелять дважды.

Словно не заметив этого замечания, Гэвин подошел к убитой собаке, осмотрел ее и с мрачным видом кивнул.

– Должен признать, бонни, стреляешь ты и вправду отменно.

Саманта нахмурилась, настороженно глядя на него и уже жалея, что узнала значение слова «бонни». Пока считала, что это обидное прозвище, было как-то проще.

– Что ж… м-м… спасибо.

Не презирай она его до глубины души – была бы польщена. Но она же его презирает, верно? Так что радоваться нечему.

– А теперь предлагаю обсудить, что ты имела в виду под «дурацкой ошибкой». – Он взглянул на нее вопросительно.

«Может, еще спасибо сказать за то, что мне приходится учить тебя?» – едва не вырвалось у нее. Но в последний миг Саманта прикусила язык.

Пусть язвительно, пусть высокомерно, но он действительно спрашивал, в чем был не прав. А перед этим попросил прощения. Ну… «попросил» – возможно, не то слово, но он все же извинился и отдал револьвер. Он ей уступил, и это было неожиданно и непостижимо… Саманта привыкла, что серьезный спор с мужчиной заканчивался совсем по-другому… Например, на Западе, где она выросла, женщине не рекомендуется задевать мужскую гордость, в противном случае последствия могут быть весьма неприятные.

– Смотри, – сказала она, – корова-то не бешеная.

Гэвин повернулся, взглянул на животное – и увидел неожиданное зрелище: из-под брюха рожающей коровы уже показался черный носик и тоненькие копытца теленка!

– Господи Иисусе! – воскликнул он. И невольно, словно забывшись, потянулся к Саманте и взял ее под локоть. – Но что же… Что же нам делать? – пробормотал он. – Я читал, надо помочь его вытащить… может быть, нам… – Граф в растерянности умолк.

Саманта же смотрела на него с изумлением. Он взял ее под руку! Причем взял так естественно, просто, по-дружески…

И ей… Хм… пожалуй, ей это понравилось.

Кашлянув, она ответила:

– Если с коровой все в порядке, то помогать ей не нужно. Надо просто оставить ее в покое.

– А как узнать, в порядке она или нет? Это видно? – с тревогой в голосе проговорил Торн.

Корова тужилась изо всех сил, и огромное тело ее сотрясалось в конвульсиях. Теленок был снаружи уже наполовину.

– Все в порядке! – радостно воскликнула Саманта. – Она отлично справляется!

– Ага… Хорошо, если так.

Гэвин сжал ее руку, и Саманта снова заметила, что при улыбке на щеках у него появляются ямочки. А руку ее он по-прежнему не отпускал.

Саманта же, вместо того чтобы наблюдать за появлением на свет теленка, с изумлением, едва не раскрыв рот, наблюдала за Торном.

Неожиданное происшествие с коровой словно превратило высокомерного и циничного графа в другого человека. И он казался сейчас намного моложе – в выражении его лица она видела почти мальчишескую увлеченность необыкновенным зрелищем. Было что-то невероятно трогательное в детском изумлении и восторге, появившихся на этом суровом мужественном лице.

Саманта едва не рассмеялась, заметив, какую гримасу скорчил Торн, когда мать начала вылизывать новорожденного.

– Какой же он крохотный. Будто котенок или щенок, – проговорил он, морща нос.

– Только не говори, что великий охотник Гэвин Сент-Джеймс, лорд Инверторн, боится крови! Что скажут твои поклонницы?!

От его открытой солнечной улыбки сердце Саманты затрепетало.

– Кровь и потроха – одно дело, но это… это совсем другое. – Он надолго умолк, затем очень тихо, словно размышляя про себя, проговорил: – Да, совсем другое. Давать жизнь, а не отнимать – это намного лучше.

Саманта внезапно поежилась: только сейчас она поняла, как ужасно замерзла – даже несмотря на несколько слоев шерстяной ткани. Но как же Торн терпел такой холод в одной рубашке и брюках?

Заметив, что она не может сдержать дрожь, он повернулся к ней.

– Милая, а где твой плащ?

– Ох, я перепачкала его в земле. Вчера вечером выстирала и умудрилась повесить прямо под дырой в крыше. То есть я не знала, что там дыра, пока ночью не началась гроза. – Призналась Саманта, поморщившись. – Когда я уезжала из Эррадейла, дождя не было, и я решила, что хватит и шерстяной накидки.

– У шотландской погоды характер необъезженного жеребца. – С этими словами Гэвин отошел в сторону, к нескольким дубам с низко нависшими ветвями, где он привязал своего коня. Вернулся же с сухим плащом, извлеченным из седельной сумки. – Только что было ясно и солнечно, в следующую минуту собирается туман, а через час, того и гляди, подует ветер с моря и принесет бурю.

– А как же ты?.. – пробормотала Саманта, когда он развернул плащ и накинул ей на плечи.

– У меня есть еще один, в другой сумке. Однако же… Эта дорога проходит через земли Инверторна, так что…

Он вдруг умолк, устремив на нее внимательный взгляд. Скованная ужасом, Саманта видела, как он перед этим окинул взглядом ее нарядное платье, пострадавшую от дождя парадную шляпу – и, наконец, следы конских копыт, ведущие в направлении Рейвенкрофта, вернее – ведущие оттуда.

– А где ты была, милая? – спросил он как бы между прочим. – У тебя какие-то дела в Страткарроне?

– Нет. – Она покачала головой.

– Тогда, может быть, в Рейвенкрофте? – Название поместья брата Торн произнес очень медленно и отчетливо, почти по слогам.

– А если и так? – пробурчала Саманта. – Тебя это не касается!

– Если это касается Эррадейла, то касается и меня.

– Не лезь в мои дела! – заявила Саманта, предусмотрительно отступая на несколько шагов назад. – Эррадейл мой – и останется моим!

Она тут же почувствовала фальшь в своих словах. Эррадейл ей не принадлежал – как не принадлежит и графу. И все же Саманта была готова за него бороться. Бороться до конца. Если понадобится, она отстоит Эррадейл даже ценою собственной жизни.

– Ты понапрасну теряешь время. – Он шагнул к ней. – Говорю же, мой брат мне не лэрд. Он не сможет меня остановить.

– Ты же сам говорил, что процесс эмансипации еще не закончен, – возразила Саманта.

– Формально – да, но это не имеет значения. – Торн пожал плечами.

– Неужели? А то, что судейская коллегия состоит из трех магистратов, – это тоже не имеет значения? Ты не хотел, чтобы я об этом знала, верно? А ведь ты можешь оказаться в меньшинстве! Думал, я ничего не узнаю? Думал, не буду бороться за то, что мне принадлежит?

Гэвин молчал, пытаясь придумать подходящий ответ. Саманта же, видя его замешательство, окончательно убедилась в том, что не ошиблась. Да, Торн действительно не думал, что она все узнает сама. Он полагал, что ненависть Элисон Росс к покойному Хеймишу Маккензи в первую очередь распространялась и на его старшего сына Лиама. И эта ненависть должна была держать ее подальше от Рейвенкрофта.

– На сей раз все будет не так, как ты хочешь! – объявила она. – Этому не бывать, пока я дышу!

– А что для тебя важнее, милая? Твоя победа или мое поражение? – осведомился граф.

Его глубокий баритон с протяжным шотландским выговором звучал по-прежнему спокойно, но все же во всем облике Торна ощущалась угроза. Так бывает перед грозой – вроде бы вокруг тишина, однако в неподвижном воздухе чувствуется приближение бури.

Саманта снова попятилась. И то, что она прочла в глубине ярко-зеленых глаз, заставило ее машинально положить руку на рукоять револьвера…

Он тотчас заметил почти непроизвольное движение ее руки, и уголки его губ дернулись в гримасе.

– Это тебе не понадобится, милая. Я не причиняю вреда женщинам.

– Еще как причиняешь!

– Нет, никогда!

Плечи его напряглись, и это едва заметное движение вновь навело ее на мысль о приближении грозы.

А Торн тем временем, протягивая к ней руки, продолжал:

– Никогда, ни разу за всю свою жизнь. – Теперь он говорил голосом мягким и вкрадчивым, наводившим скорее на мысли о ласках, а не об угрозе. – Да-да, ни разу за всю жизнь я не поднимал руку на женщину! Эти руки не причиняют боли женщинам, только ласкают – и лишь тех, кто этого хочет. Они вызывают стоны и дрожь лишь от наслаждения, и женщины не боятся этих рук, напротив – жаждут их прикосновений. И они не сторонятся моей силы, а молят о ней, бегут не от меня, а ко мне, роняя веера и платки. Сталкиваются со мной во время танца как бы случайно – лишь для того, чтобы ко мне прикоснуться. Заговаривают со мной, используя любые предлоги, машут мне, провожают влюбленными взглядами. Порой выставляют себя на посмешище ради меня. В кабинете у меня целые стопки надушенных записок и неотвеченных приглашений от женщин, которые провели со мной ночь и мечтают повторить этот опыт. Жаждут еще нежных слов, еще ласк, еще прикосновений. Так что не смей видеть во мне чудовище! Чудовищем был мой отец. Чудовищем стал мой брат. Они – лэрды Маккензи из Уэстер-Росса, чьи руки обагрены кровью множества людей, мужчин и женщин. Мои же руки испачканы лишь влагой желаний и грехов – тех самых, которые, быть может, являлись тебе лишь в самых бесстыдных твоих снах!

– И ты действительно в это веришь? – фыркнула Саманта.

Такого ответа Торн определенно не ждал – это ясно было по тому, как он сжал губы.

– Веру в знание превращают доказательства, – сухо ответил он. – Я слыхал, что крики и стоны наслаждения легко имитировать. Но влагу экстаза и пульсацию возбужденной плоти вокруг моей плоти не подделаешь.

От образов, что возникли у нее перед глазами при этих грубо откровенных словах, у Саманты перехватило дыхание. Однако, взяв себя в руки, в праведном негодовании она проговорила:

– И ты действительно считаешь, что не вредишь женщинам, не причиняешь им боли?

В глазах Торна вспыхнули огоньки.

– Я беру их лишь в тех случаях, когда они сами просят об этом.

– А как же неотвеченные письма?! – бросила Саманта ему в лицо. – Или ты не понимаешь, как это больно, когда тот, с кем сблизилась, становится к тебе равнодушен? Не понимаешь, что это оставляет глубокие раны?

– Хватит метафор, милая! О каких «ранах» ты говоришь? Один удар от мужчины моего сложения и силы может нанести хрупкой женщине такую рану, от которой она не оправится никогда! Что рядом с этим – какие-то неотвеченные письма?

– Искалечить душу не менее страшно, чем тело, – возразила Саманта. – И нарушенное обещание может ранить еще сильнее, чем летящий в лицо кулак. Равнодушие и холодность – это тоже жестокость.

– Чего ты от меня хочешь? Чтобы я предлагал руку и сердце каждой женщине, которая заманит меня в постель?

– Вот уж нет! Стать твоей женой – такого я и злейшему врагу не пожелаю! Ни одна женщина не заслуживает того, чтобы провести жизнь в напрасных надеждах и горьком разочаровании.

– Придется тебе признать, милая, что жесток не только я. Язык у тебя – словно отравленная стрела!

– Правда редко бывает приятной, – парировала Саманта. – И я, право, сомневаюсь, что эти толпы несчастных женщин, тщетно молящих о новой встрече, сами заманивали тебя в постель. Ты хищник, Гэвин Сент-Джеймс!

– Для тебя – лорд Торн, – с надменной усмешкой поправил граф.

– Торн – быть может. Но мне ты точно не лорд! Ты ведь отказываешься считать Маккензи своими лэрдами, хотя должен – по традиции и по закону. И я не вижу причин называть тебя лордом, потому что мне ты не господин! Там, откуда я приехала, люди получают всевозможные почетные звания благодаря своим трудам и заслугам. Можешь называть это варварством, но мне такой порядок кажется очень разумным – особенно в тех случаях, когда я вижу «благородного джентльмена», все заслуги которого исчерпываются длинным списком покоренных женщин. Или разбитых сердец.

– Не говори мне о разбитых сердцах! – прорычал Гэвин, делая к ней шаг. – Никогда я не вводил женщин в заблуждение, не убеждал, что они для меня – нечто большее, чем развлечение, способ приятно провести время. Я никому ничего не обещаю. А если женщина что-то себе вообразила, то это ее вина, не моя.

Саманта крепко стиснула зубы, словно от невыносимой боли. И в тот же миг прекрасное лицо графа стало расплываться у нее перед глазами, превращаясь в сплошные ломаные линии и острые углы.

– Ты, Торн, чудовище! Еще страшнее и опаснее своих родителей! Ведь всего опаснее тот негодяй, который считает себя хорошим человеком!

Гэвин с насмешливой улыбкой протянул к девушке руки.

– Тогда поведай, о святая Элисон, что мне сделать, чтобы заслужить твое снисхождение? Найдется ли в твоем сердце милосердие к жалкому грешнику вроде меня?

– Я не святая… – пробормотала Саманта, внезапно вспомнив о своих тяжких грехах. – Я поддалась искушению и заодно с чудовищами творила зло. Обманывала ни в чем не повинных людей. Видела, как мужчины, красивые и сильные, вроде тебя, творили зло… и находила им оправдание. И так продолжалось, пока они не пересекли черту, к которой обещали никогда даже не приближаться. Думаешь, ты первый блудный сын или младший брат, который считает, что он свободен от семейных грехов? Не выйдет! Рано или поздно прошлое тебя настигнет. Такие, как ты, всегда переступают черту.

Взгляд, которым смерила его девушка, подсказал Гэвину: она видела его насквозь. Да, она знала, что за тщательно выстроенным прекрасным фасадом, по-прежнему кипела неутолимая ненависть.

– Ты, Торн, можешь сколько угодно убеждать себя в том, что твои руки чисты, но мы с тобой оба знаем, что это не так. Твои руки запятнаны множеством грехов, морями слез и, возможно, даже и кровью, которую ты не желаешь видеть. Можешь делать вид, что ничего этого нет, но я-то вижу. Я знаю, кто ты!

– Если так, то какого черта ты со мной целовалась?! – прорычал Гэвин.

Саманта пожала плечами, стараясь скрыть судорожный вздох, вырвавшийся из ее груди.

– Может быть, я тоже чудовище… – пробормотала она.

Они долго смотрели друг на друга. Смотрели молча, дрожа от штормового ветра и ледяного дождя. И казалось, что между ними сверкает и искрит невидимая электрическая дуга, создававшая разряды такой силы, что любой из них способен был превратить человека в горстку пепла.

Буря усиливалась, в лесу быстро темнело. Сумерки сделали изумрудные глаза Торна непроницаемо темными, потемнели и его светлые волосы. Капли дождя стекали по его лбу, по щекам, чувственным губам, по шее – словно ангелы там, в небесах, оплакивали его давно погибшую душу.

Сейчас он казался Саманте каким-то мрачным языческим богом, которому когда-то поклонялись кельты, но пришли иные времена, и теперь он, всеми забытый, одиноко высился в лесной чаще.

Нет, она не станет его жалеть! Не поддастся искушению!

Но во взгляде его…

Как всплывает со дна озера давно забытый утопленник – так во взгляде его сквозь ярость и решимость сочилась боль. Давняя, но не забытая боль.

– Что ж… – Он потянулся за своим ружьем, и Саманта инстинктивно положила руку на рукоять револьвера. – Пусть в битве чудовищ победит сильнейший.

Не говоря более ни слова, Торн повернулся к ней спиной и через мгновение исчез, превратился в тень среди теней.

Саманта повернулась к корове. Та наблюдала за ней большими влажными глазами, в которых, казалось, навеки застыло удивление. Рядом с матерью покачивался на нетвердых тоненьких ножках новорожденный теленок.

По множеству причин – вполне понятных, хотя Саманта предпочитала о них и не думать, – больше всего ей сейчас хотелось разрыдаться. Но она сжала губы и начала дышать глубоко и ровно, изо всех сил борясь со слезами. Она почему-то не сомневалась: проклятый шотландец наблюдал за ней сейчас из-за какого-нибудь дерева. Ну нет, пусть лучше пристрелит ее из своего ружья, чем увидит плачущей!

При ее приближении теленок неуклюже отвалился от материнского вымени и уставился на нее с младенческим недоумением.

– Все хорошо, мой маленький, – ласково заговорила Саманта. – Сейчас пойдем домой, там мама тебя покормит… – С этими словами она подхватила малыша на руки и прижала к груди.

Нарядному платью теперь, разумеется, конец. Пожалуй, впервые в жизни Саманта пожалела о том, что испортила одежду. Но будь она проклята, если оставит кого-то из своего стада на землях Инверторна!

Корова-мать тревожно фыркнула, когда Саманта перекинула теленка через седло и сама уселась позади.

– За мной! – окликнула ее Саманта. – Пошли-пошли, своего малыша получишь дома!

Добравшись до Эррадейла, она разместила мать и малыша под крышей – в одном из опустевших, полуразрушенных коттеджей для работников.

К этому времени реветь уже не хотелось. Ну, разве что совсем чуть-чуть.

Но другому естественному позыву Саманта сопротивляться не смогла, и едва она добралась до своей комнаты, ее вырвало, вывернуло наизнанку.

Глава девятая

На этот раз Гэвин приближался к Эррадейлу с куда большей осторожностью. Особенно потому, что его приветствовал разносившийся далеко вокруг грохот выстрелов.

Он даже остановился на вершине Гришем-Пик и достал из чехла подзорную трубу, желая узнать, с какой стороны ожидать возможной опасности – в виде тощей красотки с ядовитым языком, всегда готовой нажать на курок.

Каллум сообщил, что сегодня Элисон будет дома одна. Сам он приехал в Инверторн помочь Имону, своему отцу, с переноской тяжелого груза. Локрин и Кэлибрид, как всегда по воскресеньям, отправились в Руарид за покупками и выпивкой.

А наша красавица? На отдыхе занялась стрельбой по мишеням. Развесила на заборе днищами вверх старые кастрюли и теперь палила по ним из двух револьверов. Кастрюли звякали, брякали и подпрыгивали на своих местах – каждый меткий выстрел проделывал в одной из мишеней новую дыру.

«Черт возьми! – мысленно воскликнул Торн. – Эта девушка и впрямь впечатляет. И интригует…»

Вдобавок – чертовски возбуждает! Особенно в этих неправдоподобно узких синих штанах.

Это же просто неприлично… Обтягивать ноги – да еще такие длинные ноги – мужскими брюками, которые совершенно ничего не скрывают! Наоборот, все выставляют напоказ!

Ох, хотел бы он вырвать из груди то, что чувствовал при виде этой девицы – вырвал бы и бросил в грязь, под копыта Деметрию! Но не выходило. С каждой их новой встречей ее странная и необъяснимая притягательность становилась все сильнее. Да-да, с каждой встречей!

Гэвин подъехал ближе и спешился. Заметив на штанах Элисон задние карманы, он представил, что можно было бы сунуть в них руки – и обхватить изящные девичьи ягодицы. Не так уж часто мужчине предоставляется возможность заранее увидеть, чем удастся наполнить ладони! Никаких турнюров, нижних юбок и прочих странных приспособлений, призванных скрыть или приукрасить действительность, Элисон Росс не носила – да оно и к лучшему.

Хм… а задик у нее, оказывается, сердечком! Прежде Гэвин об этом не задумывался, но… пожалуй, это его любимая форма.

Элисон опустошила обойму одного из револьверов и, сунув руку в карман хлопчатой мужской рубахи, извлекла оттуда шесть пуль.

Солнце уже начало клониться к западу, на горизонте собирались грозовые тучи, но пока что день оставался на удивление тихим и ясным.

– Кого я вижу?! Печально известный лорд-заноза-в-моем-ботинке! – поприветствовала она его, сдвигая в сторону патронник, чтобы перезарядить револьвер.

– Лучше быть печально известным, чем неизвестным вовсе. – Гэвин подмигнул ей, ожидая в ответ уже привычного взрыва голубого пламени.

Но Элисон только пробормотала:

– Не всегда…

Гэвин собирался скорее махать белым флагом, чем швырять перчатку, но тут он вдруг понял, что ему недостает их обычной перепалки. Более того, мрачные нотки в голосе девушки как-то странно его тронули… И почему, черт возьми, она не смотрела ему в лицо?

Пройдя мимо нее, граф подошел к забору и начал изучать простреленные мишени.

– Кто научил тебя так стрелять?

– Отец. Еще в детстве.

Гэвин внимательно посмотрел на девушку. Прежде он даже не подозревал, что тонкие женские пальчики, заряжающие револьвер, – такое эротичное зрелище. Быть может, потому, что ствол оружия наводил на мысль… гм… о другом стволе?

От комментариев Гэвин благоразумно воздержался, однако Элисон перехватила его взгляд и успела заметить, с каким выражением он на нее смотрел.

– Тебя это удивляет? – спросила она.

– Да, немного.

– Почему? Не потому ли, что твой отец застрелил моего из дуэльного пистолета?

Не в силах смотреть ей в глаза, Гэвин перевел взгляд на ее густую волну волос, небрежно перехваченную лентой и переброшенную через плечо. Волосы слегка трепал ветерок. Пальцы у него зачесались – ему вспомнилось, как он запускал руки в эти чудесные волосы.

– Да нет… я думал совсем не об этом… – пробормотал Гэвин.

– Но думаю, отец тренировался меньше, чем я, – с невозмутимым видом добавила Элисон Росс.

Гэвин понял, что она имела в виду. Если прошлое повторяется, то неудивительно, что она готовится защищать себя. Любыми способами.

– Не хочу показаться невежливой, но… – Она достала из нагрудного кармана второй револьвер. – Но какого черта ты опять пасешься на моей земле?

Помоги ему бог, до чего же она хороша!

– Я пришел предложить мир и…

Вообще-то он собирался извиниться за неподобающее поведение. За то, что набросился на нее в лесу, прижал к дереву и сорвал поцелуй. Беда, однако, в том, что он об этом совершенно не жалел. И не раскаивался.

Порывы ветра становились все холоднее, и Гэвин заметил, как по стройному телу его собеседницы волной прокатилась дрожь.

«Соски у нее сейчас наверняка затвердели», – подумал он. Господи, чего бы только он не отдал за то, чтобы их согреть! Желательно – языком.

– Я пришел, чтобы спокойно и мирно поговорить. И, может быть, на этот раз без оружия? – Голос его дрогнул, но Гэвин очень надеялся, что в нем прозвучало раздражение, а не возбуждение.

– Если ты действительно собрался говорить мирно, то оружия тебе бояться нечего.

Он уже открыл рот, чтобы принести сдержанные извинения, но вместо этого сказал вдруг совсем другое:

– Зачем ты здесь? На этой холодной, серой, безжалостной земле. Дом твоего отца рушится на глазах. Нелегко будет все здесь вернуть к жизни.

Элисон на миг замерла. Но не подняла на него глаза.

– То, что по-настоящему важно, никогда не дается легко, – ответила она и продолжила свое дело.

Черт побери! Да он… Нет-нет, он не может ее уважать, верно?

Пытаясь собраться с мыслями, Гэвин отвернулся. А мисс Росс вновь заговорила:

– Что бы ты там обо мне ни слышал, я вовсе не богата. После того, как умерла мать… отчим лишил меня наследства. У меня действительно не осталось ничего, кроме Эррадейла. Он мне нужен. Понимаешь? Чтобы выжить.

– Вовсе нет! – воскликнул Гэвин, снова повернувшись к девушке. – Тебе не обязательно оставаться здесь. Я заплачу тебе… целое состояние. Дам достаточно, чтобы ты могла жить безбедно до конца жизни. Поезжай куда хочешь. Есть места, где не только ты, но и дети твои на эти деньги смогут жить как короли. И даже внуки…

Он встретился с ней взглядом – и умолк. Нерешительность и боль, плескавшиеся в ее огромных глазах, заставили его замолчать – и в то же время вселили надежду.

– Допустим, я продам тебе Эррадейл. И что буду делать дальше?

– Все, что пожелаешь.

– Но я останусь совсем одна. У меня ведь никого нет.

– А сейчас ты не одна?

Гэвин пожалел об этих своих словах, едва они слетели с его уст. Элисон Росс сейчас смотрела на него с каким-то новым выражением, которого раньше он у нее не замечал. Смотрела с выражением безмерной усталости и опустошенности… И под этим ее взглядом Гэвин вдруг почувствовал себя редкостным мерзавцем.

– Здесь есть Локрин и Кэлибрид, – тихо ответила она.

– Но пройдет лет десять, и их не станет.

Губы ее растянулись в усмешке, по которой Гэвин уже успел соскучиться.

– По-моему, ты их недооцениваешь! – воскликнула она.

– Тебе виднее! – рассмеялся он.

– Есть еще Каллум. – Она пожала плечами. – Кто-то же должен хотя бы иногда выманивать его из пещеры.

Улыбка Гэвина померкла. Что это значит? «Выманивать Каллума из пещеры?..» Как именно она его выманивала? Она что, с ним… Да нет, глупости. Каллума он знает много лет и знает, что этот человек никогда не гонялся за юбками!

Но Элисон Росс не носит юбку… Что, если все-таки…

Гэвин крепко сжал губы – только бы вопрос, сейчас мучивший его, как-нибудь невзначай не вырвался наружу и не прозвучал вслух.

Не подозревая о том, какое направление приняли мысли собеседника, Элисон окинула взглядом стадо на дальнем пастбище, затем посмотрела на корову-мать, находившуюся вместе с теленком в круглом загоне под открытым небом.

– Всю жизнь я как будто чего-то ждала. Передо мной простиралась пустыня, а я вглядывалась в нее и думала: «Ну когда же, когда?..» Но я никак не могла найти свою дорогу. А здесь у меня появилась цель, появилось знакомое и любимое дело. Безопасное прибежище, чтобы… – Она умолкла, недоговорив.

– А как же призраки, что населяют эти холмы и болота? Есть ведь воспоминания обо всем, что ты потеряла…

«И о том, что моя семья сделала с твоей семьей», – мысленно добавил Гэвин.

К величайшему его изумлению, Элисон пожала плечами.

– Прошлое – это то, что с каждой минутой становится все дальше. Да и не все там сплошной мрак. Нет, в Эррадейле для меня нет призраков. Есть будущее, есть возможность новой жизни – именно такой, какая мне сейчас нужна. Жизни, которую ты пытаешься у меня отнять.

– Не отнять, а купить, черт побери! Я, – он ткнул себя большим пальцем в грудь, – не злодей, с которым надо бороться. Злодеем был мой отец. Или ты действительно считаешь, что меня надо наказывать за его грехи? – «Как будто я и так недостаточно наказан», – со вздохом подумал Гэвин.

Элисон безучастно покачала головой.

– Нет никаких злодеев. И героев нет. Только люди. Есть люди, их желания – и то, на что они готовы, чтобы добиться своего.

Гэвин не знал, что на это ответить. Похоже, у них с Элисон куда больше общего, чем казалось. Он взглянул в ее изможденное лицо с темными кругами под глазами. И сердце его вдруг болезненно сжалось – ужасно хотелось как-то ей помочь.

– А почему тебе так нужен Эррадейл? – спросила она. – У тебя ведь есть и замок, и титул. Деньги, очевидно, тоже есть. Большинство людей за все это убить готовы! Ты можешь купить землю везде, где пожелаешь. Зачем тебе именно эта старая развалина? – Она указала стволом револьвера на серую громаду особняка у себя за спиной.

– Хочешь знать правду, простую и чистую?

Элисон грустно усмехнулась – и снова что-то сдавило его сердце.

– Правда редко бывает чистой и никогда не бывает простой. Она горька и тяжела. Это мне и нужно – горькая, тяжелая, жестокая правда.

«Господи Иисусе!» – мысленно воскликнул Гэвин. Что она красотка – это он уже знал. Знал и то, что она энергична, бесстрашна и сильна духом. Но эта девушка оказалась еще и мудрой… Кто же научил ее такой взрослой, почти циничной мудрости?

Чтобы уговорить ее принять его предложение, Гэвин использовал все известные ему трюки. Не сработало.

Но быть честным – этого он пока не пробовал.

– Ладно, вот тебе горькая правда. Мне до смерти надоело управлять винокурней брата. Надоело ездить на его поля и весной, и осенью. Мои призраки все еще обитают в замке Рейвенкрофт, и я мечтаю раз и навсегда с ними распрощаться.

Он бросил взгляд на юг. Там, на горной вершине над перевалом Балах-На-Ба, возвышался замок, где прошло его детство. Краснокаменные стены в дождливые дни казались обагренными кровью – кровью, которую щедро проливал неистовый лэрд Маккензи.

– Пока брат Лиам воевал в чужих краях, было не так уж плохо. Но теперь, когда он вернулся… – Лицо графа на мгновение словно окаменело. – Я не из тех, кем можно командовать. Ни брат, ни кто-либо другой – никто не будет отдавать мне приказы. Мне нужно собственное дело. Свой собственный путь. Вырубать и продавать древние священные леса Инверторна – это было бы кощунством. Земля же в Инверторне слишком каменистая, чтобы всерьез пытаться что-то на ней выращивать. А здесь, в Эррадейле, я смогу создать новое дело и передать его своим детям. Мальчишкой я целыми днями бегал по этим лугам и болотам. Они всегда… Они очень много значили для меня.

Элисон издала какой-то странный звук, сперва ему показалось, что она насмешливо фыркнула, но, взглянув на нее, он увидел в ее глазах тепло.

Наконец-то!

Выходит, она действительно хотела знать правду. И она приняла его правду. Теперь, когда он рассказал почти все, груз, отягощавший его плечи, стал как будто немного легче. И он вновь заговорил:

– Вот мой брат – настоящий Маккензи. Высокомерный, грубый и жестокий. Честно сказать – настоящая задница! Во всем похож на отца, хотя сам никогда этого не признает. Но я не такой, как они. Я буду заботиться о землях твоего отца, буду беречь их и…

Стоп! Черт, он опасно близок к тому, чтобы начать ее упрашивать. Быть может – даже умолять.

– Похоже, вся наша проблема в том, что я хочу от Эррадейла того же, что и ты, – медленно проговорила Элисон – причем с таким выражением, словно об этом сожалела. – Но это больше не земли моего отца. Это мои земли.

– А ты что, забыла про договор об аренде? Что если Лиам отберет их у тебя?

Элисон энергично покачала головой.

– Нет-нет! Леди Рейвенкрофт заверила меня, что он этого не сделает. Разве только… разве что, по твоему наущению.

– Мена – не лэрд. – Граф криво усмехнулся. – Она добрая душа, но ей не понять, как мыслит ее муж, Демон-горец. Я же говорил: если ты продашь Эррадейл мне, я буду его защищать, в том числе – и от Лиама, если он захочет наложить на него лапу. И я смогу выиграть эту битву.

– А с чего ты взял, что не смогу я?

Голубые глаза ее полыхнули знакомым пламенем – до сей минуты Гэвин не сознавал, как по нему скучал!

– Ты недооцениваешь моего брата, – возразил он.

– А может, ты недооцениваешь меня? – Отвернувшись, Элисон Росс подняла руку с револьвером и всадила пули во все мишени, болтавшиеся на заборе довольно далеко от нее.

Гэвин же невольно залюбовался ею. О боги, какое это оказалось эротичное зрелище!

– Быть может, ты права, – согласился он. – Знаешь, бонни, я ведь всю жизнь охочусь. Чаще с ружьем и еще – с луком и стрелами. Но и с револьвером обращаться умею.

Она смерила его оценивающим взглядом, потом пожала плечами и протянула ему второй револьвер.

– Покажешь свое мастерство?

Холодный осенний воздух как будто сразу стал теплее. Кровь запела в жилах Гэвина. Он взял оружие, отставил левую ногу, выровнял ствол, прицелился – и попал по двум из четырех оставшихся мишеней.

Элисон задумалась секунды на две. После чего окинула его все тем же оценивающим взглядом и спросила:

– Человек, что учил тебя стрелять, был небольшого роста?

Ее догадка развеселила его. Прежде всего потому, что оказалась верной.

– Да, это был маленький испанец. Как ты узнала?

– Ты сгибаешь локоть. И сгибаешь запястье под углом пятнадцать градусов. Я тоже так делаю. Это для того, чтобы смягчить отдачу. – Обхватив его запястье длинными изящными пальцами, Элисон вытянула его руку. – Ты высокий и крепкий, так что мне кажется… М-м… полагаю, тебе хватит сил держать руку прямой.

– Не думал, что ты заметишь, – улыбнулся Гэвин, переступив с ноги на ногу, от ее прикосновения у него выпрямилось и затвердело кое-что другое – вовсе не рука.

– И нечего ухмыляться! Это чистейшая правда.

«Ну да, правда, – подумал Гэвин. – Правда чем дольше ты держишь меня за руку, тем тверже она становится».

– А еще, – продолжала Элисон, – пули будут ложиться точнее, если стоять к цели лицом, а не боком. – С этими словами она зашла ему за спину и, положив руки ему на бедра, развернула лицом к забору.

Гэвин стиснул зубы, подавив стон. Сглотнув, пробормотал:

– Я слишком крупная мишень, поэтому поворачиваюсь боком. Ну, на случай, если кто-нибудь захочет в меня выстрелить.

– Кому тут нужно в тебя стрелять? – Она отпустила его бедра и отступила на шаг.

Гэвин ухмыльнулся:

– Простая предосторожность, когда ты рядом.

Черт, почему она никак не улыбнется? Он уж думал, что никогда не увидит, как она краснеет. И вот Элисон наконец-то порозовела как осенний закат. Но она упорно не желала улыбаться!

Немного помолчав, он спросил:

– Покажешь мне еще раз, как надо стоять? Вот так? – Он сделал вид, что всецело поглощен этим вопросом и ни о чем другом не думает. И стал, сдвинув ноги и согнув руку нелепейшим образом.

– Теперь ты совсем неправильно стоишь!

Ну наконец-то! Призрак улыбки – и то хорошо. Элисон помогла ему принять правильную позу – заставила раздвинуть ноги, поставив между его сапогами свой ботинок.

– Ноги раздвинь, – командовала она. – А колени слегка согни.

Гэвин судорожно сглотнул, у него вдруг пересохло во рту.

– Знаешь, бонни, обычно такие приказы отдаю женщинам я, а не наоборот.

Она фыркнула, но этот неженственный звук очень походил на смешок.

– Только я начала думать, что ты, может быть, не такая уж свинья, как мне сначала показалось…

Гэвин хмыкнул, однако промолчал. Элисон же шагнула ближе к мишеням.

Гэвин четырежды спустил курок, и на этот раз поразил три мишени из четырех. Попал бы и в четвертую, но в этот момент Элисон наклонилась, стоя к нему спиной. Наклонилась в этих своих проклятых штанах! Разумеется, это его… немного отвлекло.

Повернувшись, она поняла, куда он смотрел, и хлестнула его по плечу пыльной банданой.

– Кормишь меня всякой чушью о том, что хочешь избавиться от порочного наследия Маккензи…

– Это не чушь! – перебил Гэвин.

– А сам ведешь себя как последний сукин сын! – продолжала она. – О твоих скандальных связях и бесстыдных выходках я слышала задолго до того, как приехала в Шотландию. Может, ты и не злодей, но тоже печально известен…

«Пожалуй, – сказал себе Гэвин, – не будет вреда, если и на эту претензию ответить честно».

– Видишь ли, я смотрю на это так: выбираю в жизни цели, которые мне точно по зубам.

– Что это значит? – Элисон протянула руку за револьвером, и он накрыл ее ладонь своей.

– Когда живешь ради удовольствий, ради того, чтобы вкусно есть, сладко пить, стрелять по дичи и спать с женщинами – не разочаруешься. Нет зазора между ожиданиями и реальностью. Получаешь именно то, что искал. Но как ты думаешь, что происходит, когда я начинаю стремиться к чему-то большему? Начинаю, например, искать славы, справедливости, истины, понимания или любви…

Она сразу угадала, и тонкие пальцы ее сжали его руку.

– Ты всегда к этому стремишься, да?

– И всегда остаюсь с пустыми руками. – Разжав ее ладонь, Гэвин вложил в нее револьвер.

Элисон тут же отвернулась, но он успел заметить, как омрачилось ее лицо. Было ясно: она тоже ощущает эту ужасную пустоту в душе. И тоже страстно мечтала чем-то ее заполнить. Что если они смогут помочь друг другу?

Гэвин притянул ее спиной к себе и потерся щекой о ее волосы.

– Я рад, бонни, что мы с тобой заключили мир…

– Если мы больше не воюем, это еще не значит, что между нами заключен мир, – ответила она. Затем тяжело вздохнула и, расслабившись, прижалась спиной к его груди.

– Если ты продашь мне Эррадейл, то не нарушишь свою клятву, – тихо проговорил Гэвин. – Я не буду больше Маккензи, клянусь. Кроме того… Возможно, ты останешься здесь и…

Вдруг Элисон как-то странно дернулась всем телом. А потом зажала рот ладонью, как будто пытаясь сдержать рыдания.

– Хватит с меня обаятельных красавцев и их пустых обе-щаний! – прошипела она сквозь ладонь. Затем вырвалась из его объятий и бросилась к дому, по-прежнему крепко прижимая ладонь ко рту.

Гэвин поморщился, когда с грохотом захлопнулась дверь, а за ней звучно громыхнул засов. И он вдруг почувствовал какую-то странную и незнакомую ему прежде ноющую боль в груди.

Так вот оно что!.. Кто-то разбил ее сердце – и в болотах Эррадейла она зализывала раны.

Он вернулся к своему коню, вскочил в седло и поскакал на юг, в Инверторн, надеясь обогнать надвигавшуюся с запада грозу.

Значит, этот человек – обаятельный красавец? Что ж, ничего удивительного. К тому же, и она сама – настоящая красавица. И чертовски обаятельная!

Глава десятая

Пять недель.

Застыв точно статуя, даже не мигая, Саманта невидящим взором смотрела в огонь, согревавший холодные камни очага. Вечные пререкания Локрина и Кэлибрида давно стали для нее чем-то вроде колыбельной – верным знаком того, что день окончен и наступает время отдыха. Но сегодня вечером она почти не слышала шотландскую речь, придававшую певучую мягкость даже сиплым и ворчливым голосам стариков.

Пять недель назад, почти день в день, она села на поезд, идущий в Вайоминг, и встретила Элисон Росс.

Пять недель назад… Она убила своего мужа.

Накануне того рокового дня они занимались любовью, а затем она всадила ему пулю между глаз.

Чуть больше, чем за месяц, она прожила целую жизнь. Мечты о счастливой жизни с Беннетом в Орегоне теперь были мертвы и покоились в могиле, как и сам Беннет. Впрочем, где он покоится? Что сделал с его останками Брэдли – похоронил или сжег? Пришлось ли ему хоронить двух братьев в один день? Или Бойд выжил? Она ведь так и не узнала, что произошло в поезде. Кто начал стрельбу? Много ли людей погибло? Сколько было раненых?

«Бойня Мастерсов» – так назвала произошедшее Элисон.

Господи, что же они наделали? Скольких невинных погубили бандиты, ставшие ее семьей?

Хорошо, что между ней и тем, что осталось от братьев Мастерсов, теперь пролегал океан. Пусть так и остается.

Элисон написала, что Саманта, если захочет, может оставаться в Эррадейле хоть до конца жизни.

Что-то в этой земле действительно ее привлекало. Ветер над болотами пел, а не завывал, как над пустыней. Солнце, в Неваде – свирепое и безжалостное, в Шотландии же оно стало редким и желанным гостем. Звуки американского Запада – трещотка гремучей змеи, крик стервятника, лай койотов, пронзительный визг пумы – всегда несут угрозу, а здесь холмы словно нашептывают какие-то древние стихотворные строки. И воздух тут без дыма и без копоти. Пахнет же морем и вереском. А из источников, носящих имена языческих богов и героев, льется чистая, как хрусталь, вода.

Она полюбила эти места всей душой. И хотела бы здесь остаться. Если бы… если бы только знала, что ей теперь делать!

В последний месяц будущее для Саманты стало чем-то неопределенным. Она утратила способность смотреть дальше, чем на день вперед. Что будет завтра? Встанет, оденется, будет работать, потом приготовит ужин из того, что принесут Каллум или Локрин… А если повезет, то же самое повторится и на следующий день.

Но теперь… теперь ей поневоле приходилось задуматься о будущем.

Пять недель.

Пять недель назад она отняла у человека жизнь… и почти в тот же день другая жизнь зародилась в ней.

– Так что, печенье-то доедать будешь? – поинтересовался Локрин, с явным неодобрением наблюдая, как она машинально крошила его, растирая между пальцами.

– Что? – Она в растерянности заморгала, пытаясь вернуться к реальности.

– Ты, девочка, съела не только свою куропатку, но и порцию Каллума, но мы на это посмотрели сквозь пальцы. В конце концов, Каллум сейчас в Инверторне, и он наверняка будет ужинать с отцом. А вот печенье… Ты берешь уже четвертое, а нам с Кэлом пока досталось только одно на двоих, и будь я проклят, если стану делиться с этим ленивым старым козлом!

– Ох, я…

Бросив взгляд на печенье, которое сжимала в руке, Саманта поспешно протянула его Локрину. Тот схватил лакомство с проворством вора. Саманта же тщетно старалась вспомнить, когда взяла это печенье. И неужели действительно съела уже три и не заметила?

– Сэм, ты на нас не сердишься? – осторожно спросил Кэлибрид.

– Извини, что я сегодня молчу, – ответила она. – Мне нужно многое обдумать.

– Просто ты все масло съела в одиночку, – пожаловался старик. – По-моему, такое случается с женщинами… гм… ну, знаешь, в этих особых женских состояниях, когда они еще, к тому же, нервничают, плачут и сердятся на всех…

«Особое женское состояние»? Что ж, можно сказать и так.

– И это после того, как мы принесли тебе сыр из Руарида! – сурово добавил Локрин.

– Который ты съела на обед – и тоже ни с кем не поделилась, – проворчал Кэлибрид.

Локрин воззрился на нее подозрительно, прищурив один глаз таким образом, что его почти закрыла лохматая бровь.

– Аппетит у тебя в последнее время такой, что коровы позавидуют, – заметил он. – Может, и желудок коровий? Не понимаю, как в тебя столько помещается!

Саманта вздохнула и уткнулась лицом в ладони. «Интересно, возможно ли умереть от усталости, – подумала она. – Ох, надо бы им все рассказать… Нет, конечно, не совсем все, а только… кое-что…

Увы, долго скрывать беременность она не сможет.

Как странно… Она не боялась, что Локрин и Кэлибрид сочтут ее распутницей, но ей ужасно не хотелось им лгать.

– Я должна кое в чем вам признаться… – пробормотала Саманта.

– Лучше найди священника, – с этими словами Кэлибрид поднялся на ноги и нетвердой старческой походкой зашагал к дверям. – Или хотя бы подожди, пока я отолью.

Кэлибрид распахнул дверь, и в залу ворвался пронизывающий ноябрьский ветер.

– Эх, холодная сегодня будет ночка! – проворчал он. – Дождя больше нет, но роса на траве превратилась в лед!

– Чуете, дымом тянет? – спросил вдруг Локрин, по-собачьему поводя своим шишковатым носом.

– Сегодня я бросила в очаг побольше торфа, – пояснила Саманта, хоть сама и не различала никаких запахов, кроме чистого и свежего аромата горящих кедровых щепок. Казалось, этот запах обнимал ее, мягко обволакивая тело, совсем как… совсем как Торн!

«Надо бы вернуть ему плащ», – подумала она, зевнув. Но вернуть плащ – значит снова с ним увидеться. А кроме того, его плащ куда прочнее и теплее всех ее накидок и шерстяных кофт, привезенных из Америки. Правда, в нем не было той силы и тепла, что ощущала она в объятиях Торна, но все равно это неплохая замена.

Внезапно раздался громкий раскатистый треск – знакомый звук, который ни с чем не спутаешь. Саманта тотчас насторожилась и взглянула на Локрина. Тот откашлялся и пробормотал:

– Это же…

– Да, ружейный выстрел, – кивнула Саманта. – И стреляли где-то поблизости.

– Может, браконьеры? – предположил Локрин.

Вскочив на ноги, Саманта сорвала «кольт» с его привычного места – кобура с револьвером висела на рогах оленьей головы, прибитой к стене каким-то давно умершим Россом.

Прогремел еще один выстрел, на этот раз – ближе. Грохот эхом разнесся по болотам – и сразу вслед за ним раздался душераздирающий вопль.

– Там ведь Кэлибрид!.. – в ужасе воскликнула Саманта.

И в тот же миг Локрин бросился к дверям – уже с ружьем в руках. Сунув босые ноги в ботинки, Саманта проверила револьвер. Привычная тяжесть оружия в руке немного успокаивала. Бросившись следом за Локрином, она остановила его на пороге, вцепившись в его свитер.

– Постой! Мы же не знаем, кто там, не знаем, сколько их и откуда стреляли!

– Зато я знаю, что там Кэлибрид! – прорычал Локрин. – Это все, что мне нужно знать!

– Подожди! – в отчаянии крикнула Саманта. Звук, раздавшийся позади них, превратил ее страх в леденящий ужас.

Писатели, рассказывая о пожарах, часто упоминают «рев пламени», но Саманта до сей минуты не понимала, что это вовсе не метафора. Она обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как огненные языки бегут по невидимой дорожке к высокому окну, выходившему на пастбище. Но обычно огонь так не движется, он разбегается во все стороны, а не бежит по прямой.

«Поджог!» – промелькнуло у нее.

А под потолком уже собирался дым и, казалось, что клубы его плыли из пустынных жилых покоев старого дома.

Саманта пригнулась, потянув за собой Локрина. То, что разглядела она в разгоравшемся пламени, не оставляло времени на раздумья.

Искры! А искры – это порох. Если поджигатели использовали порох, то, скорее всего, запас его лежал где-то под окном… или даже в самом доме.

Взрыв пороха – верная смерть. А вне дома, в темноте, у них больше шансов в поединке со стрелками.

– Бежим! – приказала Саманта.

Она вытолкнула Локрина в ночь и сама бросилась следом, держась ближе к загонам и конюшням. Бежать туда не слишком хотелось, но коровье стадо, находившееся между ней и несколькими полуразвалившимися домиками, представляло собой хорошее прикрытие.

Вокруг дома, со всех сторон, разгорались огоньки. Языки пламени взбегали вверх и лизали стены. Трудно было что-то разглядеть в дыму и пламени.

Саманта пригнулась низко, как только могла, стараясь держаться в тени. Она благодарила судьбу за черный плащ Торна, под ним была лишь тонкая белая рубаха, в которой она стала бы заметной мишенью. Незашнурованные ботинки замедляли шаг, однако хруст изморози под ногами и ледяной воздух, обжигавший легкие, давали понять, что сбрасывать ботинки не стоило.

Внезапно Саманта споткнулась обо что-то теплое… и издавшее очень знакомое ворчание.

– Кэлибрид, ты жив? – с облегчением пробормотала девушка.

– Этот сукин сын в меня стрелял, – простонал старик. – Ранил в бок!..

– Идти сможешь? Нам нужно уходить, – сказала Саманта.

Из-за спины у нее вынырнул Локрин, который сразу бросился к Кэлибриду. Удивительно быстро и ловко подхватил он своей мясистой рукой костлявое тело друга и вскинул его себе на плечи, даже не замедлив шаг.

Кэлибрид громко застонал от боли, и Локрин прошипел:

– Будешь ныть – скину тебя в болото!

В этот миг тишину ночи снова разорвал выстрел. Позади Саманты затрещало дерево, и что-то острое вонзилось в лодыжку.

Локрин уже бежал прочь, и седые космы Кэлибрида развевались в такт его неровному бегу. Отлично. Стрелок промахнулся. И выдал, где находится. Выстрел раздался откуда-то сзади, и, следовательно…

Саманта упала на землю и прицелилась, надеясь, что поможет старикам выиграть время и найти укрытие.

Ага, вот он! Возле стены дома промелькнул мужской силуэт, подсвеченный пламенем. Саманта взяла на мушку тот клочок земли, где он должен был появиться через несколько секунд. В следующее мгновение она снова увидела силуэт врага. И спустила курок. Негодяй рухнул наземь, и Саманта на всякий случай выпустила по нему еще одну пулю.

Обернувшись, она бросила взгляд в сторону Кэлибрида и Локрина, но их уже не увидела. Шотландцы, прекрасно знавшие эту местность, должно быть, укрылись в тени деревьев, и там, пробираясь от дерева к дереву, они смогут обогнуть Лох-Горм и невредимыми добраться до Руарида.

Пожар начался со стороны Инверторна, так что бежать в ту сторону бессмысленно – лишь сделаешься мишенью для любого мало-мальски умелого стрелка.

А что если именно из Инверторна явились враги? Что если граф, устав от ее несговорчивости, решил добиться своего самым простым и жестоким способом – превратив Эррадейл вместе с ней самой в прах и пепел?

От этой мысли в груди у Саманты что-то болезненно сжалось. И она тотчас же вспомнила, как много было поставлено на карту.

И где же скот?.. В загонах коров не было. А тот огонь, что она увидела из окна, явился со стороны Руарида. Выходит, дом подожгли… с четырех сторон? Что ж, может, и так.

Значит, ей сейчас следовало обогнуть угол дома и, прячась в высокой траве, добежать до землянки, где хранился разный хозяйственный инвентарь. Там можно было укрыться.

Она поднялась на ноги и попыталась бежать. Но тут же снова повалилась на мерзлую землю. Нога! Едва она наступила на нее, лодыжку словно пронзило копьем. Саманта едва не вскрикнула, но сдержалась, боясь привлечь криком тех, кто прятался во тьме.

От боли ее отвлек треск впереди, и Саманта, подняв глаза, увидела, что языки пламени уже лизали крышу. А взрыва так и не произошло… Очевидно, для этого поджигателям не хватило пороха.

«Надо встать, – сказала она себе. – Я должна встать!»

Стиснув зубы, чтобы не издать ни звука, Саманта заставила себя подняться на ноги. Держась за стену дома, волоча за собой раненую ногу, мучительно медленно она продвигалась вперед. Что с ней такое? Не могла же щепка, отколовшаяся от горящего дома, пронзить ногу насквозь?

И тут из-за угла шагнула ей навстречу какая-то темная тень… Мужчина. Высокий и широкоплечий. С револьвером в руке.

– Руки вверх, или…

Саманта вовремя оттолкнула дуло его револьвера. Выстрел оглушил ее, но пуля ушла в сторону. В тот же миг Саманта выстрелила сама. Враг повалился мешком, а с головы его слетела ковбойская шляпа – и исчезла в ревущем столбе пламени, в который превратился старый особняк Россов.

Еще один пожар разгорался по соседству, в единственном, кроме особняка, высоком строении. Да, пожар, выходит, был и в конюшне.

Густой дым, висевший в холодном воздухе, щипал глаза. Щурясь и морщась, Саманта заковыляла к горящему строению.

Внезапно двери конюшни распахнулись, и появился Локрин с тремя лошадьми и породистым жеребцом, которого, по случаю холодной погоды, оставил здесь Каллум.

Саманта хотела его окликнуть, но от дыма у нее перехватило горло, и вместо крика вышел лишь кашель. Однако, обнаружив в себе силу воли, о которой раньше и не подозревала, она подбежала к Локрину в тот самый миг, когда он усаживал полубесчувственного Кэлибрида на неоседланного пони.

А две лошади вдруг вырвались и поскакали к Гришем-Пику, оглашая ночь паническим ржанием.

Жеребец Каллума, стоявший рядом с пони Локрина, явно мечтал убраться подальше от огня, и все же он стоял на месте – как будто повиновался Мак-Тайру даже в его отсутствие.

– Ехать верхом сможешь? – спросил старик.

Саманта кивнула.

Эррадейлские лошади почти всегда были оседланы, но Каллум чаще ездил на своем жеребце без седла и без узды. Чтобы сесть на него, Саманте пришлось подтянуться, ухватившись за гриву. Это усилие окончательно истощило ее силы, и ей, чтобы удержаться на коне, пришлось вцепиться ему в гриву. Левая же ее нога повисла плетью.

Локрин тут же сел позади Кэлибрида и направил лошадь к Гришем-Пику – в направлении Инверторна. Жеребец Каллума двинулся следом.

И теперь Саманта точно знала, что лорд Торн, как бы ни хотелось ему заполучить Эррадейл, в ее несчастье неповинен.

Ведь шотландцы не носят ковбойских шляп.

Глава одиннадцатая

«Я знаю, кто ты!» – эти слова Элисон эхом звучали в ушах Гэвина, поражая и изумляя.

А ведь он-то считал себя хитроумным охотником, носившим маску, сквозь которую никому не дано разглядеть его истинное лицо. Тем более – так ему казалось, не дано девушке, которая и видела-то его всего несколько раз… и с которой он почему-то был откровеннее, чем с многолетними знакомыми.

Четыре стены хозяйской спальни в Инверторне сделались клеткой, а сам он – метавшимся по этой клетке львом. Широкая кровать, гобелены, украшавшие любимую комнату, – все вызывало тошноту.

Итак, Элисон отправилась в Рейвенкрофт к Лиаму. И подружилась с его добросердечной женушкой. Помоги бог этой женщине; Мена добра и наивна – и потому вечно берется за безнадежные дела. Стоит лишь посмотреть, за кого она вышла замуж…

Ох, черт возьми! Его брат, опьяненный любовью, прыгает вокруг этой англичанки, словно щенок вокруг хозяина. «Ах, Мена! Моя Мена! Больше всего люблю целовать тебя, когда ты улыбаешься…»

Тьфу!

Если Мене удастся перетянуть Лиама на свою сторону, то потом она, конечно же, отправится к своей свояченице и лучшей подружке Фаре Блэквелл. А Фара сделает все возможное, чтобы к их заговору присоединился и Дориан Блэквелл, известный также как Черное сердце из Бен-Мора.

И тогда судейская коллегия магистрата обернется против него, Гэвина! Он превратится в негодяя, пытающегося отобрать дом у малышки Элисон Росс.

Примут ли они во внимание то обстоятельство, что он предлагал ей за поместье вдвое больше, чем оно стоит? Едва ли. Более того, если он, Гэвин, предъявит судейской коллегии свой документ об аренде и Эррадейл отойдет Лиаму… О, тогда его братец, возможно, передаст поместье малышке Элисон бесплатно – в виде возмещения за тот ад, на который обрек семью Россов их отец.

Самое время для Демона-горца покаяться в семейных грехах! Пожалуй, он и на благородный жест пойдет – лишь бы насолить брату. В очередной раз.

Из груди Гэвина вырвался судорожный вздох, и он, шагнув к стене, сжал кулаки. Потом вдруг криво усмехнулся и опустил руки. Нет, он не станет молотить кулаками стены! Безудержные выражения ярости он оставит Лиаму. А сам лучше подумает хорошенько. Использует хитрость, смекалку и внешность, которой наградил его Господь. И в конце концов добьется своего!

Гэвин поднял глаза на свое отражение в зеркале. Увиденное, как всегда, его порадовало. Суровые черты жестоких пиктских предков отца, смягченные аристократическим наследием матери, всегда служили ему верную службу…

Только не сейчас.

Неужто он обманулся в Элисон Росс? Казалось, он ясно видел в ее глазах влечение к нему, но, быть может, это было что-то иное? Например, отражение его собственного желания… А как насчет поцелуя? Он и вообразить не мог, что она сразу ответит на его поцелуй – да еще как! Она ответила с такой страстью!

До сих пор не угас в нем огонь от ее поцелуя… А потом… Потом они заключили… пусть не мир, но перемирие. Он даже обнял ее, а она…

Она позволила себя обнять.

Гэвин поморщился, стараясь не вспоминать о том, как часто использовал свое донжуанское искусство для достижения собственных целей. Но на этот раз все было иначе. Искренности между ними в тот миг было гораздо больше, чем у Гэвина в постели, с нескончаемым потоком любовниц. Казалось, в это мгновение что-то новое зародилось между ними. Возможно, желание понять друг друга.

Но почему она вдруг убежала? Может, зарождение этого «нового» чувствовал только он?

Нет! Быть такого не может! Потому что она…

Его размышления прервал знакомый легкий стук в дверь. Гэвин поспешил открыть.

– Мама, как ты? – с беспокойством спросил он.

Элинор Маккензи, вдовствующая маркиза Рейвенкрофт, прожила на свете уже больше пятидесяти лет, но время почти не тронуло ее красоту. Лицо оставалось гладким, словно у фарфоровой куклы, лишь пышные кудри, когда-то золотые, теперь стали серебряными. Кроме того, обвисла кожа под подбородком, и навечно опустились в скорбной гримасе уголки губ. Двигалась маркиза беззвучно, когда же говорила, в голосе неизменно слышалось чувство вины – словно Элинор готова была извиняться за само свое существование.

Даже после стольких лет.

– А где Элис? – Сжав руки своей прекрасной и злосчастной матери, Гэвин выглянул в коридор, в поисках ее верной горничной и сиделки.

Зеленые глаза матери – точь-в-точь такие же, как те, что он только что видел в зеркале, – устремились в сторону сына, но смотрели сквозь него.

Уже много лет Элинор Маккензи ничего не видела.

– Я… прости, что побеспокоила твой сон, сынок, – запинаясь, пробормотала она. – Элис уже легла, и я решила ее не будить.

– Но что случилось? – Гэвин обнял мать за плечи и повел к синему бархатному креслу у камина.

– Нет-нет, отведи меня к окну! – попросила она, а затем добавила: – Пожалуйста.

Гэвин повел мать к окну. По дороге она объясняла:

– Видишь ли, я открыла окно… Спальня очень жарко натоплена, и мне стало душновато… Так вот я услышала в отдалении страшный треск и грохот. Как будто ружейные выстрелы. Я испугалась. Подумала, это могут быть браконьеры или… или что-то похуже. Может быть, попросим мистера Монахана взглянуть?

Говоря «мистер Монахан», Элинор всегда имела в виду не Каллума, а его отца Имона, главного конюха Инверторна.

Гэвин отодвинул щеколду и, распахнув окно, тут же вздрогнул от пронизывающего холода. Прислушался – и в тишине, окружающей замок, ему почудилось нечто неестественное и тревожное.

– Ветер сегодня с севера, и пахнет дымом, – беспокойно продолжала мать. – Чувствуешь этот запах, сынок?

Гэвину не требовались чувства матери, обостренные слепотой, чтобы и в самом деле различить в воздухе едкий запах пожарища.

– Да, чувствую.

Он вглядывался во тьму на севере и на западе, но безлунная ночь оставалась чернильно-черной. В этот миг – один из немногих – Гэвин ясно осознал, в каком мире жила его незрячая мать.

Но что-то было не так. Дым, витающий в воздухе, – он был не от угля и не от торфа. Странный, неестественный дым.

Но если дым идет с северо-запада, то значит…

Послышался громкий стук, и дверь спальни распахнулась.

В комнату ворвался Каллум – мрачный, с бешеными глазами. За ним по пятам следовал его отец – такой же Мак-Тайр, очень похожий на сына, лишь поплотнее и с поредевшей от времени бородой.

Мать тихо вскрикнула и схватила Гэвина за руку; громкие и резкие звуки ее пугали.

– На севере стреляют, – коротко сообщил Каллум.

Стараясь не сжимать руку матери слишком сильно – все в нем напряглось, – Гэвин спросил:

– Чувствуете, что пахнет порохом?

Каллум тут же кивнул.

– Да, однако же… Чтобы запах доносился сюда, там должны сражаться. По меньшей мере, несколько батальонов…

Имон положил руку сыну на плечо и сжал его, призывая умолкнуть.

– Прошу простить наше вторжение, миледи, – проговорил он вежливо, с обычным своим певучим выговором – признаком ирландского происхождения. – Мы ни в коем случае не хотели вас пугать. Мы не знали, что вы здесь, с вашим сыном.

– О, мистер Монахан! – Элинор нервно потянулась к вороту своего халата. – Я… я просто… хотела предупредить… Я услышала… – Как часто случалось с ней в присутствии мужчин, она потерялась и умолкла.

– И вы были правы, миледи. Мы тоже это слышали, – удивительно ласково, словно обращаясь к ребенку, ответил Имон Монахан. – Но бояться нечего. Выстрелы донеслись издалека. Так что земли Инверторна в безопасности. Что бы там ни происходило. Похоже, это происходит за Гришем-Лох. – Он бросил на Гэвина многозначительный взгляд.

У того перехватило дыхание.

– В Эррадейле? – с трудом выдавил он.

– Возможно, – коротко кивнул Каллум.

«Элисон!» – промелькнуло у Гэвина. Хотя эта девушка и обожала стрельбу, едва ли стала бы она тренироваться среди ночи!

– Лошади оседланы, – коротко добавил Каллум.

– Мама, позволь, я отведу тебя в спальню, – предложил Гэвин, очень стараясь, чтобы в голосе не звучало нетерпение.

Для деревянных и торфяных построек Эррадейла пожар – верная и почти мгновенная гибель. И кто, черт возьми, стрелял там в эту морозную ночь, когда ни один нормальный человек и собаку на улицу не выгонит?

– Вот что… – заговорил Имон. – Вы, парни, отправляйтесь-ка и проверьте, как там маленькая мисс Росс. А я, если миледи позволит, сам провожу ее в покои, а затем поскачу следом – только сперва удостоверюсь, что миледи в безопасности.

И Каллум, и Гэвин воззрились на старого конюха с немалым удивлением. Никогда прежде не слышали они от этого сурового, ворчливого человека таких любезных речей и такой мягкости в голосе.

Имон же, ничуть не смутившись, ответил им прямым и спокойным взглядом.

– Я… я останусь одна? – пробормотала Элинор, крепко вцепившись в рукав сына.

– Я разбужу Элис, – сказал Гэвин.

– Не надо. – Элинор сглотнула и, словно вспомнив о своем былом достоинстве, улыбнулась царственной улыбкой. – Иди, сынок. Я сама найду обратную дорогу. Здесь всего три двери, и все мне знакомо. Не заблужусь.

Гэвин поцеловал мать в лоб и бросился прочь из спальни. Верный Каллум следовал за ним по пятам. Уже в конце просторного холла с каменными стенами они вдруг поняли, что не слышат третьей пары шагов.

Всего на долю секунды Гэвин обернулся.

Имон стоял возле открытой двери и молча смотрел, как маркиза брела по коридору к дверям своей спальни.

Забежав в оружейную, Гэвин схватил свое ружье, а Каллуму бросил лук и колчан со стрелами. Оба повесили на пояс по кинжалу и топорику, делая все молча и быстро, с привычной сноровкой горцев.

Вскоре копыта Деметрия застучали по булыжникам древнего Инверторнского моста, вздымающегося над ровом Маккри. А затем Гэвин повернул на север. Скакать сломя голову в безлунную ночь было опасно – и все же он пришпорил коня.

Каллум ненадолго вернулся за фонарем, а потом, пригнувшись к конской гриве, пустил своего жеребца в галоп по дороге – чернильной ленте, едва различимой среди непроглядной тьмы.

Гэвин также пригнулся, он дышал глубоко и ровно, постоянно мысленно восклицая: «Элисон, Элисон, Элисон!»

Но что же с ним такое?! Ведь он едва ее знал. Черт, она даже ему не нравилась! И вообще, эта женщина – просто заноза в заднице.

И все же… Все же он и не подозревал, что способен так о ком-то тревожиться.

Но что же произошло в Эррадейле? Насколько ему известно, ни у Кэлибрида, ни у Локрина отродясь не было врагов. Россы и Маккензи также жили в мире и дружбе на протяжении многих поколений. Исключением стали лишь Хеймиш Маккензи и Джеймс Росс. Их с Элисон отцы.

Быть может, заварушку устроили диковатые обитатели Руарида? Год выдался нелегкий, и люди оттуда приходили к Лиаму, пытаясь наняться собирать урожай на его ячменные поля. Может, кто-то из них, оголодав, занялся браконьерством. А недоверие к незнакомцам и готовность стрелять, присущие Элисон Росс, при встрече с ними навлекли на нее беду.

Хотя… Может быть, у покойного Росса имелись враги, о которых он, Гэвин, не знает? Может, какой-нибудь сукин сын решил, что лучший способ отомстить – поджечь старый деревянный дом?

Гэвин невольно поморщился, словно нож под сердце пронзило его беспокойство о тайном богатстве, спрятанном в подвалах его замка. Инверторн куда больше и крепче дома в Эррадейле, да и выстроен замок не из дерева, а из камня… И все же сейчас он стоял будто на пороховой бочке.

Ох, теперь Гэвин не был уверен, что сделка с Грачом того стоила. Да, он получил целое состояние, но что с того? Ведь Эррадейл по-прежнему ему не принадлежал!

Целых две мили Гэвин убеждал себя, что его отчаянная, болезненно сосущая под ложечкой тревога относилась к Эррадейлу, а не к его хозяйке. Она же и сама с грубой прямотой сказала, – мол, если с ней что-нибудь случится, то никто больше не будет стоять у него на дороге.

Положим, постройки сгорят, но земля-то останется! Стадо в несколько сот голов он соберет заново. А потери от браконьеров легко восстановить за год-другой…

Почему же теперь, глухой ночью, рискуя свернуть себе шею, он стремглав мчится в Эррадейл?

Нет, нет! Вовсе не от тревоги за Элисон, хрупкую и бесстрашную, в груди горит, словно он проглотил раскаленный уголь. Вовсе не страшные мысли о ее судьбе поражают его словно тысяча дротиков…

«Ее волосы. Пышная грива… Что если они вспыхнули первыми?»

Он снова пришпорил Деметрия.

«Каллум и мама вроде бы слышали ружейные выстрелы… Но Элисон Росс не стреляет из ружья».

Тут Мак-Тайр окликнул его сзади, призывая замедлить скачку, но Гэвин его не слышал.

«Не успею! Если стреляли в нее, если она ранена, я не успею ее спасти», – мысленно твердил он раз за разом.

Не важно, убеждал он себя, это не важно. У него не было причин так тревожиться за Элисон Росс! По крайней мере, серьезных причин.

И все же он страшно тревожился. И молился о том, чтобы найти ее живой и невредимой.

Потому что он, Гэвин, не такой, как его отец или брат. Он не прокладывал себе путь с помощью насилия. Не разжигал родовую вражду, способную длиться столетиями. Не отнимал у маленькой девочки отца, чтобы завладеть его землями.

И он не… не может вынести даже мысли о том, что, возможно, Элисон сейчас истекала кровью. Или и того хуже.

Черт побери! Если бы упрямая девчонка приняла его предложение! Если бы осталась в Америке! Сейчас она была бы в безопасности, а он – в неведении, что такое «Элисон Росс»… кроме сочетания букв на бумаге.

Никогда еще он не встречал женщину, способную стрелять не хуже мужчин, а может, и получше. Никогда не подозревал, что ругательства в нежных женских устах звучат так забавно – и так возбуждающе. Не знал, что битва может окончиться поцелуем. И не знал, что так сладостно отдать и силу, и гордость за возможность снова ощутить себя живым…

Нигде еще Гэвин не встречал столько силы, столько радости, столько жизни, как в Элисон Росс.

А теперь…

И снова граф безжалостно пришпорил Деметрия. Даже при ясном свете дня и на полном скаку езды до Эррадейла – почти час. А сколько времени сейчас скакал он сквозь тьму, Гэвин не ведал. Быть может, несколько минут, быть может, вечность. Но эта бешеная скачка была прервана, когда перед ним показался всадник, несшийся ему навстречу – в Инверторн.

– Каллум! Каллум, это ты?

То был сиплый голос Локрина – Гэвин сразу его узнал. Однако в нем звучали нотки, каких он никогда прежде не слышал у старика – нотки, от которых сердце болезненно сжалось. Во мраке Гэвин с трудом различал очертания лошади, а на ней… кажется, двух всадников, тесно прижавшихся друг к другу.

Тут Локрин затараторил отрывисто и почти бессвязно, и в голосе его звучали страх и отчаяние.

– Сэм, помогите Сэм! Она без чувств. Я не смог удержать ее на лошади. Не знаю, может, это от холода, может, ее ранили, но она не приходит в себя! Они явились по наши души. Двое. Если бы не Сэм, нас бы сейчас здесь не было! Что за девушка – пристрелила обоих! А теперь не приходит в себя. Господи, а у Кэлибрида кишки наружу, и доктор за много миль отсюда, так что нам пришлось оставить ее там, и она…

– Что значит «не приходит в себя»?! – вскричал Гэвин. – Где она? Какого дьявола ты позволил с ней что-то сделать?!

– Лорд Торн?! – в изумлении воскликнул Локрин.

– Кишки у меня на месте, где им и положено быть, – послышался слабый голос Кэлибрида. – Кончай причитать, старый осел, и просто скажи ему, где Сэм.

В этот момент появился Каллум с фонарем, и теперь Гэвин смог хорошо разглядеть обоих всадников. Локрин сидел позади, одной рукой придерживая Кэлибрида, другой сжимая поводья. Лицо же бедняги Кэлибрида даже в золотистом свете фонаря поражало своей бледностью.

– Черт побери, кто такая Сэм?! – воскликнул Гэвин. – И где Элисон?

– В Америке ее прозвали Сэм, – пояснил Каллум, на взгляд Гэвина, как-то чересчур уж спокойно.

– Так где же она?! – взревел Гэвин. Из какого-то сырого давно заколоченного подвала – подвала, носящего имя Маккензи, – поднималась в нем убийственная ярость. – Как вы могли ее бросить?!

– Она недалеко, в какой-то полумиле отсюда, – тут же ответил Локрин. Темные старческие глаза его блестели влагой. – Возле поворота на Броллахан.

Громко выругавшись, Гэвин пришпорил Деметрия с такой силой, что конь стрелой рванулся вперед.

– Я не мог взять с собой обоих, поэтому поехал за помощью! – прокричал ему вслед Локрин. – Завернул ее в теплый плащ, и…

Дальнейшего Гэвин не слышал – слова старика рассеялись в морозном воздухе.

Дорогу Гэвин знал прекрасно и мог бы сосчитать шаги до поворота на Броллахан, даже будь он слеп, как его мать. Он знал каждую лужайку, каждое болотце по обочинам. Эта земля навечно запечатлелась у него в памяти, словно стала частью его самого.

Достигнув поворота, Гэвин спрыгнул на землю, даже не дожидаясь, пока Деметрий остановится. Начал громко звать ее – кричал то «Элисон», то «Сэм», и ответное молчание разрывало ему сердце.

А потом он услышал шорох в кустах и тихое приветственное фырканье лошади, оставленной во тьме.

Здесь! Вот она – под древним вязом, в самом деле укутанная теплым плащом. Его, Гэвина, плащом.

Граф бросился к ней, скользя по схваченной изморозью палой листве. Похолодало настолько, что даже в теплых перчатках он почти не чувствовал пальцев.

– Элисон! – воскликнул он, сжав ее в объятиях. Она не отвечала, и Гэвин встряхнул ее. – Элисон! Ну же, очнись!

Повинуясь какому-то первобытному инстинкту, он распахнул на себе плащ, сорвал перчатки и дрожащими руками начал ощупывать лицо, шею, плечи и грудь девушки. Все было цело.

«Может быть, она ударилась головой? – в смятении поду-мал он. – Или же…»

Вдруг пальцы его окунулись во что-то холодное и влажное. И в тот же миг появился Каллум с фонарем. Но Гэвин уже и без него все понял.

Кровь! Целая лужа крови! Верный знак, что времени у них совсем немного.

Или, быть может, что уже поздно.

Глава двенадцатая

Сперва сквозь тьму начала просачиваться боль.

Саманта отчаянно желала бежать прочь, обратно в теплую пустоту, где было так хорошо и спокойно. Во внешнем мире… слишком холодно! Там царил холод, от которого каменели мускулы и леденели кости. Слишком холодно, чтобы выжить. Слишком горько. Слишком одиноко.

Теперь-то она понимала, о чем говорили Локрин и Каллум. Понимала, почему лучше жить в пещере, темной и безо-пасной. В укрытии, которое создаешь себе сам. Где не нужно бояться, что мир ворвется к тебе и разнесет на части твой дом – или твою жизнь.

Но, быть может, ей удастся остаться здесь, в теплой бархатной мгле? Может, удастся остаться там, где пол мягок, словно лебяжий пух, а стены вокруг прочны, нерушимы и лучатся теплом, напоминающим о лесе и море? А также о горах Шотландии, о ее новом доме… И еще – о ком-то тревожившем, но необоримо пленительном.

Всеми силами Саманта сопротивлялась боли, пытавшейся увлечь ее прочь. Она смутно помнила, что уже испытывала боль и прежде. Что-то надавило на бедро, а затем лодыжку словно пронзила молния, послав вверх и вниз по ноге волны неописуемой боли. Она билась и рыдала в каких-то крепких путах. Что-то сковало ей тело, обездвижило руки. Наручники? Да, эти невидимые путы были прочны как железо – но, в отличие от железа, теплы.

Затем она на некоторое время погрузилась во тьму. Из пустоты вывела ее дрожь – страшная дрожь, сотрясающая все кости. Все тело словно превратилось в лед, и мороз колол его тысячью игл. Однако руки оставались плотно прижаты к бокам, а все тело – к неведомому источнику палящего жара.

В первый миг она испугалась, осознав, что не может ни двигаться, ни даже говорить – лишь стучать зубами. Однако сил для борьбы у нее не оставалось, к тому же, стоило чуть пошевелиться – лодыжка тотчас откликалась пронзительной болью, мгновенно распространявшейся до бедра. И наконец, Саманта сдалась. Страх и борьба окончательно лишили ее сил. Прижавшись к твердым и теплым стенам своей гостеприимной тюрьмы, она позволила им сомкнуться вокруг нее, убаюкать мужским шепотом на незнакомом языке, напоминающем древние молитвы.

В ушах у нее отдавался мягкий ритм, словно звук конских копыт на болотистых равнинах Эррадейла. И ветер, дующий с моря, играл прядями ее волос в такт этой ритмичной колыбельной.

Надо было сразу понять, что ей не позволят долго оставаться во тьме! Покой – не для нее, демоны и воспоминания найдут ее и вытащат обратно, к холодному свету дня. Ибо, увы, она не заслужила покоя, места, где безопасно, где можно не лгать, можно не быть убийцей…

Или матерью.

Именно слово «мать» выдернуло ее из бестелесного парения в уютной темноте и бесцеремонно швырнуло назад, в собственное тело.

Реальность встретила ее множеством безжалостных деталей. Ныла левая нога. Во рту было сухо, словно в пропеченной солнцем пустыне. А кости, казалось, растаяли и больше не давали опоры телу.

Однако же… Наконец-то стало тепло.

Тепло окружало ее со всех сторон – странное, необъяснимое… уютное, успокаивающее.

Не в силах да и не желая пока полностью возвращаться в сознание, она расслабилась, наслаждаясь теплом, обволакивавшим ее, словно мягкий кокон.

И если бы не тупая боль в ноге, то можно было бы решить, что она медленно пробуждалась от кошмара, от причудливого сна, который можно рассказать Беннету и вместе посмеяться. «Представь, милый, мне приснилось, что ограбление поезда пошло не так и мне пришлось тебя пристрелить, а потом бежать через Атлантику! Там, на другом конце света, ждал меня уголок, который можно было бы назвать райским, не будь там так дьявольски холодно…» Да, никогда прежде Саманта не знала такого холода. Холода, пробирающегося через многослойную одежду, выстуживающего и мышцы, и сухожилия, и кости… Холода, замораживающего даже костный мозг. И даже душу.

Она расскажет все Беннету – и вокруг кофейных глаз его соберутся веселые морщинки, а губы изогнутся в той полуусмешке, что, кажется, совсем перестала гостить у него на лице после их свадьбы. «Не стоило такой малышке пить столько бурбона перед сном!» – скажет он, и оба рассмеются – совсем как в старые добрые времена…

Саманта покрепче зажмурила глаза и всхлипнула. Слезы, обжигающие слезы заструились из-под сомкнутых век и покатились по вискам, исчезая в волосах.

Кто-то нежно провел пальцем по мокрой соленой дорожке, и это ласковое прикосновение сразу и успокоило Саманту, и напугало. Она повернула голову. Мысли же пустились вскачь.

– Почему ты плачешь, бонни? Тебе больно? – Этот ласковый голос донесся словно издалека, и казалось, что она услышала его из-под воды. – Может быть, нужно еще лауданума?

Бонни. «Бонни» – значит «красавица».

Но откуда она, Саманта, это знает?

– Я… я заслужила… боль, – выдохнула она сквозь песок в горле. – Я в него стреляла. Я его убила!

Быть может, лучше бы ей не открывать глаз. Лучше отправиться следом за мужем в ад.

Вот только…

Ох, теперь ей предстоит думать не только о себе и собственных грехах.

– Нет, милая, об этом не тревожься. Ты ничего дурного не сделала. Просто защищала себя и свою землю. И защитила! Ни один мужчина лучше бы не справился! – Ласковая рука легла ей на лоб, а затем принялась гладить по волосам с такой нежностью, что у Саманты перехватило дыхание. – И пусть радуются, что ты их просто пристрелила. От меня они бы легкой смерти не дождались!

Чей это голос, такой пламенный и прекрасный? Быть может, это голос ангела мщения?

– Ты не понимаешь… – прошептала она.

Откуда ему знать, что она говорит вовсе не о тех двоих, что сожгли Эррадейл и ранили Кэлибрида? Их она убила без сожаления – и спокойно убила бы еще раз. Она говорила о муже, павшем от ее руки чуть больше месяца назад. Но как рассказать о странных и опасных окольных тропах, что привели ее к убийству? Как рассказать об этом ангелу с ласковым голосом и певучим выговором – странным, но очень знакомым?

Наверное, начать придется с самого начала, со смерти родителей. Обоих унесла оспа. Она, Саманта, тоже заболела, но выжила. И ее взяли к себе соседи Смиты, фермеры-мормоны, придерживавшиеся запрещенного обычая многоженства. Сказали, приютить сиротку – их христианский долг, благое дело перед Господом.

С семи лет девочка работала на ранчо наравне со взрослыми. Впрочем, надо признать, Смиты не были несправедливы к приемышу – точно так же изнуряли они непосильной работой и тринадцать своих родных детей, рожденных от трех жен.

«Пустым рукам дьявол всегда найдет занятие, – говаривал глава семьи. – А кровавые мозоли на руках напоминают нам о жертвоприношении Господнем».

Когда Саманте исполнилось шестнадцать, она умела скакать верхом, стрелять, загонять и клеймить скот не хуже любого из мальчишек Смитов.

Задумываясь о будущем, она полагала, что, скорее всего, выйдет за кого-то из них замуж, хоть они и выросли в одной семье. А север штата Невада – безлюдный край, и в округе нашлось бы не так уж много девушек, не носящих фамилию Смит.

Но в год, когда ей исполнилось семнадцать, на пороге ранчо Смитов появились в поисках работы Беннет Мастерс и его братья Бойд и Брэдли. Крепкие, мускулистые парни с отменными манерами и хорошими зубами – и то, и другое редко встречалось в тех краях.

«Этот Беннет Мастерс и змею уговорит сбросить шкуру! – предупредила девочек Ада Смит, вторая жена хозяина. – Будьте осторожны, дочери мои. Бегите от искушения».

Саманта прислушалась к словам Ады – и в самом деле старалась бежать от искушения. Но на следующий год, когда братья Мастерс вернулись на ранчо вместе с несколькими мексиканскими гаучо и с пожилым лысеющим мормоном по имени Иезекииль, Сэм не смогла остаться равнодушной к лукавым искоркам в глазах Беннета и к его порочной полуусмешке.

Когда же мистер Смит сообщил Саманте, что ему было откровение Божье и она должна переселиться в хижину сурового и благочестивого Иезекииля, чтобы стать ему второй женой, – ох, тогда Саманта, рыдая, побежала именно к Беннету Мастерсу.

Он предложил ей бежать и начать новую жизнь. Соблазнил и увлек ее чувствами, которых не испытывала Саманта давным-давно – быть может, со дня смерти родителей. Привязанность. Уверенность. Надежда на лучшее. Надежда, что не придется гнуть спину под палящим солнцем, пока истощение, болезнь или несчастный случай не уложат ее в безвременную могилу. Быть может, ее ждала какая-то иная, лучшая судьба.

Саманта всегда знала, что покорительницы Дикого Запада из нее не выйдет. Но не знала Саманта того, что ее молодой муж и его братья – не только сироты и бродяги, как и она сама, но также и преступники. И что следующие четыре года станут для нее постепенным скольжением во тьму.

Поначалу она боролась – так слабый ребенок мог бы бороться с течением бурной и полноводной реки. Прилагала все силы, чтобы исправить мужа – чтобы всех их превратить в честных людей. Но постепенно пустой желудок, страх перед жестокостью Бойда и отчаянная надежда на лучшую жизнь заглушили в ее душе укоры совести.

Так она и жила, пока не встретила Элисон Росс.

Совесть ее еще могла примириться с мужем-грабителем, но не с мужем – хладнокровным убийцей.

Боже, как могла она быть такой идиоткой? Она-то считала, что с убийством Беннета все будет кончено, что ничего более страшного ей пережить не придется. Считала, что кошмар остался позади и теперь она начнет новую жизнь, а убийство останется лишь темным пятном на ее совести… Ну, возможно, иногда будет тревожить ее во снах.

И конечно же, она думала, что здесь, на другом конце света, в глухом и диком углу чужой страны, они ее не найдут.

Какой же она оказалась дурой!

Теперь Саманта понимала: все свое состояние, сколоченное грабежами, братья Мастерсы положили на то, чтобы ее найти. Отправили за ней своих головорезов. И едва они узнают, что у них ничего не вышло, попытаются еще раз. А потом еще и еще…

Бойд и Брэдли не остановятся, пока она не заплатит за свое преступление. В этом Саманта не сомневалась.

– Ш-ш-ш! – От этого ласкового воркования прямо в ухо по телу пробежали приятные мурашки. – Не надо плакать, бонни, все хорошо. Ты в безопасности. Ты со мной.

Но возможна ли теперь для нее безопасность? Кто защитит ее от Бойда и его наемников? И от Брэдли, тупого и жестокого, с пудовыми кулаками? Кто осмелится встать против людей, устроивших бойню в поезде, погубивших, быть может, сотню невинных?

Кто… Погодите-ка! А в какой постели она сейчас лежит? И кто с ней рядом?

Саманта распахнула глаза, но тут же заморгала и снова зажмурилась – ее ослепил слабый свет ночника.

Болезненно застонав, она выгнула шею – и тут же обнаружила рядом с собой вовсе не ангела мщения. Вообще не ангела, коль уж на то пошло. Ну… Разве что падшего.

В чертах его чеканного лица не было ни намека на благочестие или смирение. А если он когда-то и был небесным созданием, то, несомненно, уже много веков назад утратил благоволение Творца. И с тех пор погрязал во грехах и пороках, не зная раскаяния.

Господи, но как же он хорош! Она словно видела его в облике падшего ангела с огромными черными крыльями за спиной.

И, разумеется, без нимба. Нимб ему совсем не к лицу.

«Торн», – прошептала ей ускользающая память. Торн – значит, шип. Как тот, что упирается сейчас ей пониже спины… или нет… разве это шип? Он слишком толстый… и слишком горячий…

– Добро пожаловать обратно на грешную землю, бонни!

Улыбка его ослепила ее и почти лишила рассудка, и Саманта заморгала, стараясь собраться с мыслями. Все вдруг ужасно перепуталось! Как будто Земля ускорила бег по орбите, и теперь Сэм за ней не поспевала. Язык же лежал во рту бесполезным тяжелым комом. Саманта сжала кулаки – лишь убедиться, что по-прежнему способна двигать пальцами.

– Г-где я? – пробормотала она.

И снова – та же улыбка. Улыбка, которая и зачаровывает, и бесит.

– В замке Инверторн, милая. Там, где побывало уже бесчисленное множество женщин, – в моей постели.

«Замок Инверторн!» Эти слова прояснили ее сознание и, ступень за ступенью, со все возрастающим ужасом, Саманта начала осознавать, где находится и что ее окружает.

Мягкий, как лебяжий пух, пол ее пещеры – не что иное, как матрас на кровати графа Торна. А теплые и твердые стены, обнимающие ее со всех сторон – его несравненное тело, сильное и мускулистое. И лежала она на левом боку, а Торн прижимался к ней сзади.

Господи Иисусе! И это он называет «безопасностью»? Да если не считать железной хватки Бойда Мастерса, – нет и не может быть для нее места более опасного, чем постель этого горца!

Инстинктивно Саманта потянулась за револьвером, но нащупала лишь собственную голую ногу.

Она лежала с ним в постели голая! И, словно этого было мало, в следующий миг она осознала, что и он полностью обнажен. А то, что так горячо и настойчиво прижимается к ее заду… Нет, это совсем не шип! Хоть и способен так же легко в нее вонзиться. И ранить куда серьезнее любого шипа.

Сверху – тяжелые одеяла. Но под одеялами они лежали друг с другом… как муж и жена. Или как любовники.

Приподнявшись на локте, он снисходительно ей улыбнулся. По лицу Саманты снова покатились слезы – слезы растерянности и ужаса. А Торн, протянув руку, вновь принялся утирать слезы с ее щек.

– Ничего не бойся, бонни, – уговаривал он, хоть в изумрудных глазах его, полных заботы, теперь мерцал и какой-то опасный огонек. – Меня бояться нечего. Хоть и предупреждаю: ты не покинешь эту постель, пока не раскроешь мне свои опасные тайны. И начни… Скажи, кто за тобой явился и зачем они сожгли Эррадейл!

Глава тринадцатая

Порой Гэвин брал женщину – любую женщину – к себе в постель и ублажал до бесчувствия с одной-единственной целью: не спать одному. Разумеется, он никогда не говорил женщинам об этой причине. Да и самому себе в ней не признавался. Как правило, это были женщины, с которыми ему не хотелось встречаться дважды. На рассвете он выпроваживал свою очередную подругу – и с облегчением о ней забывал.

Гэвин не хотел, чтобы они догадывались о его мотивах. Не хотел, чтобы дамы видели его таким, каким он был. Мальчиком, который слишком много ночей провел, прячась в шкафу или в полом стволе древнего дуба неподалеку от трясины Брунелох – дуба, который они с Каллумом называли «своим замком».

В такие ночи он учился управлять своей ненавистью. Синяки, шрамы, следы ударов покрывались бальзамом холодного расчета – и так до тех пор, пока он почти вовсе не забыл, что значит чувствовать. Что значит жить.

На изломе юности, встретив Колин, Гэвин вдруг понял, что поможет ему остаться человеком. Инстинктивная потребность в физическом контакте. И не важно, несет ли контакт удовольствие или нет. Постель и женщина в ней – это стало для него и целебным средством, и навязчивой потребностью. Когда мысли пускались вскачь, когда внутри росло что-то темное и свирепое, когда разум готов был отделиться от тела и шагнуть в пустоту, всегда поджидающую за плечом, – в такие минуты лишь чье-то прикосновение удерживало его в реальности. Ему нужно было тянуться к кому-то в ночи, требовалось дарить наслаждение и получать наслаждение с одной-единственной целью – скрыть, спрятать от самого себя эту бесконечную хищную пустоту внутри и хоть на время закрыть дверь, ведущую вниз.

Это превратило его в легенду. Окружающие – и женщины, и мужчины – считали его донжуаном, ненасытным в любви, вечно жаждущим новых побед.

И он не спорил.

Жизнь научила его: разгадав твои истинные мотивы, люди – за немногими исключениями – пытаются тебя уничтожить. Унизить. Втоптать в грязь. И некого было винить – такова человеческая природа. Власть кружит голову. Очень трудно удержаться и не сжать пальцы, когда держишь в руках чье-то хрупкое, трепещущее горло. Чье-то тело и чью-то душу.

Но нет, такой власти над собой он не даст никому! Больше никогда.

Однако теперь, прижимаясь к своему миниатюрному проклятию, Гэвин с изумлением замечал, что мотивы и чувства его на сей раз далеки от обычных. Очевидное различие – в том, что эта девушка ему не любовница, не подруга. Да и в постели его она оказалась не по собственной воле.

Это хрупкое, тонкое тельце, лежавшее рядом, ничего ему не предлагало. И все же… предлагало нечто такое, чего он не получал от других женщин.

Он рад был бы сказать, что это странное чувство отвлекало его от стремления к цели. Но это было бы ложью. Скорее всего, это странное чувство… Казалось, оно и стало целью. Рядом с Элисон он чувствовал полный покой.

Но… но ведь такого быть не может! Только не с Элисон Росс! Какой рядом с ней мир и покой? Ведь эта девушка – воплощенный хаос. С тех пор, как она тут появилась, все перевернулось в его жизни. Она – точно заноза в заднице! Препятствие, снова и снова встающее на пути к его мечте.

Так почему же он так радуется каждой новой встрече с ней?

Поначалу он ее недолюбливал по одной-единственной причине: она не отдавала ему Эррадейл. Но скоро интерес к ней стал сложнее – и намного сильнее. Не то, чтобы Гэвин больше не желал заполучить Эррадейл – желал, и еще как! Больше всего на свете! Но вместе с ним желал и чего-то еще. Вернее – кого-то еще.

И это чертовски все усложнило. Запутало его мотивы. Заставило задуматься о том, что нужно ему на самом деле. Более того, это заставило его подвергнуть сомнению все, что он знал о себе.

Например: почему возможная потеря препятствия на пути к цели – то есть Элисон Росс – волнует и пугает его больше, чем потеря самой цели?

Она ведь верно заметила: стоит ей исчезнуть – и путь к Эррадейлу для него будет свободен. В общем-то так оно и есть, однако…

Почему же в тот миг, когда ему показалось, что Элисон для него потеряна, все мысли об Эррадейле растаяли, как тают клочья тумана под утренним солнцем? И в тот момент для него важно было лишь одно – чтобы она выжила! Без нее Эррадейл опустел бы. Как и… как и его постель.

Или сердце.

И вот сейчас, глядя в голубые глаза Элисон – тревожные глаза, еще затуманенные щедрой дозой опиумной настойки, которую приготовил ей Имон, – Гэвин чувствовал, как бездонная тьма внутри него неохотно отступает.

Все-таки очнулась! Никогда и ничему в жизни он так не радовался!

Пуля, задевшая ее ногу, серьезных повреждений не нанесла, лишь вызвала сильное кровотечение. Прямо там, на дороге, они с Каллумом наложили тугую повязку. По-настоящему опасен был холод. Элисон слишком долго пролежала без сознания на морозе. И Гэвин, чтобы согреть ее, использовал самый старый и действенный из известных ему способов – тепло человеческого тела.

Колебался он не больше трех минут – пока придерживал бесчувственную Элисон, а Имон быстро и умело обеззараживал и зашивал ее рану.

Готовить горячую ванну – слишком долго. К тому же вода плохо совместима со свежим ранением. Еще не хватало занести инфекцию!

Так что, невзирая на протесты Каллума и удивление Имона, он подхватил Элисон на руки и понес по винтовой лестнице в башню Инверторна – к себе в спальню. Быстро сорвал с нее плащ и снял ночную сорочку, а затем скинул одежду сам и нырнул в постель.

Облегчение – слишком слабое слово для того чувства, что охватило его, когда она задрожала и начала ворочаться. Казалась, целая вечность прошла, прежде чем изнеможение взяло над ней верх – Элисон перестала рваться из его объятий и расслабилась, инстинктивно прижимаясь нагим телом к его телу в поисках тепла.

И это породило новый неотступный вопрос.

Гэвин был искусным лжецом, однако обмануть самого себя ему никогда толком не удавалось. Уже некоторое время он знал, что желает Элисон Росс. Но лишь теперь, лежа с ней – мягкой, податливой, восхитительно нагой – в одной постели, он начал понимать, каким безудержным, каким отчаянным было его желание.

Он хотел ее. Хотел рядом с собой, под собой, над собой, верхом на себе.

И хотел дольше, чем на одну ночь.

Оставалось придумать, как убедить ее остаться.

Разумеется, он не радовался, что на нее напали и что она оказалась в опасности. Но раз уж представился случай, то упускать его не следовало.

А она вдруг заплакала, не открывая глаз. Большим пальцем он осторожно смахивал ее слезы. И трудно было удержаться от искушения и не стереть их поцелуями.

Когда же Элисон открыла глаза, его поразило выражение, не виданное на ее лице ранее. Беспомощность. Растерянность. Страх. Так смотрит лиса, попавшая в кроличий силок.

Он видел, как разум ее, затуманенный изнеможением и опиумной настойкой, тщетно старался изобрести какое-то приемлемое объяснение произошедшему.

Когда стало ясно, что на вопрос о нападении она не ответит, Гэвин сменил тактику.

– Милая, как ты себя чувствуешь? – ласково спросил он, сам удивляясь тому, насколько ему важно это знать. – Нога не слишком болит?

Она молча покачала головой.

– Тогда мне нужно знать, кто на тебя напал, и тебе придется сказать мне правду, – мягко, но настойчиво продолжал он. – Иначе, едва рассветет, я отправлюсь в Эррадейл и выясню все сам.

Глаза ее расширились, в них вновь отразилось напряженное раздумье. «Придумывает версию», – понял Гэвин. А ведь те двое, что напали на Эррадейл, были убиты. Почему же она считала, что правда может ей повредить? Он наблюдал за ней, пытаясь понять ход ее мыслей – и не обращать внимания на странное жжение в груди, близ самого сердца.

– На тебя кто-то охотится? – продолжал расспрашивать он. – Там, в Америке, у тебя есть враги? Быть может, потому ты и приехала в Эррадейл? Может, на родине ты больше не чувствовала себя в безопасности?

Взгляд ее быстро скользнул в сторону, и Гэвин понял: его догадка верна.

– Какого… – Кажется, она хотела выругаться, но удержалась. – Почему мы оба голые? Ты меня… мы…

– Вовсе нет, – успокоил ее Гэвин, остро ощущая болезненную пульсацию своего мужского орудия. – Но если хочешь – то я готов!

При таком откровенном ответе она закатила глаза, и с губ его сорвался смешок, удививший их обоих.

– Не беспокойся, бонни. Если бы я воспользовался твоей беспомощностью, ты бы это запомнила!

– Тогда почему…

– Ты едва не замерзла насмерть. Лежала на морозе в одной ночной сорочке под плащом куда дольше, чем стоило бы. Я спас тебе жизнь. Нет-нет, милая… – Он поднял руку, как бы прерывая поток благодарностей, которого, впрочем, и не последовало. – Благодарить не нужно. Лучше просто ответь на вопрос.

Она попыталась нахмуриться, но не вышло.

– Трудно думать, когда ты… когда ко мне прижимается это, – пробормотала она, пытаясь отодвинуть ногу от его возбужденного естества.

– Думаешь, мне легко? – поддразнил он. – Да я медаль заслужил за джентльменское поведение и нерушимое самообладание перед лицом соблазна! Много ли ты знаешь мужчин, которые сжимали бы в объятиях прекрасную нагую девицу и не покусились на ее девственность?

– Я не девственница! – Она фыркнула, снова пытаясь отодвинуться от него подальше. – А ты не джентльмен!

Казалось бы, такое признание не должно было его шокировать. Тем более не должно было возбудить ревность!

Однако же…

– В самом деле, – ответил он, очень стараясь, чтобы внезапное напряжение, охватившее его мускулы, не проникло и в голос. – Ты меня раскусила. Я не джентльмен. И в любой момент, как только пожелаешь, готов это доказать!

С этими словами Гэвин слегка ослабил объятия, чтобы Элисон могла отодвинуться. Но он не отпустил ее совсем. Просто не смог отпустить.

«В главном она права, – думал он. – Невозможно вести разговоры о чем-то постороннем, когда прижимаешься к ее бедру возбужденным органом».

Эта часть его тела сейчас жаждала узнать лишь одно – каково будет погрузиться в Элисон Росс? Но душа… душа не успокоится, пока он не узнает, кто и что угрожало ее жизни.

Кто за ней охотился? Пусть скажет – и он, Гэвин, превратит охотника в добычу.

Несмотря на зарождавшийся гнев, он протянул руку и откинул с ее лица прядь густых, блестящих волос. Он понимал, что Элисон очень молода – ни вокруг глаз, ни возле губ ее не было и следов морщинок. Но сейчас, свернувшись под одеялом с ним рядом, она выглядела совсем девочкой. Одинокой, потерянной, напуганной. Вся ее былая отвага куда-то исчезла.

– Милая моя, что же стряслось с тобой в Америке? – снова пробормотал Гэвин. Протянув руку, он разгладил складку меж ее темных бровей. Потом скользнул пальцами к виску, еще мокрому от недавних слез, и начал поглаживать висок мягкими круговыми движениями. – Расскажи. Может быть, я смогу помочь.

– С чего ты станешь мне помогать? – спросила она, прикрыв глаза и явно наслаждаясь его лаской.

– Это ты решила, что мы с тобой должны быть врагами, а не я, – напомнил Гэвин. – Может, я и не джентльмен, но шотландец. А горцы защищают то, что им принадлежит.

– Я-то не шотландка. – Этот едва слышный, исполненный отчаяния шепот словно вонзил иглу ему в сердце. – Я никто.

– Вовсе нет, бонни. Тебя долго здесь не было, но Шотландия остается твоим домом.

Несколько мгновений она молчала. А пальцы Гэвина скользили по ее лицу, познавая на ощупь прелестные черты. Плотно сжатые челюсти – как их разжать? Очертания пухлых губ. Двадцать четыре – он сосчитал! – золотистые веснушки на высоких скулах.

Дыхание Элисон стало ровным, словно она погрузилась в сон. И вдруг – слова:

– Я убила Беннета.

От этого признания, сделанного все тем же тихим шепотом, время словно остановило свой бег, и рука Гэвина замерла у нее под подбородком. Элисон же не открывала глаз, и длинные ресницы отбрасывали тень ей на щеки. Казалось, целую вечность оба даже не дышали.

Тысяча вопросов теснились у него в голове, но Гэвин плотно сжал губы. Он знал: не стоит мешать исповеди.

– Я ехала на поезде в Шейенн, – судорожно вздохнув, начала свой рассказ Элисон. – Поезд захватила банда братьев Мастерсов, они охотились за федеральной казной. В другом вагоне что-то произошло. Я слышала, как они стреляли в федеральных маршалов. А потом… Ворвался Беннет, убил пассажира в моем вагоне, потом наставил револьвер… И я… я его убила. Всадила пулю между глаз.

Из глаз ее снова заструились слезы. Гэвин молча утирал их пальцами, и что-то болезненно сжимало ему горло.

– Милая моя, ты поступила правильно. Возможно, спасла других.

– Только одного человека. – Она вздохнула.

– И ты думаешь, за тобой охотятся его братья?

– Да, его братья, – отозвалась она.

– Как их зовут?

– Бойд и Брэдли. Брэдли видел, как я это сделала. Я думала, здесь они меня не найдут. Но каким-то образом они узнали, что на этом поезде ехала Элисон Росс. И узнали, куда она… я… отправилась дальше. На награбленные деньги они наняли людей и отправили их сюда, в Эррадейл. Наверное, чтобы отомстить.

Она всхлипнула, и Гэвин привлек ее к себе. К его удивлению, Элисон вцепилась ему в плечи так, словно он стал для нее бруствером, защищающим от батальона скорбей.

– Ш-ш-ш, бонни, ш-ш-ш… – прошептал он, а потом попытался утешить ее шуткой. – Каждый раз, когда ты наставляла на меня револьвер, я не сомневался, что стану у тебя не первой жертвой. Похоже, Америка превратила тебя в классическую кровожадную янки, из тех, что сначала стреляют, а потом думают!

К его удовлетворению, это сработало. Элисон рассмеялась сквозь слезы, а затем толкнула его в плечо с негодующим фырканьем, которое показалось Гэвину несказанно очаровательным.

– Ты сам был виноват! – еще дрожащим от слез голосом заявила она. Затем, вздохнув, продолжала: – Если бы я не села на этот поезд, ничего бы не случилось. Я бы поехала в Орегон, как и собиралась. Была бы сейчас замужем…

– Замужем? – Это слово поразило Гэвина, словно удар копытом в грудь. – За кем?

Взгляд ее снова метнулся в сторону.

– Не важно.

Он взял ее за подбородок, мягко, но настойчиво заставляя посмотреть на него.

– За кем ты была бы замужем?

– Ты никогда о нем не слышал.

– Давай проверим.

Она снова нахмурилась, словно роясь в памяти.

– Его зовут… м-м… Грант. Он банкир.

– Буду откровенен, бонни, трудно представить тебя замужем за банкиром!

Небо ее глаз потемнело.

– С чего бы это? Он ведь джентльмен. Человек, который сам себя сделал, сам сколотил состояние. Честный, добрый, благородный. У него есть все, чего нет у тебя! Он держит свое слово и…

– Вот как? – перебил ее Гэвин, не желая слышать больше ни слова об этом ублюдке Гранте. – Тогда скажи, будь любезна, где же этот образец добродетели? Где мне его искать, чтобы преклониться и поцеловать ему сапоги?

Мимолетно он отметил, что среди достоинств Гранта, перечисленных Элисон, не было эпитета «красивый».

– В Сан-Франциско, – неохотно отозвалась она.

– И он тебе не пишет? Не собирается сюда следом за тобой?

Ресницы ее снова затрепетали и опустились.

– Не позволяют обстоятельства…

– К черту обстоятельства! – взревел Гэвин, неожиданно для самого себя. – Если бы он тебя любил, то ни за что не позволил бы тебе бороться с врагами в одиночку! Он бы выследил каждого из этих братьев Мастерсов и загнал их на край света! Сам сопроводил бы их до врат ада и передал бы лично в руки дьяволу! А потом вернулся бы к тебе – и никогда, никогда больше не выпустил из виду!

Несколько мгновений девушка изумленно моргала.

– Ты… ты бы так и поступил? – пролепетала она.

– О нет, милая, я бы этим не ограничился! Если бы какой-то ублюдок посмел угрожать моей возлюбленной, я бы оторвал ему руки и ноги и этими руками и ногами забил бы его до смерти! И получил бы за это отпущение грехов, ибо ничего иного он не заслужил! – Сжав кулаки, Гэвин упивался кровавыми картинами, встающими у него перед глазами. – И раз уж зашла об этом речь, то будем надеяться, что я никогда не встречусь с почтенным и добродетельным Грантом! Нет, лучше ему держаться от меня подальше! Я измолочу его до полусмерти, превращу в воющий, молящий о пощаде кусок окровавленного мяса, а потом возьму тебя у него на глазах, чтобы он узнал, как это делают мужчины!

В следующий миг ярость Гэвина схлынула, оставив в душе неловкость и стыд. «Откуда во мне эта варварская жестокость, эта жажда крушить, уничтожать, причинять боль?» – спрашивал он себя.

Ох, он знает откуда. Из той темной бездны, что носит имя Маккензи. Той, которую он прикрывает слоями напускного безразличия, холодного расчета, изысканной любезности и обаяния, – но до конца замуровать не может. О, если бы только раз и навсегда отрезать от себя эту черную тварь!

Нельзя, чтобы Элисон видела его таким! Нельзя…

– Я… вряд ли когда-нибудь была его возлюбленной, – прошептала Элисон и прикусила губу. Подбородок ее дрожал.

– Похоже, что так, – пробормотал Гэвин. – И ты сама его не любила.

– Думала, что люблю… но после всего… наверное, и правда нет. Иначе сломалась бы, потеряв его.

Охваченный внезапной нежностью, Гэвин смотрел на женщину в своей постели с каким-то новым чувством. Он кое-что знал о потерях и о том, как потери ломают людей. Кое-что знал о разбитом сердце.

– Мне все больше кажется, что тебя, бонни, ничто на свете сломать не сможет! – заявил он.

И вдруг понял, что делать. Нашел выход – простой и ясный. Выход, который поможет ему удовлетворить оба свои желания разом.

– Ты уверена, что убийц за тобой послали эти мерзавцы, братья Мастерсы? – спросил Гэвин. От предвкушения того, что он собирался предложить, сердце его забилось быстрее.

– Точно они. Больше некому.

– Милая моя, тогда я могу тебе помочь. Могу защитить от врагов и тебя, и, что еще важнее, Эррадейл.

– Как? – прошептала она, затем спросила громче: – Почему? Зачем тебе это?

– Видишь ли, если мы поженимся, Эррадейл станет моим. Как и ты. А то, что мне принадлежит, я готов защищать ценою жизни.

Глава четырнадцатая

– Замуж? За тебя? – с трудом выговорила Саманта.

Сердце ее подпрыгнуло – и словно встало комом в горле. Может быть, она все еще спала? Боже, пожалуйста, пусть это будет сон!

– С чего ты взял, что я вообще стану об этом думать? Мы же не выносим друг друга!

Лицо его озарилось все той же проклятой улыбкой – с глубокими ямочками на щеках.

– С этим не поспоришь, бонни. Но обещаю, носить меня тебе не придется, а вот я тебя донесу до любой кровати!

– Хватит издеваться! – прошипела Саманта. – Хуже быть не может!

– Милая моя, я ведь не прошу, чтобы ты прониклась ко мне симпатией. Прошу только одного – чтобы вышла за меня замуж.

– Это что, какая-то шутка? – пробурчала Саманта.

Граф скорчил гримасу.

– Неужели в тех краях, откуда ты приехала, не знают браков, заключенных ради выгоды или удобства?

– Удобства?.. – отозвалась она словно эхо. – Если бы ты считал брак удобным для себя, женился бы уже раз десять!

Он лишь рассмеялся в ответ – рассмеялся глубоким звучным смехом, от которого в животе у нее уже привычно забили крыльями сотни мотыльков.

– Знаешь, бонни, что мне в тебе нравится?

– Я уже просила не называть меня…

– Ты всегда говоришь то, что думаешь. Тебе не важно, что подумаю я. Кроме того, ты честна и не боишься собственной силы. А еще ты умнее большинства женщин, хотя… Стыдно признаться, но поначалу я этого не понял.

Саманта не смогла ответить. Пораженная внезапным и острым наслаждением от этого комплимента, она молчала. Честна? Господи, знал бы он, насколько заблуждается! Если бы Торн хоть отдаленно заподозрил, как ошибается в своих оценках… Нет, она не честна. Да и особенно разумной ее не назовешь. И о какой «силе» речь? Во всяком случае – теперь, когда нога ее вышла из строя…

И тут же, к собственному изумлению, Саманта сообразила: а ведь ей вовсе не безразлично, что он о ней думал… Но в этом она не признается ни одной живой душе. Особенно – ему самому!

– Чтобы сохранить Эррадейл, милая, ты должна остаться здесь, – продолжал Гэвин. – И думается мне, что возвращение в Америку, где ждут эти братья Мастерсы, для тебя не вариант.

– В Эррадейле, как видно, я тоже не в безопасности. – Она вздохнула.

– Но будешь в безопасности в Инверторне, – с уверенностью продолжал Торн. – Ты станешь моей женой, графиней Торн. А стены Инверторна выдержали немало осад и штурмов во время битв с англичанами. Нескольких мерзавцев из Америки они и подавно остановят!

Саманта промолчала. Она судорожно подыскивала причины для отказа. Разумеется, такие, о которых можно говорить.

Ах, а ведь она – вовсе не Элисон Росс. И Эррадейл ей не принадлежит. Элисон дала ей убежище, и она, Саманта, не вправе ее предать. А еще… Всего месяц назад она была женой Беннета Мастерса. И носит ребенка этого убийцы.

– Я не могу выйти за Маккензи, – не очень-то уверенно пробормотала она наконец. – Я дала клятву.

– Бонни, подумай вот о чем… Если ты выйдешь за меня, то вовсе не отдашь Эррадейл Маккензи – ведь я перестану быть Маккензи, и очень скоро! Я уже не раз тебе об этом говорил.

Верно, не раз говорил. Но впервые она всерьез об этом задумалась.

– А кроме того, если хочешь знать правду, вся эта кровная вражда слишком уж мелодраматична. Я не Монтекки, а ты не Капулетти. Оба мы – всего лишь жертвы обстоятельств своего появления на свет. Подумай об этом, милая. Неужели объединение наших семей не принесет больше добра, чем зла? Лучше прекратить эту вражду, а не передавать ее в наследство будущим поколениям.

«То, что мне принадлежит, я буду защищать ценою жизни». Это обещание эхом звучало у нее в ушах – звучало громче пронзительного крика орлана над пустынными равнинами Вайоминга.

Саманта машинально положила руку на живот, все еще плоский и мускулистый от многих лет тяжелой работы.

Пять недель назад – без малого шесть – она села на тот проклятый поезд. Пять недель назад в последний раз легла с мужем. И задержка – уже почти три недели.

А что если… если во всем признаться? Может, сказать ему, что она – не Элисон Росс, а Саманта Мастерс, которая, скорее всего, носит ребенка своего покойного мужа? А заодно добавить: мужа, мол, больше нет, потому что я всадила ему пулю промеж глаз и стала вдовой?

Захочет ли он и тогда ее защищать? Ох, вряд ли.

А очередные наемники Бойда и Брэдли – пощадят ли они ее, узнав, что она, возможно, беременна племянником или племянницей Мастерсов?

Точно нет.

– Брак по расчету определенно выгоднее земельных контрактов на десятки и сотни лет, – рассудительно продолжал граф Торн. Чересчур рассудительно для человека, который бесстыдно валялся с ней рядом во всей своей ослепительной наготе! – Подумай об этом, милая. Я ведь все равно не отступлю. Сдайся сейчас – и сэкономишь много времени и сил нам обоим. Право, не вижу для тебя иного выбора. Особенно сейчас, когда дом твой сожжен дотла, скот разбежался, по поместью бродят твои враги, а впереди – заседание судейской коллегии…

Здесь он умолк, но продолжение Саманте и не требовалось. Она мысленно докончила сама. Все документы, подтверждавшие права Элисон Росс на Эррадейл, превратились в пепел вместе с домом. А еще – раненая нога, из-за которой придется не меньше месяца провести в постели… И ребенок, которому нужна забота и защита.

Господи боже! Неужели она всерьез обдумывает это наглое, нелепое, немыслимое предложение? Не слишком ли много ей дали опиума?

– Клянусь тебе, милая, – добавил граф со все той же обворожительной улыбкой, – я буду очень добрым и иногда даже верным мужем.

– Иногда? – словно эхо, повторила она.

– Ты ведь уже знаешь, что я не святой. Да и ты, по собственному твоему признанию, тоже не святая. Так что не вижу причин для твоего отказа.

– Ты хочешь сказать, что… не ждешь от меня верности? – осторожно спросила Саманта.

– Совершенно верно, – спокойно ответил Гэвин. И тут же добавил: – Хотя, пожалуй, с любовниками тебе стоит подождать, пока мы не исполним семейный долг. Роду Сент-Джеймс нужен наследник, иначе и Инверторн, и Эррадейл после моей кончины отойдут моему племяннику Эндрю, сыну Лиама – то есть достанутся лэрду Маккензи, чего мы с тобой оба хотим избежать.

«Может быть, такой брак – не самое страшное», – думала Саманта, машинально сжав в кулак лежавшую на животе руку.

– Так что скажешь, милая? Может, нам отложить разногласия и переписать конец «Ромео и Джульетты»?

– Ты – определенно не Ромео, сгорающий от любви и обещающий мне луну с неба, – пробормотала Саманта.

– Да, верно. А ты – не невинная дева Джульетта, – парировал граф. – Да и в луне нашей дыр больше, чем в швейцарском сыре – не иначе, она служила тебе мишенью!

Саманта невольно улыбнулась.

– Я просто… просто не могу представить себя графиней! – хихикнув, призналась она.

– Я тоже, бонни. Но тем веселее!

Глаза его блестели весельем, губы изогнулись – вот-вот снова на щеках появятся ямочки! Сейчас он выглядел совсем молодым и невозможно красивым.

Это же просто нечестно! Как мыслить здраво, когда рядом такой мужчина?

– А что… что вообще делают графини? – вырвалось у нее.

– Все, что пожелают. Единственная их обязанность – давать жизнь новому поколению графов, – с улыбкой ответил Торн.

Саманта невольно нахмурилась.

– Такого быть не может, – пробормотала она. – Разве жена не принадлежит мужу? Разве не обязана повиноваться ему? И откуда ей брать деньги, чтобы делать все, что она пожелает, если все состояние у мужа? Вряд ли в Англии это устроено иначе, чем в Америке.

– Ну… Да, пожалуй, – признал Гэвин. – Но в благородных семействах принято, что жена пользуется определенной свободой, в том числе – свободно распоряжается своим приданым.

– Но… у меня нет приданого.

– Верно, но ведь я не нищий. И рассчитываю весьма увеличить свое состояние с помощью Эррадейла, который принесет мне наш брак. Это и будет твое приданое, бонни – ежегодный доход от Эррадейла. Кроме того, есть обычай: после того как жена подарит мужу наследника, следует дарить ей в полную собственность значительную сумму. Так что ты сможешь делать все, что захочешь. Путешествовать по свету, покупать все, что тебе приглянется. Если тебе не понравится Инверторн, сможешь снять себе дом и жить там. – Лицо его вдруг сделалось очень серьезным. – Как только исполнишь свой долг, милая, станешь совершенно свободной. И будешь под моей защитой с той самой минуты, как мы обменяемся брачными клятвами. И до конца жизни!

Тяжело дыша, словно пробежала целую милю, Саманта зажмурилась – не хотела, чтобы неправдоподобная красота графа Торна влияла на ее решение. Но, очевидно, слишком долго она смотрела на него широко раскрытыми глазами, поэтому сейчас, даже когда она зажмурилась, видела его лицо.

Да что это с ней? Неужели она всерьез обдумывает это… это безумие, горячечный бред?

И не просто обдумывает. В сущности, видит лишь одно препятствие. То есть Элисон. Настоящую Элисон Росс. Но та ведь написала в своем письме, что она, Саманта, может оставаться в Эррадейле столько, сколько пожелает. И может делать с поместьем все, что захочет. Сама же Элисон никогда сюда не вернется. Более того, она готова была даже продать Саманте Эррадейл, как только он начнет приносить доход.

«Я не хочу возвращаться в Эррадейл. Поступай с ним, как знаешь», – вот ее точные слова. Единственное условие – им не должен завладеть Маккензи.

Множество вариантов проносилось сейчас у нее в голове так отчетливо и ясно, словно сама Элисон шептала их ей на ухо.

Останься у Саманты хоть немного денег из тех, которыми ссудила ее Элисон, она могла бы бежать. Мир велик и обширен, так неужто не найдется места, где Бойд и Брэдли ее не найдут?

Но сможет ли американка приметной внешности – высокая и тонкая, словно одинокая тростинка посреди цветочного луга, – затеряться в толпе?

«Теперь это не важно, – напомнила она себе. – Денег-то все равно нет.

Все, что у нее осталось, – фальшивое имя, раненая нога и ребенок, которому нужна защита. И еще – выбор. Пугающий выбор, который, возможно, окончится полной катастрофой.

Но что если она действительно выйдет за Гэвина, а Элисон вдруг передумает и вернется? Что если Бойд и Брэдли узнают, что она выжила, и явятся за ней сами? Тогда обман раскроется…

И тогда – отправит ли их Гэвин к дьяволу в лапы, как страстно клялся ей несколько минут назад?

Оба сценария маловероятны, но… все-таки возможны. Сумма награбленного Бойдом и Брэдли ей известна: она довольно велика, однако долго вести вендетту через океан на эти деньги не удастся. Особенно в том случае, если одновременно приходится прятаться от закона. Ведь братья Мастерсы – разыскиваемые преступники, их имена и описания внешности теперь распространены по всем портам и железнодорожным станциям.

А Элисон, должно быть, уже счастлива замужем.

Что сказала бы милая, добрая Элисон, узнай она о последних бедствиях Саманты? Что решила бы, узнав, что женщина, спасшая ей жизнь, теперь беременна и в смертельной опасности? И что она сказала бы, если бы узнала, что Гэвин не хочет быть Маккензи и что он ненавидит своего отца?

Саманта много лгала в своей жизни. На ее совести немало бесчестных дел. Но готова ли она обмануть мужчину, выдав чужого ребенка за его собственного… ради годового дохода и ради безопасности? Еще совсем недавно она ответила бы: нет, никогда!

Но сейчас речь уже не о «безопасности». Речь о самой жизни. И если случится худшее и Гэвин все узнает, то по крайней мере, у нее будут при себе деньги, чтобы сбежать. И она не разобьет ему сердце – ведь у него останется то, что он хочет. Останется Эррадейл.

Его теплое дыхание щекотало ее висок; и он продолжал ворковать ей на ухо:

– Только не говори, бонни, что мое предложение тебя не соблазняет, что тебя не соблазняю я…

Она попыталась возразить, но он приложил длинный изящный палец к ее губам.

– Тот поцелуй в лесу доказывает, что мы с тобой прекрасно друг другу подходим. По крайней мере, в постели. И я намерен всецело сосредоточиться на своих супружеских обязанностях. Я не дам тебе уснуть, пока ты, обессилев от наслаждения, не запросишь пощады. Буду наполнять тебя снова и снова. И не пройдет и недели, как ты забеременеешь. Я…

– Хорошо! – вскричала она – лишь для того, чтобы остановить этот поток искушений, от которого внутри все сладко сжималось, а бедра сами собой раздвигались, тревожа больную ногу. – Я выйду за тебя замуж. Только… годовой доход вперед!

– Договорились, – без колебаний ответил он, и глаза его вспыхнули.

– И еще… – продолжала она. – Если ты согласен, то со свадьбой покончим как можно быстрее. Например, завтра.

Губы его изогнулись в поистине дьявольской ухмылке.

– Знай я, что для успеха переговоров нужно затащить тебя в постель – прямо бы с этого и начал!

– Я вовсе не… дело не в этом… то есть… я просто хотела тебя заткнуть!

«На самом деле, – напомнила себе Саманта, – спешить надо вовсе не потому, что я хочу поскорее с ним переспать. Есть неотложная необходимость…»

– Как пожелаешь, бонни. Вижу, тебе не терпится. Что ж, и я тоже тянуть не собираюсь!

– Не льсти себе! – отрезала она. – Я спешу вовсе не потому, что ты мне так понравился. Спешу только потому, что жизнь в Инверторне, под одной крышей с тобой, пока мы не женаты, погубит мою репутацию!

Он смерил ее скептическим взглядом.

– Милая, по-моему, ты не из тех, кто сильно беспокоится о своей репутации!

И здесь он ее поймал.

– Ну… да, конечно. Но… что подумает твоя мать?

– Вот это, кстати, важный вопрос, – нахмурился Гэвин.

– Не говоря уж о Каллуме, и Локрине, и… Кэлибриде!

Мысль о раненом друге пронзила ее внезапным стыдом: ведь до сих пор она о нем и не вспоминала! Еще одна ошибка, еще один укол совести.

– Не беспокойся, милая. С Кэлибридом все хорошо, он сейчас отдыхает, – успокоил ее Гэвин. – Имон чаще лечит животных, но если приходится, то может и человека заштопать.

Саманта с облегчением откинулась на подушку. Глаза ее отяжелели и закрывались сами собой – от изнеможения, от облегчения, от тяжести принятого решения. Мысли, еще недавно бегущие вскачь, теперь потекли медленно, словно пробиваясь сквозь толщу ила.

– Тебе надо поспать, бонни. – И он накрыл ее губы своими в удивительно нежном, почти целомудренном поцелуе. – Спи, а я все приготовлю. Думаю, выправить документы мы сумеем за несколько дней.

Поспать?.. Да, вот что ей сейчас нужно! Саманта с готовностью ускользала в забвение – прочь от слабости, от ноющей ноги, от огромных перемен, что с ней произошли.

Вдруг что-то тяжелое сдвинулось рядом. С трудом приоткрыв глаза, Саманта увидела, что Торн перекатился от нее в сторону и сел на краю кровати.

В следующее мгновение Саманта широко распахнула глаза, пораженная неожиданным и ужасным зрелищем. Гэвин Сент-Джеймс, повеса и гуляка с вечной улыбкой на устах, бесстыжий развратник и знаменитый соблазнитель – он носил на плечах тяжесть невообразимо глубоких шрамов. Длинные извилистые следы, словно от ударов кнута, перепахивали его мускулистую спину и плечи во всех направлениях. Впрочем, не все они были оставлены кнутом. Иные давнишние раны оканчивались расширениями или странными уголками на концах – словно их нанес ремень с пряжкой.

От этого зрелища у Саманты перехватило дыхание. С ужасом вообразила она, как выглядели эти раны, когда были свежи, когда кроваво зияли на истерзанной спине, словно вопя к небесам о безжалостной жестокости.

Охваченная состраданием столь глубоким, что запросто могла бы в нем утонуть, Саманта, словно во сне, потянулась к графу и коснулась его спины. Затем провела пальцами по изогнутому шраму с углом на конце – словно хотела стереть его своим прикосновением.

Кто сотворил такое с ним? Ненавистный отец? Быть может, из-за этого…

Но в тот миг, когда пальцы ее коснулись шрама, чары сострадания рассеялись. Молниеносно обернувшись, Гэвин схватил и больно сжал ее руку.

Недоуменно моргая, воззрилась она на лорда Торна…

И увидела вместо него чужака, свирепого и яростного. Ноздри раздувались, зеленые глаза пылали пламенем ада, мощные плечи, изуродованные шрамами, вздымались в ритме бурного дыхания.

Она хотела потребовать, чтобы он ее отпустил. Но еще сильнее хотела извиниться, объяснить, – мол, она не думала, что делает, когда потянулась к нему. В тот момент она только чувствовала.

Но то, что прочла Саманта в зеленых глазах, за стеной бушующего пламени, остановило ее слова, заставило их застыть комом в горле. В глазах этих она увидела боль – обнаженную, как и он сам. И враждебность. А за ней – глубоко-глубоко, почти не разглядеть – какую-то странную уязвимость.

– Не смей! – выпалил он.

Эти два слова прозвучали отчетливо и гулко – словно два камня упали на дно глубокого колодца. Больше он не сказал ни слова, но и так все было ясно. Не прикасайся! Не спрашивай! Не упоминай!

Да, этой раной он делиться не станет. И то, что с ним случилось, не будет обсуждать ни с кем и никогда.

Саманта прекрасно его понимала, такие раны имелись и у нее самой – хотя и не на теле.

– Не буду, – ровным голосом ответила она, а затем, зная по опыту, что так будет лучше всего, сменила тему. – Поблизости есть церковь? Я с тех пор, как приехала, еще ни одной не видела.

– В Рейвенкрофте есть часовня. – Торн саркастически усмехнулся и наконец-то отпустил ее руку. – Правда, священника отец прогнал еще до моего рождения. Но для того, чтобы заключить брачный союз, достаточно мирового судьи.

– Но ведь ты…

– Верно, я и есть судья, но не смогу венчать сам себя. Это дело исполнит Лиам. – Пламя в глазах графа утихло, уступив место мрачной тьме.

– Ты уверен, что это разумно? А он согласится?

– Почему бы и нет? – Торн пожал плечами, на которые Саманта очень старалась не смотреть. – Он лэрд и один из мировых судей, и это – его обязанность. Он не сможет не согласиться.

– Но… я хотела сказать… Ведь вы с ним не слишком-то ладите, верно? Ты даже хочешь отказаться от имени Маккензи.

– Верно, не слишком ладим. Но то, что Лиам должен для меня сделать, он сделает. Я знаю своего брата. – Торн вдруг умолк и смерил собеседницу подозрительным взглядом. – Милая, а ты-то что об этом знаешь? Ты ездила в Рейвенкрофт. Что тебе там обо мне наговорили?

Саманта не знала, что подтолкнуло ее к откровенному ответу. Быть может, решительно сжатые губы Торна или же тревога, которую разглядела она в его изумрудных глазах.

– Я слышала, что у тебя был роман с его первой женой Колин.

От Саманты не ускользнуло, что Торн поморщился, услышав это имя.

– Это правда? – спросила она.

– Правда, – отрезал он.

– А ты… Ты ее любил? Или поступил так, потому что ненавидел брата? – Вопрос этот вырвался словно сам собой, и Саманта тотчас же об этом пожалела, увидев, как темнота в глазах графа обратилась в непроглядный мрак.

– Если мы поженимся, тебе придется принять вот что… Есть три темы, на которые я не говорю и говорить не буду. Шрамы, отец и Колин Маккензи. Поняла?

– Поняла, – тут же кивнула Саманта.

Что ж, пусть хранит свои темные тайны, как она хранит свои. Более того, в том, что и его жизнь запятнана грехами, было какое-то странное утешение.

Быть может, оба они – грешники, не заслуживающие прощения.

Быть может, потому и заслужили друг друга.

Глава пятнадцатая

Гэвин не остался с ней именно потому, что слишком этого хотел. И еще потому, что эта девушка слишком много увидела.

Сжимая в объятиях трепещущее тело Элисон, он вновь поразился тому, как уязвим и беззащитен человек во время сна.

Странное дело… Скольких женщин он приглашал к себе в постель или нырял к ним в постели – и вовсе не видел в них угрозу! По крайней мере – до сего дня.

Гэвин торопливо оделся и направился в конюшни, наде-ясь, что быстрая скачка усмирит и погасит огонь, кипевший в крови. И он совсем не удивился, обнаружив в конюшне Каллума рядом с его верным конем Роуэном, недавно вынесшим Элисон из огня.

– Твой жеребец получит отборный овес, ячмень и зерно, – объявил Гэвин, когда Каллум оглянулся на него через плечо. – Он заслужил награду.

– Благодарю, – ответил Мак-Тайр, не переставая ритмичными движениями расчесывать блестящую гриву своего любимца. – А ты куда собрался в такую безбожную рань? В Эррадейле до рассвета ничего не разглядишь.

– Прежде Эррадейла заеду в Рейвенкрофт, – ответил Гэвин. – Имон еще спит?

– Да. Заштопав Кэлибрида, мой старик опрокинул стаканчик или два и теперь храпит в кресле. – Бросив на Гэвина красноречивый взгляд, Каллум спросил: – А что это тебя вдруг потянуло в Рейвенкрофт в такую рань?

– Значит, не ошибся я, когда сказал Элисон, что с Кэлибридом все в порядке, – пробурчал Гэвин.

На вопрос Каллума он не ответил, и тот, верно расценив его молчание, не стал настаивать.

– Жить будет, если только рана не загноится, – сказал Мак-Тайр.

– Вот и хорошо, – кивнул граф.

Каллум же похлопал жеребца по крупу и вышел из стойла, на ходу отряхивая пыль и конский волос со старых перчаток с обрезанными пальцами.

– О Деметрии я позаботился, – сообщил он. – Но в Рейвенкрофт тебе лучше ехать на другой лошади. Давай оседлаю.

– Сам справлюсь. – Гэвин отвернулся от странного, чересчур уж проницательного взгляда своего друга и, сняв с гвоздя упряжь, в серых предрассветных сумерках начал седлать арабского жеребца-полукровку.

Уже почти закончив, граф вдруг вспомнил кое-что – об этом он давно уже собирался спросить.

– Слушай, Каллум, – он повернулся он к другу, – а ты хорошо знал Элисон Росс, когда она была еще девочкой? Ну… здесь, в Эррадейле…

Внешнее бесстрастие на миг покинуло Каллума, и Гэвину почудилось, будто в золотистых глазах друга что-то промелькнуло. Но уже в следующее мгновение Каллум снова был невозмутим.

– Да, знал, – кивнул он.

Показалось ли ему – или Мак-Тайр и в самом деле крепко сжал зубы? «Черт бы побрал его лохматую бороду, сквозь нее ничего не разглядишь!» – подумал Гэвин.

– Помню, ты вечно жаловался, что эта девчонка тебе досаждает. Ты даже в Рейвенкрофт переселился, чтобы от нее избавиться, так?

Каллум снова кивнул.

– Да, так.

– Она сильно изменилась с тех пор?

Если бы Гэвин в этот момент не затягивал подпругу, а внимательно смотрел на друга, он наверняка заметил бы, что тот не случайно медлил с ответом.

– Та женщина, которую ты знаешь, ни в чем не походит на Элисон Росс, много лет назад покинувшую Эррадейл.

– Что ж, – вздохнул Гэвин, – жизнь порой творит с нами такое, что мы и сами себя не узнаем.

– Тоже верно.

Воцарилось долгое молчание. Наконец Гэвин, вскочив в седло, объявил:

– Я нашел способ заполучить Эррадейл!

– Вот как? – поднял брови Каллум. – И как, интересно, ты уговорил Сэм в тебя не стрелять?

– Все очень просто. – Гэвин оскалил зубы в волчьей усмешке. – Вместо этого я уговорил ее выйти за меня замуж! – Пришпорив коня, он вылетел в предрассветный зимний мороз, оставив друга посреди конюшни с раскрытым ртом.

Под копытами скакуна хрустела изморозь – поцелуи зимы, сплошь покрывавшие дорогу. Когда взойдет солнце, все растает, но сейчас земля и деревья по обочинам дороги сияли белизной и искрились, переливаясь в сером предрассветном свете и превращая Уэстер-Росс в какую-то сказочную страну.

Страна-то сказочная, вот только он, Гэвин, – не прекрасный принц. И не Ромео. А Элисон Росс – точно не принцесса.

Всю дорогу до Рейвенкрофта прошлое преследовало его по пятам. Сколько уже раз он проделывал этот путь среди ночи? Сколько раз, получив записку, стучался в потайную дверь северного крыла? Правда, порой преодолевал себя и оставался дома. Но чаще сдавался.

Перед той дверью и нашли тело Колин, низринувшееся с крепостной стены Рейвенкрофта. Он предлагал ей бежать вместе – она предпочла уйти одна.

Он вспоминал, как мчался в Рейвенкрофт тогда, десять лет назад, когда до него дошла весть о ее самоубийстве. С тех пор дорога в Рейвенкрофт стала для него неразлучна с отчаянием, и яростью, и бешеной скачкой во тьме.

Но сейчас, направляясь в Рейвенкрофт, он думал об иных трагедиях – о них напомнили нежные пальчики Элисон Росс, прикоснувшиеся к его изрытой шрамами спине.

Разумеется, она не первая увидела его шрамы. Переспав с бесчисленным множеством женщин, едва ли он смог не появляться перед ними обнаженным. Порой, когда ему не хотелось об этом говорить, он гасил весь свет, или не снимал рубашку, или завязывал девушке глаза. Порой же, находясь в более разговорчивом настроении, сочинял какую-нибудь историю – достаточно нелепую, чтобы собеседница ей поверила. Якобы на Борнео они с Каллумом попали в плен к пиратам. Или же: в юности, путешествуя по мусульманскому Востоку, он провел несколько месяцев в зиндане. А вот любимая сказочка: совершил паломничество в монастырь с необычайно суровым уставом и провел там целый год, жестоко истязая собственную плоть в надежде, что это избавит его от блудной страсти.

Говори что угодно – только не правду.

Женщины упивались этими россказнями, а потом раздвигали ноги и гладили неровную поверхность его шрамов; в минуты же страсти впивались в них ногтями.

Почему же сейчас простое прикосновение, окрашенное лишь любопытством, вызвало у него такую бурную реакцию?

Быть может, потому… потому что на какой-то драгоценный миг он забыл о своих шрамах. Забыл, что их нужно прятать или придумывать им объяснение. А потом вдруг понял: если уж просишь женщину разделить с тобой жизнь, то легкомысленными байками от нее не отделаешься.

А может быть, все дело в том, что она хотела его пожалеть – он видел это в ее огромных глазах.

И еще… Казалось, она хотела найти подтверждение тому, что он не так уж плох. Хотела найти извинение его поступкам.

Но какие тут могут быть извинения? А эти шрамы оставил на нем тот же человек, который убил ее отца. И если они и в самом деле намеревались делить имя и ложе, то этот разговор следовало оставить.

Навсегда.

Саманта совершила в жизни немало опасных поступков, но в такую авантюру, пожалуй, еще не ввязывалась. Один неверный шаг – и ее ждет полная и позорная гибель.

Интересно, к какому из девяти кругов ада она себя только что приговорила?

Полуприхрамывая, полуподпрыгивая, обеими руками прижимая к себе ночной горшок со рвотой, пробиралась она к окну в спальне графа Торна. Чтобы не бродить совсем голой, завернулась в одеяло – и теперь рисковала споткнуться и вывернуть содержимое горшка на себя. Наступая на больную ногу, она каждый раз морщилась от боли. На верхней губе у нее выступил пот, слезы щипали глаза. Но Саманта, стиснув зубы, продолжала свой путь. Иной дороги не было.

При одной мысли о том, что граф Торн застанет ее в таком положении, она готова была умереть от стыда. И не только от стыда. От ужаса.

Что если он почувствует к ней отвращение? Или – и того хуже – догадается, что с ней происходит…

О господи, только не это!

Наконец Саманта добралась до стены. Привалилась к ней всем телом, вознося молитву к небесам о том, чтобы никто не шатался сейчас под окном. Используя локоть как рычаг, она водрузила горшок на широкий каменный подоконник. Распахнула окно и взглянула вниз, на земли Инверторна. Взглянула – и увидела рай.

Не знай она, что это не так, могла бы вообразить, что Инверторн парит в облаках. И над лесом к северу, и над болотами к югу от замка клубился серебристо-белый туман, влажный и густой, как овечья шерсть. На западе же бледное сияние неба сливалось с темной лазурью океана; где-то там, за горизонтом, знала Саманта, скрывались Гебридские острова. Их изумрудную зелень можно было разглядеть из Рейвенкрофта, но с берегов Гэйрлоха и Инверторна они оставались невидимы.

Зима наполнила воздух морозной свежестью, запахом хвои и можжевельника. И этот терпкий запах, висевший в холодном и влажном воздухе, волшебным образом успокоил ее измученный желудок. Прикрыв глаза, Саманта, кажется, впервые за много лет вдохнула полной грудью.

Вот оно, это место. Прекрасный замок в облаках. Башни из серого камня, что возвышаются над горными лесами и туманами дольше, чем существовала ее родная страна. Сколько сражений видели эти башни! Сколько осад!

Это должно что-то значить, верно? Быть может, здесь она и впрямь найдет… Как Элисон назвала по-шотландски «убежище»?

Comraich.

Красивое слово. Но распространяется ли право убежища на нее? Не на шотландскую наследницу Элисон Росс, а на безвестную Саманту Мастерс из Невады, перекати-поле, одну в целом свете?

Лгунью! Грабительницу! Убийцу!

В этот миг, глядя немигающим взором в туман, Саманта ужасно хотела стать… другой женщиной. Не оказаться где-то еще, не жить другой жизнью, нет. Ей хотелось быть здесь и сейчас, находиться в этой спальне, принадлежавшей, быть может, самому прекрасному и самому надменному мужчине из тех, что когда-либо порождали шотландские горы и закалял огонь. Но только не быть при этом Самантой Мастерс. Превратиться в какую-нибудь изящную безупречную леди с целым букетом – как бишь говорила Мена Маккензи? – талантов и достижений. Что если такая женщина сумеет очаровать Гэвина Сент-Джеймса? И даже побудит его к чему-то большему, чем быть «иногда верным»…

Застонав сквозь зубы от отвращения к самой себе, Саманта сжала свою ношу обеими руками, готовясь ее опустошить. Руки, мозолистые от работы, казались грубыми даже в сравнении с фарфоровыми ручками ночного горшка.

Черт, когда она успела сделаться такой сентиментальной дурехой? Ясно же, что брак с лордом Торном долго не продлится. Это просто отчаянный шаг в отчаянной ситуации, единственный способ выжить. Она же почти ничего о нем не знает – только то, что он известный бабник, безжалостный соперник, что готов на все ради достижения цели и еще… Она знала, что он – человек слова.

Саманта сама не понимала, откуда именно она это знала. Просто знала. Чувствовала. В этих стенах, созданных ради защиты того, что считали своим поколения и поколения шотландских дворян, легко было поверить: Гэвин Сент-Джеймс тоже защищает то, что считает своим.

Саманта вполголоса пробормотала проклятье – так бывало почти всегда, когда она вспоминала, что сейчас действительно нуждалась в защите. Но это ненадолго. Пока не заживет нога. Пока ребенок не появится на свет. Пока она не получит первую и, может быть, вторую выплату – годовой доход с Эррадейла.

Пока Гэвину она не надоест… что, разумеется, произойдет, и довольно скоро.

Так что ей стоило заранее подумать о будущем.

За спиной у нее заскрипели петли тяжелой старинной двери. В панике, думая лишь о том, чтобы не соскользнуло одеяло, Саманта выпустила горшок из рук.

– О черт! – прошипела она. – Чтоб тебя…

Словно зачарованная, проследила она за тем, как горшок исчезает в тумане. А затем обернулась, вцепившись в свое одеяло и лихорадочно соображая, как объяснит Гэвину, зачем встала с постели.

Прежде всего следовало понять, что он успел увиде…

Однако новая фигура, появившаяся в высоком дверном проеме, безмерно ее удивила.

Это была женщина. Маленькая хрупкая женщина с пышными волосами редкого цвета, напомнившего Саманте о песке в восьмидесяти милях от родного дома – там, где пропеченная солнцем пустыня Невады встречалась с соляными равнинами Юты.

Темное золото волос, испещренное прожилками седины, было зачесано наверх и уложено в безупречную и довольно сложную прическу. Женщина держалась прямо, как фарфоровая куколка, и производила впечатление такой же хрупкой. Белоснежная кожа ее давно не видела солнца, и в спальню она вплыла, словно не касаясь ногами пола.

– Мисс Росс, у вас все хорошо? – Шотландский выговор в устах женщины был мягче, чем у мужчин, и в голосе ее звучала забота.

«Нет! Ничего не хорошо – и вы бы только знали, насколько!» – мысленно прокричала Саманта.

Однако ведь… Она ведь жива, она выжила. А все остальное приложится.

– Все прекрасно, благодарю вас, – солгала Саманта.

– Вот это меня удивляет. Женщина почти в одиночку отбилась от злодеев, была ранена, получила предложение руки и сердца, причем все это – в одну ночь. И у такой дамы после всего этого все прекрасно?! – Пожилая леди повернула голову в сторону Саманты и чуть-чуть наморщила изящный носик. – Мисс Росс, вам нездоровится?

В тот миг, когда незнакомка повернулась к окну и Саманта увидела поразительные глаза цвета дубовых листьев, она ясно поняла две вещи. Во-первых, женщина слепа. Во-вторых, это мать Гэвина Сент-Джеймса.

Но они ничем не напоминали друг друга. Гэвин – словно выкован из стали, мать же его казалась почти невесомой – как шепот ветерка. Но эти глаза – невероятные зеленые глаза!.. Нет, тут ошибки быть не могло.

– Я просто… м-м… – Саманта осеклась и, стиснув зубы, схватилась за подоконник.

Как только боль позволила ей вздохнуть, она одной рукой – второй все же еще цеплялась за одеяло – закрыла окно и задвинула задвижку. Хотела даже закрыть ставни, но передумала, вспомнив, что мать графа ничего не видела.

– Мне просто дуло из окна, – солгала она, тут же почувствовав, что голос ее звучал на редкость неубедительно.

Все с тем же безмятежным лицом пожилая леди сделала три шага вперед и нащупала спинку высокого кресла – одного из кресел, изящно расставленных вокруг камина. Кивнув, она проговорила:

– Да, понимаю, дорогая. В наших краях с запада всегда дуют холодные ветры. Поэтому все хозяйственные постройки расположены по другую сторону Инверторна. Ведь замок и высокие стены защищают их от ветров с моря. С этой же стороны башни, вплоть до самого морского берега, только луга, леса и болота. Зато из окна открывается прекрасный вид, верно?

– Да, в самом деле.

Саманте показалось, что женщина как-то слишком уж много говорила. Может, нервничала? Но с чего бы этой благовоспитанной леди нервничать? Хм… странно… Но так или иначе, Сэм вздохнула с облегчением, узнав, что злополучный горшок, скорее всего, навеки сгинет где-нибудь в болоте. Приободрившись, она начала медленный и мучительный путь по холодному каменному полу обратно в постель.

– А вы… ищете лорда Торна? – поинтересовалась она. – Он уехал, но я не знаю, куда именно.

«Боже, какой идиотизм! Поймана почти голой в спальне жениха его матерью, едва не застигнута во время своего отвратительного поступка и, кажется, выкрутилась только потому, что эта женщина ничего не видит! А что если она полагает, что мы любим друг друга?» – со вздохом подумала Саманта.

– Я пришла не к сыну. Я пришла познакомиться с женщиной, которую мой сын скоро назовет своей женой. – И пожилая леди ласково улыбнулась месту, до которого Саманте оставалось еще три мучительных шага.

– Ох, черт… то есть… о боже… разумеется! Как жаль, что он уехал, не предупредив меня! – Помолчав, Саманта добавила: – Я… я Элисон Росс, но друзья называют меня Сэм.

Хм… наверное, следовало что-то сделать. Какой-нибудь вежливый жест… реверанс…

Да нет, какой еще реверанс?! Она же слепая! Все равно не увидит. Черт, черт, черт! Может, просто пожать ей руку или поцеловать?.. Хотя нет, это точно лишнее… Впрочем, пересечь просторную спальню Саманте сейчас было не легче, чем переплыть на каноэ Атлантический океан. Нога в любой момент могла окончательно выйти из строя, и все, чего она сейчас хотела – добраться наконец до этой чертовой кровати! Теперь она изменила свое мнение насчет лауданума и, пожалуй, за хорошую дозу готова была правую руку отдать.

– А я – леди Элинор Меган Маккензи. – Проведя рукой по спинке кресла, леди Элинор нащупала следующее, за ним еще одно – и так, ощупью, продолжала свой путь к кровати. – Но вы, если хотите, можете называть меня мамой. Разу-меется, если не думаете, что ваша мама стала бы возражать.

Саманте вдруг стало жаль бедную женщину. Но поспешить ей на помощь она не могла – сама едва держалась на ногах и думала только о том, как добраться до безопасной гавани.

«Мама?» Уже давно ей не приходилось звать кого-либо мамой…

– Моя мать скончалась, – объяснила Саманта, зная, что это верно и для матери Элисон.

– Я знала ее, – опустив длинные ресницы, проговорила леди Элинор. – И мне всегда было так жаль… – Тихо вздохнув, она вернулась к предыдущей теме. – А ведь Гэвин не сказал мне, что собирается на вас жениться. Но знаете, у слепых очень обостряется слух, так что едва ли в этом замке может произойти что-то такое, о чем бы я не слышала.

Саманта добралась наконец до кровати и со вздохом облегчения рухнула на постель. Вздох перешел в стон, когда, схватившись обеими руками за изголовье, она попыталась устроиться поудобнее. Постель была в полном беспорядке – но по крайней мере теплой и безопасной. Натянув на себя одеяло, Сэм лежала, отдуваясь и изнемогая от боли. Молчание затягивалось, и она в конце концов решила спросить:

– А вы… вы Маккензи или Сент-Джеймс?

Леди Элинор осторожно двинулась к постели, и Саманте показалось, что та считала шаги. Блестящий серебристый пеньюар, развевающийся при ходьбе, придавал ей сходство с плывущим в небесах ангелом.

Добравшись до кровати, леди осторожно присела на край и лишь затем ответила:

– Сент-Джеймс – моя девичья фамилия. Я не могу исключить себя из числа Маккензи, хотя именно так поступил Гэвин. В конце концов, я вдовствующая маркиза Рейвенкрофт, и боюсь, от этого титула мне не убежать.

– Я… мне очень жаль. – Другого ответа Саманта придумать не смогла.

– Что ж, по крайней мере, этот титул я честно заслужила, – с неожиданной горечью заметила леди Элинор. Но уже в следующий миг она вновь вежливо улыбнулась.

– М-м… – Сэм не знала, что сказать.

Наступило короткое молчание, затем леди Элисон вновь заговорила:

– Для меня не тайна, почему Гэвин так внезапно решил жениться на вас, мисс Росс. Вы происходите из старинной и уважаемой семьи, и обеим нам известно, как отчаянно Гэвин хочет заполучить Эррадейл.

Так она понимала, что это брак по расчету! Отлично. Это очень все упрощало.

– Вопрос в том, почему вы согласились выйти замуж за моего сына? Он… он не вовлек вас в беду? – многозначительно спросила пожилая леди. – И не связано ли это с тем, что вы выбрасывали в окно, когда я вошла?

– Ну… э-э…

«О господи! Боже, пожалуйста, пусть все это будет просто ночной кошмар!» – мысленно завопила Саманта.

– Вы его любите? – продолжала вопрошать вдова. По счастью, ответа на предыдущий вопрос она ждать не стала.

Несколько секунд Саманта мучительно думала над ответом. И наконец, решила сказать правду. Для разнообразия. В конце концов, сколько можно врать?

– Нет, не люблю. – Черт, да он ей даже не нравится! – Но я… мы… мы нужны друг другу.

– Что ж, думаю, это и к лучшему, – кивнула собеседница.

Саманта уставилась на нее, раскрыв рот. Пожалуй, сильнее она удивилась бы только в том случае, если бы Господь Бог собственной персоной спустился с небес и вернул леди Элинор зрение.

– Не поймите меня неправильно, Сэм… надеюсь, мне можно называть вас Сэм? Я очень хочу, чтобы мы с вами стали подругами! Так вот, мой сын – прекрасный человек, но если вы ждете от него любви, преданности или, простите, верности, то он станет вам ужасным мужем.

– Я ничего такого не жду, – прошептала Саманта.

Леди Элинор снова кивнула.

– Знаете, это не его вина, – продолжала она. – И не отцовское наследие. Нет, Гэвин пошел совсем не в отца. И я уверена, он никогда не поднимет на вас руку! Но… он был, да и остался таким чувствительным мальчиком, и сердце его столько раз разбивалось вдребезги, что, должно быть, уже не в человеческих силах собрать и склеить осколки.

На лице леди Элинор читалась такая боль за сына, что Саманта, на миг забыв обо всем, потянулась к ней и сжала ее руку.

– Я понимаю, леди Элинор… мама. У нас с Гэвином просто взаимовыгодное соглашение. Честно говоря… Если бы он отдал мне сердце, я… не уверена, что смогла бы что-то дать взамен.

– Жаль, но за вашу откровенность я вам благодарна, – с грустной улыбкой сказала леди Элинор.

Саманта не припоминала, чтобы когда-нибудь так откровенно говорила даже с другом, не говоря уж о незнакомке. Было в этом разговоре что-то странное, и тревожное, и невыразимо горькое.

– Должна признаться, я была поражена, когда Элис сообщила мне, что в нашу семью войдет меткий американский стрелок, – с улыбкой продолжала вдова. – Какое испытание вы перенесли! Я на вашем месте просто застыла бы от ужаса и безропотно позволила бы себя убить.

– Мне повезло, что ваш сын вовремя нашел меня, – поспешно ответила Саманта, радуясь, что леди Элинор не видела, как порозовели ее щеки от столь приятного комплимента. – А кто такая Элис? – спросила она, желая перевести разговор на какую-нибудь более безопасную тему.

– Моя горничная и компаньонка. Ее помощь для меня бесценна. Она – мои глаза, а иногда и уши. О вас она много слышала.

– И что же именно? – Саманта насторожилась.

– Что вы женщина умная и бесстрашная, что много знаете и умеете. Что отлично ездите верхом и – в этом мы недавно убедились – метко стреляете. Что мой сын страшно на вас злится, однако называет вас «бонни».

– О… – Саманта поднесла руку к пылающим щекам, чувствуя себя немой, как та рыба, что приносил ей на ужин Каллум.

– Хотела бы я познакомиться с вами прежде… – Леди Элинор прикрыла глаза, словно желая скрыть боль. – В юности я считалась лучшей наездницей от Кейп-Рэта до самого Арджайла. Но это было до… до того, как вышла замуж за лэрда Рейвенкрофта. Я показала бы вам короткую дорогу через болота. Вместе мы поднялись бы на Гришем-Пик, на самую высокую его вершину, откуда видна почти вся горная Шотландия до самого Инвернесса.

О, значит, леди Элинор слепа не от рождения! Саманте хотелось спросить, как она потеряла зрение, но что-то подсказывало: услышав ответ, она о своем вопросе она тотчас пожалеет.

Внезапно распахнулась дверь, возвещая о появлении нового посетителя. И Саманта, и леди Элинор вздрогнули от неожиданности.

– Не зря говорят, что уэстерросские красавицы прекраснее женщин всей земли, не считая Тир-На-Ног! И то, что я вижу перед собой, это подтверждает, – послышался громкий басовитый голос с певучим ирландским акцентом.

Каллум, как правило, был загадочен и мрачен, но отец его, Имон Монахан, как видно, обладал совсем иным темпераментом. Он постоянно улыбался и шутил, а в уголках его глаз играли веселые морщинки. Борода же была не рыжая, как у Каллума, а уже почти седая, не в цвет с черными волосами. И сам он, по-видимому, был таким же, как его голос, – громогласным, веселым, простым и приятным человеком.

– К-красота – не всегда б-благословение, мистер Монахан. – Лицо леди Элинор оставалось бесстрастным, однако рука крепко, до боли сжала пальцы Саманты. И странно, почему леди вдруг начала заикаться?

– А всегда ли она в глазах смотрящего, а, миледи? – Имон Монахан обращался к маркизе, но подмигнул Сэм, а та поспешила натянула одеяло на обнаженные плечи.

Леди Элинор промолчала. И как-то сгорбилась, вся сжалась – словно старалась стать меньше и незаметнее. Саманта поняла, что это был неосознанный защитный жест.

Несколько долгих мгновений Имон не сводил с маркизы пристального взгляда. Казалось, его золотистые глаза читали эту женщину как открытую книгу – и не могли от нее оторваться.

Сейчас в лице отца Саманта узнавала сына. То же одиночество, что у Каллума, та же скрытая тоска. По чему – или по кому – тосковал Каллум? Этого, наверное, не знал никто. В случае же Имона ответ был очевиден.

– Зашел проведать пациентку, – с улыбкой объяснил ирландец. – В Эррадейле из вас попытались сделать решето, так что долгонько мне пришлось вас штопать! Право, удивительно, что в Локрина так и не попали, а он ведь из вас троих – самая легкая мишень! – И он похлопал себя по тугому животу, ясно свидетельствующему о пристрастии к пирогам и вечернему элю.

Несмотря на боль в ноге, Саманта рассмеялась.

– Мистер Монахан, вы бы его видели! Как этот толстяк бежал – только пятки сверкали!

– Не удивляюсь. В отчаянном положении люди порой делают такое, чего прежде и представить себе не могли. – Ирландец в удивлении заморгал, заметив, что с лица Саманты внезапно исчезла улыбка.

– Я… я лучше пойду. – Леди Элинор поднялась с места. И движения ее разительно изменились: теперь эта грациозная леди шла так, словно кости и мышцы плохо ей повиновались.

– И оставите эту милую леди наедине с незнакомцем, да еще и в постели? – улыбнулся ей Имон. Он снова улыбался, но в голосе его слышалось недовольство.

– Вы – не незнакомец, мистер Монахан, – ответила леди Элинор, понемногу продвигаясь к дверям.

– Но девушка-то меня совсем не знает, – все так же, с улыбкой, возразил Имон. – А чтобы проверить швы, мне придется поднять до колена ее ночную сорочку. Представьте, какой скандал! Что скажет ваш сын? Хуже того, что скажет королева?!

– На мне нет ночной… – начала Сэм, но, перехватив выразительный взгляд Имона, умолкла.

Элинор же явно поколебалась.

– Я… Можно позвать Элис… – пробормотала она.

Широкие плечи Имона опустились – почти так же, как несколько мгновений назад плечи Элинор.

– Хорошо, миледи, – проговорил он спокойно и ласково, словно успокаивая испуганного ребенка. – Пойду и приведу сюда Элис. Она сейчас внизу, на кухне, а вам не стоит в одиночку спускаться по крутым лестницам.

Он поставил у кровати сумку, которую принес с собой, и повернулся, собираясь уйти.

– Вы надолго уходите? – поинтересовалась Саманта, стараясь, чтобы голос ее звучал слабо и болезненно. – Я сегодня сделала страшную глупость – попыталась ходить. И теперь нога болит так, словно ее проткнули раскаленной кочергой!

– Боже милостивый! – издав этот сочувственный возглас, леди Элинор вернулась к кровати, нащупала руку Саманты и сжала ее. – Милая моя, я и не подозревала, что вам так больно! Мистер Монахан… Имон, вы должны немедленно что-то с этим сделать! Вдруг в рану попала инфекция? Сэм, у вас нет лихорадки?

Саманта бросила на Имона заговорщический взгляд. Тот же ответил ей скептическим взором.

По-матерински нежная рука провела по плечу и щеке Сэм, затем нащупала ее лоб.

– Нет, лихорадки, кажется, нет, – жалобно отвечала Сэм. – Просто очень болит нога. Может быть, вы посидите со мной и подержите за руку?

– О, разумеется, милая! Не брошу же я вас, когда вам так больно! – Обернувшись, маркиза с тревогой спросила: – Имон, вы можете чем-то ей помочь?

От Саманты не укрылось, что уже дважды леди Элисон назвала «мистера Монахана» по имени.

– Думаю, смогу, – ответил Имон.

Пытаясь скрыть улыбку, Саманта приподняла одеяло и обнажила перевязанную ногу. Нога, черт бы ее побрал, действительно болела – хоть и не так сильно, как в тот раз, когда Сэм, неуклюжая пятнадцатилетняя девчонка, вечно путающаяся в собственных длинных ногах, споткнулась и полетела прямо на раскаленное тавро для клеймения скота. Ох, как тогда было больно! В память об этом приключении на бедре у нее осталось клеймо – круг и в нем буква Т.

– Как Кэлибрид? – спросила она, пока Имон осторожно разматывал ее повязку.

– Утром пришел в себя. Попросил пить, а потом принялся ругаться на Локрина. Ничего, этот старый пер… – Тут Имон покосился на леди Элинор, все еще гладившую Саманту по волосам. – Этот старый ворчун еще покоптит небо!

– Я очень рада, – ответила Саманта. – Он стал мне другом.

А в следующий миг она зашипела от нестерпимой боли – Имон принялся ощупывать швы.

– Воспаления нет, красноты тоже, – с удовлетворением заметил он. – Хороший знак! Дать вам еще лауданума, прежде чем я нанесу целебный бальзам?

Саманта покачала головой и скорчила гримасу.

– Утром меня тошнило – кажется, от него.

Не правда, но и не совсем ложь. Даже в нынешнем ее состоянии, даже среди этих доброжелательных людей ей следовало быть очень осмотрительной и думать, прежде чем что-либо сказать.

– Да, такое иногда бывает. Тогда от лауданума лучше отказаться. Если использовать его долго, можно к нему привыкнуть.

– А целебный бальзам? – спросила Саманта.

– Им я смазываю раны у лошадей, чтобы не охромели. Мой бальзам творит чудеса! – С этими словами Имон извлек из своей сумки посудину с мерзкой на вид густой жижей цвета болотной грязи и погрузил в нее пальцы.

– Что это? – И Саманта, и Элинор поморщились от резкого запаха.

– Всего понемногу. Чеснок, лаванда, мед, благословленный волчец и еще… – Ирландец ненадолго задумался, затем сказал: – И еще кое-что, о чем вам беспокоиться не стоит.

– Но я… – Саманта снова зашипела от боли и свирепо уставилась на Имона – без предупреждения он плюхнул щедрую порцию бальзама прямо ей на рану!

Конюх в ответ лишь сверкнул белозубой улыбкой и пожал плечами, – мол, жалуйся не жалуйся, а уже поздно!

Вскоре Саманте пришлось признать: сомнительный «бальзам» действительно действовал. После первого шока боль в ноге и впрямь начала утихать.

– Не беспокойтесь, милая, рана не так глубока, как мы боялись. Пуля не прошла навылет, а лишь задела ногу. Сквозной раны нет, так что все быстро заживет. И бегать будете, как раньше!

– Слава богу за благую весть! – воскликнула Элинор, ободряюще похлопав девушку по руке.

Саманта же радостно улыбнулась. Ничто не угнетало ее так, как беспомощность. Можешь ходить – значит, сможешь и убежать.

А что-то подсказывало ей, что бежать придется, и, быть может, очень скоро. Если ее и не настигнет разоблачение, то до нее доберутся братья Мастерсы. Да, она поверила Гэвину, когда тот обещал ей защиту, но ей не хотелось полагаться на него дольше, чем будет необходимо. Потому что… Ну, просто на всякий случай. Возможно, для того, чтобы новый ее брак с обаятельным красавцем не окончился так же, как предыдущий.

Однако Саманта тут же сказала себе: для мрачных размышлений сейчас не время. И она постаралась отвлечься, наблюдая за тем, как Имон пытался очаровать леди Элинор.

– Слышали ли вы новость, миледи? У Великого Скотта родился еще один жеребенок!

– Прекрасная новость! – вежливо откликнулась Элинор.

У Саманты создалось впечатление, что ее вежливость и безмятежность – всего лишь маска, ставшая привычной за долгие годы. Быть может, и за годы замужества за свирепым лэрдом Хеймишем Маккензи.

– Его назвали Призрак, – продолжал конюх. – Призрак Великого Скотта. Что вы об этом скажете?

– Остроумное имя, – отозвалась маркиза.

– Да, очень. И жеребенок просто замечательный! Послушный и ласковый. Шкурка же – мягче не бывает, словно те мягкие бархатные кресла, что я поставил вам в солярий несколько месяцев назад. Обожает яблоки и сахар. Не забудьте об этом, если во время дневной прогулки вы с Элис решите заглянуть на конюшню!

– На конюшне, мистер Монахан, мне давно уже делать нечего, – пробормотала леди Элинор.

Имон кивнул, шумно сглотнув. А крупные мясистые руки его тем временем быстро и умело перебинтовывали Саманте ногу.

– Хм, да… что ж… Знаете, я слышал, невеста вашего сына ездит верхом по-мужски!

Леди Элинор нахмурила брови.

– Сэм, это правда?

Саманта кивнула, чувствуя себя здесь безнадежно чужой.

– Может быть, это не совсем прилично, но так безопаснее, – объяснила она.

– Это верно, – согласился Имон. – Да и лошадью так управлять легче.

– А мне никогда не позволяли… – начала леди Элинор – и тут же умолкла.

– Но ведь теперь вы сама себе хозяйка, – мягко заметил Имон. – И можете делать, что пожелаете.

– Да, верно, – тихо – словно про себя – проговорила леди Элинор. И снова умолкла.

Тут Имон закончил свою работу и с улыбкой поднялся.

– Ну что ж, юная леди, скоро я поставлю вас на ноги!

– Поскорее бы! – ответила Саманта, улыбнувшись в ответ.

– На случай, если будет болеть, оставлю вот это снотворное. Примите его на ночь. И я слышал, вас можно поздравить! Кто бы мог подумать, что лорда Торна все-таки удастся заманить к алтарю?

– Никто его не заманивал. Мы просто… просто договорились, – твердо ответила Сэм.

– Что ж, все равно поздравляю. Если что-то понадобится, не стесняйтесь звать меня. Всего доброго, мисс Росс. – Ирландец крепко пожал девушке руку.

– Всего доброго, мистер Монахан.

Несколько мгновений конюх колебался, затем, решительно повернулся к леди Элинор.

– Миледи… – Тут Имон взял маркизу за руку и запечатлел поцелуй на хрупкой бледной кисти.

Леди Элинор ахнула, но не отдернула руку. Незрячие глаза ее округлились и стали огромными, как изумрудные блюдца.

А на лице Имона отразилась нескрываемая радость, поэтому Саманта решила еще немного ему помочь.

– Мистер Монахан, – заговорила она, – раз Элис внизу, то, может быть, вы проводите мою свекровь вниз по лестнице?

– Нет-нет! – Элинор вскочила на ноги. – Не хочу отнимать у мистера Монахана драгоценное время…

– Я с радостью, – заявил Имон. – Надо обязательно вам помочь.

– Он прав, мама. Лестницы здесь слишком длинные и крутые, – с невинным видом заметила Саманта. – И потом… Я проголодалась. Может быть, вы распорядитесь, чтобы мне принесли из кухни чего-нибудь перекусить?

– Да, но… Я могла бы подождать… – пробормотала Элинор, нервно сцепив руки.

Саманта заметила: ту руку, что поцеловал Имон, она прикрывала другой, но вовсе не для того, чтобы стереть поцелуй – скорее хотела подольше его сохранить.

Тут Имон – в крестьянской рубахе и потертом жилете, но галантный, как самый благовоспитанный джентльмен, – аккуратно продел ее нежную руку в изгиб своей и негромко проговорил:

– По-моему, вы и так слишком долго ждали.

На сей раз громко сглотнула Элинор. Но тут же овладев собой, она неуверенными шажками двинулась вперед. Длинноногий Имон подлаживался под ее шаг.

– Мистер Монахан! – позвала Саманта. – Спасибо вам за все!

У порога ирландец обернулся и взглянул на девушку так, словно она сотворила чудо.

– И вам спасибо, – тихо ответил он.

Саманта откинулась на мягкие, как облако, подушки и, вдыхая запах мужчины, которому они принадлежали, прислушалась к доносившимся из-за двери голосам.

– Скажите, мистер Монахан, сын Великого Скотта такой же темно-соловой масти, как его отец? – светским тоном спрашивала вдовствующая маркиза. Как видно, хорошие манеры помогли ей преодолеть робость.

– Совершенно такой же, миледи, – отвечал басовитый голос, в котором слышалась нескрываемая радость. – Только в хвосте и в гриве у него немало серебристых волос.

– Поэтому его и назвали Призраком?

– Вы совершенно верно все поняли, миледи.

– Что ж, пожалуй, имя мне нравится…

Вскоре голоса затихли вдали, растворились в гулких холлах Инверторна.

Саманта огляделась вокруг. Так вот она какая – та спальня, куда легендарный граф Торн приводил легионы своих возлюбленных! Комната эта оказалась совсем не такой, какой ей представлялась. Ни драпировок, ни бархата, ни шелков. Ничего мягкого, красочного и соблазнительного.

Это была спальня мужчины – мужчины-охотника. Перед камином вместо ковра – несколько шкур. Холодные каменные стены лишь кое-где украшены пейзажами. На простых, но искусно сделанных столиках и полках вдоль стен расставлены странные фигурки, скульптуры и зарисовки. Откуда он все это привез – из Африки или, может быть, из Индии?

Невозможно было поверить, что здесь спит Гэвин Сент-Джеймс! От него Саманта ожидала спальни, достойной Казановы, Людовика Четырнадцатого или еще какого-нибудь прославленного жуира и покорителя сердец.

Но Инверторн оказался совершенно иным.

Как и его хозяин.

Разумеется, он бессовестный эгоист. Очаровательный и опасный повеса – особенно опасный для женщин. Прекрасный падший ангел.

Но еще он – просто мужчина. Мужчина с семьей, которая его любит.

И с разбитым сердцем.

Глава шестнадцатая

Уже на следующее утро, проснувшись под шум дождя, Саманта решила, что свадьба ее станет катастрофой. Разве не дурная примета – выходить замуж в дождливый день?

Правда, в день, когда она подписала бумаги и обменялась брачными клятвами с Беннетом, светило солнце – так что эта теория себя не оправдала. Быть может, несчастье приносит не дождь – оно просто неотступно следовало за Самантой Мастерс. Да, похоже, что так…

После пробуждения ее осмотрел Имон, который объявил, что Саманта на пути к выздоровлению. И он вручил ей трость, чтобы она могла ходить. Тростью Саманта немедленно и воспользовалась – отправилась в уборную и там опустошила желудок как приличный человек.

Трость оказалась весьма удобным приобретением. По крайней мере, Сэм успешно дохромала до туалета, а потом до камина, где ее ждал поднос с завтраком. Она съела бутерброд с девонширскими сливками и вареньем, выпила целую кружку обжигающего чая, почистила зубы и лишь затем в изнеможении опустилась в кресло.

Господи, как же она радовалась, что не придется идти к алтарю!

Будущего мужа Саманта в глаза не видела – с тех пор, как вчера днем, вернувшись из Рейвенкрофта, он сообщил, что его брат маркиз Рейвенкрофт прибудет в Инверторн, дабы официально заключить между ними брак.

Саманта попробовала почитать у камина. Потом попробовала подремать – в последнее время она уставала быстрее обычного. Но через несколько часов неотступное беспокойство подняло ее на ноги.

Завернувшись в одеяло, словно в шаль, она дохромала до порога. Распахнула дверь, петли которой, похоже, нуждались в смазке еще во времена якобитского восстания. Осторожно выглянула наружу. В холле никого не было. Морщась от боли в ноге и от холода каменного пола, Саманта побрела босиком по коридору.

По счастью, она привыкла терпеть боль.

В западной башне Инверторна имелись лишь три комнаты и небольшой холл с винтовой лестницей, ведущей вниз. Спускаясь по лестнице, Саманта держалась за стену, чтобы не упасть, и не отрывала глаз от выщербленных древних камней у себя под ногами. И пол, и стены здесь были испещрены царапинами и выбоинами. Быть может, это – следы войн?

К тому времени, как она одолела три пролета, ладони ее вспотели, пот выступил и на верхней губе. В ногу же словно вцепились несколько скорпионов. Однако то, что увидела Саманта на нижнем этаже Инверторна, заставило ее врасти в пол – так врастает в землю столетнее дерево.

Гэвин стоял в арке главного входа, стоял боком к ней. И он был в таком дорогом и шикарном костюме, какого она никогда еще не видывала. При этом он неотрывно на что-то смотрел, на что именно – Саманте с ее места было не видно.

И тут ее осенило – она вдруг поняла, почему с утра льет дождь. Не иначе, ангелы плакали от его красоты! Темный костюм-тройка и сияющий белый галстук придавали Гэвину какой-то новый ореол. Он больше не казался диким необузданным шотландцем, теперь это был безупречный джентльмен… и от того еще более опасный.

Его сияющие золотом волосы были аккуратно подстрижены и уложены. К тому же исчезла вечная щетина, так что обнажилась совершенно убийственная ямочка у него на подбородке.

Ох, если бы Саманта не держалась за стену, при этом зрелище она едва ли устояла бы на ногах.

Помоги ей боже! Кажется, она влюбилась в Гэвина Сент-Джеймса! Как легионы женщин до нее. И без сомнения, их будет еще очень много.

Вот об этом ей придется постоянно помнить! Помнить, что она не вправе спрашивать, например, где он провел ночь – верность не входила в условия сделки. Даже после свадьбы он обещал быть лишь «иногда верным». Что же говорить о ночи до свадьбы?

Но какая ей разница? Никакой. Ей наплевать.

Она думает только об одном – о безопасности. Своей и ребенка, растущего в ее чреве.

Вокруг графа суетились несколько безупречно одетых лакеев. Затем из западного холла появился дворецкий. Он обменялся взглядом со своим господином, а затем исчез из поля зрения.

Забыв обо всем на свете, Саманта любовалась Гэвином – непоколебимым утесом посреди бушующего моря вокруг. Сейчас, в костюме, на фоне рыцарских доспехов на стене, он казался особенно серьезным, пожалуй, даже мрачным. В широких, гордо развернутых плечах, в напряженной шее угадывалось предчувствие чего-то зловещего. Он словно готовился к битве.

Лицо на первый взгляд было спокойным, но челюсти – стиснуты. И пульсировала жилка на виске. И казалось, что он с трудом сдерживал какие-то гневные слова, так и рвавшиеся с его губ.

И тут Саманте вдруг почудилось, будто какая-то часть ее существа, почти незнакомая, властно призывает ее окликнуть Гэвина, подойти к нему, коснуться ладонью его щеки и разгладить эту хмурость ласковыми прикосновениями. Хотелось сказать: что бы ни заставляло его так хмурить брови – это не страшно, все будет хорошо.

Ох, что же она за дура! И вовсе не потому, что испытала такое желание, а потому, что едва ему не поддалась. Остановило ее лишь одно соображение, причем довольно неожиданное – его имя.

Как к нему теперь обращаться? Лорд Торн? Ну нет, она скорее умрет, чем еще раз назовет его «лордом»! Гэвин? Но достаточно ли они близки, чтобы звать друг друга по имени?

Впрочем, они станут близки очень скоро. Сегодня ночью.

От почти неминуемого обморока при мысли о скорой близости с Торном Саманту отвлек громкий звук – грохот отодвигаемого старинного засова.

Словно зачарованная, следила Саманта, как суровый и непреклонный шотландец, за которым она подглядывала, на глазах у нее начал меняться. Сначала появилась улыбка, а затем вся его фигура как бы расслабилась. Несколько раз он повел плечами, потом тряхнул руками в белых перчатках. И только тут Саманта поняла, что до этого Гэвин сжимал кулаки.

Словно актер перед выходом на сцену, он готовился играть свою роль. В каждом движении чувствовалась целеустремленность и многолетняя практика, каждый поворот головы, каждое сокращение мускулов было продумано и вытвержено наизусть.

На какую-то кошмарную долю секунды Саманта задалась вопросом: за кого она выходит замуж? За того грозного человека, который едва не сломал ей руку, когда она коснулась его спины? За того, кто недавно смотрел на дверь взглядом варварского вождя, готового бросить в бой свое дикое войско? Или за того обаятельного гедониста, каким он притворялся на людях?

– Кого я вижу! – громко воскликнул Гэвин. Порочная усмешка его стала прямо-таки дьявольской. – Англичане наступают!

Англичане? О чем это он? Саманта сделала неуверенный шаг вперед.

– Дорогой мой Торн! – так же тепло приветствовал его грудной женский голос. – Как я рада тебя видеть! Знаю, что это просто формальность, но я не могла пропустить твою свадьбу!

Этот чувственный голос с безукоризненным английским выговором Саманта узнала за долю секунды до того, как в поле ее зрения шагнула сама Мена Маккензи в винно-красном вечернем платье. С радостной улыбкой она протягивала руки навстречу столь же радостному лорду Торну.

Гэвин прижал маркизу к себе – гораздо теснее, чем следовало бы – и склонил голову, чтобы запечатлеть поцелуй на ее пухлых губах.

С губ же Саманты сорвался протестующий вскрик, но он был заглушен звуком, донесшимся с порога, и звук этот очень походил на рычание.

К чести леди Рейвенкрофт, она вовремя повернула голову, и губы Гэвина мазнули ее по щеке. При этом маркиза увидела Саманту – и, вырвавшись из объятий Гэвина, шагнула к ней.

– О, мисс Росс! Рада снова вас видеть! – проговорила она, быстрым машинальным жестом утирая щеку. Вид у нее был смущенный, пожалуй, даже виноватый.

– Добрый вечер, леди Рейвенкрофт. – Холод в голосе Саманты удивил всех, не исключая и ее самой. Однако этот поцелуй совершенно неожиданно возбудил в ней подозрение и ревность.

Гэвин же резко повернул голову почти на сто восемьдесят градусов. И взгляд его, обращенный на Саманту, был настолько красноречив, что она, судорожно сглотнув, невольно отступила на шаг.

– Что ты здесь делаешь? – проговорил граф сквозь зубы, все напускное очарование разом покинуло его.

Саманте оставалось лишь притвориться, что это его очевидное недовольство нимало ее не задевает.

Тут с порога раздался глубокий низкий голос, полный ядовитого сарказма:

– Если это образчик твоего прославленного обаяния, Торн, то радуйся, что хотя бы внешней красотой Бог тебя не обделил!

– Лиам, ты обещал вести себя как следует! – бросила Мена через плечо человеку, который для Саманты оставался невидимым. Затем она поспешила к Саманте, на ходу стягивая черные лайковые перчатки. – Гэвин, конечно же, имел в виду, что жених не должен видеть невесту до свадьбы. Это не только не совсем прилично, но и предвещает несчастье.

– Неприлично? – переспросил Гэвин. – На ней ночная сорочка моей матушки, и, бог свидетель, никаких неприличных мыслей она не вызывает. – Гэвин небрежно пожал плечами и, возвращая на место фальшивую улыбку, продолжал: – Да и потом, то, ради чего мы собрались здесь сегодня, – это не имеет ни малейшего отношения к счастью. И чем быстрее мы с этим делом разделаемся, тем лучше.

«Чем быстрее разделаемся, тем лучше», – мысленно повторила Саманта. Эти слова могли бы всерьез ее задеть, не чувствуй она то же самое.

Однако ее смущал его взгляд. Страстный взгляд лорда Торна – в полном противоречии с его словами – не отрывался от ее груди, где распахнулась шаль, и от расстегнутых верхних пуговок сорочки. На миг сквозь его внешний лоск проступило – в выражении лица, по крайней мере, – какое-то искреннее чувство… похожее на голод.

– Да будет тебе известно, я спустилась, чтобы найти себе что-нибудь еще кроме ночной сорочки твоей матушки! – в запальчивости ответила Саманта. – Все мои вещи сгорели на пожаре, а если ты рассчитываешь, что я соглашусь выходить замуж в таком виде, когда сам ты разодет, как французский денди, то… ой!

Она не ожидала, что он подхватит ее на руки. Это случилось совершенно неожиданно. Только что стояла на твердом полу – а в следующий миг вознеслась в воздух. Гэвин подхватил ее своими могучими руками, словно мешок с песком, и понес по винтовой лестнице наверх.

– Отпусти меня! – задыхаясь, потребовала Сэм.

– Ну уж нет! – процедил он сквозь зубы.

Женщина поумнее, пожалуй, на ее месте испугалась бы. Но…

– Хватит с меня твоих «нет», черт бы тебя побрал! – заорала она. – И, кстати, где мои револьверы?

– Женщина, помолчи!

– А невеста у тебя с характером! – послышался сзади голос лэрда, а затем – его же смешок. И это явно не улучшило мрачного настроения Гэвина.

– Настоящее свадебное платье тебе не требуется, – заговорил он тоном родителя, которого вывел из терпения капризный ребенок. Как граф умудрялся дышать ровно и говорить спокойно, взбираясь наверх по крутой лестнице, – этого Саманта никак не могла понять. – Я приказал Элис подобрать для тебя что-нибудь из нарядов матушки и подогнать по размеру, – добавил он вполголоса.

– Видимо, она этого не сделала! – закричала в ответ Саманта. – Со вчерашнего дня я не видела ни одной живой души. Кроме Имона… Тебя, кстати, тоже не видела! – добавила она, остро сознавая, что говорит как ревнивая жена. – С самого пожара я даже не мылась, только обтиралась губкой. В волосах у меня наверняка копоть и сажа, хотя запаха не чувствую – все перебивает вонь Имонова чудотворного бальзама. И я не прошу свадебного платья или чего-то этакого, но вот пара чистых кальсон была бы очень кстати. Потому что сейчас, к твоему сведению, панталон на мне вообще нет!

Тут граф споткнулся, остановился и смерил ее взглядом, способным расплавить камень.

– О черт… – пробормотал он вполголоса. А затем разразился потоком слов, которых Сэм не поняла, но безошибочно определила их общее значение.

Именно в этот момент Саманта решила выучить гэльский. Как видно, этот язык был богат ругательствами, ибо Торн не умолкал, пока не донес ее до дверей спальни.

– А со второй леди Рейвенкрофт у тебя тоже роман? – спросила Саманта.

Об этих словах, как и о многих других, она пожалела, едва их произнесла. Пожалела не только потому, что Гэвин чуть ее не уронил.

– С Меной?! – На лице его отразилось искреннее удивление – и, как ни странно, Саманте сразу полегчало. – Вообще-то это не твое дело, но… С чего, черт возьми, ты взяла?.. Только потому, что она – жена моего брата?

– Потому что видела, как ты ее обнимал и как пытался поцеловать. Мне показалось, что твои чувства далеки от родственной привязанности.

– Необязательно, – ухмыльнулся Гэвин. – Это небольшое представление было предназначено для брата.

– Хочешь сказать… ты просто его дразнил?

– И вовсе не думал, что это увидишь ты.

Что ж, не извинение, конечно… но довольно близко. Впрочем, извинений Саманта и не ждала – мужчины никогда не просили у нее прощения.

«И потом, – сурово напомнила она себе, – он вовсе не обязан передо мной извиняться. Он вообще ничем мне не обязан».

– Кажется, я ему не слишком понравилась, – заметила Саманта. Гэвин усмехнулся в ответ, а она добавила: – А на тебя он прямо-таки зарычал!

Остановившись посреди просторной спальни, Торн склонил голову и глянул ей в лицо. В сардонической усмешке его появилось что-то теплое, искреннее… Саманта не сомневалась: сейчас она его порадовала – это было понятно по ямочке, появившейся на левой щеке.

– Это уж точно! – воскликнул он.

От неудобной позы у Саманты затекла шея. Сэм машинально опустила голову на плечо графа, лишь в следующий миг сообразив, что этот жест мог быть истолкован как выражение симпатии.

– Шея устала, – поспешно объяснила она, не понимая, почему Торн не поставит ее на ноги. И почему она так не хотела, чтобы он ее отпускал.

Какое-то время они стояли молча. То есть стоял он, а она-то покоилась у него на руках, чувствуя себя очень маленькой и, как ни странно, защищенной. Да-да, очень странное чувство, когда изучаешь чужое тело не пальцами… а как-то иначе.

Плечо, к которому она прильнула щекой, под тканью дорогого пиджака – круглое и твердое. Спиной и бедрами она ощущала мощные мускулы, напряженные под тяжестью ее веса. Боком же прижималась к его торсу, наполненному силой.

Снова подняв глаза, Саманта увидела, что за полуприкрытыми веками Торна бушевала свирепая изумрудная буря, и зрелище это наполнило ее трепетом, наполнило страхом… и восхищенным.

– О боги, как же я хочу, чтобы этот день поскорее закончился! – вполголоса, но яростно пробормотал он.

«Этот день…» День их свадьбы. Которой он, как видно, рад еще меньше, чем она.

Тихонько вздохнув, Саманта приказала себе не раскисать. Еще не хватало обижаться на его отношение! Надо твердо запомнить, кто он такой: Гэвин Сент-Джеймс, самый прославленный распутник со времен Калигулы! Человек, в постели у которого перебывало больше шлюх, чем у Бенджамина Франклина.

Разумеется, он не хотел жениться! С чего вдруг? Он хотел только одного – заключить с ней сделку. Наследница Эррадейла для него – бесплатное приложение к земле. Небось, уже думает как бы поскорее сделать ей ребенка и с облегчением вернуться к прежней донжуанской жизни… Кстати, интересно, как будет по-гэльски «донжуан»?

Что ж, ее это устраивало. Целиком и полностью!

Так почему же, черт возьми, он никак не поставит ее на пол?

Послышался осторожный стук в дверь. Гэвин резко развернулся, и Саманте пришлось крепко вцепиться в него.

На пороге появилась леди Рейвенкрофт, а за ней Саманта с удивлением увидела лакея с большим чемоданом.

– Надеюсь, я вам не помешала? Когда услышала о том, что произошло вчера в Эррадейле, то сразу поняла: должно быть, все ваши вещи погибли в огне. И я очень беспокоилась за вас, – добавила маркиза.

Она вошла, озираясь с нескрываемым удивлением. Суровая, подчеркнуто мужская обстановка спальни, очевидно, поразила ее не меньше, чем Саманту.

Сэм не смогла бы объяснить, почему именно, но мысль о том, что Мена Маккензи вошла сюда впервые, безмерно ее порадовала.

Маркиза подала знак лакею, приказывая поставить чемодан.

– Разумеется, вещи из моего гардероба вам не подойдут – в них вы просто утонете! Но у маркиза есть взрослая дочь от первого брака. Ее зовут Рианна, и она унаследовала высокий рост Маккензи. Я привезла вам несколько юбок и блузок, которые она носила в юности, до того, как… раздобрела. Такой тоненькой, как вы, она не была никогда, но я захватила с собой несколько поясов – думаю, этой беде они помогут.

В несколько широких шагов Гэвин донес Саманту до кровати, осторожно усадил и повернулся к маркизе.

– Прелестная англичанка, ты просто ангел! – объявил он. – Демон-горец определенно тебя не заслуживает!

– Многие так говорят, – лукаво подмигнув, ответила Мена. – А теперь иди, Гэвин, и оставь нас вдвоем. Через полчаса твоя невеста будет выглядеть вполне пристойно.

– Когда закончите, пришли за мной, – пробормотал Торн.

«Выглядеть вполне пристойно…» – мысленно повторила Сэм. Верно, на большее надеяться не стоило. Особенно по контрасту с потрясающей, роскошно-чувственной красотой Мены. Маркиза напоминала настенные росписи, которые Саманта видела в Денвере, в оперном театре, куда как-то раз ходила вместе с Беннетом. Такие же роскошные тела с чувственными изгибами, такой же взгляд словно издалека, такие же яркие краски – рыжие волосы и зеленые глаза…

Даже кожа маркизы будто светилась каким-то внутренним светом. «Что этому причиной? – спрашивала себя Саманта. – Деньги? Дорогие кремы и прочая косметика? Или счастье? А может быть, любовь?»

– Что ж, оставляю ее в твоих… умелых ручках. – С этими словами Гэвин поднес одну из упомянутых ручек к губам и вышел, прикрыв за собой дверь.

Черт, сможет ли она вынести, если он так и будет у нее на глазах флиртовать с кем попало? Или даже… не с кем попало. А только с пышногрудыми красавицами.

Едва они остались наедине, Мена поспешила к ней, села рядом на кровать и, взяв ее за руку, проговорила:

– С тех пор как вчера на рассвете Торн примчался в Рейвенкрофт, я с ума схожу от беспокойства. Он сказал, что вы ранены! А Эррадейл сожжен дотла. Скажите, бога ради, с вами сейчас все в порядке?

– Да, все хорошо. Мне повезло, рана поверхностная.

– Слава богу! – с чувством воскликнула Мена. – А потом Торн заявил, что сегодня вы выходите за него замуж и нужен Лиам, чтобы совершить церемонию – иначе придется ждать лицензии из Глазго. Знаете, я чуть в обморок не упала! Что же до Лиама… Он, по-моему, согласился только от неожиданности и из любопытства. Ужасно удивился!

– Не он один… – пробормотала Саманта.

Мена бросила на нее испытующий взгляд.

– Можете представить себе мое удивление? Особенно… если вспомнить наш совсем недавний разговор.

Саманта задумалась о том, какую линию поведения лучше выбрать. Возбуждать у маркизы подозрения ей не хотелось. Но еще больше не хотелось делать вид, что она по уши влюблена в Гэвина – как тысячи дурочек до нее.

– После нашего разговора многое изменилось, – осторожно ответила она.

– Послушайте, если дело в деньгах или в том, что вам теперь негде жить, то вот что я вам скажу… В округе найдется множество мужчин, которые с радостью помогут вам согнать скот. А жить вы можете в Рейвенкрофте – сколько пожелаете, хоть до конца жизни. Я уже поговорила с Лиамом, и он более чем согласен!

– Согласен спасти меня от замужества за своим братом?

– Я не это хотела сказать. – Меня виновато опустила глаза.

– Но подумали.

– Просто… просто, знаете, мне случалось видеть, как браки, заключенные ради наследства или еще какой-то материальной выгоды, кончались бедой. Торн – хороший человек, но… тяжелый. И в семье у нас… В общем, ситуация…

– Я знаю о Колин, – мягко перебила Саманта. – Но, черт возьми, отец Гэвина убил моего отца! По-моему, сложнее ситуации просто быть не может! – «Это ложь, – напомнила она себе. – Моя реальная ситуация намного, намного сложнее».

Однако при виде искренней озабоченности на лице леди Рейвенкрофт ревность Саманты отчасти рассеялась.

«Допустим, я соглашаюсь на предложение Мены, – думала Сэм. – Проходит время, и у меня начинает расти живот. Что дальше? Согласится ли маркиза приютить блудницу – или выгонит меня вон, как Смиты выгнали Клару, свою родную дочь?» Четырнадцатилетней беременной девочке позволено было вернуться в семью только после того, как она «искупила свой грех», выйдя замуж за отца ребенка…

Саманта подозревала, что и в Англии, и в Шотландии отношение к незамужним матерям не слишком отличалось от американского.

– Этот брак… выгоден нам обоим, – заверила она. – Мне нужна защита и помощь с Эррадейлом.

– Но Лиам был бы только рад…

– Мне нужен муж, – снова перебила ее Сэм. – И нужен годовой доход, который граф мне обещал. А Инверторну нужен наследник. Буду откровенна: я поклялась, что не отдам Эррадейл в руки лэрда Маккензи, а нынешний лэрд Маккензи – ваш муж. И если дело дойдет до суда, то велика вероятность, что поместье достанется ему. Так что сегодня я выхожу замуж за Гэвина Сент-Джеймса.

Мена с тревогой всмотрелась в лицо собеседницы, но не увидела ничего, кроме решимости.

– Что ж, дорогая, пусть будет так, – проговорила она, сжав руку девушки. – Тогда давайте одеваться.

Глава семнадцатая

«Ведь ясно же, первая мысль жениха при виде невесты должна быть не о том, есть ли на ней панталоны», – думал Гэвин. Но если честно… После ее слов о них он ни о чем другом уже не думал.

Он чувствовал себя идиотом из-за того, что сам не сообразил, чего ей не хватало. И еще – ублюдком. Потому что даже сейчас не мог не думать о том, что у его красавицы-невесты под рубашкой ничего не было.

Да-да, она расхаживала по многолюдной комнате без панталон! И никто об этом не знал, кроме него! Черт возьми, это невероятно эротично.

Мена первой вошла в кабинет, где уже собрались немногочисленные свидетели церемонии.

Гэвин стоял по правую руку от брата – как на настоящей свадьбе. Каллум и Имон, оба в поношенных, но чистых парадных костюмах ирландских цветов, держались слева – как свидетели. Мать же слегла с мигренью, но Гэвин знал: истинная причина ее отсутствия – Лиам. От отца Рейвенкрофт унаследовал мощный бас, и один звук его голоса, так похожего на голос Хеймиша Маккензи, мог вызвать у маркизы сердечный приступ.

– Я просил послать за мной, когда невеста будет готова. – Гэвин нахмурился, взглянув на Мену.

– Мы и сами справились. – Мена распахнула дверь пошире. – Жених должен ждать невесту у алтаря – так положено. И незачем без нужды нарушать традиции.

Гэвин привык насмехаться над всякими романтическими выдумками. Однако он пересмотрел свое мнение, едва в дверях появилась его невеста – удивительная красавица, мгновенно пресекшая его дыхание и выкачавшая весь воздух из груди.

Наряд ее оказался скромен, но женщину, облаченную в этот наряд, трудно было бы назвать простушкой. Блузка с высоким воротом цвета тумана в горах… Длинная темно-синяя узкая юбка с волнами оборок, напоминающими водопад… Широкий пояс, подчеркивавший неправдоподобно тонкую талию… Пряжка же украшена изображением чертополоха – символа Шотландии… Иных украшений на Элисон не было, но Мена сотворила какое-то чудо с ее пышными волосами: зачесала их наверх и приколола к ним вместо вуали простое белое кружево.

Да и к чему украшения? Глаза Элисон сверкали ярче сапфиров. Губы могли бы посрамить рубины. А кожа, расцелованная солнцем, мягко сияла, словно светилась изнутри.

Она не была красивее всех красавиц, каких случалось видеть Гэвину. Не была ни самой изящной, ни самой соблазнительной, ни самой безупречной. Вместо букета – трость, вместо бриллиантов на пальцах – мозоли. В глазах же – скорее вызов, чем соблазн. А на языке куда больше яда, чем меда. Но… о боги, никого еще Гэвин не желал так, как ее! Едва она вошла, лицо ее осветилось каким-то неожиданным светом. На долю секунды все существо его потянулось к ней – к этому чудесному сиянию.

Но в следующий миг Гэвин понял: на него она даже не взглянула.

– Кэлибрид! – воскликнула она и захромала налево, туда, где сидел в старом кресле его матери Кэлибрид – с верным Локрином рядом. – Как ты?.. Зачем же ты встал?

Бледное, изможденное лицо Кэлибрида перекосилось в гримасе, которая могла бы сойти за улыбку.

– Если ты достаточно оправилась, чтобы выходить замуж, то и я достаточно оправился, чтобы посмотреть, как Локрин поведет тебя к алтарю! Да и как я могу пропустить вашу свадьбу? Я ведь этих двух бродяг, – кивнул он в сторону Гэвина и Каллума, – знал с тех пор, как они вот этакими махонькими были! Помню, сам учил их в ножички играть!

Саманта по-девичьи прижала руку ко рту.

– Локрин, это правда? Ты поведешь меня к алтарю?

– Только не вздумай реветь! – сурово заявил Локрин, погрозив ей пальцем. – Терпеть не могу, когда девчонки воют. Так что смотри – никаких слез. Поняла?

– Обещаю. Никаких слез.

– Ну… тогда ладно. – Локрин поправил свой круглый клетчатый берет, пригладил помпон, затем протянул ей руку. – Пошли, пока старина Кэлибрид не испустил дух и не испортил нам праздник!

– Не дождешься, старый козел! – парировал Кэлибрид. И вдруг, охнув, схватился за бок. Но тут же выпрямился и с воинственным видом добавил: – Я еще тебя переживу!

– Это мы еще посмотрим! – крикнул Локрин. И тут же повел Саманту к письменному столу, за которым уже занял место мирового судьи Демон-горец. – А вот и невеста, лэрд, – объявил он. – Эх, хороша! Жаль отдавать какому-то сопляку!

– Понимаю твои чувства, – звучным басом отозвался Лиам.

Гэвин же неотрывно смотрел на Элисон, стараясь понять, какое впечатление произвел на нее Лиам Маккензи. Старший брат был больше его – во всех отношениях. Выше, крупнее, шире в плечах, а лицо – более грубое, варварское, без классической чеканности черт, как у младшего брата. Силен и крепок, но без изящества. Мышцы крупнее, но не так четко выражены. А волосы и глаза – цвета полночной мглы. Как у отца.

Гэвин не любил смотреть на брата и радовался, что здесь не было матери – один его голос мог бы довести ее до нервного срыва.

Хотелось бы знать, о чем думала сейчас его невеста, взиравшая на Лиама с неожиданной храбростью? В конце концов, перед ней сидел наследник человека, убившего ее отца! Но в ее взгляде было только любопытство.

– Рад наконец-то познакомиться с вами, мисс Росс, – сказал Демон-горец.

– И я, – коротко ответила Элисон, наклонив голову.

Мена, став рядом с мужем, метнула в сторону Гэвина тревожный взгляд, но тут же отвела глаза.

– Мисс Росс, в добром ли вы здравии – телесном и духовном? – спросил лэрд.

При этом вопросе Элисон вскинула голову.

– А вы, милорд? – спросила она.

По комнате пронесся шепот изумления. А Демон-горец, едва заметно дернув верхней губой, проговорил:

– Не обижайтесь, мисс Росс, но мы опасаемся, что Торн мог принудить вас к браку против вашей воли. Я здесь для того, чтобы спасти вас, если понадобится.

– Ты здесь для того, чтобы нас поженить! И ни для чего больше! – рявкнул Гэвин.

Лиам молчал, не сводя с невесты полночно-черных глаз. Наконец произнес:

– Леди, я жду ответа.

У Гэвина перехватило дыхание. Он молча наблюдал за тем, как мерились взглядами – словно в поединке – единственная женщина, которую ему так и не удалось соблазнить, и единственный мужчина, которого так и не удалось простить.

В этот миг в тусклом свете дождливого дня Гэвин разглядел в Элисон то, чего не замечал прежде. Он увидел в ней не только отвагу и настойчивость, но еще и силу.

Вокруг ее лазурных глаз залегли темные круги. В небольшой складке у земляничных губ чувствовалось напряжение. Хрупкие плечи словно поникли под тяжестью тысячи скорбей. Но она, стоя перед человеком, способным одним взглядом рассеять легионы врагов, смотрела прямо ему в лицо, и в глазах ее не было страха.

В этот миг Гэвину вдруг страстно захотелось, чтобы ушли все – особенно брат. Захотелось сжать Элисон в объятиях и рассказать ей все. Пусть узнает, кто он, каков он на самом деле! Пусть поймет его так, как никто никогда не понимал! Как никто не пытался понять.

Все женщины смотрели на него, многие даже глазели, но ни одна, черт бы их побрал, ни одна его не видела!

Он хотел поклясться, что даст ей отдых и покой, пока не сотрутся эти черные круги у нее под глазами. Что снимет с ее плеч тяжкий груз. Что рядом с ним ей никогда больше не будет страшно и больно. Никогда она не почувствует себя преданной. Никогда больше ни с чем ей не придется справляться в одиночку. Он не просто подарит ей свою любовь – он, как истинный охотник, принесет труп любого, кто осмелится ей угрожать, и бросит к ее ногам. Избавит ее от призраков прошлого, от горя и боли…

Но она на него так и не взглянула.

Сердце Гэвина отчаянно заколотилось в груди, когда Элисон, по-прежнему глядя Демону-горцу прямо в глаза, отчетливо и громко ответила:

– Я всегда поступаю по собственной воле. И сегодня я выхожу замуж, потому что так хочу.

Саманта молча смотрела на свою подпись, пока мрачный великан, прозванный Демоном-горцем, ставил на брачном свидетельстве свою.

Таких людей, как Лиам Маккензи, Роберт Смит, ее приемный отец, называл «быками». На взгляд Саманты, если он и был хорош собой, то лишь в той мере, в какой походил на Гэвина, – и лишь так, как тень походит на реальность. Очертания те же, но тень всегда больше и темнее. Должно быть, нелегко Мене любить такого человека! Но ведь и его кто-то должен любить…

«Элисон Росс», гласила подпись. Чужое имя – и почерк не ее. Рука так дрожала, что подпись вышла по-детски неуклюжей. Уж не подумают ли они, что она совсем недавно научилась писать?

Саманта чувствовала на себе пристальный взгляд Гэвина, но сама почему-то не спешила поднять на него глаза. Наверное, боялась растерять остатки решимости. Слишком уж он красив, чтобы выходить за него замуж. Слишком эгоистичен. Слишком опытен. И, возможно, слишком стар для нее.

Кстати, а сколько ему?

Господи, вот уж это точно должна знать жена о муже! Так сколько же ему лет? Саманта не сомневалась: ему, по меньшей мере, было на десяток больше ее двадцати четырех.

Она предчувствовала, что совершает страшную ошибку, но всякий раз, когда над каменными сводами замка грохотал гром, сердце ее тянулось к Гэвину. Да уж, возможно, здравым умом она все-таки похвастаться не может.

– Очень хорошо, – проговорил лэрд Маккензи. – Но документ ничего не значит, пока не произнесены брачные клятвы.

– Здесь полно свидетелей, и все они оценят, если ты заткнешься и просто сделаешь свое дело, – процедил Гэвин.

– Ладно, хорошо. Если не передумали… Тогда соедините руки, – приказал Лиам. Назвать его тон «неласковым» значило бы сильно ему польстить.

И лишь теперь Саманта осмелилась бросить взгляд на жениха. Он протянул ей руку, лицо же его оставалось бесстрастным. Но во всей фигуре графа чувствовалось едва сдерживаемое напряжение, которого Саманта не могла понять. Быть может, гнев? Нет, кажется, что-то и кроме гнева. В глазах его, сверкавших изумрудными молниями, было какое-то отчаянное желание, и Саманта не могла взять в толк, почему никто, кроме нее, этого не замечал.

Неужели никто не видел, что его усмешка… слишком уж мрачна? А за бесстрастным фасадом бушевала гроза не хуже той, что сейчас грохотала и сверкала молниями за окном замка?..

Гэвин Сент-Джеймс стал и громом, и молнией, и Саманта почти всерьез опасалась, что сила его страстей разрушит замок, спалит дотла.

Она машинально потянулась к нему и прижала ладонь к его ладони. И тут же рука его, большая и сильная, стиснула ее пальцы железной хваткой, словно заковав в оковы.

Еще никто и никогда не держал Саманту так крепко, с таким молчаливым отчаянием! И, не раздумывая ни секунды, она ободряюще сжала в ответ его руку.

Тут взгляды их встретились – и Саманте вдруг стало легче дышать. Она поняла, что порадовала Гэвина, и почему-то почувствовала от этого огромное облегчение.

Лэрд Маккензи – по лицу его было понятно, что он с большим удовольствием распоряжался бы на собственных похоронах, чем на этой свадьбе, – раскрыл старинную книгу и начал читать:

– Элисон Росс, вступаете ли вы в брак без принуждения, свободно, по своей доброй воле?

– Ты уже спрашивал, и она уже ответила, – проворчал Гэвин.

– Так положено, это часть церемонии. – Лиам указал на книгу.

– Да, – ответила Саманта.

– А ты? – Лиам повернулся к брату.

– И я, – почти не шевельнув губами, ответил Гэвин.

– Готовы ли вы с любовью принять детей, которых пошлет вам Бог, и воспитывать их в законе Его?

– Разумеется! – почти с отвращением бросил Гэвин.

Саманта снова бросила на него взгляд, ожидая увидеть на лице презрительную усмешку. Она была уверена, что этот обет он дает не всерьез. Однако, взглянув на него, была поражена: еще ни разу не видела она на его лице такой решимости.

– Вы тоже должны ответить, – подсказал ей Лиам.

Саманта машинально положила руку на живот.

– Да… да, и я, – ответила она.

– Хорошо. – Лиам повернулся к брату и словно пригвоздил его к месту презрительным взглядом. – Гэвин Сент-Джеймс, берешь ли ты эту женщину себе в законные жены? Обязуешься ли…

– Да, беру, – прервал Гэвин.

– Прежде чем отвечать «да», приятель, дай мне закончить. Там в тексте есть над чем подумать. Особенно тебе.

Лэрд перелистнул страницу и начал читать по книге очень медленно, с каким-то злорадным удовлетворением.

– Но ведь незачем… – пробормотал Гэвин.

Лэрд возвысил голос, перекрывая возражения Гэвина:

– Клянешься ли быть верен ей в горе и радости, в болезни и здравии, любить ее, почитать и заботиться о ней, пока безвременная, но неизбежная смерть не разлучит вас?

Каждое слово, которое он выделял голосом, походило на кинжал, наносящий удар точно в цель. К концу вопроса Гэвин сжимал руку Саманты так, что она морщилась от боли.

К его чести, заметив это, он тотчас ослабил хватку.

«О господи! – думала Саманта. – Что за мелодрама?! Старший брат женит младшего, любовника своей первой жены!» Быть может, это даже показалось бы ей смешным, не взирай братья друг на друга со злобой чудовищ, готовых ринуться в бой. Но если между ними начнется схватка, понимала Саманта, то непременно пострадают невинные – прежде всего, она сама.

– Клянусь! – прорычал Гэвин.

– А вы, мисс? Зная о пригодности, вернее – о полной непригодности лорда Торна к роли мужа, готовы ли вы, Элисон Росс, взять этого… мужчину… в свои законные мужья? Клянетесь ли быть ему верной отныне и пока он не утратит к вам интерес… хм… в радости, но скорее в горе, в богатстве – или когда он растратит ваше состояние, в здравии – или, уж простите, в сифилисе, пока, ко всеобщему облегчению, смерть не разлучит вас?

– Ах ты сукин… – начал Гэвин, шагнув вперед.

– Клянусь! – ответила Саманта, повысив голос, чтобы перекричать и брань Гэвина, и протесты Кэлибрида и Локрина, и испуганный вскрик Мены.

Лишь отец и сын Монаханы оставались спокойны, только одинаковые золотистые глаза их полнились одинаковыми чувствами – изумлением и тревогой.

– Хорошенько подумайте, мисс! – драматически понизив голос, призвал ее лэрд. – Вы уверены?

– Она сказала «да»! – прошипел Гэвин. Щеки и скулы его пошли пятнами едва сдерживаемой ярости.

– Если кому-нибудь известна причина – или множество причин, – по которым этот человек не заслуживает жены, скажите об этом сейчас или молчите вечно! – продолжал лэрд.

– Если ты немедленно не объявишь нас мужем и женой, я убью тебя голыми руками! – прорычал Гэвин.

– Где твой плед и ее кушак? – продолжал Демон-горец, очевидно, нисколько не смущенный угрозой. – Как ты собираешься принимать жену в клан?

– Твой плед – на тебе. – Гэвин ткнул пальцем в сторону килта Лиама.

– Я говорю о твоем пледе. – Все нотки сарказма исчезли из голоса лэрда, теперь он был убийственно серьезен. – О пледе цветов Маккензи.

– Лиам, мы одеты так, как одеты. Заканчивай церемонию и убирайся из моего замка.

– Я не объявлю вас мужем и женой, Торн, пока не увижу на вас цветов Маккензи. Где они?

– У тебя на заднице, лицемерный ублюдок!

– Торн, хватит! – взмолилась Мена.

В этот миг Саманта поняла, почему Лиама Маккензи прозвали Демоном. Черные глаза его вспыхнули яростным адским огнем, и он шагнул вперед, явно обуреваемый жаждой крови.

Саманта не обвинила бы Гэвина в трусости, если бы он отступил. Но Гэвин не отступил – напротив, тоже сделал шаг вперед.

– Через несколько месяцев я перестану быть Маккензи, – объявил он со злорадным торжеством. – И твоей власти над Инверторном и Эррадейлом настанет конец.

Сейчас два разъяренных горца стояли лицом к лицу. Саманта же мысленно восклицала: «О боже! Неужто мне предстоит овдоветь во второй раз, не успев толком выйти замуж?!»

– Что ты сказал? – Лицо Демона-горца словно окаменело.

Граф же усмехнулся и заявил:

– Дело решено и закончено, Лиам. Я выхожу из клана Маккензи. Не хочу больше носить это запятнанное имя.

– Но это невозможно!..

– Вполне возможно. Даже легко. Все, что от меня требовалось, – прийти на совет кланов и заявить обо всех тех преступлениях, жестокостях, бесчинствах, что совершали лэрды Маккензи против меня и других людей – в прошлом и в настоящем. Поверь мне, брат, список был длинный, и у меня нашлось немало свидетелей!

Саманте и прежде случалось видеть, как на лице Гэвина проступали высокомерие и жестокость, но впервые она увидела его в настоящей ярости. Впервые это бушующее зеленое пламя в его глазах по-настоящему ее напугало.

– Но не против Лиама, конечно же! – Мена, явно взволнованная, шагнула вперед. – Торн, подумай, что ты делаешь! Ты же останешься без клана!

Гэвин пожал плечами.

– Может быть, стану Россом…

Саманта судорожно сглотнула. А вот это совсем ни к чему! Тогда ее обману сразу настанет конец. Господи, надо же что-то делать! Надо остановить их, пока они не поубивали друг друга!

– Я уже говорил тебе, Гэвин, очень глупо с твоей стороны начать войну со мной! – Глаза Лиама пылали обсидиановым огнем.

Гэвин ухмыльнулся – волчьей ухмылкой, от которой показалось, что зубов у него слишком много.

– И что же ты сделаешь, Лиам? Как накажешь меня за непослушание? Выпорешь кнутом? Порежешь ножом? Обожжешь кочергой? Выгонишь из замка – одного, раздетого, в суровую горную зиму? Думаешь, все это со мной уже не делали?

В комнате воцарилось тягостное и пугающее молчание. Лишь несколько дюймов отделяли брата от брата. И оба замерли, готовые вступить в смертельный поединок. Саманта почти не сомневалась: вот-вот один из них кинется на другого и перегрызет глотку. Вопрос лишь в том, кто станет убийцей, а кто жертвой?

– Тебя называют демоном, – со злорадной ухмылкой проговорил Гэвин. – Но на самом деле ты просто бык – животное, которое несется вперед, выставив рога, животное с налитыми кровью глазами, ничего вокруг не замечающее. В открытом бою ты непобедим, это верно. Но в жизни, братец, случаются не только открытые бои. А я умею думать и искать обходные пути. Умею ждать и терпеть – о, я очень многое могу вытерпеть! Так что не советую вступать со мной в битву. Ты проиграешь.

– Ты потеряешь винокурню! – пригрозил Рейвенкрофт. – Что станет с Инверторном, если ты лишишься дохода?

– Это больше не проблема! – Гэвин победно взглянул на Саманту.

– Неблагодарный ублюдок! – взревел Рейвенкрофт. – Если думаешь, что после всего этого я тебя обвенчаю, можешь отправляться прямо в ад!

– Нет, подождите! – в панике закричала Саманта.

И в тот же миг Мена шагнула к мужу и положила руку ему на плечо. Когда она заговорила, в глазах ее блестели слезы.

– Лиам, если ты их не обвенчаешь, они просто найдут кого-то еще! И не забывай: это ведь и свадьба Элисон. Сделай то, что должен, и уедем отсюда. А позже, когда оба вы немного остынете, мы все обсудим.

– Ладно! – рявкнул Лиам. – Объявляю вас мужем и женой! – Чернильный взгляд его встретился со взглядом Саманты, и она сглотнула, внезапно ощутив ком, вставший в горле. – Да смилуется Господь над вашей душой!

– Это же вроде говорят, когда к смертной казни приговаривают, – послышался сзади голос Кэлибрида.

– Жизнь с этим ублюдком – хуже любого приговора! – прорычал Лиам.

– Об ублюдках тебе лучше поговорить с нашим братцем Дорианом, – вставил Гэвин, отчасти восстановивший самообладание. – Мы с тобой, черт возьми, единственные законные сыновья в семье!

– Вот именно. Ты по закону Маккензи – и выйдешь из клана только через мой труп!

– Такой вариант меня устраивает, – отрезал Гэвин.

А затем, во второй раз за несколько часов, он подхватил Саманту на руки. Но на этот раз она ощущала, как мускулы Гэвина Сент-Джеймса вздуваются не от напряжения, а от ярости.

– Развлекайтесь без меня! – бросил он через плечо.

Саманта отыскала глазами Мену, и они успели обменяться молчаливыми взглядами, прежде чем Гэвин пнул дверь с такой силой, что, казалось, задрожал весь замок. После чего свирепый шотландец понес ее по крутой лестнице в спальню, и последнее, что услышала Сэм за спиной, был голос Локрина:

– Погодите-ка, а как же «жених, поцелуйте невесту»?

Глава восемнадцатая

Предыдущий брак, пусть и недолгий, кое-чему научил Саманту. Например: когда глаза у мужчины сверкают от ярости, лучше ему не перечить.

С ней на руках муж ворвался в спальню, захлопнул за собой дверь, широкими шагами подошел к кровати и опустил Саманту на постель. К его чести, постарался опустить аккуратно.

Затем, повернувшись к ней спиной, подошел к окну и распахнул ставни с такой яростью, что Саманта вздрогнула от грохота, когда те ударились о каменные стены. В комнату тотчас ворвалась вечерняя гроза. Стоя у окна, Гэвин вдыхал влажный воздух и запах бури так самозабвенно, словно, наконец, вынырнул из глубины морской на поверхность и смог вдохнуть полной грудью.

В темно-сером небе, где тучи сливались с сумерками, сверкнула молния. От ветра, ворвавшегося в комнату, затрепетал прикроватный полог, и Саманта придержала его рукой.

Сделав несколько глубоких вдохов, Гэвин повернулся к ней. Ярость, сверкающая в его глазах, постепенно угасала, сменялась привычным напускным бесстрастием. Расслабились сжатые челюсти, и оскал превратился в обычную саркастическую усмешку. Успокоилась даже пульсировавшая до этого жилка на виске. Но Саманта знала: в душе его все еще бушевала буря.

Тут он наконец прервал молчание и с деланой улыбкой проговорил:

– Похоже, я должен извиниться перед тобой, женушка. Свадьба вышла… не очень.

Саманта пожала плечами и ответила ему такой же неискренней улыбкой.

– Ну, не знаю… По крайней мере, скучно не было!

Муж уставился на нее в изумлении. А в следующий миг оба расхохотались. В итоге все напряжение этого дня разрядилось смехом – долгим, искренним и немножко безумным.

– Ах, бонни! – проговорил Гэвин, все еще задыхаясь от смеха. – Любая другая на твоем месте сейчас бы безутешно рыдала!

– А я – не любая другая.

Порывы ветра из окна по-прежнему трепали волосы графа, но глаза, такие яркие на фоне золотисто-смуглой кожи, теперь лучились мягким зеленым светом. Улыбнувшись, на сей раз – вполне искренне, он проговорил:

– Верно. Такой, как ты, я еще не встречал.

И снова что-то невысказанное затрепетало между ними. Но уже в следующий миг весь Инверторн, казалось, содрогнулся от оглушительных раскатов грома. Буря – предвестница шотландской зимы – все усиливалась.

Не в силах созерцать красоту своего мужа, Саманта опустила глаза на оборки юбки. На сегодня оставалось только одно – то самое, что сделает этот брачный фарс действительно браком.

Ее вдруг охватило радостное предвкушение… пополам с тревогой. Конечно, она не робкая девственница, но ведь у этого мужчины женщин было больше, чем у Казановы и лорда Байрона, вместе взятых! А у нее не было никого, кроме Беннета. Невольно поморщившись, вспоминала она свою первую брачную ночь. Свадьбу отпраздновали в местной гостинице, при которой имелся салун. Оба хорошенько выпили, а потом Беннет подхватил ее на руки и понес наверх, в номер – совсем как Гэвин сегодня.

Оба смеялись. Мир расплывался и вертелся вокруг нее – скорее от выпитого виски, чем от поцелуев Беннета. Он бросил ее на кровать и задрал ей юбки, а сам навалился сверху. Саманта хихикала и извивалась под ним. Она хотела его… но дальше все произошло слишком быстро. Он просто облизнул свой палец и сунул его Саманте между ног, а затем ворвался в нее, моментально сделал свое дело, отвалился и уснул, оставив ее отстирывать кровь.

Дальше бывало и лучше, но только в те ночи, когда Саманта становилась хозяйкой положения.

«Ты у меня отличная наездница! – говорил Беннет, откидываясь на спину и с улыбкой глядя на нее из-под ресниц. – Садись на меня верхом и скачи, как сама знаешь! Вообще всегда лучше, когда девушка сверху. Не надо придумывать, как ее ублажить – она сама все сделает, как ей надо».

По-своему он был прав. В тех немногих случаях, когда сверху был Беннет, соитие не доставляло Саманте никакого удовольствия. А сидя на нем, она хотя бы иногда достигала того пика наслаждения, после которого чувствовала себя удовлетворенной и счастливой.

Но только иногда. Чаще занятия любовью оставляли ее вымотанной, опустошенной – и с ощущением зря потраченного времени.

Саманта тихо вздохнула. Сегодня у нее на такие развлечения не было ни сил, ни энергии. Да еще и больная нога… Может быть, муж вспомнит, что она нездорова, и просто поспит на другом краю кровати? Вон какая она широкая – троим места хватит да еще и останется!

Саманта подняла на мужа взгляд, уже готовая это предложить… но слова застряли у нее в горле.

Он был убийственно красив и тогда, когда сознательно пытался очаровать. Но сейчас, когда не пытался, не играл никакую роль, а просто смотрел на нее пристально, словно пытаясь разгадать загадку…

Сейчас ей грозила страшнейшая из опасностей – забыть, что их брак не настоящий. Что ему на нее плевать. Что ей тоже все это не нужно. Не нужен он.

Не зная, как нарушить это молчаливое напряжение, Саманта сказала первое, что пришло в голову:

– Жаль, что твой брат такая лошадиная задница.

Медленно, бесшумными шагами, словно крадущаяся пума, он двинулся к кровати. К ней.

– Не важно. То, что от него требовалось, он сделал. Остальное за нами.

– И все же обидно… Должно быть, он очень тебя разозлил…

– То, что говорит Лиам, меня не обижает. И я давно научился не злиться.

– Ерунда! – фыркнула Саманта. – На меня ты злишься постоянно.

– Ну… Ты особый случай, – проговорил он в задумчивости, по-прежнему медленно и бесшумно приближаясь к кровати. – Да, ты – особый случай, бонни. Но хочешь верь, хочешь нет, обычно меня трудно рассердить. Чего можно добиться вспышками гнева? Только нажить врагов. Да и что такое гнев? Результат неоправданных ожиданий. Когда тебе никто не нужен, ты не страшишься потерь. Когда ничего не ждешь – не разочаровываешься.

– А когда никого не любишь, никто не может причинить тебе боль, – прошептала Саманта. Сердце ее вдруг затрепетало так, словно хотело вырваться из своей тюрьмы.

Он остановился прямо перед ней. Саманта судорожно сглотнула, заметив выпирающее из-под ширинки свидетельство его возбуждения, и поспешно вскинула голову, чтобы смотреть мужу в лицо.

– Похоже, мы с тобой друг друга понимаем, – бросил он.

– Похоже, что да.

Блеск его глаз предупреждал о голоде, и Саманта прекрасно понимала, чего он хотел. И понимала, насколько сильно. У его похоти имелись зубы, а его желание было темно, как безлунная зимняя ночь, и неукротимо, как эта гроза. Сейчас он опрокинет ее на постель и ворвется в нее с безудержной силой и яростью.

Саманта напряглась, готовясь к этому испытанию. Она сильная. Она выдержит. Должна выдержать. И она была готова. Когда же он отвернулся, она едва сдержала протестующий возглас.

Гэвин скинул пиджак и бросил его на высокую спинку кресла у камина. Покончив с этим, начал расстегивать жилет.

Тяжело дыша от страха и неожиданного предвкушения, Саманта принялась делать то же самое со своей блузкой.

– Каллум сказал, друзья зовут тебя Сэм. – Он сбросил жилет и перешел к запонкам на манжетах.

– Верно. – Она расстегнула пояс и спустила блузку с плеч.

Он молча снял запонки и перешел к пуговицам рубашки. Она, так же молча, сбросила шлепанцы, которые надела, потому что к ним не требовались чулки – надеть чулок на больную ногу ей пока не удавалось. Затем сняла с волос приколотое кружево, которое положила рядом с собой.

Тут он вдруг повернулся к ней и окинул ее внимательным взглядом.

– Сэм, ты боишься? Может быть, хочешь о чем-то спросить? О том, что я буду с тобой делать?

– Нет, – солгала она, разом ответив на все три вопроса. – Я же тебе говорила, что я не девственница. А ты, как всем известно, занимался любовью почти со всеми незамужними женщинами Европы и еще с половиной замужних. – Про замужних она добавила скорее для себя самой.

– Любовью я не занимался ни с кем. Я сплю с женщинами. Но это не имеет ничего общего с любовью. – Рубашка отправилась следом за пиджаком.

Теперь он снова стоял к ней спиной, но лицом к камину, так что шрамы его оставались лишь тенями в полумраке. Не знай Саманта, что они были – не заметила бы. В свете пламени широкие, гордо развернутые плечи и мускулистая спина, переходящая в тонкую талию, сияли золотистым светом – словно были выточены из смолистой сосны. И Саманта не могла отвести от него глаз.

Настоящее пиршество для взора! Где простой девушке вроде нее найти слова, чтобы описать такую красоту? О ней надо говорить языком ангелов.

Ох, как же ей повезло, что она не встретила его раньше, когда еще не рассталась с иллюзиями насчет мужчин и с девичьей верой в любовь и страсть, верой в героев и в счастливые концы.

Встретились бы они тогда – несомненно, она пала бы одной из многочисленных жертв лорда Торна. А теперь можно было просто любоваться его несравненной статью. И притворяться, что это зрелище совсем не будило в ней тайные собственнические инстинкты.

Тут он снова повернулся к ней лицом, но вместо того чтобы избавиться от брюк, как она ожидала, вдруг потянулся к ней. Осторожно уложил на спину поперек кровати и с ловкостью, явно порожденной долгим опытом, снял с нее юбку и корсет. Оставил совершенно голой, если не считать повязки на ноге.

Когда же муж склонился над ней, Саманта была уверена: вот сейчас он раздвинет ей ноги и расстегнет ширинку.

Но вместо этого он вдруг снова подхватил ее на руки.

– Что… что ты делаешь? – изумилась она. – Разве мы не…

– Если думаешь, что я не собираюсь узаконить наш брак, то ты просто сошла с ума. Я сделаю все возможное для того, чтобы никто не мог оспорить мои права.

«Права на Эррадейл». Он не сказал этого вслух, но Саманта поняла, о чем шла речь.

– Послушай, тебе вовсе не нужно со мной возиться. Просто сделай… ну… сделай свое дело.

– Свое дело? – Он в недоумении нахмурился.

– Ну… переспи со мной. Кровать здесь. Чего же еще?..

Но в следующий миг Саманта увидела это – и из груди ее вырвался стон, полный – неожиданно для нее самой – восторга вполне эротического свойства.

Как могла она раньше этого не заметить? В оправдание ей можно было сказать лишь одно: белоснежная ванна на изогнутых ножках-лапах по цвету сливалась с мрамором камина. От ванны же поднимался пар, причудливо колебавшийся в порывах холодного ветра из приоткрытого окна.

– Бонни, найти для тебя обручальное кольцо или иной достойный подарок я не успел, но подумал…

В порыве благодарности Саманта обвила руками шею мужа и страстно поцеловала. От неожиданности Гэвин пошатнулся и сделал несколько шагов назад. Но, все же удержавшись на ногах, ответил на поцелуй с величайшим удовольствием.

– Наконец-то! Какое счастье! – воскликнула Сэм, завертевшись в его объятиях; ей не терпелось погрузиться в горячую воду.

– Осторожнее, милая! – предупредил Гэвин, и глаза его вспыхнули. – Не забывай, что на тебе ничего нет. Будешь так извиваться у меня в руках… Ох, дождешься, что вода остынет, пока я буду тобой заниматься.

– Обещаю быть хорошей девочкой! – с улыбкой воскликнула Саманта, свернувшись клубочком на руках у мужа и скромно скрестив руки на груди, хотя прикрывать там было почти нечего.

– Так-то лучше!

Граф поднес жену к ванне и опустил в воду, придержав больную ногу и положив ее на широкий бортик ванны, на заранее приготовленное полотенце.

Саманта ахнула от наслаждения, почувствовав, как ее тело, все насквозь промерзшее, охватывает блаженное тепло. О, какое же это счастье!.. Горячая ванна после многих недель тяжелого труда и пота! А мыться ей приходилось хозяйственным мылом в ледяной речной воде…

Больная нога ее покоилась на бортике, так что ноги оказались раздвинуты и горячая вода омывала самый интимный уголок тела. Ощущение было странное, немного тревожное, но и приятное, – и она невольно сосредоточила все свое внимание на том, что происходит там. Там, где вдруг стало на удивление жарко.

Саманта не удержалась и громко застонала.

Муж ее, склонившись над ванной, прошептал ей на ухо:

– За такие стоны мне случалось дарить девушкам бриллианты.

– На кой черт мне бриллианты? Что я буду с ними делать? – пробормотала Сэм, прикрывая глаза и с удовольствием вдыхая запах мужа – запах хорошего мыла и крема после бритья. Сам-то он, как видно, привел себя в порядок еще до свадьбы! – Хотя знаю: на бриллианты можно купить тысячу таких ванн!

Гэвин прошептал ей на ухо что-то на своем родном языке. Саманта, разумеется, ни слова не поняла, но от этого вкрадчивого шепота по нагому телу ее, несмотря на горячую воду, пробежали мурашки.

Повернувшись к мужу лицом, она поразилась тому, в какой опасной близости оказались их губы. И щеки ее согревало его жаркое дыхание.

– Что это значит? – спросила она шепотом. – Что ты сказал?

– Я и сам не очень понял, милая, – со смехом ответил Гэвин.

И тут Саманта вдруг почувствовала, что больше не выдержит. Теплый свет огня в камине, мускулистое тело Гэвина, отливавшее в этом свете золотом, его приоткрытые губы, жжение между ног, явно связанное не только с горячей водой, – все это было уж слишком!

Она выбрала единственный возможный путь к отступлению – погрузилась в воду с головой.

Открыв в воде глаза, Саманта увидела сквозь прозрачную пленку, что Гэвин куда-то отошел. Не будь она сейчас под водой, вздохнула бы с облегчением!

Вынырнув, она откинула мокрые волосы за спину и заморгала, озираясь.

– Гэвин, где ты?

– Мне очень нравится, когда ты зовешь меня по имени, бонни. – Глубокий рокочущий голос послышался у нее за спиной.

Прежде чем Саманта успела оглянуться, Гэвин опустил ей на голову обе ладони. Сильные пальцы начали втирать ей в волосы мыльную пену размеренными и мягкими движениями, от которых кости Саманты словно обратились в тающий воск, а мышцы растеклись сладкими лужицами.

– Знаешь, утром ты была права, – проговорил муж, переходя к местечкам за ушами. – У тебя не было возможности даже копоть с волос смыть. Прости за этот недосмотр.

О боже! Сейчас Саманта готова была простить ему все, что угодно! И непременно так бы и сказала, будь она в силах говорить.

Тут он осторожно подтолкнул ее и заставил наклониться вперед, чтобы намылить волосы на всю длину. Затем опустил в ванну кувшин.

– Теперь, милая, посмотри на облака, – сказал он.

Саманта послушно подняла глаза – и тут в первый раз заметила, что над камином в потолок вделан световой люк. Сейчас, разумеется, за тучами не было видно звезд. Но Сэм смотрела вверх, пока Гэвин, прикрыв ей ладонью глаза, чтобы туда не попала мыльная вода, старательно промывал ее волосы. Ничего приятнее этой горячей воды, струившейся по голове и по плечам, она даже вообразить не могла.

– Зачем этот люк? – спросила она, пытаясь разговором отвлечь себя от странного чувства – чувства, что между ними возникает нечто серьезное и прочное.

– Инверторн на несколько сотен лет старше Рейвенкрофта, – прозвучал над ней шелковистый баритон. – Он строился как крепость. В былые времена здесь было темно и довольно-таки мрачно. Но я люблю читать у камина днем, а ночью смотреть на звезды – когда они видны.

– О… ага, – довольно-таки глупо ответила Саманта, а Гэвин тем временем утирал ей лицо неправдоподобно мягким и пушистым полотенцем.

Затем, отставив кувшин, он взял в руки белоснежный брусок мыла, испещренный какими-то пурпурными крапинками. Саманта потянулась к нему, но муж отвел руку в сторону.

– Позволь мне, – с улыбкой сказал он.

– Нет-нет, я могу сама! У меня только нога ранена, а руки-то работают! – Внезапно смутившись, Сэм снова прикрыла грудь одной рукой, а другую опустила между ног.

Губы мужа растянулись в поистине дьявольской усмешке.

– Рад это слышать, бонни. И это мы обязательно скоро проверим. Но у меня только что появилась жена, и я намерен как следует осмотреть и испытать свое приобретение!

– Да, конечно. Но только после того, как жена станет чистой и приведет себя в приличный вид, – заявила Саманта и снова потянулась за мылом.

– Ты этого еще не знаешь, но… – Он опустился рядом с ванной на одно колено. – Видишь ли, я люблю женщин… Как бы это сказать… Люблю в естественном виде.

Три молнии подряд разорвали тьму за окном. В их сверхъестественном свете зеленые глаза Гэвина вспыхнули особенно ярким пламенем. Это зрелище отвлекло Саманту, так что прикосновение твердого бруска мыла к плечу стало для нее неожиданностью.

– Мне нравятся твои губы, дорогая. – Мыло скользнуло вверх по плечу, к ключице. – Я много думал о том, на что они еще способны, кроме ругани. Кстати, против грязи или пота на теле я не возражаю. Что дурного в том, что женщина пахнет как женщина? По-моему, ничего.

Мыло скользнуло по другой руке, которой Сэм прикрывала грудь.

– Ты уже должна знать по опыту: если мне в чем-то отказывают, я начинаю этого добиваться с удвоенной силой.

О да! Не так уж много Саманта знала о своем муже, но в этом-то не сомневалась!

– Покорись мне, милая, – промурлыкал он. – Обещаю, об этом ты не пожалеешь!

Не то чтобы Саманта не хотела ему покориться, но ее вдруг охватил страх. И вспомнилось, как Локрин и Кэлибрид смеялись над ее маленькой грудью, а Мена, роскошная красавица, расспрашивала о ее несуществующих «достижениях». Вспомнились и бесчисленные голоса из прошлого. А потом, в детстве ее принимали за мальчика. Как, когда стала постарше, твердили, что она дурнушка, тощая и неловкая…

– Ты вовсе не обязан… – пробормотала Сэм, снова смутившись.

Муж осторожно отвел ее руку от груди и проговорил:

– Вот что еще тебе предстоит обо мне узнать, дорогая женушка… Видишь ли, я очень редко что-то делаю потому, что обязан. Гораздо чаще – потому что хочу.

Саманта шумно сглотнула, но, покорившись, окончательно убрала руки.

Из груди мужа вырвался низкий смешок – смех победителя. Одной рукой он неторопливо намылил сперва одну ее грудь, потом другую. За мылом следовала другая рука – она растирала и ласкала скользкую намыленную кожу и накрывала холмики грудей. Большим пальцем Гэвин коснулся соска и начал теребить его, пока он не отвердел и не вздулся крохотным бутоном.

– Вот это я непременно попробую на вкус! – воскликнул Гэвин.

Саманта снова сглотнула – и на сей раз глотать оказалось куда труднее.

А мыло тем временем заскользило ниже. Ребра, плоский мускулистый живот… При прикосновении к животу чрево ее содрогнулось, но Гэвин, ничего не замечая, продолжал свое дело.

Да, разумеется. Он ведь не знал ее тайну. Не знал, как подло она его обманывала.

И снова он сделал то, чего она меньше всего ожидала. Миновал местечко между ног и принялся намыливать ногу – бедро, колено, лодыжку, ступню, причем все делал на удивление неторопливо и старательно.

Саманта, прищурившись, смотрела на него, но он не поднимал глаза. В уголках же его губ играла легкая усмешка.

Вот черт! Он же прекрасно понимает, что с ней делает! Понимает – и этим наслаждается.

Еще некоторое время муж возился с ее ступнями – и со здоровой ногой, и с раненой. Саманта же, откинув голову на бортик, смотрела, как стучат по световому люку капли дождя, и прислушивалась к раскатам грома.

Она настолько расслабилась, что едва не подпрыгнула от неожиданности, когда мыло коснулось верхней части ее ноги, рядом с самым интимным местечком. И в тот же миг прикосновения Гэвина словно превратились в жидкий огонь. А пальцы его заскользили все выше… Добрались до кудрявых волосков между ногами – и последовали еще дальше, еще глубже.

Саманта напряглась – но не шевельнулась. Она приказала себе не двигаться. Упрямо смотрела в пасмурные небеса, напоминая себе, что надо моргать. Надо дышать.

Он – ее муж. Он имел на это право.

И вдруг Саманта с удивлением поняла, что не ей одной тяжело дышится.

Мыло же, твердое, но гладкое и приятное на ощупь, скользило по ее раскрытому естеству. Надавило на крохотный пылающий бутон меж раздвинутых ног – и внутренние мышцы сжались и почти болезненно запульсировали.

В следующий миг мыло исчезло, и его место занял палец – исследующий, испытующий.

Палец скользил по теплой нежной плоти, и Саманта кусала губы, чтобы не вскрикнуть от наслаждения.

– Ты вся мокрая, – прохрипел Гэвин.

– Я же в воде… – ответила она, упрямо глядя в небеса.

– Знаю, бонни. – Двумя длинными и ловкими пальцами он раздвинул ее внутренние складки, нащупывая вход. – Но эта влага – совсем не вода.

О да! Она тоже это знала. Чувствовала.

Палец его кружил вокруг входа, рождая внутри бурю содроганий и бешеное желание.

– Моя милая грязная женушка! – проворковал Гэвин. – Дай-ка я тебя хорошенько помою! Смою с этой плоти память о других мужчинах, ибо после этой ночи ни один другой мужчина тебя не коснется. После этой ночи ты никогда никого не захочешь, кроме меня.

«Стоп! – мысленно воскликнула Саманта. – Кажется, такого уговора не было!»

А безжалостные пальцы вновь нащупали пылающий, пульсирующий бутончик под нежными складками. В следующее мгновение в глазах у Саманты потемнело, но она по-прежнему пыталась сдерживаться. Сохранять самообладание. Наслаждаться, но не слишком. Стискивала зубы, удерживая себя на месте. Однако бедра ее вдруг задвигались сами собой, и с каждым новым прикосновением к этому мучительно-чувствительному уголку ее тела из груди вырывались хриплые совсем не женственные стоны.

Боже правый! Как хорошо! Никогда с ней такого не было. Никогда.

Она еще громче застонала, когда на место указательного пальца лег большой и начал массировать нежную плоть быстрыми круговыми движениями. Внезапно еще один палец скользнул внутрь и начал творить… нечто непостижимое. Саманта, не удержавшись, всхлипнула и тут же вновь застонала. Сердце же ее колотилось все быстрее. Казалось, пальцы мужа извлекали из самой глубины ее существа нечто темное, горячее, пульсирующее – и, наконец, оно вырвалось, захлестнуло ее огненной волной, заставив громко вскрикнуть и выгнуться от наслаждения. Огонь вскипел в ее жилах, тело растворялось в потоках лавы, но Саманта упорно смотрела только вверх.

Пока вдруг не увидела в пасмурном грозовом небе звезды.

Глава девятнадцатая

В этот миг она походила на богиню вод. Наполовину погруженная в ванну, с кожей, блестящей от влаги, его прекрасная наездница выгибалась, подавалась ему навстречу, скакала на его руке с той же уверенностью и грацией, что и на лошади.

Даже сейчас – распахнутая, беззащитная – она оставалась диким, неукротимым созданием. О господи, как же он хотел ее укротить! Приучить к себе. Научить отвечать ему.

Когда она наконец задрожала в изнеможении, и в движениях ее начало ощущаться скорее желание бежать от удовольствия, чем продолжать, он медленно извлек пальцы из ее теплой влаги. И она, обессилевшая, откинула голову и закрыла глаза.

Гэвин не смог бы объяснить, что за чувство охватило его сейчас. Знал лишь одно: это чувство, яростное и почти болезненное, зародилось в его душе в тот миг, когда она ответила «да» на вопрос Лиама. Стоя перед людьми, уверенными, что она совершает страшную ошибку, она все же выбрала его.

Наверное, это было ощущение чуда, нежданного и незаслуженного. И с каждым очередным, решительным ответом, который давала она грозному лэрду Маккензи, это чувство только усиливалось. До сих пор лишь очень немногим удавалось противостоять железной воле Демона-горца. Одним из этих немногих был сам Гэвин. Но ни разу он не видел, чтобы это удавалось женщине, тонкой, как лоза, и едва стоящей на ногах.

Его бонни…

За великое множество пустых ночей, проведенных с великим множеством пустых женщин, ни одну из них он не желал так яростно и страстно, как ее. Даже Колин…

Гэвин выпрямился и подхватил жену на руки. Она тут же обняла его за шею и уткнулась носом в плечо. Господи, какая же она легонькая! Как пушинка. Можно носить на руках, не уставая, хоть целый день.

Или целую жизнь.

Отбросив эту непривычную для себя мысль, он поставил Элисон на ноги и поддержал, чтобы она не потеряла равновесие.

– Держи меня за плечи, – сказал он, а затем принялся вытирать ее пушистым полотенцем.

Однако она не стала стоять неподвижно, как он ожидал. Рукам ее не лежалось спокойно у него на плечах, и она обняла его за шею, привлекла к себе – и прильнула губами к его губам. А потом застонала. Такого стона, какой она сейчас издала, он никогда еще не слышал от женщины. В этом звуке не было ничего игривого, дразнящего, ничего заученного. Он был чистым и честным. Первобытным зовом желания.

Именно в этот миг Гэвин и пропал.

Он прильнул к ее губам, вложив в этот поцелуй все свое мастерство и жадно впивая все доступное ему наслаждение.

На вкус она была точно дождь. Точно гроза, еще недавно бушевавшая за окном.

О боги, что с ним происходит? Ведь он – лорд Торн, легендарный покоритель сердец. Человек, для которого постельные утехи – прекрасный спектакль, произведение искусства. Но с этой тоненькой девушкой он вдруг оказался брошен на милость того, чему поклялся никогда более не подчиняться.

На милость страсти.

Грубой, немыслимой, ничем не сдерживаемой страсти, что бурей сотрясала все его существо, молнией сверкала перед глазами, громом отдавалась в ушах.

И вот сейчас, прежде чем он понял, что делает, снедаемый немыслимым прежде голодом, Гэвин уже опрокинул жену на пол у камина. Он стал зверем, ненасытным и бешеным, весь – когти, зубы и бездонный колодец желания. Дойти до постели времени не было. Он чувствовал, что должен сделать эту женщину своей женой прямо здесь. Прямо сейчас. У огня, под грозовым небом. Под рычание грома и сверкание молний (гроза, как по заказу, разыгралась опять).

Да-да, прямо сейчас, пока она еще разгорячена наслаждением, надо распластать ее на медвежьей шкуре у огня – и…

На миг его охватила паника. Вдруг родилось нелепое желание бросить все и сбежать. Бежать от связи, что явно укреплялась между ними с каждой минутой. Бежать от того чувства, что вставало за пламенем похоти – пугающе теплого чувства.

В прошлом, желая избавиться от женщин, он порой говорил им гадости. Или выкидывал что-нибудь такое, от чего они сами бежали без оглядки.

Но… чтобы сказать Элисон что-то неприятное, придется сначала оторвать губы от ее губ. А это, черт возьми, просто невозможно.

В ее объятиях он испытывал чувства, не посещавшие его уже двадцать лет. Почти забытые. И чувствовал себя беспомощным. Сентиментальным. Жалким…

Но и сильным, как никогда. Страстным. Желанным.

И не только в физическом смысле – с этим-то у него проблем не было. Но эта женщина желала не просто его тело, а что-то большее… Быть может – его душу. Это читалось в ее взгляде. Как будто глаза ее молча молили о том, что гордость запрещала высказать вслух.

Она обвивала его шею руками. Ноги же – длинные-длинные ноги – с удивительной силой обхватили его за бедра. О своем ранении она, очевидно, и думать забыла. И в этом – его единственное утешение; она была так же голодна и так же отчаянно нуждалась в нем, как и он в ней.

А поцелуй их все продолжался, и теперь он стал яростным как битва. В какой-то миг он даже прикусил ее нижнюю губу, и из груди ее вырвался стон, эхом отразившийся у него в глотке, волной пробежавший по позвоночнику и окончивший свой путь где-то у основания возбужденного мужского копья.

На миг он испугался самого страшного. Еще один такой стон – и он просто перестанет быть мужчиной. Но откуда же у этой женщины такая власть над ним?

Заставив себя прервать поцелуй, он приподнялся на руках и вгляделся в ее лицо, стараясь укротить похоть и вернуть себе самообладание.

Хм… да в ней же нет ничего особенного, верно? Волосы не взбиты, не уложены изящными локонами, еще мокрые, они прилипли к голове и наполовину скрыты под полотенцем. Лицо же не назовешь ни классически красивым, ни аристократически бледным, ни изящным. Щек никогда не касались румяна, а руки не знали смягчающих кремов. Тело ее – тонкое, худощавое…

Но губы – словно лук Дианы, способный и наказывать, и даровать высшее наслаждение. Веснушки на высоких скулах он уже знал наперечет. В синих озерах глаз готов был плавать бесконечно – словно в оазисе тепла посреди холодного серого мира.

Гэвин смотрел на нее – и чувствовал, как по телу растекается предательский жар, готовый расплавить все его стены и бастионы, с таким трудом выстроенные.

– Что ты со мной сделала? – спросил он охрипшим голосом.

Она с недоумением взглянула на него.

– Я? Ничего… Только ты делал все… все это.

Она очаровательно поморщилась, не находя нужных слов. Но в следующий миг лицо ее изменилось – безыскусная страсть сменилась какой-то горькой, усталой покорностью.

– Может быть, мне… Хочешь, чтобы теперь я поработала сама? Теперь моя очередь?

– Ну нет, милая!

Он прижал палец к ее губам, мимолетно спросив себя, с кем она была раньше. Быть может, с этим Грантом? Наверное, этот ублюдок внушил ей неуверенность в себе, так явно проступившую сейчас в ее чертах, убедил, что в постели нужно ублажать мужчину, а не думать о собственном наслаждении.

Ну уж нет! Его жена ничего подобного думать – и чувствовать – больше не будет! Никогда.

– Теперь всегда моя очередь! – заявил Гэвин.

От следующего его поцелуя она растаяла: уж он об этом позаботился. Сам же Гэвин снова утонул в каком-то невероятном головокружительном восторге. Надеялся лишь, что она не заметит, как дрожали его пальцы, гладившие ее щеку и шею.

На щеках же у нее еще блестели капельки воды. Некоторые из них он поймал губами, несколько слизнул языком. Он покрывал поцелуями ее изящную шею и плечи, затем начал спускаться все ниже.

Груди – высокие, тугие, с восхитительно маленькими и твердыми сосками. Он и раньше знал, что грудь у нее невелика, но не ожидал, что она окажется столь прекрасна. Совершенство! Да-да, эти два купола, увенчанные маковками сосков – само совершенство. Как и вся она.

С хриплым рычанием Гэвин прижался губами сперва к одной груди, затем к другой. И каждой воздал должное, причем получил должный отклик – Сэм под ним шире раскинула ноги и прижалась к нему еще крепче.

Не отрываясь от нее, он торопливо стянул штаны и пристроился меж ее бедер.

Дыхание его пресеклось, когда она вдруг сжала его восставшую плоть и направила в нужную сторону.

– О черт… – прошептала она неожиданно.

– Что такое? – Он замер.

– Какой большой, – коротко ответила она.

– Еще какой! – ухмыльнулся Гэвин.

Сжав зубы, он начал медленно продвигаться вперед. Голову же уронил ей на плечо, чтобы не отвлекаться на небесные глаза. Ох, какая же она узкая, тесная и восхитительно влажная! Она извивалась под ним, стараясь к нему приноровиться.

– Даже не знаю… – прошептала она. И вдруг: – О-о!.. – Это он, резко двинув бедрами, ворвался в нее одним мощным толчком.

Его охватила невольная дрожь, а за нею накатил немыслимый жар. А потом – еще, еще и еще, волна за волной.

– Не шевелись, – сказал он сквозь стиснутые зубы.

Черт, слишком уж она сладостная! И вообще, все слишком уж хорошо!

Слишком быстро звезды позвали его по имени, и он ответил им, запрокинув голову и с рычанием содрогнувшись. Ему почудилось, что он отделяется от собственного тела и летит куда-то ввысь, к звездам, скрытым за грозовыми тучами. Казалось, наслаждение убило его – и воскресило, словно создало заново, и крепко прижимая жену к себе, Гэвин знал: уже никогда он не будет таким, как прежде.

Прикусив губу, Саманта наблюдала чудесное зрелище – своего мужа, содрогавшегося в последних пароксизмах блаженства. Все тело его напряглось, мышцы вздулись, на лице появилась гримаса, которую можно было бы принять за боль – но Саманта знала: это было чистейшее наслаждение – такое же, как то, что подарил он ей в ванне; в такие мгновения чувствуешь, что собственное тело больше тебе не принадлежит.

Она закрыла глаза, сосредоточившись на горячей и твердой, пульсирующей плоти внутри нее. На теплых потоках семени, омывавших ее уже занятое чрево.

Именно это и требовалось. Так что теперь можно немного расслабиться.

Однако расслабляться не хотелось. Впервые в жизни она хотела продолжать и даже жалела, что все так быстро закончилось. Неужели теперь он скатится с нее и заснет?

О, она хотела большего! Хотела как можно больше этого сладостного трения плотью о плоть. Его же плоть, весьма внушительного размера, уже не казалась ей пугающей. И еще – побольше того волшебства, что дарили ей его пальцы в ванне.

«Что ж, – сказала она себе, – раз я ему так понравилась, то, это наверняка повторится. Возможно, не раз».

Прошло несколько секунд, показавшихся вечностью, – и вот он приподнялся на локтях, затуманенными зелеными глазами взглянул в ее глаза, а затем прижался лбом к ее лбу. Щекой она ощущала его горячее, рваное дыхание.

Вот и все. Теперь она его жена во всех смыслах слова.

И ее ребенок в безопасности.

Саманта прикрыла глаза, сосредоточившись на телесных ощущениях… и вдруг ощутила нечто странное. Внутри себя. Там, где все еще оставалась его плоть. Что это? Снова твердый, горячий и пульсирующий? Снова готов к бою?

Пять вдохов, всего каких-то пять вдохов и выдохов потребовалось ему, чтобы восстановить силы!

Глубокое низкое урчание – звук мужского удовлетворения – вырвалось из его груди, прежде чем он, сплетая ее пальцы со своими, снова начал двигаться.

Саманта распахнула глаза – и ахнула. Хотя она уже много раз видела перед собой лицо Гэвина, это зрелище снова и снова заставало ее врасплох, и каждый раз она заново поражалась его красоте.

Но разве он… Как же он… О боже, до чего же хорошо!

– Это единственное наследие Маккензи, которому я рад, милая, – не без самодовольства пояснил он. – Мы очень быстро восстанавливаемся.

«Господи Иисусе!» Саманта вновь прикрыла глаза. Каждое мягкое и плавное движение внутри наполняло ее неведомыми прежде ощущениями. Она полностью сосредоточилась на том, чтобы раздвинуть ноги еще шире, вобрать его в себя еще глубже – как можно глубже.

А он все растягивал ее и наполнял ритмичными, почти безжалостно медленными движениями. На лице же его зеленым огнем горели глаза.

Спиной, бедрами, ягодицами – всем телом Саманта раз за разом подавалась вперед, навстречу тому удовольствию, что растекалось по телу и воспламеняло, грозя обратить ее всю целиком в жидкое пламя. Из груди ее вырывались тихие стоны, то и дело переходившие в всхлипывания – и напрасно Саманта пыталась их удержать.

Но что же это такое? Ведь она много раз бывала с мужчиной, однако… Да, бывала, но не так. И не с таким мужчиной. О таком наслаждении она даже не подозревала.

То, что происходило сейчас… Глубина этих ощущений поражала и даже отчасти ужасала.

Тут ровное дыхание мужа ускорилось, а затем стало шумным.

– Боже! – выдохнул он. – Какая же ты красавица… слишком хорошо… слишком глубоко… слишком…

С этим она могла только согласиться.

На сей раз кульминация не стала для нее неожиданной – как тогда, в ванне. Она нарастала медленными волнами, вздымалась выше и выше, а сама Саманта как будто стояла на берегу моря, смотрела на эти волны и ждала, когда они захлестнут ее и смоют в океан. А потом это случилось – и она сама бросилась в море, став добровольной жертвой этой необоримой силы. Тело ее выгибалось навстречу мужу, а он, вонзаясь в нее снова и снова, дарил ей невозможное и немыслимое.

Где-то посреди этой бури блаженства она смутно осознала, что из груди его вдруг вырвался низкий хриплый стон, а затем все тело содрогнулось, и почти в тот же миг она услышала свой собственный восторженный крик, после чего оба замерли в изнеможении.

Как долго пролежали они так, сплетаясь в объятиях, она не знала; наслаждение повергло ее в счастливую полудрему и заставило забыть о времени. Наконец он поднялся, взял полотенце, намочил его в ванне и вернулся, чтобы обтереть ее и себя.

С трудом приподняв отяжелевшие веки, Саманта наблюдала за мужем. В голове у нее мутилось, словно от хорошей порции виски или дозы лауданума. Смутно ощущалась ноющая боль в ноге. Возможно, такие интенсивные «упражнения» не пошли ей на пользу, но что за беда?

О господи, неужели все только что произошедшее – чистейшая правда, а не чудесный сон?

– Бедная моя бонни! – проворковал Гэвин и, подхватив жену на руки, понес в постель. – Немногим девушкам удается выдержать меня два раза подряд. Ты очень неплохо держалась.

– Говоришь, неплохо? – пробурчала она, на миг блаженство сменилось негодованием.

– Я ведь тебе говорил: если женщина рядом со мной лишается чувств – то либо от восторга, либо от изнеможения, – ответил он, усмехнувшись. Затем поднял ей руки и начал надевать на нее ночную сорочку.

– Я сейчас не в форме, – пробормотала Саманта и тут же, не удержавшись, зевнула. – Вот когда все части тела у меня заработают как положено – тогда узнаешь, что такое по-настоящему «неплохо»! – добавила она, поворачиваясь к огню.

– Поверь мне, милая, все части тела у тебя и сейчас работают как надо!

Кровать позади прогнулась, однако Саманта сидела, не оборачиваясь. Она не хотела снова изумляться его красоте. Не сейчас.

– Даже лучше! – Муж откинул от уха ее все еще влажные волосы, и его теплое дыхание коснулось ее шеи. – И, осмелюсь сказать, все части твоего тела – даже те, что сейчас не в форме, – для меня прекрасны. – С этими словами он поцеловал ее в щеку.

Саманта смущенно улыбнулась, радуясь, что Гэвин не видел, как она краснеет. Тут он вдруг потянул ее за волосы. Саманта, нахмурившись, обернулась.

– Что ты делаешь?

– Милая, у тебя волосы спутались. Хочу расчесать, чтобы утром не было колтунов.

Что?.. Он хочет… расчесать ей волосы?! Повернувшись, она попыталась выхватить у него гребень.

– Ты вовсе не обязан…

– Да, не обязан. Просто так хочу, – заявил Гэвин. И принялся расчесывать ее волосы.

Ошеломленная, почти в ужасе, Саманта сидела не шевелясь. Что происходит, черт возьми? Она же не девственница, и это для нее – не первая брачная ночь!

И все же эта ночь стоила всех предыдущих.

А муж, похоже, знал, что делает; он начал от корней, придерживая густую копну волос на весу, чтобы они не намочили сорочку. Спутанные пряди разбирал не гребнем, а ловкими, умелыми пальцами. Поначалу Саманта наслаждалась этой неожиданной заботой, но скоро удовольствие омрачилось подозрением. Что это, какой-то ритуал? А может, у него нездоровая тяга к женским волосам?

– И со многими женщинами ты вот так играл роль горничной? – поинтересовалась она, стараясь, чтобы голос ее звучал беззаботно.

– Только с одной, – безмятежно ответил он.

О боже! От этого ей почему-то стало еще хуже.

– С матерью.

Саманта замерла в изумлении.

– Ч-что?

– Знаешь, мама ведь не всегда была слепой. Она потеряла зрение от рук отца.

Саманта вздрогнула, сердце ее болезненно сжалось. Что-то подобное она и подозревала, хотя и не осмеливалась спросить.

– Вскоре после того, как она лишилась зрения, мы перебрались сюда, в Инверторн, – продолжал Гэвин. – Денег на прислугу поначалу не было. А нас было четверо: Имон, Каллум, я и мама. И она очень многого не могла делать сама. Например, укладывать волосы.

– Да, понимаю… – пробормотала Саманта. Все это совершенно не укладывалось в сложившееся у нее представление о графе Торне.

– Так я и научился обязанностям горничной.

Саманта молча кивнула. А ритмичное движение гребня в волосах, казалось, успокаивало ее. Да, очевидно, ее муж – загадка не из простых. Безжалостный, настойчивый, хитроумный, на все готовый ради своей цели. И вместе с тем – щедрый, благородный… и добрый.

– Спасибо тебе, – прошептала она, сглотнув комок, внезапно подкативший к горлу.

Откуда ему знать, что никто никогда не делал для нее ничего подобного? Все это – впервые. Никто ее не купал. Не вытирал. Не одевал. Не расчесывал ей волосы.

Она родом из суровых мест, где нет добродетели важнее независимости. Кто не умеет сам о себе заботиться, тот долго не проживет. Так Саманта жила всю жизнь, и ничего иного не желала…

Потому что просто не знала, что бывает иначе.

О ее муже говорят, что он охотник, человек суровый, безжалостный и опасный. Что ж, может быть. Но тем драгоценнее такие вот минуты…

Саманта вдруг сделалось не по себе. Ведь муж сумел за одну ночь расплавить ее множество раз – и расплавить не только тело, но и сердце. И от этого Гэвин Сент-Джеймс становился еще опаснее.

Расчесав ей волосы, он быстро и умело заплел косу на ночь. Закончив с этим, откинул одеяло, обхватил жену сильной рукой и уложил на подушку.

– Разве в Англии мужья и жены не спят отдельно? – поинтересовалась Саманта, стараясь не думать о том, что он ложится в постель обнаженным. Невольно вспомнился Беннет, тот в теплую погоду спал в кальсонах, а когда становилось холодно, натягивал кургузую ночную сорочку, на редкость нелепую на вид.

– Не надо путать шотландцев с англичанами, – с улыбкой в голосе пробормотал Гэвин.

– Просто я хотела сказать, что тебе необязательно ради меня отказываться от холостяцких привычек. Мы ведь не…

Втайне она беспокоилась, боялась, что Гэвин выставит ее из своей спальни. Отправит спать в какую-нибудь комнату поменьше и поскромнее. Он ведь имел на это право. Наверное, рано или поздно это случится.

Лучше бы раньше, чем позже. Чем дольше ждать… тем будет тяжелее.

– Если думаешь, что сможешь от меня сбежать, бонни, то лучше подумай еще раз. А теперь спи.

Саманта не привыкла повиноваться приказам, но сейчас возражать не стала.

Она заметила, что Гэвин оставил окно приоткрытым. Но холодно не было, и не тянуло сквозняком свежий воздух из окна лишь помогал избежать духоты от ярко пылавшего камина.

Прислушиваясь к тому, как над лесом бушевала гроза, чувствуя, как дыхание мужчины с ней рядом замедляется и становится глубоким и ровным, Саманта позволила себе пролить слезу. Всего одну. Все остальные она безжалостно подавила.

Ну вот… Сбылось все, чего она просила у судьбы. Все, о чем мечтала с тех пор, как себя помнила. Сбылось то, что обещал ей Беннет, – но он-то не сдержал своих слов.

Дом у моря, окруженный непроходимой чащей. Жаркий камин, перед которым так приятно заниматься любовью, когда за окном гремит гром и сверкают молнии.

Вот только… любовью они не занимались. Гэвин Сент-Джеймс любви не признает. Просто спит с женщинами.

Во сне он еще крепче прижал ее к себе, и Саманта, улыбнувшись, почувствовала, как волоски у него на ногах колют ее ноги даже сквозь ночную сорочку.

«Что ж, ладно, – сказала она себе. – Он со мной просто переспал. Не так уж плохо, если вспомнить, что я его обманываю. Главное – что я сейчас в тепле, в безопасности, и оба мы друг другом довольны».

Пока хватит и этого.

Глава двадцатая

«Наконец-то!» – думал Гэвин, проверяя на Деметрии седло и затягивая подпругу. Наконец-то он ступит на землю Эррадейла как хозяин!

Оглядев пустые конюшни, он заметил небрежно брошенную на пол сбрую и еще какие-то мелочи – свидетельство поспешного бегства из Эррадейла. Гэвин нанял в Страткарроне нескольких работников, и сегодня на рассвете он должен был встретиться на конюшне с ними и с Каллумом.

Он поморщился, затем широко улыбнулся. Рассвет наступил никак не меньше двух часов назад! И Каллум оставил ему записку – они, мол, устали ждать, а будить новобрачного после первой ночи никто не решился, так что они займутся делом без него.

Гэвин не знал, чему удивляться больше – тому, что он проспал, или же тому, что, проснувшись, обнаружил в своих объятиях милую женушку.

Всю жизнь он просыпался до рассвета. До сегодняшнего дня.

С чего же он вдруг проспал, да еще теперь, когда Эррадейл наконец-то перешел к нему?

Да и проснувшись, он непозволительно долго нежился в постели. Не хотел выпускать из объятий жену. Должно быть, потому, что где-то посреди ночи она, не просыпаясь, повернулась к нему лицом и прильнула к его груди так порывисто, что стало ясно: ее мучали кошмары.

Проснувшись, он обнаружил, что Сэм все еще его обнимала, а больную ногу закинула ему на бедро. Стоило пошевелиться – и она, по-прежнему не просыпаясь, вцепилась в него так отчаянно, что Гэвин понял: он скорее отгрызет себе руку или ногу, чем ее потревожит.

Во сне она наконец расслабилась и теперь выглядела на удивление юной. Сон разгладил тонкие морщинки на лбу и расслабил вечно сжатые губы. Веснушки ее в утреннем свете казались каким-то волшебным порошком, рассыпанным по лицу, и, как ни сентиментально и глупо это звучит, Гэвин готов был расцеловать каждую.

Но удержался. Ведь тогда она бы проснулась, и встать с постели ему стало бы намного, намного сложнее!

Возможно, он сегодня вообще бы не встал. Что тогда сказали бы работники?

Да ничего. Если хотят сохранить работу… и целые руки-ноги.

Пусть все понимают, что их брак – брак по расчету, но не значит же это, что двоих молодых и привлекательных людей совсем не тянет друг к другу! К тому же важнейшая их задача сейчас – произвести на свет наследника.

Эта мысль вызвала у него новую усмешку. Стоит продолжать в том же духе – и женушка забеременеет уже к Рождеству! А если нет, он с радостью удвоит усилия.

О боги, но он же никогда…

– Какого черта? Что тут происходит?

От этого грозного женского голоса тайная полуулыбка его превратилась в широкую ухмылку. Да что же с ним такое творится?! Надо немедленно прекратить! Будет и дальше ходить, ухмыляясь, как идиот, – люди, чего доброго, решат, что…

Что он и в самом деле в нее влюблен.

– Доброе утро, бонни! – приветствовал он ее. – Наконец-то проснулась!

Она стояла в дверях конюшни, и за всплеском радости от того, что он ее видит, вдруг последовала неожиданная и жаркая волна желания.

– Ты чертовски прав. Я проснулась, хоть и не ты меня разбудил!

Гэвин подозревал: если бы не было необходимости опираться на трость, она бы сейчас стояла, уперев руки в бока. Одевалась Сэм явно второпях: на ней были простенькая блузка, темная шерстяная юбка и тот же широкий пояс, что и вчера. Сверху она накинула огромное пальто, невесть откуда взявшееся, в нем она просто тонула. Растрепанная коса с выбившимися прядями свидетельствовала о том, что Сэм даже в зеркало не посмотрела, спеша догнать мужа. Но даже в скудном сереньком свете зимнего утра выглядела она необычайно свежей – как июньский цветок.

– Ты меня не разбудил! – гневно продолжала она. – Хорошо хоть записку оставил!

– Не сердись, милая, – просиял Гэвин. – Согласись, немногие новобрачные так внимательны к женам. Думай я лишь о своих желаниях – ты бы проснулась, ощутив меня в себе!

Секунду Сэм в замешательстве моргала, затем, видимо, решила пропустить его слова мимо ушей. Однако от Гэвина не ускользнуло, что она залилась краской до самого ворота этого дурацкого пальто.

– Здесь написано, – она гневно помахала листком бумаги, – что ты собрался в Эррадейл. Без меня!

– Совершенно верно. – И Гэвин демонстративно склонился над седлом. – Так что поцелуй мужа на прощание и жди меня к ужину.

Он пригнулся – и очень вовремя, в голову ему полетела скомканная записка.

– Если ты думаешь, что я буду сидеть дома и ждать, лучше подумай еще раз! Эррадейл все еще мой. Так что оседлай мне лошадь, и поехали.

Стуча тростью по деревянному настилу, Саманта захромала к стойлам, чтобы взглянуть на немногих оставшихся лошадей.

– Бонни, день сегодня холодный. В любой момент снова может начаться гроза. А ты еще не можешь ездить верхом, – добавил Гэвин.

Она молниеносно развернулась к нему, едва не потеряв равновесие. Но в последний момент все же сумела опереться на трость.

– Только не воображай, что раз мы женаты, то ты теперь вправе мне указывать, что я могу, а чего не могу! Или не заметил, что твой брат, когда брал с меня клятву, пропустил слово «повиноваться»?

Гэвин мысленно улыбнулся. Господи, как же ему по душе этот гневный огонь в ее лазурных глазах!

– Да ну?.. – протянул он, почесав утреннюю щетину. – Какое упущение с его стороны! Что ж, докажи, что можешь скакать верхом – тогда поедешь со мной.

– И докажу! – Сэм сверкнула улыбкой. – Пожалуй, вот эта кобыла подойдет.

– Милая, это просто очаровательно… – протянул Гэвин, придвигаясь к ней ближе. Он уже чувствовал огонь в чреслах.

– Что очаровательно? – Она попыталась отпрянуть, но не успела.

– Думаешь, я заставлю тебя скакать на лошади? – Он обвил рукой ее талию и привлек к себе – так, чтобы даже сквозь плотную юбку она ощутила его восставшее естество.

– Отпусти меня, бычара ты этакий! – завопила Сэм, хотя лукавые огоньки в ее глазах свидетельствовали о том, что не так уж она и сердилась. – Если я начну скакать на тебе, это докажет только одно – докажет, что ты лентяй!

– Ладно, злоязыкая банши, уговорила. Лучше я на тебе поскачу!

Протесты жены он остановил поцелуем – и преисполнился чисто мужского восторга, ощутив, как гнев ее мгновенно переплавился в нечто совсем иное.

Нет, она не сдалась – его бонни никогда не сдается. Просто перешла на его сторону.

И в тот же миг он почувствовал, что не может ждать ни минуты, что должен войти в нее немедленно, сейчас же! Воспоминания о шелковистой плоти, сжимающей его плоть, струились по жилам, превращая все его существо в твердую сталь и расплавленную лаву желания.

Язык скользнул меж ее губ, а руки тем временем отбросили в сторону ее трость, сорвали с нее пальто, бросив на копну сена, и опрокинули и жену туда же. В следующее мгновение Гэвин навалился сверху. Все еще не прерывая поцелуя, он раздвинул коленом ее ноги и устроился между ними, прижимаясь к ней возбужденным естеством и даже через несколько слоев одежды ощущая призывный жар ее тела.

Гэвин старался дышать спокойно и размеренно, старался замедлить стук сердца, несущегося вскачь. Черт побери, ведь даже сотни искусных надушенных шлюх не смогли бы вызвать у него такое мгновенное и яростное возбуждение, какое вызвала эта женщина – хромая, растрепанная, одетая бог знает во что. И она – его жена.

Впрочем, об этом он подумает позже. Когда снова сможет думать.

В какой-то миг взгляды их встретились, в синих ее глазах бушевала буря, когда она заявила:

– Я могу скакать верхом и сейчас это докажу. Я заезжу тебя до полусмерти, Гэвин Сент-Джеймс!

Гэвин думал, что возбудиться сильнее просто невозможно, но после этих ее слов тотчас же понял, как сильно ошибался.

– Тогда начинай! – прорычал он.

Снова впившись в ее губы и обхватив ее руками и ногами, он мгновенно перекатился на спину таким образом, что теперь она оказалась на нем. Обе руки он запустил жене под юбку и принялся поглаживать и ощупывать ее шелковистые бедра. Обнаружив мягкий кустик волос меж ее ног, он раздвинул нежные складки и нашел потаенный вход в ее тело – уже влажный, уже готовый для него.

Оба шумно перевели дух, после чего Гэвин пробормотал:

– Рад отметить, что нижнего белья на тебе по-прежнему нет.

– Придержи язык! – крикнула Сэм по-шотландски (с кошмарным акцентом, конечно же); в этот момент она возилась с на застежкой его брюках.

Когда же пальцы ее сжали пульсирующий ствол, высвобождая его из плена, Гэвин едва не задохнулся.

«Пресвятая Матерь Божья!» – мысленно воскликнул он. А она тем временем приподнялась, затем начала медленно опускаться. У нее долго не получалось сесть на него надлежащим образом, и она энергично вращала бедрами, стараясь найти позу поудобнее. Причем каждое ее движение заставляло Гэвина содрогаться от неведомого ему прежде наслаждения. Наконец, не выдержав, он поднес руку ко рту, облизнул кончики пальцев и, сунув руку между ними, – туда, где они стали одним целым, – начал увлажнять ее и себя. Затем нащупал крохотный бутончик и принялся его ласкать, наслаждаясь тем, как Сэм со стонами опускалась все ниже.

– Да! – выдохнул он. – Да! Прими меня целиком!

Он гладил Сэм снова и снова, чувствуя, как с каждым прикосновением пальца сжимаются ее внутренние мышцы, а затем чудесными медленными волнами приходит расслабление – и так, пока его пульсирующая плоть не вошла в нее полностью.

Утвердив руки у него на плечах, Сэм начала осторожно двигать бедрами.

«О боги, как же она сейчас хороша!» – мысленно восклицал Гэвин. Восседала на нем как амазонка – волосы рассыпались по плечам, вспухшие от поцелуев губы приоткрыты, а в широко распахнутых глазах – восторг и решимость.

Почти сразу он заметил, что бедра ее дрожали от напряжения и что она старалась беречь ногу. «С решимостью-то у Сэм все в порядке – но, как бы там ни было, она пока не в форме», – понял Гэвин. При этом он знал: если его женушка проиграет эту битву – никогда ему не простит.

Сунув одну руку ей под ягодицу, он поддержал ее больную ногу и начал помогать ей собственными движениями. Другой же рукой по-прежнему ласкал крохотную жемчужинку, набухшую прямо над местом их соития.

Все энергичнее он вскидывал бедра, пронзая ее с такой силой, что она подпрыгивала на нем. Золотистая кожа ее порозовела, а из груди с каждым толчком вырывалось восхищенное «а-ах!..»

Гэвин стиснул зубы, чувствуя, что теряет контроль над собой. Дыхание шумно вырывалось из груди Сэм, и влажные глубины ее тела, пленившие его, дарили ему неведомое доселе наслаждение.

С любой другой женщиной Гэвин ложился в постель, чтобы дойти до пика. Именно в этом был для него смысл соития – в кратком миге наивысшего удовлетворения. Но с ней, с его женой, восхождение на вершину казалось таким же сладостным, как и сама вершина. Даже сейчас, вонзаясь в нее с яростью бешеного зверя, он наслаждался просто тем, что находится в ней. Наслаждался той нежностью, которую сумела она подарить ему – сумела пробудить в нем наряду со страстью.

– Поцелуй меня, – хрипло прошептал он, приподнимаясь ей навстречу.

Она почти упала на него, не удержав равновесие в этой бешеной скачке. Поцелуй длился недолго. Его прервал хриплый крик, а затем настоящий поток оросил его стальное орудие. Плоть Сэм содрогалась в судорогах и щедро поливала его вином наслаждения.

Гэвин почувствовал, что и сам вот-вот последует за женой. Снова откинувшись на копну сена, он обеими руками вцепился ей в бедра – словно пытался удержаться от падения в бездну – и держал ее так, пока ритмичные содрогания ее женского естества не передались и его напряженному орудию. После чего, содрогнувшись, оросил стены ее пещеры своим горячим семенем.

В следующее мгновение Сэм рухнула ему на грудь, и он инстинктивно ее обнял, запустив пальцы в растрепанную косу, которую сам же и заплетал накануне. Все еще сливавшиеся воедино, они долго не могли отдышаться. Наконец Гэвин проговорил:

– Что ж, милая, ты победила. Признаю, скакать верхом ты можешь.

Сэм что-то пробормотала, уткнувшись ему в плечо; ему показалось – кажется, что-то вроде «вот именно, черт возьми!»

– Кто бы знал, что так весело быть женатым, – прошептал Гэвин, целуя ее в висок и поглаживая по спине.

Она подняла голову, чтобы взглянуть на него. В уголках зацелованных губ заиграла редкая гостья – улыбка.

– Может, давно пора было попробовать?

– Ну нет, милая. Если бы я женился раньше – женился бы не на тебе.

Она в смущении опустила ресницы. Гэвин же приподнял голову, чтобы ее поцеловать, на этот раз – нежно. И он был поражен ее ответом, совсем не сочетавшимся со всем тем, что уже знал о ней.

Жена ответила на его поцелуй неуверенно, почти робко. Словно не верила, что заслуживает нежности.

Страстное желание защищать ее и оберегать охватило его в этот миг – и стало еще сильнее, когда она провела ладонью по его обветренной щеке.

С хриплым стоном он сжал ее в объятиях и снова перекатился, подмяв ее под себя.

С чего он только взял, что Сэм – грубая и несговорчивая девица? Верно, поначалу она такой казалась. Вся – сплошные острые углы и ядовитый язык.

Но вовсе не ядовитым был ее язык сейчас, когда она целовала его. Да и вся она, уже начавшая соблазнительно двигаться под ним, была какой угодно, но только не жесткой и не грубой.

Охваченный каким-то совершенно чуждым для него и даже пугающим чувством, Гэвин крепко сжал ее в объятиях.

– Поверить не могу… – начал он.

Но тут двери конюшни распахнулись, и над новобрачными загремел мощный бас Имона:

– А ну пошевеливайся, ленивая скотина! Весь день мне, что ли, тебя дожидаться?

Глава двадцать первая

Сердце Саманты замерло на несколько невыносимых мгновений – пока она не сообразила, что Имон обращался к мулу.

Испустив хриплое проклятье, Гэвин скатился с нее, вскочил на ноги и, повернувшись к двери спиной, быстро застегнул брюки, заправил в них рубашку и оправил на себе жилет.

С ужасом глядя, как старший Монахан тащит упрямое животное в конюшню, Саманта расправила смятые юбки и начала нащупывать свою трость.

Муж помог ей подняться с пола и подал трость в тот самый миг, когда седобородый ирландец заметил их и, сощурив янтарные глаза, взглянул на молодую пару с некоторым подозрением.

– Доброе утро, Имон! – радостно воскликнула Саманта. – А мы тут как раз… то есть… я споткнулась и…

– Милая моя, я прекрасно понимаю, чем вы занимались на соломе, – проворчал конюх, однако озорные искорки в его глазах говорили о том, что он вовсе не сердился. – Вы забыли, что я уже добрых тридцать лет служу Маккензи!

– Ты ведь знаешь, что я больше не Маккензи, – сказал Гэвин, как бы невзначай выбирая соломинки из волос Саманты, а та с трудом удерживалась от смеха.

– Ты-то да, а вот дружок у тебя штанах…

– Осторожнее, старик! – проворчал Гэвин, – но было ясно, что он тоже нисколько не сердился.

Трижды перекрестившись, Имон повернулся к мулу и проворчал:

– Иисус-Мария-Иосиф, как я мог забыть, что за этими новобрачными глаз да глаз нужен? Чуть отвернешься – они уже делают детишек где-нибудь на соломе! И как теперь давать эту солому добрым католическим лошадям?

– Мы никакого греха не совершили, – заметила Саманта. – Мы ведь женаты.

– Может, это и не грешно, но на редкость порочно! – С этими словами Гэвин чмокнул ее в щеку, чувствительно ущипнул за зад и медленно направился в стойло Деметрия.

Саманта очень постаралась не провожать его глазами. Но не смогла.

– Зачем пришел, Имон? – спросил конюха Гэвин. От хриплых ноток в его голосе в груди Саманты что-то сладостно сжалось.

Улыбка мигом исчезла с лица пожилого ирландца. Бросив красноречивый взгляд в сторону Саманты, он вполголоса ответил:

– За телегой. Надо… мусор вывезти из Эррадейла.

– Ты хочешь сказать, трупы? – Саманта решила, что лучше говорить начистоту.

– Да. Слава богу, и прошлая, и нынешняя ночка выдались морозными!

Сэм охватила тревога, и к горлу ее подступила тошнота. Судорожно сглотнув, она спросила:

– И что вы с ними сделаете? – «Что со мной будет?» – вот какой вопрос мучил ее на самом деле.

– Бросим их в море с утесов Даб-Горм, – недобро прищурившись, ответил Гэвин. – И пусть тюлени обглодают их кости.

Выражение лица Имона подсказало Саманте, что не только ее встревожило мрачное удовлетворение, прозвучавшее в голосе мужа.

– Но Торн, они ведь из агентства Пинкертона. Хоть это и не агенты американского правительства, но… их хватятся и будут искать, – со вздохом добавил ирландец.

– А что, я похож на человека, которого это хоть самую малость волнует? – проворчал граф.

«Совершенно не похож!» – мысленно ответила Саманта.

Одним движением – мощным, но плавным и изящным – Гэвин вскочил в седло. Конь заплясал на месте, ему не терпелось помчаться вскачь.

– Пожалуй, доставлю себе удовольствие и избавлюсь от трупов сам! – прорычал граф, мгновенно превращаясь из страстного любовника в воплощение ярости и мести. – А агентству Пинкертона отправлю извещение. Сообщу, что эти люди вторглись на мою землю, а также ранили и пытались убить мою женщину. Так что я сам продырявил их насквозь. И еще сообщу им, что если в наших горах появится хоть кто-нибудь из этих так называемых детективов, то я его на куски изрублю и отправлю домой в соусе из его собственной крови!

С гортанным криком он пришпорил Деметрия, вылетел из конюшни и поскакал по мосту, даже не оглянувшись.

Саманта долго смотрела ему вслед. И лишь минуту спустя она сообразила что стоит с раскрытым ртом.

– И еще говорит, что он не Маккензи, – проворчал Имон, сокрушенно покачав головой.

«Его женщина»? И еще он готов был взять вину на себя. От нахлынувшего облегчения у Саманты едва не подкосились ноги. Конечно, Гэвин уже говорил, что готов ее защищать и что Инверторн станет для нее убежищем. Но она никак не ожидала, что муж так скоро – и даже без всякой просьбы с ее стороны – начнет заслонять ее от всех бед.

– Не огорчайтесь, миледи, – пробормотал Имон.

Саманта взглянула на него и попыталась улыбнуться.

– О… пожалуйста, называйте меня Сэм.

– Как я могу? Вы же теперь графиня!

– Может, я и графиня, но точно не леди. Так что же, возьмете телегу и отправитесь в Эррадейл?

– Верно. – Оставив на месте мула в упряжи, конюший снял со стены длинные кожаные постромки с двумя латунными кольцами на концах. – Сегодня утром явились несколько человек из клана Маккензи и сказали, что вы их наняли на работу. Так что трупы нужно убрать – и побыстрее.

Саманта крепко зажмурилась. Черт, она совсем забыла, что Мена обещала помочь ей с работниками!

– Мистер Монахан, а в этой телеге найдется место для пассажира? – спросила Сэм.

Ирландец взглянул на нее с сомнением.

– Похоже, вам стало лучше, – пробормотал он.

– Намного лучше! – Не желая прижимать руки к пылающим щекам, Саманта отвернулась и подняла с пола пальто Локрина. Он заверил ее, что сегодня не отойдет от постели Кэлибрида. – Мой… муж сказал, что мне уже можно выходить из дома.

– Вот уж не сомневаюсь, – тихо проворчал себе под нос ирландец и принялся прилаживать постромки к сбруе мула. – После таких развлечений – конечно, можно выходить…

– Я все слышала! – со смехом закричала Саманта.

Повернувшись к ней, конюший сверкнул белозубой улыбкой.

– Не обижайтесь, милая, но в былые дни я и сам любил поваляться на сене в приятной компании!

Саманта снова рассмеялась – уж в этом-то она нисколько не сомневалась.

– У вашего мула какие-то проблемы… с головой? – спросила она. – Почему он так двигает ушами?

Подойдя ближе, она начала гладить животное по холке, по шее, по бархатным ушам. Мул успокоился и позволил надеть на себя постромки.

– Верно подметили! – кивнул Имон. – Откровенно говоря, у этой скотины с мозгами очень большие проблемы.

Он достал из кармана кусочек сахара, сунул его мулу под нос, а затем – вместе с сахаром – зашагал к телеге – зашагал так, словно ему было все равно, идет ли мул следом или нет. Мул немного подумал – и потрусил за ним.

– Бесполезное животное, – проворчал Имон, однако не только дал мулу сладкую награду, но и погладил белую «молнию» между глаз.

Умиротворенный мул теперь стоял спокойно, пока Имон прилаживал постромки к телеге.

Саманта помогла бы ему, если бы могла, однако кувыркание в соломе, как видно, дурно сказалось на ее ноге. Впрочем, она ни капельки об этом не жалела!

Имон помог ей забраться на повозку, сам же взгромоздился рядом и взял вожжи. Саманта поплотнее завернулась в пальто, и они двинулись в путь – навстречу холодному зимнему дню.

– Мать его умница, а вот сын тупой как пробка, – заметил Имон, продолжая разговор, когда они пересекли мост и свернули на северную дорогу, в сторону Эррадейла. – Но он еще молод, а предки у него отличные, одни из лучших в Империи, так что, бог даст, выправится!

– Думаете, его просто нужно укротить?

Имон помотал головой.

– Нет-нет! Никогда не любил словечко «укрощать». Зверь – он и есть зверь, поэтому «кротким» быть не может. «Укротить» – значит сломать. Нет, этого я не делаю.

– А как вы это называете?

– Mhúineadh.

– Красивое слово. Что оно означает?

– «Учить». Я животных учу, а Каллум оберегает. Его прозвали Мак-Тайром, что значит «Сын Земли» или «Повелитель Зверей». Этот дар передается у нас в роду с незапамятных времен, от отца к сыну.

– «Учить»… – в задумчивости повторила Саманта.

– Поймите правильно, без дисциплины в нашем деле не обойтись. Но это не главное. Главное – чтобы зверь к тебе привязался, чтобы начал тебе доверять. «Укрощенный» зверь и вполовину так хорошо не послужит, как верный. Этому я учил лорда Торна, когда он был еще мальчишкой. Отец-то его ничему не учил – отца у него, можно сказать, не было… гм… еще хуже, чем не было. А мой парнишка, то есть Каллум, он с этим знанием родился. Да и вы, кажется, тоже.

– Не знаю, – пробормотала Саманта. Комплименты всегда ее смущали.

– Каллум говорит, на лошади вы сидите так, словно родились в седле, да и со скотом управляетесь лучше любого из прежних Россов. Не знай я своего сына, решил бы, что он в вас влюбился!

– Но вы… вы точно знаете, что нет? – с некоторой тревогой пробормотала Саманта.

– Точно нет. Его сердце давно уже занято.

– А кому принадлежит его сердце? – вырвалось у Саманты, прежде чем она сообразила, что это не ее дело.

– Да вам-то что? Вы ее все равно не знаете, – сказал ирландец, отводя взгляд.

Чтобы не длить этот неловкий момент, Саманта решила сменить тему.

– Знаете, я никогда не хотела разводить скот, – призналась она. – И вообще, не собиралась жить на одном месте, зависеть от милости природы. Сама эта мысль была мне противна. Но теперь, приехав в Шотландию… э-э… вернувшись в Эррадейл, я вдруг поняла, что это не так уж плохо. Как ни странно, но кажется, что теперь мне это нравится.

– Быть может, милая моя, не само занятие вам претило, а место.

– Что вы имеете в виду?

– Вы выросли в Америке, но кровь и душа у вас наши, кельтские. Ваш народ здесь. Может, вам просто нужно было найти свой клан. Отыскать дорогу домой.

Саманта внутренне поморщилась, в очередной раз почувствовав себя обманщицей. Никакая она не шотландка. Эррадейл ей не дом и никогда домом не был. А откуда родом были ее родители, она даже не знает.

– А как же ваш клан? – спросила она, решив, что безо-паснее говорить не о себе. – Вы скучаете по Ирландии?

Имон бросил долгий взгляд на запад, где за лесом, за Гебридами и за узким морским проливом лежала его изумрудная родина.

– Каллум считает, что я остаюсь здесь, в Инверторне, ради него и Гэвина. Но это не так. Не только из-за них.

– Из-за Элинор? – догадалась Саманта.

Ирландец шумно сглотнул, дернув кадыком. Он неотрывно смотрел на дорогу, по обеим сторонам которой высокие сосны и лиственницы чередовались с голыми кустами.

– Эту женщину я люблю уже почти двадцать лет. Но… то, что сделал с ней Хеймиш… это ее сломило. И боюсь, навсегда.

– А что он сделал? – тихо спросила Саманта, почти страшась услышать ответ.

– То была страшная ночь, – после долгого молчания заговорил Имон. – Ужасная ночь… почти для всех в Уэстер-Россе.

Глаза пожилого конюшего покраснели, словно от сдерживаемых слез. Саманта отвела взгляд, тяжело было видеть, что этот сильный могучий человек готов заплакать.

– В ту ночь Хеймиш избил Торна кнутом до полусмерти, а потом вышвырнул в окно. Сломал ему ключицу, – продолжал Имон.

Саманта сжала кулаки.

– Эти шрамы… на спине…

Имон кивнул. Лицо его было мрачно, а взгляд устремлен куда-то вдаль, словно он вглядывался в прошлое.

– Бедняга слышал снаружи, что его отец сделал с Элинор. Швырнул ее на сундук, и она ударилась виском о кованый угол. А затем ушел, оставив ее без чувств на полу. Оставил умирать. Сам же поехал в деревню, и всю ночь там пьянствовал и развлекался с девицами. Бедняга Торн всю ночь просидел на холоде перед запертой дверью собственного дома. Утром Каллум нашел его и привез ко мне. Я сразу помчался в Рейвенкрофт, выломал дверь, нашел бедную Элинор и перевез ее в Инверторн. Доктор сделал все, что мог. Но удары по голове бывают коварны. Когда она открыла глаза… эти прекрасные глаза уже ничего не видели.

– О господи! – По щеке Саманты скатилась слезинка.

Имон тоже подозрительно шмыгнул носом. Потом вновь заговорил:

– Так что годы спустя, когда нынешний лэрд Рейвенкрофт покончил наконец со стариком Хеймишем, я с радостью помог ему избавиться от тела.

Саманта ахнула.

– Вы сказали, что лэрд Маккензи… Лиам Маккензи… убил своего отца? И отца Гэвина? Вы уверены?

– Считается, что это семейная тайна, но на самом-то деле все об этом знают. Подозревают, по крайней мере. И знаете, никто не винит нынешнего лэрда. Bealtaine a anam dhó i ifreann!

Саманта вопросительно взглянула на старого конюха. Смысла этих слов она не поняла, но по тону заподозрила, что это какое-то древнее проклятье.

– Пусть душа его горит в аду! – перевел Имон и сплюнул на дорогу, покрытую заледеневшей грязью.

Саманта также сплюнула на дорогу и повторила проклятье. Ей показалось, что это стоило сделать. Если ад существует, она бы собственную душу отдала за то, чтобы Хеймиш Маккензи мучился там вечно.

– А Гэвин… он знает, что сделал его брат?

– Конечно. В то время, когда Каллум притащил его к нам домой – избитого, израненного, истекающего кровью, – Торн был совсем мальчишкой, но уже лордом, а Инверторн – немногим больше, чем грудой камней. Я служил здесь конюхом и сторожем, хотя, по правде сказать, сторожить было нечего. Хеймиш выплачивал мне какие-то гроши из дохода сына, чтобы я присматривал за замком. А мне большего и не требовалось. В то время я потерял жену и все никак не мог оправиться. Нищета, мрак и развалины меня радовали – они были под стать моему настроению.

– А люди знали, что делал Хеймиш с женой и детьми? Вы знали?

– Все знали, – со вздохом ответил Имон. – К своему клану он был ненамного добрее, чем к семье. Торн еще совсем мальчишкой повадился убегать из дома, целыми днями бродил вместе с Каллумом по лесам, и я знал, что он бежал от жестокости отца. Много раз сам зашивал его раны – и, к стыду своему, молчал. Хеймиш Маккензи был человек огромной силы – еще сильнее Лиама – и страшный в ярости. К тому же – маркиз. А ведь большинство здешних жителей именно у него получали свой заработок… Винокурня, поля, леса – все здесь ему принадлежало. Никто не знал, что делать. А если точнее – не нашлось среди нас мужчин, которые бы пошли и сделали то, что следовало.

– Каждому из нас есть чего стыдиться, – промолвила Саманта, положив руку на плечо Имона. – И иногда больше всего стыдишься не того, что делал сам, а того, что позволял делать другим.

– Вы добрая девушка. – Ирландец устремил взгляд на Гришем-Пик, за которым скрывался Эррадейл. – А у младших Маккензи, как видите, демонов больше, чем у большинства из нас.

Сэм кивнула.

– Да, теперь начинаю понимать…

– Думаю, именно поэтому они вечно готовы вцепиться друг другу в глотку, – продолжал ирландец. – Жаль, но что поделаешь? Наследие у них общее, и вместо радости и гордости оно несет лишь боль и позор. Они оба ненавидят то, что их породило. Ненавидят друг друга. И самих себя. Большая сила духа нужна, чтобы жить с такими демонами бок о бок, – добавил он, бросив на собеседницу внимательный взгляд.

– Как странно… Гэвин такой обаятельный, всегда улыбается… Никогда бы не подумала…

– Одни из нас прячут боль за гневом и кровопролитием, другие – за улыбками, шутками и весельем.

Саманта кивнула, понимая, что конюший говорил о Лиаме и Гэвине.

– А что случилось дальше? После того, как Гэвин и Элинор переселились в Инверторн?

– Хеймиш не преследовал Элинор, хотя я знаю, что за ее свободу Гэвину пришлось расплатиться кровью. Он надеялся отомстить отцу, когда повзрослеет. Ненавидел этого ублюдка всем сердцем и душой. Как и все мы.

– Но Лиам успел первым?

– Точно.

Теперь Саманта поняла, почему Элинор не присутствовала на свадьбе. Она и прежде подозревала, что «мигрень» – лишь отговорка, но теперь… только теперь ей начала открываться вся глубина боли и ужаса, в которой жила эта женщина.

– Почему случается такое? – в задумчивости пробормотала она; на память ей снова пришел покойный муж и его братья. – Почему люди становятся чудовищами?

– Простого ответа здесь не найдешь. Кого-то уродует жизнь. Кто-то, как Хеймиш Маккензи, таким рождается. Он был из тех, кто еще в детстве мучает зверушек. Из тех, кто наслаждается властью и чужой болью.

– Надеюсь, он умер не легкой смертью, – процедила Саманта сквозь зубы.

– К сожалению, меня при этом не было, – ответил Имон, бросив на нее одобрительный взгляд. – Но я жалею лишь об одном… Жалею, что и после смерти он продолжает преследовать своих сыновей.

– Эти шрамы… – пробормотала Сэм.

– Скорее раны. Открытые, незаживающие, гноящиеся раны.

«Элинор тоже об этом говорила, – вспомнила Саманта. – Говорила об осколках сердца. Мол, сердце Гэвина разбивалось столько раз, что его уже не склеить…»

Взгляд Имона, устремленный на нее, стал вдруг острым и пристальным, словно все ее секреты и обманы лежали перед ним как на ладони.

– Ты подарила ему то, о чем он всегда мечтал. Подарила то, чего у него никогда не было, – независимость Инверторна от дохода с винокурни Рейвенкрофтов. А также семью, будущее… Эррадейл для него – спасение. И ты, быть может, тоже.

– Я… Надеюсь, я смогу…

– Ты знаешь, Сэм… Я не хочу, чтобы кто-то снова заставил его страдать, – проговорил пожилой ирландец.

Теперь настала очередь Саманты неотрывно смотреть на дорогу. Сердце ее гулко билось в груди, а к горлу подступала горькая желчь – горечь угрызений совести.

– Я тоже, – прошептала она.

Долгая поездка на телеге, казалось, должна была бы подготовить Саманту к новой встрече с мужем. Даже с мужем во гневе. Однако же, спускаясь по пологому склону Гришем-Пика и увидев, как он на полном скаку мчится ей навстречу, она не знала, куда смотреть – на него или на то, что осталось от Эррадейла.

Аккуратные белые домики превратились в кучи пепла. От особняка осталась лишь груда мусора, и посреди нее – огромный камин с нелепо торчащей трубой.

Быть может, для Элисон Росс это место значило не слишком много, но для нее, Саманты, пусть лишь на несколько недель, Эррадейл стал всем. Убежищем. Новым началом. Домом.

Сэм украдкой окинула взглядом руины в поисках тел поджигателей, но ничего не увидела. Должно быть, Гэвин уже о них позаботился. Неужто и впрямь выкинул в море – как грозился?

А нашел ли он что-нибудь на телах? Новая пугающая мысль вдруг поразила ее. Ведь у этих людей, если их действительно наняли Бойд и Брэдли, могли быть с собой письменные инструкции или какие-то документы, где указано, кто она такая на самом деле.

Да, такое вполне может быть!

Что если муж узнал правду… Может, именно поэтому так сверкают его глаза? И почему он так стиснул зубы? Остановив Деметрия на полном скаку прямо перед ними, он не спешил начать разговор. Может, ужасно злился и пытался сначала успокоиться?

Ожидая, когда муж заговорит, Саманта невольно затаила дыхание.

– Ты наняла людей Маккензи?! – выпалил он наконец, указав в сторону нескольких всадников, не очень-то умело гнавших перепуганных коров на то единственное пастбище, вокруг которого уцелела часть ограждения. Еще с полдюжины работников ставили на место ворота.

Так вот оно что… Саманта испустила вздох облегчения. Ну, с этим-то она справится.

– Вообще-то я тут ни при чем. Леди Рейвенкрофт сама их прислала. Правда, с моего согласия.

На сей раз Имон затаил дыхание. А лицо Гэвина покрылось красными пятнами.

– У тебя есть несколько секунд, чтобы объясниться, – заявил он. – Или…

– Или – что? – с вызовом в голосе просила Саманта.

Гэвин сжал челюсти с таким явственным скрежетом, что она на миг даже испугалась за его зубы.

– Ты забываешь, дорогой мой муж, что всего два дня назад мы еще были врагами, – проговорила она с мелодраматическими нотками в голосе. – Ты пытался прогнать меня с земли моих предков. Я была жертвой обстоятельств, и поэтому…

– Но это не объясняет…

– Когда я ездила в Рейвенкрофт, – перебила Сэм, – Мена мне рассказала, что к ним приходили работники и пытались наняться на винокурню, однако до весны их услуги не требовались. И она предложила, чтобы они поработали у меня. Я не видела причин отказываться. Правда, все мои деньги сгорели, так что теперь, надеюсь, им заплатишь ты.

– Я скорее нырну с головой в гору навоза, чем хоть что-нибудь приму из Рейвенкрофта…

– Гэвин, хватит ребячиться! Подумай хорошенько!

Имон предостерегающе сжал ее локоть, но Саманта высвободила руку и смело встретила взгляд мужа.

– Ты же много лет проработал на винокурне в Рейвенкрофте, верно? Конечно, по необходимости. И эти люди находились под твоим началом, не так ли? – Гэвин молчал, а Саманта спокойно продолжала: – Следовательно, они привыкли работать на тебя. Держу пари, что им это даже нравится. Кроме того… А что если эти люди решат, что пасти скот приятнее, чем гнуть спину в полях или сидеть над перегонным аппаратом? Для нас это будет куда удобнее и выгоднее, чем искать работников на стороне.

Ярость на лице Гэвина начала сменяться задумчивостью. Саманта же, приободрившись, вновь заговорила:

– Чтобы Эррадейл начал приносить доход, нам необходимо собрать скот, который больше десяти лет пасся на воле. Для этого понадобятся люди, верно? И немало. А если увести этих людей у твоего брата, оставить его без работников… Только представь, как он разозлится! И даже винить тебя не сможет – ведь это предложила мне его жена еще до того, как мы с тобой соединились. Так что мы выиграем во всех отношениях.

– Хе-хе! – рассмеялся Имон. – Торн, у твоей женушки светлая голова – и до чего практичная! Рассуждает, как настоящая американка!

Несколько секунд муж смотрел на нее так, словно увидел впервые. Затем плечи его расслабились, и на устах заиграла знакомая улыбка, породившая ямочку на левой щеке. Казалось, он был почти так же доволен ею, как она самой собой!

В этот момент к ним подъехал длиннобородый лохматый горец, закутанный в какие-то лохмотья. Подъехал верхом на низкорослом пони, и длинные ноги бородача едва не волочились по земле. Он о чем-то заговорил с Гэвином по-гэльски. Саманта ни слова не поняла, но каким-то образом сразу догадалась, что этот работник привез дурные новости.

Проследив за жестом мужчины, указывавшего на запад, Саманта увидела, что одна из коров лежит на боку. Несколько работников собрались вокруг – очевидно, пытались поставить ее на ноги, но не могли.

– Еще одна рожает? – с надеждой спросила Саманта.

– Не уверен, – ответил Гэвин.

– Отвези меня туда! – попросила она, потянувшись к нему, чтобы он пересадил ее к себе в седло. – Может быть, я смогу помочь!

И Гэвин, и работник смотрели на нее с сомнением.

– Помнишь, что случилось в лесу? – напомнила она, чувствуя, что надо поторапливаться. – Может быть, я не много знаю о том, как быть женой и графиней, но в коровах-то разбираюсь!

Гэвин покачал головой, недоверчиво глядя на нее, а затем с озорной улыбнулся воскликнул:

– Поверь мне, бонни, как быть женой, ты прекрасно знаешь!

– Хватит любезничать, – проворчал Имон, и Гэвин тут же подхватил Саманту и усадил в седло перед собой.

Сильные руки мужа обхватили ее, взялись за поводья, и они помчались к больной корове. В какой-то момент Саманта с удовлетворением отметила, что, сидя в одном седле, они двигались так же слаженно, как и лежа в одной постели.

Несколько горцев с любопытством наблюдали, как граф, спрыгнув с седла, затем помог спуститься жене.

– Нет, этот бык точно не беременный! – сразу же заявила Саманта.

– Это уж точно, – согласился Гэвин. – Но что с ним такое?

Несколько работников наперебой о чем-то заговорили с Гэвином. Смысла их слов Саманта понять не могла, но тон был недобрым и насмешливым.

– Что они говорят? – спросила она у мужа.

– Тебе лучше не знать.

Саманта смерила мужчин свирепым взглядом. «Может, Гэвин был прав? – промелькнуло у нее. – Может, лучше их всех уволить?» Однако, решив, что с этим разберется позже, она склонилась над больным животным. Бык тяжело дышал и закатывал глаза, было видно, что он очень страдал.

Приложив ухо к его вздутому растянутому животу, Саманта мгновенно определила причину болезни.

– Дай мне свой нож, – попросила она мужа и, не оборачиваясь, протянула руку.

Однако ладонь ее оставалась пустой. Недоумевая, Саманта обернулась и подняла глаза.

Горцы стояли вокруг них кружком, скрестив руки на груди и меряя ее мрачными взглядами – живое воплощение коллективного осуждения.

– Что такое? – Она опять что-то не так сказала?

– Милая, этот «нож» называется кинжалом, – ответил Гэвин. – И мужчина не может просто так взять и кому-то его отдать.

– Если не хочет, чтобы этот кинжал воткнули ему в спину, – проворчал кто-то из работников.

А… значит, они все-таки умеют говорить по-английски!.. Просто не хотят. Боже, спаси ее от шотландской твердолобости и упрямства!

Тут Гэвин положил руку ей на плечо и тихо сказал:

– Если ему нужно перерезать глотку, позволь мне…

– О господи!.. – воскликнула Сэм, закатив глаза. – По-моему, ты начитался «Макбета»! Просто дай мне на секунду свой кинжал. И обещаю, я сделаю все, что нужно, не успеешь ты произнести «о, ничто не смоет этих пятен…» – или как там?..

Мужа ей, кажется, удалось рассмешить. Остальных – вряд ли.

Гэвин неохотно передал ей кинжал, и Саманта, мгновенно вонзив его быку в живот, тут же выдернула.

Из раны хлынула кровь. Пробормотав какое-то гэльское ругательство, Гэвин оттащил жену в сторону, чтобы кровь не залила ей пальто. А в следующий миг раздался громкий звук – нечто вроде хлопка, – и вздувшийся живот быка заметно опал.

Все смотрели на животное, раскрыв рты от удивления. А Саманта, присев на корточки, оттерла кинжал от крови пучком травы и вернула Гэвину.

– У коров желудок четырехкамерный, – объяснила она. – Когда воздух скапливается в одной из средних камер, корова не может его отрыгнуть, и желудок начинает давить на легкие.

Тот человек, что обращался к Гэвину, сказал своим приятелям что-то по-гэльски, и все рассмеялись.

– Они надо мной смеются? – нахмурившись, спросила Саманта.

– Вовсе нет, бонни! – усмехнулся Гэвин.

– А что он сказал?

– Говорит, интересно, поможет ли этот метод его теще.

Саманта хихикнула, глядя, как бык неуверенно поднимается на ноги.

– Скажи ему, что есть только один способ узнать – попробовать!

На сей раз мужской смех прозвучал для ее ушей сладостной музыкой. Один за другим работники садились на лошадей, разъезжаясь по своим делам, причем некоторые из них перед этим что-то говорили Гэвину.

– Что они говорят? – Саманта чувствовала, что уже начинает уставать от этого вопроса.

Сунув кинжал в ножны, Гэвин обнял ее и окинул таким нежным взглядом, что у нее подогнулись колени.

– Говорят, милая, что я нашел себе хорошую жену.

Саманта взвизгнула от восторга. Кто бы мог подумать, что эта незатейливая похвала от чужих людей так ее обрадует?

– И должен признать, бонни, я с ними совершенно согласен!

Он прильнул к ее губам – и словно издалека донеслись до счастливой пары приветственные крики и смех горцев.

Глава двадцать вторая

– Такой хаос в одном-единственном железнодорожном вагоне! – взревел Гэвин. – Богом клянусь, я просто повешу всех, кто к этому причастен, и на том покончу! – И на стол перед Самантой полетела толстая кипа бумаг.

Сэм замерла, чувствуя, что и сердце, и легкие разом ей отказывают. Она судорожно сжала рукоять револьвера, хотя сейчас он был совершенно бесполезен – Саманта разобрала его, чтобы почистить, и все детали лежали сейчас на столе.

– П-повесить? Кого? За что?

Она страшилась поднять на Гэвина глаза. Неужели ее недолгому замужеству уже пришел конец? Всего две недели… Две недели чистой радости. Ибо она наслаждалась семейной жизнью с Гэвином – вопреки своей воле, вопреки всему.

Судьба всегда была к ней жестока, но не настолько же, чтобы поманить призраком счастья и тут же его отнять?

Отнять Гэвина… А ведь она едва начала его…

– Я готов уже и от титула отказаться, если это поможет избавиться от заседаний в мировом суде! – Выругавшись сквозь зубы, граф со вздохом плюхнулся в огромное кресло красного дерева. Другое такое же занимала Сэм. – Я и так уже сократил присутственное время до одного дня в неделю. Но не хочу даже на один день уезжать от тебя… я хотел сказать, от Эррадейла.

Облегчение, нахлынувшее теплой волной, смыло холодный ужас, и Саманта радостно улыбнулась. Она тоже ужасно соскучилась. Соскучилась по своему мужу.

– Но что же случилось? – спросила она.

– Кэмпбеллы из Кинросса и Маккои из Уизердейла враждуют друг с другом из-за… черт их знает, из-за чего, но это продолжается уже лет пятьсот. Так вот, одна старая дева из Маккоев, возвращаясь из… Не знаю, откуда она возвращалась, но ехала она на поезде в одном вагоне с целым семейством Кэмпбеллов. Все началось с того, что Кевин Кэмпбелл ей сказал… – Гэвин умолк, затем, нахмурившись, проворчал: – Ты что, чистишь револьвер на обеденном столе?

– Жалуешься на то, как прошел день, недоволен, что я чищу оружие не там, где следует… – Сэм с улыбкой взглянула на своего красавца мужа. – Когда ты успел сделаться таким ворчливым?

– Что ж, в последнее время этот стол видел и куда более страшные вещи! – Гэвин рассмеялся и поцеловал жену в губы.

От этого короткого поцелуя – а еще более от воспоминания о том, чем занимались они на этом самом столе, – Саманта вспыхнула, и в груди у нее что-то сладостно сжалось. Снова улыбнувшись, она вернулась к своему занятию.

Даже краткий поцелуй оставил у нее на губах вкус тянучек – конфет, которые Саманта то и дело находила в замке в самых неожиданных местах. Например – на хрустальном блюде в кабинете мужа и на другом таком же блюде у входа. Кроме того, кулек с тянучками она нашла у него в седельной сумке, еще один – в гардеробе, в ящике для запонок. И еще – в прикроватной тумбочке и в библиотеке, на полке между книг. И даже в оружейной!

Одному только богу ведомо, как Гэвин до сих пор не испортил себе зубы!

То, что Гэвин Сент-Джеймс оказался любителем сладостей, совсем ее не удивляло – только радовало. Все мужчины из ее прежней жизни обожали жевать табак. Саманта ненавидела и вкус его, и запах – не говоря уж о плевках коричневой жижей.

И теперь всякий раз, находя очередной тайник с конфетами, она улыбалась, и на сердце у нее становилось теплее.

Как-то раз она стащила одну тянучку – захотелось проверить, заметит ли Гэвин. Конфета оказалась твердой, угловатой, с острыми краями – и на удивление сладкой. Совсем как мужчина, за которого она вышла замуж.

– Я подстелила тряпку, – пояснила она. – Так что фамильный обеденный стол выживет.

– Зато, если узнает миссис Маккейб, не выживешь ты! – с ласковой улыбкой проговорил Гэвин, пропуская между пальцев выбившуюся прядь ее волос у виска. – Я могу спасти тебя от многого, бонни, но только не от гнева нашей экономки!

– Пора тебе уволить эту старую каргу! – Саманта надула губы, делая вид, что сердится. – По-моему, она накладывает на меня какие-то гэльские заклятия!

– Непременно бы уволил, если бы сам ее не боялся. – Гэвин откинулся на спинку кресла и развязал шейный платок. – Но если у тебя начнут выпадать волосы… или что-нибудь в таком же роде, обязательно сообщи – буду знать, что она действительно колдунья, и постараюсь ее задобрить!

Саманта шутливо на него замахнулась, но он перехватил ее руку и поднес к губам. Она высвободила руку, стараясь не обращать внимания на приятный трепет в груди.

– Не могу поверить, что и у вас здесь проблемы с Маккоями, – заметила она. – Похоже, это семейство нигде не может жить спокойно. У нас в Америке с Маккоями была такая история!..

– Ну, наши Маккои и святого выведут из терпения! – Гэвин указал в сторону стопки бумаг на столе. – В общем, через четыре часа разбирательства выяснилось: все дело в том, что тридцать лет назад Томас Кэмпбелл, бондарь, разбил сердце Элоизе Маккой, и поэтому она теперь просто не может ехать в одном вагоне с ним, его женой и целым выводком их сыновей!

– Кровопролитие было? – драматично поиграв бровями, поинтересовалась Саманта.

– На этот раз нет… к сожалению. – Гэвин криво усмехнулся, Саманта хихикнула.

О, как же она полюбила эту страну, где споры и раздоры кланов длились гораздо дольше, чем существовала ее родина. Порой ей хотелось взглянуть в зеркало, чтобы узнать, не озарилось ли и ее лицо тем внутренним светом, который подметила она в Мене Маккензи.

Быть может, она пока не сияла изнутри, но ясно ощущала в себе это сияние.

Как такое возможно? Почему две недели нового брака, выстроенного на опасном обмане, кажутся ей единственной реальностью, а четыре года брака предыдущего – каким-то путаным тяжелым сном?

– Если я правильно помню, у тебя два револьвера, – заметил Гэвин.

– Один я потеряла в ночь нападения, – ответила Сэм. – Везде его искала, но так и не нашла.

– Соболезную твоей потере. Я сделаю все возможное, чтобы его отыскать.

Она положила револьвер на стол, и Гэвин, не в силах сдержаться, накрыл ее руку своей.

– Видишь ли, револьверы для меня не друзья и не любимые игрушки, – пробормотала Саманта.

Ухмыльнувшись, муж устремил на нее вопросительный взгляд.

– Почему же мне кажется, что ты им даже имена дала?

Саманта нахмурилась, уставившись на револьвер. «Как же он догадался?» – думала она.

– Не сердись, бонни! Мы оба знаем, что я прав.

– Цезарь и Антоний, – пробормотала она, насупившись.

– Юлий Цезарь и Марк Антоний?

– Ну да.

Гэвин снова ухмыльнулся.

– Что ж, оба они, конечно, великие люди, но разве обоих не убили?

– Верно, убили. А вот будь у них короткоствол…

Гэвин громко рассмеялся.

– Ах, бонни, ты не перестаешь меня удивлять и радовать! – воскликнул он.

Глаза его в свете настенного канделябра сверкали двумя изумрудами. Тут он вдруг протянул руку и безо всякого усилия пододвинул ее кресло поближе к своему.

Всякий раз, когда Гэвин как бы невзначай демонстрировал свою силу – вот как сейчас, когда одной рукой легко передвинул тяжелое кресло с ней вместе, – у Саманты что-то сладостно замирало в сердце и она с особенной остротой ощущала себя женщиной.

– Расскажи мне, что натворили Маккои в Америке, – попросил он, сплетая пальцы с ее пальцами.

– Но это долгая история, – предупредила она.

– Тогда только самое интересное, – пробормотал Гэвин и зевнул. – Самые кровавые эпизоды… И пожалуйста, побольше ужасных подробностей!

Саманта тихо рассмеялась и начала свой рассказ:

– В газетах писали, что эта семейная вражда вспыхнула из-за земельного спора более ста лет назад, но по-настоящему разгорелась во время Гражданской войны. Видишь ли, Маккои стояли за Север, а Хэтфилды за Конфедерацию. Считается, что отец семейства Хэтфилдов Энс, по прозвищу Чертяка, организовал убийство Эйсы Хармона, главы семейства Маккоев. Но время было военное, и обвинений никому не предъявили. После этого Флойд, двоюродный брат Чертяки Энса, украл у Рэндольфа Маккоя поросенка. Тот обратился в суд. Но мировым судьей был еще один Хэтфилд, тоже Энс, по прозвищу «Проповедник Энс» – кажется, тоже кузен Чертяки, и он вынес решение в пользу Флойда.

– Я начинаю жалеть, что попросил тебя рассказать эту историю, – со вздохом сообщил Гэвин.

– Слушай-слушай! Дальше станет интереснее! Так вот, после этого суда двое Хэтфилдов были убиты. Убийц так и не нашли. Но это только начало. В прошлом году Джонс Хэтфилд, сын Чертяки, сговорился с Розанной Маккой, которая сбежала к нему и несколько месяцев прожила с ним во грехе. Тогда Маккои добились того, что Джонса арестовали за торговлю спиртным без лицензии. Розанна, беременная, вскочила на коня и скакала всю ночь, чтобы добраться до Чертяки Хэтфилда и уговорить его спасти сына. И знаешь, как он ей ответил?

– Боюсь даже предполагать.

– Пинками выгнал из своего дома и отправил к ее кузине, стервозной Нэнси.

Плечи Гэвина задрожали от беззвучного смеха.

– К стервозной Нэнси? Это что, тоже прозвище?

– Нет, просто я ее так назвала. Но не перебивай!

– Прошу прощения…

– И тогда братья Розанны, Толберт, Фармер и Бад…

– Ты выдумываешь! Не бывает таких имен!

– Богом клянусь! – И Сэм вскинула ладонь, словно давая присягу в суде, хотя другая рука ее лежала не на Библии, а находилась в сильной и теплой руке мужа. Но эта сила и это тепло для Саманты уже успели стать святыней. – И я просила не перебивать!

– Да, хорошо. Давай дальше, – попросил Гэвин, нежно поглаживая ее руку.

Стараясь не обращать внимания на жар, разливавшийся в груди, Саманта продолжала:

– Братья Розанны предположительно убили Эллисона, брата Чертяки. Причем нанесли ему двадцать шесть ножевых ударов.

– Предположительно? – Теперь его палец скользнул к ее ладони.

– Так говорят в Америке, когда обвинение не доказано. А доказано оно не было и уже не будет. Потому что Чертяка собрал своих родственников и знакомых, напал на полицейский участок, где содержались под стражей братья Розанны, и похитил их оттуда. Братьев привязали к кустам азимины, и целая толпа Хэтфилдов выпустила по ним в общей сложности пятьдесят пуль.

– Бонни, ты уверена, что твоя настоящая фамилия не Хэтфилд? – Пальцы Гэвина скользнули к ее запястью. – Такое число пуль, мне кажется, очень тебе подходит!

– Издеваешься? – откликнулась Саманта. Она попыталась изобразить недовольство, но в груди у нее все пело, а в душе мерцала многоцветная радуга. Больше всего любила она эти моменты – когда они смеялись вместе, поддразнивали друг друга, а если и спорили, то по-доброму. – И это еще не все! – продолжала она, отчаянно стараясь не допускать в голос предательские эмоции от близости мужа. – Как раз перед тем, как уехать из Штатов, я читала в газетах, что… Эй, какого черта? Что ты делаешь?

Быстрым и ловким движением Гэвин закинул руку жены к себе на плечо и поднял ее в воздух. Рассмеявшись, проговорил:

– Знаешь, просто я вдруг понял, что эта история станет намного интереснее, если тебя раздеть.

Саманта терпеть не могла, когда муж оказывался прав, но в данном случае спорить было не о чем.

– А как же мой револьвер? – попыталась она протестовать. – Нельзя же оставлять его на столе! Ведьма миссис Маккейб…

– Пусть наведет порчу на твой револьвер, – с улыбкой ответил Гэвин. – Если что, я куплю тебе новый.

Глава двадцать третья

Гэвин не очень-то хорошо разбирался в собственных чувствах – не говоря уж о том, чтобы им верить. Но если бы потребовалось назвать одним словом то, к чему он уже начал привыкать за месяц семейной жизни, то он, возможно, безошибочно назвал бы это новое для него состояние его подлинным именем – счастьем.

Однако же… Даже произнесенное мысленно, это слово пугало его, и ему хотелось куда-нибудь сбежать. Или вдруг исчезнуть.

Впрочем, в данный момент бежать было некуда. Гэвин покоился в огромной ванне, а женушка, полулежа на нем, оттирала въевшуюся в кожу грязь вокруг его ногтей, и он наслаждался этими мгновениями почти невинной близости.

Большинство известных ему мужчин с радостью отдали бы правый глаз за то, чтобы их жены хоть немного помолчали. Однако его бонни сегодня была как-то уж слишком молчалива. И задумчива. Уже несколько раз он хотел расспросить ее – мол, что не так, в чем дело, но всякий раз решал, что не стоит спрашивать. А вдруг она ответит: «В тебе»?

Ему вдруг пришло в голову: сам-то он был безмерно благодарен судьбе за их «сделку», но для нее, возможно, все выглядело иначе. И Гэвин попытался вспомнить, не обидел ли он ее чем-нибудь за тот месяц, что прошел со дня их свадьбы.

В совместной жизни они очень быстро выработали расписание, устраивавшее обоих. Вставали оба рано – и сразу после завтрака отправлялись в Эррадейл. Гэвин обнаружил, что по утрам его жена становилась… какой-то странной. Сразу после пробуждения она была бледна, выглядела вялой и насупленной, почти ничего не ела. Более того, едва встав с кровати, надолго скрывается в уборной. И каждый раз он задавался вопросом: что она там делает? Когда же она наконец выходила, он начинал безжалостно ее тормошить и поддразнивать. Поначалу это не оказывало почти никакого воздействия, лишь изредка Гэвину удавалось услышать какое-нибудь прежде неизвестное американское ругательство. Но затем ему все же удавалось приводить жену в чувство, уже по дороге в Эррадейл Сэм либо смеялась, либо кипела от злости, а его радовало и то, и другое.

Погода была ужасная, работы – через край, но Сэм никогда не жаловалась и командовала суровыми горцами с уверенностью Наполеона. Сэм, его маленький диктатор.

Мужчины слушались ее – как слушался и он, снова и снова убеждаясь: она знала, что делала. А Эррадейл все больше и больше походил на вполне приличное скотоводческое хозяйство.

В первые дни Гэвин предлагал жене остаться дома. В покое и относительном комфорте Инверторна она могла бы составить компанию его матери или же заняться чем-нибудь из того, чем обычно занимаются женщины в отсутствие мужей. Но Сэм была тверда – мол, что и как делать в Эррадейле, лучше ее никто не знает, а если он заставит ее сидеть дома, то будет спать один!

Это была поистине страшная угроза.

Ибо, как ни яростно ругалась она с ним днем, ночью – с еще большей яростью – отдавалась ему в постели. «Хотя… не всегда именно в постели», – мысленно усмехнулся Гэвин. Порой, не в силах ждать до дома, он прижимал ее к дереву где-нибудь в укромном уголке Эррадейла. Однажды они занялись этим у него в кабинете; в тот день Сэм так и не дала ему просмотреть счета. А сегодня – если удастся отвлечь ее от того, чем она сейчас озабочена, – быть может, они займутся этим в ванной…

– Бонни, тебе понравилось Рождество? – начал он издалека, разглаживая ее волосы и укладывая их на поверхности воды густой темной волной.

– Понравилось, – рассеянно ответила она. – Хоть и жаль, что я не смогла ничего вам подарить.

– Не думай об этом. Все, что у тебя было, сгорело в огне, а доход с Эррадейла ты начнешь получать еще не скоро. Зато ты подарила мне Эррадейл, а моей матери – дружбу. Для нее очень важно, что в замке появилась еще одна женщина.

– И все же… – нахмурясь, настаивала Сэм. – Вы-то заказали для меня такие чудесные подарки!

Она указала на длинный темно-синий халат, заказанный его матерью, и на резную шкатулку, где хранились два новеньких револьвера с перламутровыми рукоятями и выгравированными на них инициалами: «Э. С.-Дж.» «Элисон Сент-Джеймс».

Поначалу подарок ее обрадовал, и горячий поцелуй благодарности согревал Гэвина весь день. Честно говоря, он едва вытерпел рождественский ужин. Хотя, конечно же, старался смеяться над добродушными перепалками Кэлибрида и Локрина и наслаждаться старинными рождественскими песнями. Ему всегда нравились ирландские напевы под скрипку Имона и кельтский бубен Каллума. Но сейчас он хотел только одного – свою жену.

Однако чуть позже он увидел, как она в глубокой задумчивости сидела над револьверами и проводила пальцем по своим инициалам. И заметил, что кобальтовые глаза ее потемнели от слез.

Сперва он подумал, что это слезы счастья. Но, приглядевшись как следует, заподозрил, что ошибается. Пухлые губки жены были крепко сжаты, а лоб пересекала морщинка озабоченности. Быть может, нападение на Эррадейл подействовало Сэм сильнее, чем ему казалось? Прежде она обожала оружие, гордилась своим мастерством стрелка, но, возможно, после ранения утратила уверенность в себе.

Да нет, быть такого не может! Ведь старый револьвер она по-прежнему повсюду таскала с собой, из дому без него не выходила. А может, новые чем-то ее не устраивали, но она не хотела в этом признаться?

Он понимал, что должен набраться храбрости и задать вопрос начистоту. Но вместо этого, помня, как она любит купаться, приказал приготовить горячую ванну на двоих и предложил сам ее раздеть.

Но и в ванне Сэм отказывалась расслабиться. Явно не хотела, чтобы он к ней прикасался. Поспешно разделась сама и плюхнулась в воду, сжавшись в комочек и прижав колени к груди.

Однако от Гэвина не ускользнуло, что, пока он раздевался, она не сводила с него глаз.

Он скользнул в ванну напротив жены и притянул ее к себе. Физическая близость подействовала как обычно – Сэм расслабилась и прильнула к нему. Он вымыл ее и теперь, когда она отвечала той же любезностью, все труднее было помнить о том, что он собирался с ней поговорить. Однако обычного жара ее желания он не ощущал – и понимал, что тащить ее в постель сейчас не стоило.

– Ты… Бонни… Тебя что-то беспокоит? – решился он наконец спросить.

Она замерла с мылом в руке. Гэвин не осмеливался пошевелиться, боясь спугнуть ее доверие.

– Нет, ничего, – ответила она и продолжила свое дело.

– Знаю по опыту: если девушка отвечает «ничего», то значит, определенно что-то есть.

– Твой обширный опыт общения с женщинами мне известен, – отрезала Сэм. – Но когда я говорю «ничего», это и значит «ничего».

– Вот теперь я окончательно уверился: что-то все-таки есть, – прошептал он ей на ухо и лизнул нежную раковину, надеясь этим хоть немного ее обезоружить.

Тут она вздохнула и пробормотала:

– Ладно, хорошо. Кое-что действительно есть, но я сейчас не готова это обсуждать. Такой ответ устраивает?

Гэвину вдруг вспомнились его собственные суровые слова, сказанные в день свадьбы. Самым непреклонным тоном он заявил, что некоторые вопросы – в том числе связанные с его семьей – он обсуждать не будет. Никогда. Может, это ее и тревожило?

– Хочешь поделиться секретами, бонни? – спросил он, обнимая ее и снова привлекая к себе.

На миг она задумалась, затем с тяжелым вздохом покачала головой.

– Нет. Наверное, лучше нам обоим пока оставить свои секреты при себе.

«Странный ответ», – подумал Гэвин. И, тяжко вздохнув, приготовился к тому, на что не решался уже больше десятилетия.

«Надо довериться, да-да, довериться», – твердо решил он.

– Я как-то сказал тебе, что не буду говорить о своих шрамах, об отце, о брате и о Колин, но… Знаешь, я был не прав. Такие вещи нельзя скрывать вечно.

Сэм пожала плечами.

– Но мы ведь едва знали… едва знаем друг друга. Ты имеешь полное право хранить в тайне свое прошлое, а я…

– Но как узнать друг друга, если не рассказывать о себе? – перебил Гэвин. – Милая, если у тебя есть ко мне вопросы – спрашивай. Обещаю ответить честно. На все.

Какое-то время оба молчали. Наконец Саманта тихо проговорила:

– Некоторое время назад я слышала…

– Наверняка ты обо мне слышала немало! – снова перебил Гэвин. – Что ж, слухи о моей неутолимости в постели я подтвердил. А теперь о чем речь? Что-то похуже?

– Да, но… не про тебя. Не совсем про тебя. Я слышала, что… что Лиам убил вашего общего отца. Ты в это веришь?

Ясно. Семейная тайна, которая ни для кого уже не тайна. Гэвин снова вздохнул. Что ж, настала пора ей узнать, что значит быть связанной кровными узами с Хеймишем Маккензи.

– Не верю, а знаю точно, – заявил Гэвин. – Да и все вокруг знают.

Не было необходимости спрашивать, откуда ей это известно. Упорные слухи об этом ходили по округе с того самого времени, когда Лиам вышел в отставку, вернулся домой, нашел себе жену и лишился отца.

– За это ты и ненавидишь своего брата? – В голосе жены не было ни удивления, ни осуждения – только осторожное любопытство.

– И за это тоже. Я хотел сделать это сам. Лиам лишил меня возмездия – как и многого другого.

– Поэтому ты… завел роман с его женой?

– Нет. С Колин я был несмотря на брата, а не из-за него.

– Ты… любил ее?

Гэвин молчал. И действительно, как ответить? Не ранит ли ее правда? И тут он с удивлением понял, что если вдруг услышит, что Сэм когда-то любила другого мужчину… Странная боль кольнула его в грудь, а вслед за ней пришел опаляющий жар ревности.

– Да. – Он сдержал слово – ответил честно. Однако почувствовал необходимость объясниться, рассказать ей то, о чем никому и никогда еще не рассказывал. – Видишь ли, до того, как отец подписал брачный контракт между ней и Лиамом, мы с ней были парой. Возможно, Хеймиш для того это и сделал – чтобы отнять ее у меня.

– Лиам об этом знал?

– Он уверяет, что нет.

Гэвин задумался – ему вспомнилась страшная ночь той свадьбы. На праздник он не пришел, но видел вдали пылающие огни Рейвенкрофта, и еще долго после того, как они погасли, лежал в темноте без сна, мучимый мыслями о том, что его возлюбленная сейчас с братом.

– Ты ему не веришь? – тихо спросила Саманта.

– Нет, пожалуй, верю, – не сразу ответил Гэвин. – Едва ли он согласился бы на ней жениться и завести двоих детей, если бы знал то же, что знал я.

– Что ты имеешь в виду?

– Родные Колин считали ее одержимой. В каком-то смысле так оно и было. У всех у нас – свои демоны, но ее демон имел имя и облик. Безумие. Иногда она слышала голоса, порой ею овладевали странные навязчивые идеи. Когда становилось совсем худо, она могла убеждать себя в самых странных вещах – например, что ее горничная шпионка или что кухарка хочет ее отравить.

– Какой ужас!

– Мне она доверяла и все о себе рассказывала. Я понимал, что она больна, но полагал, что это не важно, в «дурные» дни она могла бы полагаться на меня, а «хорошие» мы с ней проводили бы вместе. Пока она была молода, казалось, что все не так уж скверно. В хорошие дни она была ангелом – прекрасной, нежной, добросердечной. И любила меня всем сердцем – как и я ее.

– Но тогда… почему же она согласилась выйти замуж за твоего брата? – в недоумении пробормотала Сэм. – Не мог же твой отец просто ее принудить – сейчас все-таки не Средние века!

– По словам самой Колин, она подчинилась, потому что и отец ее, и она сама дрожали при мысли о том, что мог бы сделать с ними Хеймиш, если она откажется.

– Еще одна причина ненавидеть твоего отца. – Сэм нащупала под водой руку мужа и крепко сжала ее, переплетая его пальцы со своими. – А Лиам ее любил?

Гэвин покачал головой, удивляясь тому, как легко оказалось рассказывать о прошлом. В первый раз горечь воспоминаний не жгла ему грудь.

– Пока в его жизни не появилась Мена, Лиам любил лишь войну. А на Колин женился только потому, что ему требовался наследник. Колин же была самой знатной девушкой на много миль вокруг.

– Бедняжка!..

Гэвин прикрыл глаза, охваченный неописуемым волнением. Восклицание жены, совершенно искреннее, словно распечатало в нем какой-то потаенный колодец, в котором, как оказалось, хранились все эти годы живые человеческие чувства.

– Лиам был с ней жесток?

– Намеренно – нет. Но он не понимал, что делать с ее безумием. Старался пореже бывать дома, а ей, хоть она и не слишком стремилась к его обществу, в одиночестве становилось совсем худо. Он думал, что станет лучше, когда появятся дети, но материнство только усугубило ее состояние. Несколько лет я делал все, что мог. Каждую свободную минуту проводил с ней в Рейвенкрофте – о нет, совершенно невинно. Просто находился рядом. И видел, как ей становится все хуже и хуже. Однажды ночью, когда ей было невыносимо худо, она послала за мной, и…

– И ты приехал.

– Тогда мы стали близки. В первый и последний раз. После этого я умолял ее бросить Лиама и бежать со мной. Я был уверен, что со мной ей станет лучше, что наша любовь преодолеет и гнев брата, и ее болезнь – преодолеет все. Я был очень молод и… О боже, каким же я тогда был глупцом!

– Но она не убежала с тобой.

– Она согласилась, попросила меня все подготовить, а сама написала мужу записку, в которой призналась во всем… и бросилась с крепостной стены Рейвенкрофта.

– Боже правый!

Сэм еще крепче сжала руку мужа, и Гэвин вдруг почувствовал, как многолетнее напряжение его отпускает – словно падал с плеч давний и тяжкий груз.

– Теперь ты знаешь, почему трещина между Лиамом и мною не затянется никогда. – Он поднес их сплетенные пальцы к губам и поцеловал ее руку.

– «Никогда» – очень долгий срок, – с надеждой пробормотала Саманта.

– Недостаточно долгий. – Гэвин тихо вздохнул. – Впрочем… все это уже древняя история. После этого я пустился во все тяжкие. Следующие десять лет прожигал жизнь, заслужив славу повесы и отъявленного донжуана. Таким ты меня узнала и полю… – Он осекся и отвел глаза, стараясь не смотреть на жену.

Они никогда об этом не говорили. Не отрицали очевидного, но и не произносили вслух слова «любовь». Он поклялся когда-то, что никогда больше не откроет сердце для этого чувства. Лучшее, на что они с Сэм могут надеяться, – это более или менее друг с другом ладить к обоюдной выгоде. Так ему поначалу казалось. Но теперь все зашло слишком далеко. По крайней мере, с его стороны.

– Что ж, милая… Теперь, когда ты все это знаешь… Лучше тебе стало или хуже? – спросил он, очень стараясь, чтобы голос его звучал спокойно, но внутренне очень страшась ответа.

– Лучше, – тотчас ответила Саманта. – И хуже… в каком-то смысле.

– О, ты не знаешь, как я об этом сожалею, – пробормотал Гэвин. – Все эти годы чувствую себя виноватым…

Саманта пристально взглянула на него, и в прелестных чертах ее он увидел отражение собственной тревоги.

– Может быть, это прозвучит странно, но… Мне кажется, я понимаю, каково это, – медленно проговорила она.

– Понимаешь? – Он всматривался в ее лицо, вдруг поразившись тому, как мало о ней знал. Она ведь совсем молода… Какие же грехи прошлого могли мучить ее? – Что ж, если так – исповедуйся в своих грехах, и я их тебе отпущу, как ты отпустила мне мои.

Она поцеловала его в губы. Поцеловала быстро и нежно.

– Отпущение грехов тебе, Гэвин, не нужно. Ты никому не желал зла… Спасибо, что рассказал об этом.

К его удивлению, жена тут же отстранилась от него, вскочила и почти выпрыгнула из ванны – неуклюже, без обычной своей ловкости. Быстро завернувшись в полотенце, она метнулась в другой конец комнаты, где лежал ее халат, тотчас накинула его и затянула пояс.

Черт побери! Только что она лежала рядом с ним обнаженная, и вот… Что заставило ее бежать? Нежелание отвечать на его вопросы?

Теперь Гэвин совершенно уверился: жена что-то от него скрывала. Что-то очень важное.

Едва не выплеснув всю воду из ванны, он встал, перешагнул через бортик и, торопливо обтершись полотенцем, двинулся к кровати, где она резкими, почти судорожными движениями расчесывала волосы.

Обнаженный, без тени смущения, подошел Гэвин к ней, схватил за обе руки и поднял на ноги.

– Милая, теперь твой черед, – мягко сказал он. – Я знаю, что и у тебя есть раны. И хочу знать, кто тебя ранил. – Может, Грант? Господи, это имя ему не забыть никогда! Да-да, это тот мужчина, за которого она едва не вышла замуж… Возможно, именно ему и досталась ее девственность.

– Я не ранена, – ответила она, глядя в сторону. – Скорее уж… погибла. Моя жизнь разрушена. И никто в этом не виноват, кроме меня самой.

– О чем ты, милая?! – воскликнул Гэвин. – И знаешь… Я ведь вижу боль в твоих глазах, когда ты забываешь прятать ее от меня. Более того, мне кажется, что наши с тобой раны в чем-то похожи. Страшные, неисцелимые раны… Но мы не позволим им нас уничтожить. Мы сильные. Наши души изранены, но эти шрамы делают нас теми, кто мы есть. Напоминают о том, как мы выжили. Напоминают о нашей силе. Ты, Сэм, самая сильная женщина из всех, что я когда-либо встречал. Это одна из причин…

– Нет, я слабая… – пробормотала Саманта, пряча лицо у него на груди. – Я трусиха.

– Почему ты так думаешь?

– Лучше тебе этого не знать! – простонала Саманта.

– Ошибаешься! Я хочу знать о тебе все. Хочу знать, от чего тебе больно. Хочу знать, что повергает тебя в отчаяние и что приносит радость.

Искренность этого признания, казалось, поразила их обоих. Но Гэвин говорил правду. Приподняв пальцем подбородок жены, он заставил ее посмотреть ему в глаза.

– Милая, я хочу быть твоим мужем.

– Но… ты и так мой…

– Нет, я не об этом. Я хочу быть… настоящим мужем. Не хочу быть «иногда верным». И не хочу, чтобы ты вздыхала о ком-то другом. Да, я любил в прошлом другую женщину, но рядом с тобой я о ней не думаю.

Эти слова прозвучали как откровение – даже для него самого.

– Весь этот месяц, милая, я убеждал себя: я так счастлив, потому что заполучил Эррадейл. Но теперь знаю: дело не только в этом. Я счастлив, потому что вместе с тобой живу, вместе работаю, рядом с тобой сплю и орошаю твое лоно своим семенем. Именно ты, милая, сделала меня счастливым, ты вернула меня к жизни.

Казалось, каждое его слово наполняло колодцы ее глаз, и вот, наконец, эти два колодца переполнились – и хлынули потоками слез.

– Да, именно ты сделала меня счастливым, и я хочу ответить тебе тем же. Хочу взять на себя бремя твоих тайн. Так скажи мне, милая, что ты от меня скрываешь? И тогда…

– Я беременна!

Саманта собиралась сказать больше, намного больше… Куда более страшные признания едва не вырвались наружу. Теперь-то она понимала: рано или поздно муж так или иначе все узнает. Так к чему скрывать?

Ее трясло, бросало то в жар, то в холод. Сердце оглушительно стучало в ушах, стучало за сомкнутыми веками, стучало в кончиках пальцев… О, как же ей хотелось во всем признаться!

«Я не Элисон Росс, я – совсем другая. Я грабительница, убийца, лгунья и мать… не твоего ребенка», – вот что хотелось ей сказать.

Муж чуть отстранил ее от себя и пристально посмотрел ей в лицо.

«Ну вот, – подумала она, – настал момент… Он хочет признания – и сейчас его получит. На свою голову».

Но едва она раскрыла рот, как язык мужа скользнул меж ее губ, и поцелуй его оказался необыкновенно нежным и трепетным, то был поцелуй со вкусом счастья и надежды. Поцелуй на века, обрушивший все стены, что воздвигли они вокруг себя в прошлом, и рождавший новый мир из прежних развалин. Во время этого поцелуя Саманта забыла обо всем на свете, и теперь она знала только одно: Гэвин действительно любил ее и хотел, чтобы оба они – она и ее ребенок – принадлежали ему.

И он заслужил жизнь с ней. Заслужил жизнь, которую она полюбила всем сердцем и которой желала теперь так страстно, как никогда еще ничего не желала.

Да, Гэвин все это заслужил! И он вовсе не бездушный негодяй, хотя именно таким описывала его Элисон Росс. Он заслужил женщину, которая будет терпеливо исцелять его разбитое сердце. Заслужил детей – наследников, которые будут гордиться своим отцом, а не стыдиться его.

Вот только она, Саманта, его не заслуживала. Не заслуживала этого сильного и страстного мужчину, так пламенно любившего и готового самоотверженно защищать тех, кого любил. Готового все беды и горести любимых взвалить себе на плечи.

Он ведь, можно сказать, тоже солгал… Говорил, что не способен чувствовать. Но она-то теперь знала: Гэвин Сент-Джеймс чувствовал сильнее и глубже, чем любой другой известный ей человек. Его сила неисчерпаема – и бездонны глубины его страсти и сострадания. Он был готов на все, чтобы спасти свою мать. И свою землю. А также Колин – единственную, которую любил…

При этой мысли Саманта содрогнулась от внутренней боли.

Но ведь негодяй-то здесь – не он, негодяйка она! И, быть может, ей пора положить конец обману, пока этот обман не стал для Гэвина очередной трагедией.

Но куда ей потом идти? Кое-какие деньги у нее теперь имелись, но она рассчитывала, что сможет остаться в Инверторне, по крайней мере, до родов. Да, конечно, до родов. Ведь бегать и прятаться – это для беременной просто немыслимо. Ничего такого она и не предполагала. Да и первоначальный ее план состоял в том, чтобы обвенчаться и несколько месяцев потерпеть друг друга. А потом она, убедившись в том, что наскучила мужу, незаметно бы ускользнула. Это входило в условия сделки. Он ведь сам сказал, что она вправе поселиться где-нибудь в другом месте. Сказал, что у нее будет и свобода, и защита.

Но она никак не ожидала, что цепи, временно ограничивающие ее свободу, окажутся бархатными, а не стальными. Не ожидала, что временное убежище станет единственным на свете местом, с которым ей не захочется расставаться.

Тут Саманта наконец прервала поцелуй, но отстраниться от мужа не смогла. И признаться во всем также не смогла – уста ей запечатало выражение его лица. Словно зачарованная, разрываясь между изумлением, восторгом и чувством вины, смотрела она, как Гэвин превращается в незнакомца. Вот исчезла его циничная усмешка, а на ее месте расцветала широкая и совершенно искренняя улыбка. Изумрудные же глубины его глаз превратились в тропический лес, озаренный солнцем, изобилующий жизнью. И сейчас Гэвин смотрел на нее – да-да, на нее! – как на расцветающее у него в руках чудо.

Но она все же должна признаться, должна…

Судорожно сглотнув, Саманта пробормотала:

– Гэвин, я должна тебе рассказать…

Склонив голову, он принялся покрывать ее лицо быстрыми и легкими, словно крылья бабочек, поцелуями.

– Целый месяц… – прошептал он. Шелк его губ скользил по ее лбу и по вискам. – Я сплю с тобой уже месяц, и ты ни разу не отказывала мне… по женским причинам. Какой же я идиот! Нужно было понять… догадаться…

– Но ты должен меня выслушать и…

– Поверь, я сделаю все! – Эти его слова прозвучали как клятва. – Да, сделаю все, чтобы доказать тебе: отныне ты и малыш – вот единственное, что для меня важно. Никого и ничего другого, милая, для меня просто нет и не будет. – Скользнув рукой за пояс ее халата, он прижал ладонь к ее животу, казалось, уже не такому плоскому, как неделю назад. – О, ты даже не представляешь, какое это для меня счастье! – Другую руку он запустил ей в волосы, привлек к себе и прижался лбом к ее лбу. – Ты подарила мне гораздо больше, чем Эррадейл. Подарила шанс стать тем, кем я всегда хотел быть. Порядочным человеком. Хорошим отцом. Мне так этого не хватало, бонни! И мне очень нужна ты! Вы оба. Даже если ты пока не чувствуешь того же самого – я сделаю все, чтобы ты была счастлива! Я буду защищать и тебя, и ребенка от всего на свете. Я…

Она отстранилась от него и повернулась к кровати в тщетной надежде, что расстояние между ними прояснит ее рассудок, вернет способность мыслить здраво. «Может ли такое быть? – в смятении думала Саманта, обращаясь то ли к суровому и мстительному Богу, с верой в которого выросла, то ли к древним, богам Шотландии, более человечным. – Неужели и для меня возможно прощение, искупление, счастье?..»

– Все не так должно было быть! – прорыдала она.

– Милая, о чем ты?

Оглянувшись на мужа, Саманта пробормотала:

– Я не должна была в тебя влюбиться!

На лице Гэвина появилась самодовольная улыбка, но на сей раз – добрая, чарующая.

– Не суди себя слишком строго, бонни. Ту же ошибку совершили тысячи женщин до тебя!

Он едва успел пригнуться – над головой его пролетел массивный гребень, звучно ударившийся о стену. А в следующее мгновение Саманта снова оказалась в его объятиях.

– Но ты – первая женщина, к которой я испытываю те же чувства, – добавил он. – И единственная, которую я желаю – отныне и навеки.

«О черт!» – мысленно воскликнула Саманта, и по щекам ее заструились слезы. Будь оно все проклято, с нее хватит! Она просто не сможет сейчас признаться!

Он снова накрыл ее губы своими, и поцелуй отвлек ее от того, что делали его руки. Лишь ощутив обнаженным телом прохладу зимней ночи, Саманта поняла, что на ней больше нет халата. Но уже в следующий миг он подхватил ее ладонями под ягодицы и, приподняв, крепко прижал к себе. Она же обняла его за шею – ей ничего другого не оставалось – и обхватила ногами его бедра. Затем губы их снова слились в поцелуе. Когда же Саманта ощутила на губах мужа вкус своих слез, у нее возникло странное чувство: казалось, что слезы эти несут ей не горе, а радость. Не прерывая поцелуя, Гэвин повернулся и сел на край кровати. Что ж, она, Саманта, нисколько не возражала. После сегодняшнего объяснения ее муж заслужил хорошую скачку! Сидя на нем верхом, она ощущала давление его возбужденной плоти, невероятно горячей и твердой. Саманта с готовностью приподнялась, готовясь к соитию. «О боже! – восклицала она мысленно. – Всего несколькими поцелуями муж воспламенил меня так, что я словно вся в огне!..»

И тут Гэвин плавным движением, полным изящества и силы, откинулся назад и распростерся на спине, одновременно приподняв ее над собой и сдвигая вперед, к плечам, затем к лицу…

– Гэвин, что ты дела…

Его многоопытные губы ответили ей – но не словами. Опустившись на постель коленями по обеим сторонам от его головы, Саманта не имела ни времени, ни сил, чтобы протестовать. А прикосновение его языка… О, она ощутила его всем телом, каждой клеточкой. Со стоном запрокинув голову, Саманта забыла обо всем на свете, всецело отдаваясь тем чудесным ласкам, что дарил ей муж своими губами и языком. В какой-то момент она содрогнулась всем телом, и из груди ее вырвался хриплый стон – странный звук, которого она никак от себя не ожидала. А впрочем – ничего удивительного… Ведь в объятиях Гэвина она становилась другой. Сильной, гибкой, абсолютно уверенной в себе – и полной желания. Не просто женой – женщиной.

Внезапно Гэвин раздвинул языком створки ее раковины, и она, снова застонав, воскликнула:

– Черт, о боже!..

Муж тихо рассмеялся, овеяв ее лоно своим горячим дыханием. А затем по телу ее прокатились волной совершенно непередаваемые ощущения. Ошеломленная ими, Саманта ахнула. Но всякий раз, едва она приближалась к кульминации, судорожно сжимая в кулаке его волосы, муж прекращал ласки.

– О, пожалуйста!.. – взмолилась она наконец. – Пожалуйста… давай же… еще!..

И тут ее вдруг осенило. «А ведь в эту игру могут играть и двое!» – мысленно воскликнула она. Приподняв бедра, Саманта привстала, быстро повернулась, а потом легла на мужа лицом к его ногам.

– О черт… – пробормотал он, почувствовав прикосновение ее языка к своему набухшему естеству.

– Дразнить и я умею, – проговорила Саманта. – Держу пари, что я продержусь дольше?

– О, милая! – воскликнул Гэвин, приподнимая бедра. – Поверь, в этой игре проигравших не будет!

С этими словами он снова лизнул ее лоно. У нее перехватило дыхание, и она на мгновение замерла. После чего, не желая уступать, вобрала в рот его возбужденную плоть почти целиком.

Но уже через несколько секунд Саманта поняла, что у нее не было ни единого шанса выиграть это состязание. Лаская ее, муж проявлял удивительное искусство, и Саманта то и дело кричала, стонала и всхлипывала, совершенно забыв о том, что собиралась доставить мужу удовольствие, дабы не отставать от него. И вот, наконец, наслаждение, по силе схожее с болью, окончательно ее затопило. Вздрогнув последний раз, Саманта в изнеможении замерла, уронив голову мужу на бедро. Она думала, что он даст ей хоть какое-то время на то, чтобы восстановить дыхание, но ошибалась.

Пробормотав что-то нечленораздельное, Гэвин выскользнул из-под нее, затем поставил ее на колени, а сам пристроился сзади. В следующее мгновение он обхватил ладонями бедра Саманты и стремительно ворвался в ее пылающие глубины. Он пронзал ее, как молния пронзает тучи, и Саманта снова вздрагивала и стонала, наслаждаясь их соитием. «Как странно…» – промелькнуло вдруг у нее.

И действительно, все это выглядело очень странно: муж брал ее грубо – и в то же время нежно. Как это ему удавалось? Ах, он поставил ее на четвереньки и теперь брал как животное – покрывал, как жеребец покрывает кобылу. Необычная поза… К тому же очень возбуждающая. И, конечно же, никакой он не жеребец. Он сейчас – как зверь, как хищник, а она – его самка.

Эта мысль еще больше ее возбудила, и из груди Саманты вырвался громкий животный крик.

И тотчас же, словно догадавшись о ее мыслях и ощущениях, Гэвин до боли сжал ее бедра и резко ускорил движения. Послышался хриплый стон самки, а в следующий миг ночь наполнилась рычанием удовлетворенного зверя, лоно же Саманты – теплом его семени.

Они достигли вершин блаженства почти одновременно, и восторг был столь полным, столь совершенным, что для Саманты на миг исчезло абсолютно все – исчезло и пространство, и время, словно она затерялась где-то в межзвездной пустоте.

«Так и есть, – сонно подумала она, опустившись на постель и тяжело дыша. – Я нашла свое небо, нашла рай».

Гэвин обтер полотенцем ее и себя, затем погасил свет и лег с ней рядом.

Некоторое время оба молчали, прислушиваясь к звукам зимней ночи. За окном голубиными перьями валил снег, падал бесшумно, но в движении его были ритм и мелодия. Казалось, всю горную Шотландию накрывало теплое пуховое одеяло.

– Милая, – проговорил наконец Гэвин, привлекая ее к себе, – сегодня я хотел любить тебя медленно и нежно, но ты заставила меня обо всем забыть.

Саманта улыбнулась во тьме, думая о том, что ей это даже понравилось.

– В следующий раз, – прошептала она, похлопав мужа по руке.

– Да, в следующий раз… – Он зевнул – и почти тотчас же погрузился в сон.

А Саманта тихо лежала во тьме, тело ее все еще радостно пело, но в душе уже вновь пробудилась тревога. Ох, ведь она так и не рассказала мужу правду…

Что-то закололо в спине, и она пошевелилась. Гэвин же что-то пробормотал во сне и, не просыпаясь, трогательным жестом защитника положил ладонь ей на живот.

И снова она ощутила там, внутри, странный трепет. Неужели уже ребенок? Или просто ее реакция на этого мужчину?

– Ты… ты не спишь? – прошептала она.

Ответом ей было тихое посапывание.

Сердце Саманты сжалось так, что на миг ей почудилось: сейчас она умрет от боли.

Будь все проклято! Ей хотелось остаться с этим человеком – остаться в его жизни, в его постели, и она не отдаст по доброй воле ни одной минуты из тех, что подарит ей судьба. Ничего на свете так не желала она, как того, чтобы он стал отцом ее ребенку. Он научит сына быть настоящим мужчиной – сильным, верным и честным, а дочь будет любить, лелеять и оберегать. О, какая жизнь будет у малыша в Инверторне! Он станет бродить по лесам вместе с Каллумом. Читать вслух Элинор. Скакать верхом с Имоном. Смеяться и шутить вместе с Локрином и Кэлибридом. Трудиться бок о бок с родителями, которые сделают все возможное, чтобы обеспечить ему в будущем счастье и процветание – вот что такое настоящая семья.

И ничто на свете не сможет разлучить их с Гэвином.

Ничто?.. Даже ее обман?

Что ж, может, и так. Он ведь признался, что она ему нужна. И она, и ребенок.

И тут Саманта впервые подумала о том, что ее тайна… Наверное, эту тайну лучше пока хранить при себе.

Глава двадцать четвертая

Приподняв подпругу, Имон Монахан сразу понял, отчего Лизандр выбросил бедняжку Сэм из седла, и дурные предчувствия, не отпускавшие его с самого утра, лишь усилились.

Имон проснулся с ощущением, что ветер меняется. Холодные ветры дуют с севера, и они почти всегда несут с собой что-то новое. Монаханы издавна умели чувствовать ветер, и сейчас шепот северного ветра в голых древесных ветвях был невнятен, но, кажется, звучал угрожающе.

– Шип. – Он протянул Сэм колючку. – В этом все дело. Терновый шип прямо под седлом. Стоило вам опуститься в седло – и он начал колоть бедняге спину.

– Я так и знала! – воскликнула Саманта. – Я знала: там что-то есть! По пальцам могу пересчитать случаи, когда меня сбрасывали лошади – хотя пытались нередко! – Взяв протянутую Имоном крупную острую колючку, она внимательно ее осмотрела. – А Гэвин считает, что может приказать мне оставаться дома. Всемогущий лорд Инверторна, ха-ха! Да я сейчас поеду в Эррадейл вместе с этой колючкой и воткну ему прямо…

– Милая, не будьте так строги к мужу.

– Кто-то же должен ему объяснить, что к чему!

Имон рассмеялся, хотя ему было очень не по себе.

– Он за вас беспокоится, только и всего.

Этим утром Имон подготовил нескольких лошадей для отправки на постоянное жительство в Эррадейл, где работники уже соорудили что-то вроде новой конюшни. Леди Сэм, благослови ее Господь, решила оседлать коня и поехать с ними – и Имон не возражал, зная, что во всей округе разве что Каллум разбирается в лошадях лучше ее.

Все было хорошо, пока Сэм не вывела Лизандра во двор. Едва ее тощий зад опустился на седло, не успела она вдеть вторую ногу в стремя, как жеребец взвился, подпрыгнул – и сбросил ее на камни.

По счастью, падать эта женщина умела – приземлилась как кошка, на все четыре, тут же вскочила на ноги и поймала коня за узду.

Но это не помешало Торну потерять разум и проявить себя в лучших традициях Маккензи.

Последовали крики и скандал, открывший Имону три любопытные новости.

Во-первых, новая графиня Торн – храбрейшая женщина на свете. Отважиться противостоять ее мужу, когда он в таком настроении, – совсем не шутка!

Во-вторых, она беременна. Эту новость прокричал во всеуслышание ее муж.

И в-третьих… Гэвин Сент-Джеймс очень любил свою жену.

В его гневном реве и проклятиях ясно ощущался ужас человека, который уже пережил потерю возлюбленной, и теперь больше всего боялся, что трагедия повторится.

Северный ветер, несущий с собой нечто новое… Ах, если бы только это!

Убедившись, что с женой и ребенком все в порядке, Торн строго-настрого – пожалуй, даже с излишней суровостью – приказал ей оставаться в Инверторне. Нетрудно было догадаться, что такой приказ совсем ее не обрадует.

Но Имон заметил, что лицо Торна, покрытое золотистым загаром, ужасно побледнело – словно у призрака. Ноздри же раздувались, а рука, когда он, грозя пальцем жене, приказывал ей остаться дома, заметно дрожала.

Леди Сэм, кажется, ничего этого не заметила, она спорила, пока граф не пообещал, что любого, кто позволит ей сесть на коня, обезглавит дедовским мечом. Затем он вскочил на Деметрия и помчался прочь с такой скоростью, что ее громкие проклятья его уже не догнали.

Вот такая любовь.

Имон украдкой наблюдал за Сэм, пытаясь понять, знает ли она об этом или нет. Говорили ли они о любви? Понимает ли она, что сегодня Торн постарается нагрузить себя работой, ибо до самого вечера демон внутри будет нашептывать ему на ухо пугающие «а что если»?

– Лизандр хорошо вас отделал, – заметил ирландец, похлопав коня по крупу и закрыв за ним дверцы стойла. – Но Торн прав. Такое падение могло повредить и вам, и ребенку. Лучше поберечься и подождать, пока не прибудет лошадь поменьше и поспокойнее.

– Мы с Гэвином собирались еще несколько недель никому не говорить… – проворчала она.

Легко сдаваться – это было не в привычках новой госпожи Инверторна. Однако же на сей раз она пробормотала:

– Ладно, хорошо. Думаю, ты… не совсем не прав.

– То есть почти что прав! – рассмеялся конюший.

– Имон, не дави на меня! – крикнула Саманта. Осмотрев подпругу, она, улыбнувшись, добавила: – Ничего не понимаю… Я ведь сама готовила Лизандра к выезду, сама седлала. Колючку такого размера я бы непременно заметила!

Имон тоже в этом не сомневался. Впрочем, он знал, что беременность часто делает женщин рассеянными. Но конюший достаточно долго прожил на свете, чтобы понимать: говорить об этом не стоило.

Улыбнувшись, ирландец сказал:

– Раз уж вы сегодня дома, почему бы не порадовать доброй вестью леди Элинор? Она, должно быть, огорчится, если узнает об этом не от вас, а такие слухи по замку расходятся быстро.

Жестом древним, как мир, леди Торн приложила ладонь к животу и утвердительно кивнула:

– Да, конечно. Спасибо, Имон. – С этими словами она резко развернулась – так что длинная темная коса, взметнувшись, хлестнула ее по спине – и зашагала к замку.

Колючка под седлом не давала Имону покоя вплоть до обеда и даже после него. С утра на конюшнях и во дворе царил настоящий хаос. В поисках работы в Эррадейле сюда явилась добрая дюжина батраков – и еще с полдюжины приехали из поместья вместе с лошадьми, которых нужно было вернуть в Инверторн. Во дворе крутилась целая толпа, и не было никакой возможности за всеми уследить.

Возможно ли, что кто-то намеренно подложил терновый шип графине под седло?

С тех пор как враги леди Сэм напали на нее в Эррадейле, прошел едва ли месяц – и пока все было тихо. Рана ее уже зажила, однако они с Торном не забывали о мерах предосторожности. Ворота были постоянно на замке, причем днем и ночью возле них дежурили сторожа – словно замок, как в былые времена, ждал осады викингов.

Закончив работу на конюшнях, Имон наконец принял решение. Было ясно: если он никак не мог выбросить из головы эту колючку – значит, она и впрямь важна. Поэтому он сейчас поедет в Эррадейл и поговорит с Торном…

Имон повернулся – и замер на месте. Господи, как же удалось ей подойти незамеченной? Должно быть, задумавшись, он ее не заметил.

– Ох, м-миледи! – выдохнул конюший.

Вдовствующая маркиза склонила голову в его сторону изящным движением. Сегодня леди Элинор была в нежно-лиловом шелковом платье, расшитом изумрудной листвой – под цвет ее глаз.

Неужто время было не властно над ее красотой? Порой Имону почти хотелось, чтобы ее прелесть поблекла. Чтобы вид ее – как, например, сейчас – не делал с ним то же, что удар лошадиным копытом в грудь.

– Не думала, что сегодня на конюшне останутся лошади, – проговорила маркиза. – Мне казалось, мой сын намерен всех их перегнать в Эррадейл.

Имон прикрыл глаза, готовясь к еще одному бессмысленно-вежливому диалогу с женщиной, которой поклонялся все эти последние двадцать лет.

«Но она здесь!» – напомнил он себе. Да, она пришла к нему на конюшню – пришла одна, без Торна, даже без Элис. Это что-то значит. Едва ли дает надежду, но… хоть что-то.

– Гермия уже слишком стара, чтобы гонять коров по холмам и болотам Эррадейла. – Он шел к Элинор, словно к пугливому зверьку – шел медленно, производя достаточно шума, чтобы она понимала, где он находился, и продолжая говорить ровным спокойным голосом: – Так что мы решили: пусть останется дома и отдохнет.

Он остановился у Элинор за спиной и похлопал Гермию по шее. Элинор подняла руку и нерешительно погладила блестящую шкуру кобылы.

– Ей повезло, что у нее есть вы, – сказала она. – Многие на вашем месте просто продали бы ее на бойню, едва она стала бесполезной.

– Гермия немолода, это верно, но она вовсе не бесполезна. Я беру ее с собой на пастбище, когда учу Призрака ходить в поводу. Она показывает ему пример.

Немного помолчав, Имон спросил:

– Зачем же вы пришли на конюшню, миледи, если не думали найти здесь лошадей?

Она повернулась к нему, запрокинув лицо – словно изучая его невидящим взором. И в тот же миг Имон почувствовал, что сердце встало у него комом в глотке. Он весь горел словно в огне. Горел от воспоминаний о том, как нес ее, бесчувственную и окровавленную, – нес прочь от Рейвенкрофта и мысленно клялся, что лишь через его труп Хеймиш заберет Элинор домой. И он горел от бессильной ярости всякий раз, когда она смотрела на него – и не видела.

И в то же время, как ни странно сказать, он был за это благодарен судьбе. Благодарен за то, что она не видела его взгляда, не могла разгадать, что он чувствовал.

Имон не сомневался, что его чувства ее отпугнули бы, а он желал лишь одного – быть с ней рядом.

– Я не поздоровалась с вами как полагается, – заметила маркиза. – Добрый день, мистер Монахан. – И она протянула ему руку без перчатки, протянула с явным приглашением ее поцеловать.

Она часто так делала в последнее время – то есть после появления в замке Сэм, с того самого вечера, когда он впервые поцеловал ей руку.

– К вашим услугам, миледи. – Он вытер свою руку о штаны, затем осторожно, словно хрупкий фарфор, взял ее неправдоподобно тонкие пальчики в свою ладонь и поцеловал их.

И он едва не рухнул наземь, когда она не отняла руку сразу же, а сперва робко пожала его ладонь.

– Мистер Монахан, я часто вспоминаю тот день, когда покойный лэрд Рейвенкрофт нанял вас присматривать за Инверторном. Помню, я подумала тогда: какие необычные у этого человека глаза! Цвета темного золота.

Она запомнила цвет его глаз? И помнила все эти годы? Имон судорожно сглотнул. Попытался заговорить, но не смог. Все силы тела и души разом ему отказали.

– Если я правильно помню, вы тогда недавно овдовели, – продолжала маркиза. – Мне тогда подумалось: никогда еще я не видела человека, настолько удрученного скорбью… разве что в зеркале.

На несколько секунд она умолкла. Имон же смотрел на нее во все глаза и мысленно повторял: «Люблю тебя, люблю, люблю…»

По счастью, она наконец разрядила напряжение улыбкой.

– Вы… в то время бороды вы не носили, но я помню густую копну лохматых волос цвета букового дерева.

– Сейчас волос стало поменьше. Да и поседели они сильно, – пробормотал Имон, машинально проводя ладонью по своим поредевшим волосам. Хотел ответить шутливо, но шутки не вышло.

– Многое изменилось с тех пор, верно?

– Верно. – Он почесал заросшую бородой щеку. – Вам не нравится моя борода? – Если так, он немедленно ее сбреет, сегодня же!

Леди Элинор в смущении опустила ресницы. Сейчас она казалась робкой, застенчивой и невинной – словно девочка, впервые в жизни кокетничающая с мальчишкой-конюхом.

– Очень нравится, – прошептала она. – Она так щекочется, когда вы целуете меня… Вернее – мою руку, – добавила она поспешно.

С гулко бьющимся сердцем, Имон лихорадочно подыскивал ответ.

– Покойная жена не позволяла мне отращивать бороду, – сказал он наконец. – Говорила, она слишком колется и что от нее чихаешь. Так что приходилось бриться каждое утро.

Господи Иисусе, что он такое несет? Любой зеленый юнец прекрасно знает: нельзя со своей будущей женщиной говорить о прошлых! И сам он, черт возьми, сколько раз повторял это Торну и собственному сыну! На миг ему даже захотелось получить от кого-нибудь из своих жеребцов хороший удар копытом – чтобы прочистили ему мозги.

– Не позволяла? – удивилась леди Элинор. – Вы что же, не могли поступать, как хотели? Разве вы не были ей господином?

– Господином? – Имон вдруг рассмеялся. Неожиданный смех этот поразил их обоих, и он вновь заговорил серьезно: – Нет, миледи! Наш брак был… был совсем не похож на ваш.

Она кивнула – словно признавая то, что всегда подозревала. И тут же спросила:

– А каким был ваш брак?

– Не думаю, что стоит…

– Каким же? – снова спросила леди Элинор.

Поводя плечами, чтобы расслабить вдруг напрягшиеся мышцы, Имон мысленно обратился к прошлому.

– Нам было весело вместе. Бриджит любила посмеяться. Хотя характерец у нее был еще тот – терпения не больше, чем у банши, а упрямства не меньше, чем у старого мула! Но в то время ни один звук на свете не радовал меня так, как ее смех.

– А теперь? – прошептала Элинор.

Ведомый инстинктом, отточенным долгими годами приручения пугливых лошадей, Имон бесстрашно протянул руку и кончиками пальцев отбросил с лица Элинор золотистый локон. После чего тихо проговорил:

– А после ее смерти в сердце мне запал другой голос – тот, который я слышу каждый день.

Элинор на миг замерла. А потом заморгала своими огромными зелеными глазами. Имон же аккуратно заправил золотистую прядь ей за ухо и, собравшись с духом, осторожно провел кончиками пальцев по небольшому шраму у нее на виске.

– Бриджит… – тихо прошептала она. – Красивое имя… – И вдруг разразилась слезами.

Имон впал в панику, ему ужасно хотелось обнять ее и утешить – и, будь на ее месте любая другая женщина, он не колеблясь сжал бы ее в объятиях. Но пожилой ирландец понимал: рядом с Элинор нельзя демонстрировать силу, нельзя делать ничего такого, что хоть отдаленно напоминало бы насилие.

– Леди Элинор, – мягко спросил он, – может, позвать сюда Элис? Или отвести вас к ней?

– Нет! – Даже сквозь слезы это «нет» прозвучало сильно и решительно. – Я сама нашла вас – и оставила ворота открытыми, чтобы самой вернуться в замок. Я способна о себе позаботиться. Быть может, я слепа, но… не сломлена. И я… я все еще женщина.

– Да, знаю, – тихо ответил Имон. О боже, он прекрасно это знал! Хоть и старался не думать об этом. – Миледи, скажите, почему вы сейчас одна? И скажите, что мне для вас сделать. Чего вы хотите?

Он вложил ей в руку свой носовой платок и молча смотрел, как она утирает слезы и сморкается, отчаянно пытаясь овладеть собой.

– Я… сегодня я узнала, что скоро стану бабушкой, – проговорила наконец Элинор, тихонько всхлипнув.

– Но разве это не радостная новость?

– Да, радостная. Самая счастливая новость на свете. – Подбородок маркизы задрожал, но она, прикусив губу, продолжала: – И вот, поздравляя невестку, я подумала о том, что если бы не вы… Господи, если бы не вы, то ни Гэвин, ни я не пережили бы ту ночь! Своей жизнью, жизнью сына, а теперь и драгоценной жизнью внука – всем я обязана вам!

Ее охватил новый приступ рыданий, и на сей раз Имон не смог этого выдержать. Он привлек Элинор к себе – и испустил вздох облегчения, когда она расслабилась в его объятиях и даже схватилась за его жилет. «Что ж, верно, подул северный ветер – ветер перемен… Только бы он не прекращался!» – мысленно воскликнул пожилой ирландец.

– Знаете, Имон, – продолжала маркиза сквозь слезы, – мне кажется, с ним ей спокойно и безопасно. Когда Гэвин говорит о ней, я слышу по голосу, что он улыбается. А когда он сердится, она его не боится. Он не причиняет ей боли даже словами. Он – чудо, мой мальчик. После всего…

Она умолкла на полуслове. А Имон молча поглаживал ее шелковистые локоны, думая о том, что не знает на свете никого милее этой женщины.

– Нравится ему это или нет, по крови он Маккензи, – сказал Имон. – Но все же мы всегда знали, что Гэвин не похож на своего отца.

«И слава богу за это чудо!» – мысленно добавил он, от всей души надеясь, что второго Хеймиша Маккензи мир не увидит никогда.

– Верно, – с чувством ответила Элинор, уткнувшись лицом ему в грудь. – Знаете, Гэвин… Он похож на вас.

– Что?.. – Имон замер в изумлении.

– Я пришла, чтобы сказать вам это. – Шмыгнув носом, Элинор всхлипнула в последний раз. – Без вас и без дорогого Каллума… Гэвин бы погиб. После той ночи… какой я могла быть матерью? Это вы воспитали моего сына. Вы сделали его добропорядочным человеком.

Имон скорчил гримасу, не вполне уверенный, что слово «добропорядочный» подходит Гэвину Сент-Джеймсу.

– Или, может быть… Вернее сказать – просто хорошим человеком, – поправилась маркиза, и оба рассмеялись.

– Вы слишком добры ко мне, миледи. – С этими словами Имон запечатлел у нее на виске целомудренный поцелуй.

А она улыбнулась и тихо сказала:

– Знаете, когда мы одни… думаю, вы можете называть меня просто Элинор.

– Вот как? – И брови, и сердце его взлетели вверх, ему казалось, что он спит и видит прекрасный сон. – А вы хотели бы еще не раз остаться со мной наедине?

– Да, конечно! И почаще! – воскликнула маркиза. При этом и шея ее, и щеки залились нежным персиковым румянцем. – Я хочу сказать… если вы не против…

– О, я не против, – с огромным облегчением пробормотал Имон и тут же подумал: «Может, в следующий раз удастся ее поцеловать… Посмотрим, что тогда скажет она о моей бороде…»

Гермия у него за спиной ударила копытом и беспокойно фыркнула. И в тот же миг Имон уловил краем глаза какое-то движение – казалось, в некотором отдалении промелькнула какая-то тень. И тотчас же вспомнились слова Элинор – о том, что она сама пришла сюда и оставила ворота открытыми, чтобы самой вернуться обратно.

Имон бросил взгляд через ее плечо – на распахнутые двери конюшни. И верно: железные ворота Инверторна стояли широко открытыми. Быть может, это не напугало бы его, не дуй сегодня северный ветер.

Но ветер дул – и Имон был начеку. Вовремя заметил он темную фигуру, возникшую у ворот, – и успел закрыть Элинор своим телом за миг до того, как незнакомец вскинул револьвер.

Глава двадцать пятая

Сквозь полудрему, не открывая глаз, Саманта ощутила, как черная тень – призрак зимы – закрыла от нее солнце и похитила тепло, которым наслаждалась она под стеклянной крышей солярия.

– Вот ведь хитрая сучка! Башка у тебя варит отлично, надо отдать тебе должное!

Знакомый хриплый голос с выговором американского Запада. Здесь, среди древних стен, слышавших лишь певучую шотландскую речь, – здесь этот голос прозвучал почти кощунственно. Голос Бойда Мастерса! Услышав его, Саманта зажмурилась еще крепче. Такая сцена часто являлась ей в ночных кошмарах. Быть может, и сейчас ей повезло, быть может, это просто сон?..

Чувствуя себя более утомленной, чем обычно, после обеда она скрылась в солярии, растянулась в шезлонге – и, потягиваясь, как котенок, сладко задремала под лучами редкого в зимнюю пору солнца.

Но теперь солнце скрылось. Быть может, навсегда.

Отголоски боли в ноге и свежие синяки, полученные от падения с лошади, подсказали Саманте: она не спит. Кошмар стал явью.

Саманта широко распахнула глаза – и увидела прямо над собой деверя со злобной ухмылкой… и револьвером в руке.

Инстинктивно она потянулась к бедру. О черт! Оружие оставила в спальне, где переодевалась после работы. Да и для чего ходить с револьвером в Инверторне, где она… в безопасности?

Хотя, пожалуй, хорошо, что оружия при ней нет. Ведь стоило бы ей положить руку на рукоять револьвера – Бойд спустил бы курок и выпустил пулю из своего «кольта» прямо ей между глаз.

– Как ты попал в Шотландию? – пробормотала она, все еще не веря своим глазам.

Элисон писала ей, что братьев Мастерс разыскивали, что по всей стране, от Калифорнии до Эллис-Айленда, развесили плакаты с их именами и лицами.

И с ее лицом.

Бойду и Брэдли, высоким и смуглым, не так-то легко затеряться в толпе.

– После того, как тот маршал, герой вшивый, подстрелил меня в поезде, мы бежали через границу на юг. Конечно, сначала пришлось брата похоронить.

Бойд произнес эти слова совершенно спокойно, с невозмутимым видом, но вслед за тем хлестнул ее тыльной стороной ладони по щеке с такой силой, что перед глазами у Саманты заплясали черные звезды.

Она заморгала, приходя в себя, голова у нее закружилась. А Бойд переместился к изножью шезлонга и все тем же светским тоном продолжал:

– Из Мехико связались с «пинкертонами» и послали их за тобой. А когда получили телеграмму о том, что ты с ними сотворила, сами сели на пароход в Пуэрто-Канкуне. – Он поморщился. – Эти парни – идиоты! Надо было им меня послушать. Я их предупреждал, говорил, что в эту костлявую девицу не так-то просто попасть, а вот она может в темноте с пятидесяти шагов человеку глаз выбить. Это тебя и выручает, верно? Мужики от твоей тощей задницы ничего дурного не ждут, а ты подбираешься поближе и всаживаешь им пулю между глаз.

– Нет! – Сэм отчаянно замотала головой, словно надеясь, что от этого он исчезнет. – Я ничего этого не хотела… пожалуйста, поверь! – Ее вдруг объял ледяной ужас. – Бойд, как ты попал в замок? Ты… ты кого-нибудь… убил?

– Ты про того здоровяка, за которого выскочила замуж, не успело тело моего брата остыть в земле?

И Бойд оскалился в недоброй усмешке. Даже покрытый грязью и источающий вонь торфяного болота, Бойд Мастерс, пожалуй, мог бы сойти за красавчика – пока не улыбался. Саманта заметила, что за эти два месяца он потерял еще один зуб. Бог знает, от кариеса или от табака. Быть может, от того и другого.

– Бойд! – почти в истерике воскликнула она, – скажи мне, что ты не…

– Да успокойся, тупая ты потаскуха. Ничего я ему не сделал. Мы с Брэдли неделю просидели в лесу, яйца себе чуть не отморозили, все гадали, как пробраться в эту вашу крепость. И вот наконец нам повезло. Все ваши работнички с утра уезжают на север, тебя оставляют дома, а потом какая-то слепая старая курица открывает ворота!

Сердце у Саманты подпрыгнуло и заколотилось где-то в горле. В ужасе, сгладывая подступившую к горлу желчь, она приподнялась на локтях.

– Леди Элинор! Где она? Где Брэдли?

– Лучше не дергайся, детка! – Бойд нависал над ней точно башня. Угрожающе сдвинув на лоб желто-коричневую ковбойскую шляпу, он пояснил: – Брэдли внизу, собирает народ. Сейчас появится.

– Что вы сделали?! – в отчаянии завопила Саманта. Но она понимала: выстрелы пробудили бы ее ото сна. К тому же Брэдли не любил стрелять – да и не умел, он предпочитал нож.

Эта мысль окатила ее ледяным холодом и Сэм в ужасе замерла. О боже, что навлекла она на этих людей?! Как можно было совершить такую глупость?! Она надеялась, что Бойд и Брэдли останутся по другую сторону океана. Надеялась, что рана Бойда окажется смертельной. Надеялась, что им будет не до нее, что пройдет время, и они про нее забудут…

Она надеялась – именно в этом была страшнейшая из ее ошибок.

– Кстати, о твоей тощей заднице, Сэм. Не болит? Ты ведь сегодня неплохо ею приложилась!

Тошнотворное чувство беспомощности едва не опрокинуло ее навзничь. Ну разумеется! Надо было сразу догадаться! Конюшни – единственное место в Инверторне, из которого имеется выход на пастбище, а оттуда в лес. А колючка под подпругой – самый старый ковбойский трюк на свете.

– Шип под седлом… Это ты?

– Нет-нет, это Брэдли. Я-то ему говорил, что тебя этим не убить – слишком уж хорошо держишься в седле. – Бойд презрительно фыркнул. – У меня всего два брата, но умный из них только один – да и того ты прикончила.

Тишину за дверью нарушили неровные шаги нескольких пар ног. Повернув голову, Саманта взглянула на дверь и увидела, как в солярий входил Имон, бережно ведя под руку Элинор. За ними семенила Элис, невзрачная немолодая женщина в очках. А дальше – Кэлибрид, он шел очень медленно, прижав руку к животу. После его ранения прошел уже месяц, и он почти поправился, но раны в живот заживали плохо – если вообще заживали.

В конце небольшой процессии, направив на пленников револьвер, шагал Брэдли, на худом остроносом лице его и в маленьких черных глазках играло злобное торжество. Рядом со своими красавцами-братьями Брэдли всегда казался уродом. Природа обделила его красотой, а опиум и виски не улучшили его внешность.

– Слуг я запер под лестницей и закрыл на засов! – гордо объявил Брэдли.

– О, С-сэм… – дрожащий старческий голос Кэлибрида поразил ее и надорвал сердце – почти так же, как и всклокоченный пух седых волос, а также костлявые коленки под измятой ночной сорочкой. Выходит, он тоже спал…

В горле у Саманты встал огромный ком, а глаза защипало от бессильной горечи и стыда.

– Элисон, что происходит? – Дрожь в голосе Элинор добила Саманту окончательно.

– Пожалуйста, Бойд, не трогай их! – взмолилась она.

– Сэм, ну что ты… Мы здесь не для того, чтобы убивать невинных. – Бойд опустился в соседнее кресло и закинул длинные обтянутые джинсами ноги на край шезлонга. – Навредишь им здесь только ты. Когда расскажешь правду и признаешься, что ты лгунья, шлюха и убийца. – Голос его оставался обманчиво мягким, но из каждого слова сочилась торжествующая злоба, черная и вязкая, словно неочищенная нефть в шахтах Техас и Нью-Мексико.

Саманта закусила губу, сдерживая рыдания. Ствол Бойда теперь был направлен ей прямо в живот. Если он выстрелит – пуля попадет в ребенка.

– А потом, когда закончишь, мы покончим с тобой. – Он взвел курок, и знакомый металлический лязг заставил Саманту инстинктивно прикрыть живот рукой. – Мы тебя как следует отделаем за то, что ты сотворила с моим братишкой! И эти добрые люди нам мешать не станут. Черт, да когда они узнают правду, сами нам помогут!

– Бойд, но ты же не захочешь…

– Именно этого и захочу, детка. Я два месяца об этом мечтал!

Саманта пыталась найти нужные слова – пригрозить, уговорить, обмануть, но что-то сжало горло, и все силы ее уходили на то, чтобы дышать. Вдох – выдох, вдох – выдох…

– Не трогай ее, парень! – взмолился Имон. – Она беременна!

– Думаешь, мне не наплевать на какого-то шотландского ублюдка, которого твой хозяин сделал этой дешевой…

– Тебе станет очень даже не наплевать, когда за тобой явится сын лэрда Маккензи! – перебил Кэлибрид. – Он обрушит тебе на голову все страдания ада!

– На здоровье. Только сначала я эту дрянь…

– Убьешь меня – убьешь и свою кровь! – выпалила Саманта.

Ну вот… Она это сказала. Теперь не было пути назад. Единственное, в чем судьба оказалась милосердной, – ей не пришлось делать это признание, глядя в глаза Гэвину. У Бойда не было ни совести, ни жалости, но родная кровь кое-что для него значила – ведь ради мести за брата он пересек Атлантику и ворвался в замок шотландского лорда. Так, может быть…

– Я уехала из Америки беременной, – добавила Саманта. – И это – ребенок Беннета.

После такого признания в солярии воцарилась гробовая тишина. По-разному переваривали эту новость все присутствующие – те, кого она успела полюбить… И те, кого успела возненавидеть. Их смятенные мысли, страх, недоверие – все это беззвучно бурлило вокруг нее, и некуда было бежать из этого молчаливого водоворота.

Бойд уставился на ее живот так, словно пытался просветить его взглядом насквозь.

– Если врешь…

– Нет. Я беременна уже больше двух месяцев.

– Вот ведь хитрая тварь… – со смешком протянул Брэдли, окинув всех взглядом. – Потому и выскочила замуж за первого попавшегося остолопа, да, Сэм? Хотела ему втереть, что ребенок от него?

В этот миг гнев пересилил в ней и страх, и даже здравый смысл.

– Чтоб ты сдох, Брэдли! – выкрикнула Саманта. – Твоя колючка под седлом едва не убила и меня, и ребенка Беннета!

– Придержи язык, дрянь паршивая! – Бойд замахнулся на нее рукоятью револьвера, и Саманта закрыла лицо руками в ожидании удара.

– Вы оба – уже покойники! – В голосе, донесшемся с порога, звучал арктический холод, и казалось, что голос этот заморозил и само время.

Удара так и не последовало, однако Саманта скорчилась от внутренней боли, ибо под ледяной коркой различила в этом голосе пылающее пламя ярости.

– Но будет ли ваша смерть быстрой и милосердной или долгой и мучительной, зависит…

Саманта почти не узнавала этот голос. Вроде бы говорил Гэвин – и все же… Исчезли чувственные бархатные нотки, исчезла неторопливая самоуверенность – все это сменилось чем-то жестким и тяжелым… похожим на камни этого древнего замка. Так, наверное, звучал бы голос самого дьявола. Точнее – настоящего Маккензи.

– От чего зависит? – поинтересовался простодушный Брэдли, который и впрямь не отличался умом.

– От того, как она ответит на твои вопросы.

Бог знает, почему, но в ту минуту, когда Каллум, на полном скаку влетевший в Эррадейл, сообщил, что нашел в лесу следы лагеря чужаков, Гэвин понял: сегодня придется кого-то убить. И только сейчас он осознал, как давно этого ждал.

В левой руке граф сжимал револьвер, в правой кинжал. Револьвер направил на рослого ублюдка, едва не ударившего его жену. Она назвала его Бойдом. Этот сукин сын быстро опомнился – и в ответ взял на мушку Гэвина.

Кинжал в правой руке Гэвин нацелил на второго негодяя – щуплого, с крысиной физиономией. Однако кинжал движется куда медленнее пули, а этот мерзавец держал на мушке Имона и мать.

Какого черта он отпустил Каллума обратно в лес – искать чужаков по следам?! Гэвин был уверен, что Инверторн для врагов неприступен – и все же инстинкт погнал его домой. Он думал, что заключит в объятия жену и предупредит ее о том, что враги близко. Думал, что сделает все для ее защиты… и защиты своего ребенка. Извинится за то, как вел себя сегодня утром. Объяснит, что просто с ума сходил от страха за нее. И от любви.

Но то, что обнаружил он дома… Пустая конюшня! Распахнутые настежь ворота! Беспорядок и следы борьбы в доме! И повсюду пустота…

Не было времени даже бежать в башню за ключом от оружейной. Так что он выхватил кинжал и револьвер, которые всегда носил с собой со дня нападения на Эррадейл, и отправился на поиски незваных гостей.

Мог ли он предположить, что один из незваных гостей появился здесь намного раньше, чем он думал? Вернее – появилась…

– Элисон! – окликнул ее Гэвин. Имя, сорвавшееся с его губ, показалось странным и неправильным даже ему самому.

Над спинкой шезлонга виднелась только темная макушка. Элисон не повернулась к нему. Не посмотрела на него. Именно в этот миг сердце его, скованное страшным подозрением, обратилось в лед.

– Элисон?.. – с издевкой в голосе протянул Бойд, ухмыляясь так, словно ничего смешнее в жизни не слышал. – Хочешь сказать, Сэм, что этот бедолага даже не знает, кто ты на самом деле?

– Нет, Бойд! – Впервые за все время Гэвин услышал ужас в голосе жены. Она обращалась к этому ублюдку с мольбой. – Не надо, Бойд…

Глаза Бойда – глаза цвета засохшей грязи – вспыхнули злорадным торжеством – так смотрит хищник, готовый вырвать сопернику глотку. О, как же хотелось Гэвину всадить между этих глаз пулю!

– Похоже, у нас тут происходит то, что мы в Штатах называем «мексиканской перестрелкой». Слышал когда-нибудь про такое? Это когда каждая сторона сразу и выигрывает, и проигрывает. Получаешь одно… – Бойд указал на револьвер Гэвина, направленный ему в лицо, а затем – на своего брата, который целился в леди Элинор, – потеряешь другое.

– Называй как хочешь, но из этой комнаты вы живыми не выйдете, – заявил граф.

Никто и никогда не сможет вломиться в дом к шотландцу, напугать его женщин – и уйти своими ногами, сохранив голову на плечах!

– М-да? А я вот в этом не уверен, – отозвался Бойд.

– Лучше поторопись примириться с Господом, пока я не отправил твою грязную душонку прямиком в ад! Или, может, мне сначала убить у тебя на глазах еще одного твоего брата?

– Гэвин!..

Тихий крик матери на мгновение отвлек Гэвина, но Бойду и этого было достаточно, чтобы вздернуть на ноги его жену и, удерживая ее одной левой, прикрыться ее хрупким телом точно щитом.

Крик боли, который издала Сэм, пробился сквозь пелену гнева и ярости и поразил Гэвина прямо в сердце. Утратив самообладание, он угрожающе шагнул вперед.

– Убери от меня руки, Бойд! – закричала Саманта, пытаясь высвободиться.

– Эй, мистер! – подал голос второй ковбой. – Сперва я пальну в ирландца, и если вам повезет, то пуля не прошьет его насквозь и не попадет в старушенцию! Вам вообще в жизни везет?

Этот неожиданный вопрос, как ни парадоксально, заставил Гэвина остановиться.

Везет ли ему? Нет, конечно. И никогда не везло. Судьба ополчилась на него еще до рождения. Он был несчастлив во всем. В происхождении. В сыновстве. И в любви…

Услышав угрозу Брэдли, жена его обмякла в руках у Бойда. А он, Гэвин, не мог искать выход, строить планы, мысленно перебирать варианты – все заглушала одна мысль, неотступно пульсировавшая, грозившая поглотить разум. Сэм ничего не отрицала…

И ведь эти люди вели себя с ней не как со случайной жертвой ограбления, спасшейся благодаря удачному выстрелу.

Сперва, услышав ее крик о ребенке мертвеца, он подумал самое худшее об этом Беннете – не о своей жене. Подумал об изнасиловании – и ни на миг не усомнился в том, что отомстит за это злодеяние всему семейству Мастерсов. Или, быть может, она просто лгала человеку, державшему ее на мушке, хитрила, чтобы спасти себе жизнь?

«Посмотри же на меня! – мысленно молил он. – Дай прочесть правду в твоих глазах!» Но она не поднимала глаз.

Тут Бойд вдруг локтем пережал ей горло, и она инстинктивно вцепилась в его мясистую руку. А тот, ухмыльнувшись, проговорил:

– Когда ты все узнаешь, приятель, держу пари, опустишь свой ствол и отпустишь нас с миром – вместе с этой лживой шлюхой!

Это оскорбление вывело Гэвина из ступора.

– Выбирай выражения, когда говоришь о моей жене!

– В том-то и фокус, дружище! Она тебе вовсе не жена! – снова ухмыльнулся Бойд. – И если вспомнить, что настоящего своего мужа – моего брата – она хладнокровно пристрелила всего два месяца назад, то тебе стоит этому порадоваться.

– Своего… мужа? – в растерянности переспросил Гэвин, казалось, он впервые услышал слово «муж» и теперь пытался понять его значение.

– Это неправда! – в отчаянии закричала Саманта.

В сердце Гэвина вспыхнула надежда, а Бойд, еще сильнее сжав шею своей пленницы, сквозь зубы процедил:

– Только попробуй соврать, детка, и мы с Брэдли начнем стрелять.

– С какой стати мне доверять признаниям, которые вы силой вымогаете у заложницы? – сменил тактику Гэвин. – Вы воры и грабители. Вас разыскивает полиция. С чего мне вам верить?

Тут Бойд вдруг расплылся в широкой торжествующей улыбке.

– Ну-ка, детка, – проговорил он, почти уткнувшись лицом в темные пряди у виска своей пленницы, – сунь-ка руку ко мне в карман. За самое большое, что там найдешь, не хватайся, а достань свернутый листок бумаги. Да-да, вот этот!

При виде отвращения, что появилось на лице Сэм, когда она, подчинившись и сунула руку в карман тесных джинсов бандита, Гэвин ощутил новый приступ ярости. Он пристрелил бы этого ублюдка на месте, если бы другой не держал на мушке его мать!

А Сэм вытащила сложенный в несколько раз лист бумаги и уставилась на него, словно на змею, готовую укусить.

– Давай же! – приказал Бойд, взмахнув револьвером. – Не заставляй публику ждать.

Дрожащими пальцами Сэм начала разворачивать листок – так медленно, словно каждое движение давалось ей с неимоверным трудом.

Даже на смятом, выцветшем листке ясно узнавались ее черты: острый подбородок, высокие скулы, веснушки, пронзительный взгляд широко раскрытых глаз. Только на этом портрете в глазах ее не было света, радости и озорства. Взгляд был колючим и злым, а пухлые губы были плотно сжаты. Никогда еще Гэвин не видел ее лицо таким – даже вообразить не мог.

А поперек плаката – поперек буйной копны темных волос, в которые он так любил запускать пальцы – протянулась надпись крупными буквами: «РАЗЫСКИВАЕТСЯ». Под портретом же имелись и другие слова, и каждое из них – словно кинжал в грудь.

«Ограбления поездов» – удар в живот, вскрывающий внутренности. Невыносимая боль, кровь, брызжущая на камни.

«Похищение» – удар в грудь, вспарывающий легкое. Нет воздуха, нет сил дышать.

«Убийство» – удар прямо в заледеневшее сердце.

– «Саманта Мастерс», – мертвенным голосом прочел Гэвин вслух самые последние слова.

Теперь – только теперь! – она наконец-то взглянула ему в глаза. По иронии судьбы взглянула именно тогда, когда он меньше всего хотел встречаться с ней взглядом.

– Это правда, Сэм? – прошептал он.

– Ежели не веришь грабителям, приятель, – насмешливо протянул Бойд, – какого же черта женился на их сообщнице?

Глава двадцать шестая

Саманта всегда считала себя сильной. В конце концов, два месяца назад она пристрелила своего ублюдка-муженька, потом бежала через океан в чужую страну – и не только не сломалась, но и выстроила себе новую жизнь. Она считала себя стойкой. Решительной. На многое способной. Мол, если убийство отца собственного ребенка не сокрушило ее, то что еще сокрушит?

Ох, как она ошибалась.

Гэвин же смотрел на плакат «Разыскивается…», который она по-прежнему прижимала к груди, но казалось, он его уже не видел. Смотрел незрячими глазами. Словно погрузился в себя.

Но это длилось несколько мгновений. Когда же, моргнув, он вернулся к ней – это был уже совсем другой человек. Мрачный, холодный, беспощадный, безжалостный. Глядя в его лицо, Саманта видела то, чего больше всего страшилась. Видела того же демона, что разглядела в Лиаме Маккензи. Демона, унаследованного ими обоими от отца.

Но даже демон, взиравший на нее из глаз этого мужчины, был прекраснее любого ангела. Как ни стыдилась, как ни боролась, она поклонялась этому демону – как и сотни женщин до нее. И она вдруг поняла, что вовсе в него не «влюбилась». То есть полюбила совсем не так, как когда-то Беннета – тогда, мечтая бежать от беспросветной жизни, полной изматывающего труда, она бросилась в объятия первого привлекательного мужчины, предложившего ей нечто другое. А вот любовь к Гэвину Сент-Джеймсу вошла в ее жизнь тихими и осторожными шагами – и шаг за шагом перевернула весь ее мир.

И теперь Саманта понимала: Гэвин для нее – это все. Именно из-за него она рано вставала каждое утро, работала без устали… и держалась за свою ложь. Начала с того, что не хотела отдавать ему Эррадейл, – а закончила, сама не зная, как так получилось, горячим желанием отдавать ему все, что только можно было отдать. И прежде всего – подарить ему счастье, которого он заслуживал.

Должно быть, началось это в лесу, когда он поцеловал ее под дубом. И когда с мальчишеским восторгом и трепетом смотрел вместе с ней, как появляется на свет новая жизнь. Тогда она разглядела в нем не того, человека, которым он был, а того, кем страстно мечтал и уже не надеялся стать.

И вот теперь ее обман превратил его… в кого-то другого. В холодного, враждебного, предельно опасного чужака.

– Сэм, будешь отрицать? – спросил он.

Но оба они знали, что не будет.

– Я все объясню… – прошептала она.

– Значит, ты – Саманта Мастерс? – Губы его едва шевелились. А все остальные обитатели замка затаили дыхание.

– Никто никого не хотел убивать! – воскликнула Сэм. – Что-то пошло не так, началась перестрелка, и мне пришлось…

– Ты. Саманта. Мастерс? Отвечай.

В этот миг внутренний огонь – огонь ее силы – затрещал и погас, замороженный ледяным холодом его голоса.

– Да, – выдохнула Саманта.

И тотчас же ярость ушла из его глаз, все чувства покинули его, и остались лишь пустота – и бесконечная тьма.

– Гэвин!.. – Голос Элинор дрогнул – и прервался. – Гэвин, не надо…

– Тише, мама, – ответил он ровным голосом, даже на нее не взглянув.

Все существо Сэм рвалось к нему. Если бы только дотронуться, прижаться, вернуть обратно ее Гэвина! Но для этого сперва нужно убрать отсюда его семью – ее семью. На них она смотреть не могла. Не могла видеть смятение в слезящихся старческих глазах Кэлибрида. Не могла видеть ужас, охвативший бедную Элинор. И даже Имон смотрел на нее с болью и осуждением.

Все свои душевные силы Саманта сейчас направила на то, чтобы не поддаваться горю и стыду. Оплакать свою участь она еще успеет. А сейчас ее задача – оценить ситуацию холодно и бесстрастно. Итак, все вместе они образовали чудовищный треугольник. Гэвин стоял напротив, в дверях, и пистолет его смотрел дулом на Бойда, вернее – на нее, Саманту. А кинжал в правой его руке направлен в сторону Брэдли, стоящего у стены. Брэдли же целится из револьвера в безоружную четверку посреди комнаты. Должен быть какой-то способ их спасти!

Как ни удивительно, на помощь ей пришел Беннет. Она словно услышала его слова – услышала то, что говорил он ей перед первым ограблением поезда: «Ничего не бойся, детка. Мы – волки, и с волками справимся сами. А ты – овечка, и твоя задача – согнать в стадо других овец. Волки, пока не голодны, овец не трогают».

Овцы. Согнать овец в стадо. Четверо – Имон, Элинор, Элис, Кэлибрид. Не будь их здесь – она могла бы отбросить руку Бойда, вырваться и дать Гэвину возможность выстрелить. Но шальная пуля запросто может поразить кого-то из тех четверых. Более того, даже если этого не случится, выстрелит Брэдли.

С такого расстояния даже он не промахнется, если спустит курок.

– Ну так что, мы забираем ее? – протянул Бойд; западный выговор усилил прозвучавшее в его голосе злобное торжество.

– Ты у меня в замке командовать не будешь, – процедил Гэвин. Ледяной холод в его голосе пугал куда сильнее, чем злорадство Бойда.

– Будет, если ты хочешь, чтобы твои люди выжили! – прошипел Брэдли.

– Только попробуй что-нибудь сделать – и, клянусь, умрете вы оба! – отозвался граф.

Волки рычат друг на друга. Отлично! Саманта не сводила глаз с Кэлибрида, пытаясь поймать его взгляд. Сейчас волчицей станет она, а он – тоже волком, но в овечьей шкуре. Саманта медленно, со значением перевела взгляд на высокий наборный столик у стены. Рядом с ним недавно стоял шезлонг – до того, как она вытащила его на середину солярия, под яркое солнце. На столе же стояла пустая ваза синего стекла, лежала газета, очки, какие-то письма Элис – и нож для разрезания бумаг.

Кэлибрид тоже все это увидел – и осторожно придвинулся ближе к столу. Брэдли этого не заметил: негодяй ждал сигнала от брата и присматривал за Гэвином.

Вот и замечательно.

Саманта перевела взгляд на Гэвина, моля всех богов, чтобы он хоть на миг забыл о своей ярости и взглянул на нее.

– Нам ведь тоже неприятности не нужны, – уже намного мягче продолжал Бойд. – Все, что мне нужно, – это месть… – добавил он, ткнув дулом револьвера в живот Саманты.

Сэм напрягла все силы, чтобы не вздрогнуть. И чтобы не думать о том, что сквозь неумолимую решимость на лице Гэвина на миг проступила скорбь. Об утрате ребенка, которого он считал своим.

Наконец он взглянул на нее. Саманта мысленно поблагодарила судьбу за то, что его взгляд ей не придется выдерживать слишком долго; лишние несколько секунд – и она просто умерла бы от стыда и горя. Саманта со значением скосила глаза на Кэлибрида, но Гэвин не взглянул на старика. О черт!

– Я ведь никому не хочу вредить, – продолжал Бойд. Он больше не целился в Гэвина, а жестикулировал револьвером, и Саманте стало чуть легче дышать. – Ты, видно, знать не знал, что приютил убийцу. И семья у тебя что надо. Сразу видно, вы люди хорошие – и не виноваты, что эта хитрая стерва вас одурачила.

При упоминании о семье граф бросил взгляд на мать. Саманте стало еще немного легче, когда она увидела, что Гэвин заметил Кэлибрида, придвинувшегося вплотную к столу, и в руке у старика уже был нож для разрезания бумаг.

Кэлибрид едва заметно кивнул в сторону Брэдли. Смысл этого молчаливого обмена взглядами был понятен: Кэлибрид бросит в Брэдли нож, отвлечет его – и даст Гэвину возможность разобраться с Бойдом.

– И вот что я тебе скажу… – говорил Бойд. – Давай сделаем так: ты позволишь нам уйти вместе с этой сукой, которая вас всех так подло одурачила. Никто не пострадает, клянусь. И нас вы больше не увидите и не услышите. Я же не зверь…

Сердце Саманты пропустило такт. Все замерли и уставились на Гэвина, ожидая его решения. Как он поступит? Если просто отдаст ее – не придется рисковать, начиная схватку. И тогда мать Гэвина, а также все остальные будут в безопасности.

– Я могу тебе верить? – Казалось, Гэвин задает вопрос Бойду, однако смотрел он прямо на нее, Саманту.

– Богом клянусь! – И Бойд в знак доброй воли поднял «кольт» дулом к потолку.

Саманта едва заметно кивнула – мол, «да, доверься мне».

– Верю, Бойд Мастерс. Верю, что ты не считаешь себя зверем, – медленно проговорил Гэвин, опуская пистолет. – Но ты зверь!

В тот же миг Кэлибрид мастерски метнул свое оружие. Нож для разрезания бумаг вонзился Брэдли в плечо.

Саманта надеялась, что от удара ножом Брэдли промахнется, но вышло еще лучше: он вскрикнул и уронил револьвер – нож, угодивший ему в плечо, вывел из строя правую руку.

И тотчас же Саманта уперлась ногой в край шезлонга и изо всех сил оттолкнулась, стараясь опрокинуть и повалить Бойда, чтобы дать Гэвину время выстрелить в Брэдли.

Бойд все-таки нажал на курок, однако звон стекла и осколки, летящие во все стороны, свидетельствовали о том, что пуля попала в канделябр.

Однако Саманте не удалось опрокинуть Бойда навзничь – ее веса для этого не хватило. Он пошатнулся, но устоял на ногах. Следовало что-то придумать – и срочно! Она изо всех сил ударила его обеими локтями, но он, кажется, даже не заметил этого.

Ох, что же делать? Неужели она станет виновницей еще одной трагедии?! Нет-нет, ведь эти люди уже и так испытали множество ударов судьбы!

Бойд еще крепче сжал ее шею, и в голове у Саманты застучало, перед глазами же поплыли темные круги. Шаркая ногами по полу, она боролась за глоток драгоценного воздуха. И вдруг затуманенными уже глазами увидела, что Бойд вытягивает руку и взводит курок. На сей раз он не промахнется – в этом Саманта не сомневалась.

И вдруг перед ее уже меркнущим взором предстал ангел. Или нет, не ангел – демон с холодными зелеными глазами.

А затем в ее гаснувшем сознании запечатлелись лишь несколько деталей. Блеск стального лезвия… Страшный хлюпающий звук, с каким нож входит в живую плоть… И другой звук, еще страшнее – бульканье перерезанного горла.

После чего стальная хватка на шее разжалась, и она начала падать. Но не упала.

С громким свистом воздух ворвался в ее истерзанное горло, наполняя легкие драгоценной жизнью. Гэвин же удерживал ее за плечи, не давая упасть. А позади них лежало на каменном полу тело Бойда.

Вот и все. Все кончено. И все живы.

На нежно-сиреневых обоях напротив – пятна крови Брэдли, а чуть ниже привалился к стене он сам, уставившись на нее невидящими глазами.

Что ж, живы все, кто должен жить.

На Бойда Саманта взглянуть не осмеливалась – знала, что увидит у него в горле кинжал Гэвина, вошедший по самую рукоять.

Только сейчас, вполне осознав, какой участи все они едва избежали, Саманта обмякла в руках у Гэвина и уткнулась лицом ему в грудь.

– Ты нас спас! – восклицала она. – Спас меня!

И лишь теперь Саманта поняла, как боялась, что, узнав правду, он от нее откажется. Что спокойно отпустит ее с Бойдом – в тот ад, который Бойд для нее уготовил. Непослушными пальцами вцепилась она в его рабочую рубаху и припала к могучей груди. От него пахло зимой, лошадьми, мужской силой и властью. Пахло Шотландией. Даже сейчас, когда земля уходила у нее из-под ног, Гэвин оставался непоколебимым и надежным как скала.

Как дом.

– Я не мог отдать в руки этому человеку твоего ребенка, – ответил он.

«Твоего ребенка!» О боже, он стряхнул ее с себя… как стряхивают прилипшую грязь.

– Я сказал, что живым он из замка не выйдет – и сдержал слово. Это не имеет к тебе отношения.

Саманта молчала. Все слова, все объяснения, рвавшиеся с ее губ, показались вдруг нелепыми и совершенно бессмысленными. Гэвин потерял наследника – ребенка, которого считал своим наследником. А она, Саманта, потеряла его.

Не было извинений, не было оправданий тому, что она совершила. Но, боже правый, как ей хотелось найти оправдания! Хотелось достучаться до него, заставить понять, что отчаяние может каждого превратить в чудовище.

И ее тоже.

– Теперь я обязан вызвать полицию, чтобы тебя арестовали, – проговорил он все тем же безжизненным голосом и шагнул к ней. – И депортировали в Америку. Тебя разыскивают за убийство.

– Подожди! – Она отбежала назад, теперь их разделяло тело Бойда. – Я все объясню…

– У тебя были мои письма к Элисон Росс. И все бумаги. Что ты сделала – украла их у настоящей Элисон? – Глаза его сверкнули гневом. – Ты ее похитила? И что дальше – пытала ее, чтобы получить бумаги? Может быть, убила?

– Нет! Я никогда никому не причиняла зла! Только по необходимости! Беннет меня вынудил! – Она вскинула руку, словно пытаясь защититься от его подозрений, от невыносимой жестокости его взгляда.

– А кто тебя вынудил причинить зло мне? Всем нам?

Этот вопрос ударил ее в грудь словно пушечное ядро.

– Выслушай меня! – взмолилась Саманта.

– Хватит. Я по горло сыт твоей ложью. Рожать будешь в тюремной камере.

И он двинулся к ней. Дальше Саманта действовала инстинктивно – из отчаяния. Нагнувшись, схватила револьвер Бойда и прицелилась в человека, которого любила.

– Я сказала, выслушай меня! – пронзительно закричала она.

Саманта понимала: в нем говорила не ненависть, а боль. И молилась о том, чтобы до него достучаться. Достучаться до них до всех.

– Сэм! – дрожащим голосом позвал Кэлибрид. – Не стоит, девочка. Положи пистолет.

Если до того Гэвин был в ярости, то теперь Саманта даже не могла бы подобрать слова, чтобы описать взгляд, которым он пожирал ее. Может быть, убийственный? Нет, хуже.

– Я была сиротой. Одной на свете, без угла, без крыши над головой. Чужие люди взяли меня к себе. Много лет я работала на ранчо в пустыне, а потом они сказали, что выдадут меня замуж за старого извращенца. И я бы стала его второй женой. – Гэвин даже не изменился в лице, но она, судорожно сглотнув, продолжала: – Беннет стал для меня спасением от этой участи. Я была молода, наивна – и в отчаянии. Не понимала, во что ввязываюсь, за кого выхожу замуж. Я не знала, что за люди братья Мастерсы, на что они способны. Элинор, вы же знаете… Вы помните, как это было с вами?

– Помню, – прошептала леди, и Имон отер слезы с ее незрячих глаз.

– Оставь в покое мою мать! – Гэвин повысил голос.

– Мы с Элисон познакомились в тот день в поезде. Разговорились. Она ехала к тебе – чтобы помешать тебе отнять у нее Эррадейл.

– Не смей, черт побери, меня выставлять злодеем!

– Нет-нет, ты не злодей. Злодеи здесь – они. – Она указала на братьев Мастерсов. – Они решили ограбить этот поезд. Похитить облигации правительства. Никого не собирались убивать. До того мы никого не убивали при ограблениях… Но что-то пошло не так, раздались выстрелы, а потом Беннет…

Саманта снова сглотнула, заставив себя сдерживать слезы. Нет, она не зарыдает перед ним – не унизит себя еще больше.

– Я говорю тебе правду. Беннет ворвался в вагон и убил одного пассажира. А потом наставил револьвер на Элисон. Хотел и ее убить. Сказал, она слишком много видела. Отговорить его не получилось, и я… Я его застрелила.

Из груди Саманты вырвались сдавленные рыдания. Краем глаза она заметила, что Гэвин подходит к ней все ближе. Если разоружит ее – все пропало.

– Это Элисон придумала отправить меня в Эррадейл! – продолжала она.

Гэвин недоверчиво фыркнул – и снова Саманта ощутила, как к горлу подступают истерические рыдания.

– Она отдала мне бумаги. Твое письмо. Дала мне свое имя и благословение. Даже написала потом, что я могу оставить Эррадейл за собой. Могу купить его у нее, если захочу. Все, что от меня требовалось, – позаботиться о том, чтобы этой землей не завладел никто из потомков лэрда Маккензи.

– Чушь! – рявкнул Гэвин.

– Она сказала, что обязана мне жизнью. Потому что я спасла ее. Она назвала это… назвала… – Саманта подавила стон, отчаянно отыскивая в памяти нужное слово на чужом языке. – Comraich! Вот как она это назвала: comraich! «Убежище»!

Имон шумно выдохнул.

– Она знает священное слово, парень. Немногим оно известно. Может быть, что-то и есть в ее истории.

– Наверняка где-нибудь подслушала! Она лгунья, мошенница. С какой стати ей верить?

– Письмо, – подсказал Кэлибрид. – Можешь показать письмо от Элисон?

Саманта ощутила, что пол уходит из-под ног.

– Письма нет. Сгорело вместе с Эррадейлом.

– Мы можем запереть ее здесь, в замке, – предложил Имон. – И связаться с Элисон Росс. Посмотрим, подтвердит ли она этот рассказ.

– Да-да, конечно! – с надеждой в голосе подхватила Саманта. – Хотя не знаю, найдете ли вы ее. Она писала, что выходит замуж, а потом уедет на медовый месяц и… Я не знаю, куда именно.

– Чертовски удобно, правда?! – прорычал Гэвин. От звуков ее голоса вся грудь Саманты наполнилась немыслимой, невыразимой болью. – И с чего я должен делать тебе одолжение – особенно сейчас, когда ты опять держишь меня на мушке?

– Я ничего этого не планировала! Хотела только одного – жить своей жизнью, а от тебя держаться подальше!

– Это правда, – в задумчивости подтвердил Кэлибрид. – Она очень старалась тебя ненавидеть.

– Когда мы поженились, мы… мы друг другу даже не нравились! Я думала…

– Думала, что сможешь выдать ребенка своего умершего мужа за моего.

Вот он, величайший ее грех! Самая страшная ложь! То, чего он не простит никогда!

Слезы уже текли по ее щекам, но Саманта их не замечала. Она переводила молящий взор с одного слушателя на другого, взывая к их милосердию. И читала на лицах: «Пожалуй, можно было бы ее понять… и даже простить, однако…» Этого они не могли. Слишком велики были ее прегрешения.

– Я хотела все тебе рассказать! Я собиралась…

– У тебя было очень много возможностей, – заявил Гэвин. – Например, прошедшей ночью!

Саманта тихо застонала. Острие вины пронзило насквозь ее сжавшееся сердце.

– Ты обманула меня, – продолжал граф. – Обманула всех нас. Подвергла опасности мою мать, весь дом, всех, кто мне служит! Зачем? Зачем, если у тебя были добрые намерения и если ты – честная, достойная женщина, не по своей вине попавшая в беду?

Что ж, вопрос справедливый. В этот миг Саманта поклялась себе, что никогда больше не солжет этому человеку.

– Я хотела… хотела, чтобы у моего ребенка был хороший отец. Хотела, чтобы отцом ребенка стал ты. Ты предложил мне защиту, и я боялась, что ты откажешься, если узнаешь, что я беременна. Тысячу раз я хотела во всем тебе признаться! Очень хотела. Но боялась. Боялась, что ты выгонишь меня, когда узнаешь правду, а я… я… полюбила тебя. И твою семью. Хотела, чтобы она стала и моей семьей. Мне больше не нужно было прошлое – только будущее. С тобой. Со всеми вами.

Элинор тихо всхлипнула, а Имон вполголоса выругался. Но Саманта не отрывала взгляд от Гэвина, словно боялась, что в любую секунду он может исчезнуть. Или броситься на нее.

О чем он сейчас думал? Что творилось за этим прекрасным и бесстрастным лицом? Он ее прощает? Осуждает? Хотя бы верит ей?

– Потрясающая сцена из семейной мелодрамы! – раздался вдруг незнакомый мужской голос. Голос глубокий и звучный, в котором, однако, чувствовалось нечто змеиное.

Саманта вздрогнула и, ни секунды не раздумывая, направила револьвер на новую цель.

Человек, стоявший в дверном проеме, вполне мог бы быть злодеем из приключенческого романа. С полночно-черными волосами, весь в черном с головы до ног, он словно не замечал ни двух тел на полу, ни нацеленного на него оружия. Сеть странных шрамов, словно паутина, поднималась из-под поднятого воротника его плаща и змеилась по волевому подбородку и по щеке.

– А вы еще кто такой?! – воскликнула Саманта.

– Хотел бы я сам это знать! – Улыбка незнакомца, пожалуй, могла бы показаться обаятельной, если бы коснулась глаз. Но глаза его не улыбались – они были бездонными… и мертвыми. – Люди прозвали меня Грачом.

Саманта не знала, что и думать о таком странном ответе.

Холодным оценивающим взглядом Грач наконец-то окинул картину бойни. Тем временем, протиснувшись мимо него, в солярий ворвался Каллум.

– Я ошибся насчет тех следов в лесу! – воскликнул он, задыхаясь. – Там были не только американцы. Еще и агенты короны!

Гэвин разразился гэльскими проклятиями, от которых покраснели уши даже у бедняги Кэлибрида.

– Откуда ты знаешь?

– Посмотрев внимательнее, увидел, что следов много. Две пары ковбойских ботинок, но кроме них – несколько пар форменных сапог. И «сапоги» явно что-то искали.

– Агенты короны? – переспросил Имон, затем смерил Гэвина и Каллума свирепым взглядом. – Может, объясните, что здесь происходит? Какого дьявола?! Почему посреди нашего замка стоит самый знаменитый пират в новейшей истории?

«Пират?!» Саманта шагнула вперед, продолжая держать на мушке Грача – высоченного, словно корабельная мачта.

Взгляд его скользнул по ней, и на миг Саманте показалось, что она смотрит в бездну, а бездна вглядывается в нее. Холод пробрал ее до костей от этого взгляда.

– Люблю вооруженных женщин, но сейчас у нас нет времени на… на то, что у вас здесь происходит. – Грач небрежно указал на трупы братьев Мастерс – указал словно на кучу грязного белья. – Видите ли, на корабле нашелся осведомитель. Я с ним расквитался, но он успел передать властям информацию о нашей… сделке.

– Нужно все перепрятать! – прошипел Гэвин. – Немедленно!

Физиономия Имона пошла красными пятнами под взлохмаченной бородой. Если бы он не поддерживал Элинор, то, пожалуй, бросился бы с кулаками и на сына, и на графа, так как обоих, казалось, воспринимал как собственных сыновей.

– Вы что, занялись контрабандой?! – проревел он.

Гэвин нахмурился, и на лице его отразилось чувство, которого Саманта не поняла – и, пожалуй, не хотела понимать.

– А откуда, по-твоему, я взял деньги, чтобы купить Эррадейл? – проворчал он.

– О, Гэвин!.. – простонала Элинор. – Гэвин, пожалуйста…

– Я бы посоветовал вам поторопиться. – С этими словами Грач повернулся и вышел, задев плечом Каллума, с изу-млением взиравшего на мрачную картину, которую являл сейчас замковый солярий.

– Мы с этим разберемся! – бросил Гэвин и поспешил к двери. На прощание он бросил на Саманту презрительный взгляд. – А потом – с тобой.

Опустив револьвер, Саманта бросилась к нему и схватила за рукав. Боже правый, ее муж – контрабандист! Еще один преступник. Как издевается над ней судьба!

– Гэвин, возьми меня с собой! Пожалуйста! Я все заглажу! Дай мне шанс! Прошу тебя… если я хоть что-то для тебя значу…

Он отстранил ее от себя и пристально на нее посмотрел. Глаза его горели гневным.

– Эррадейл по праву мой?

– Нет, но…

– Ребенок у тебя во чреве – мой?

– Ты же знаешь, что нет.

– Мы с тобой – муж и жена по закону, Саманта Мастерс? – Ее имя он словно выплюнул.

– Наверное… нет, – прошептала Сэм дрогнувшим голосом.

– Тогда ты ничего для меня не значишь.

– Но Гэвин… – Она едва устояла на ногах. Боль была такая, словно он с размаху ударил ее кулаком в живот.

– Так вот… Если при моем возвращении ты будешь еще здесь, я сам тебя арестую.

Быть может, она была права, когда думала, что ни один мужчина больше не сможет ее сломать. Ведь сломанное можно починить. А сейчас, когда Гэвин Сент-Джеймс повернулся к ней спиной и зашагал прочь… Нет, он не сломал ее. Просто уничтожил.

Глава двадцать седьмая

Гэвин знал в жизни немало темных времен, но никогда еще не случалось ему очутиться в такой беспросветной тьме! Да еще и тесной, к тому же. Даже из угла в угол толком не походишь.

Тюрьма Инвернесс, быть может, не так уж плоха – с печально известной тюрьмой Барлинни или с лондонским Ньюгейтом не сравнить. Однако здесь граф из клана Маккензи и местный магистрат, брошенный за решетку по обвинениям в контрабанде и государственной измене, вызывал у тюремщиков особенно злорадные чувства.

Запертый за железной дверью, уже много дней он не видел солнца. Время от времени зарешеченное окошко в двери открывалось, и через него просовывали еду. Пять раз. Что это значило, два дня просидел он здесь или пять дней, – Гэвин не знал. Самому ему казалось – целую вечность.

Иногда он спал, и только во сне к нему возвращался свет.

Свет синих глаз его бонни, просыпающейся по утрам с ним рядом. Тонкие руки, обвивающие его шею. Солнечная улыбка – и первый утренний поцелуй.

Он любил безыскусную невинность ее улыбки, в ней не было ни снисходительности, ни кокетства. Ничего заученного, как у высокородных и благовоспитанных леди. Просто лицо ее вдруг озарялось сиянием. Наивной и трогательной, словно у ребенка, радостной улыбкой. Иногда – улыбкой торжества.

Таковы были его сны, но пробуждение всегда было мучительным и внезапным, словно и подсознание Гэвина гневно отвергало память о ней.

Возможно ли быть такой искусной актрисой? Неужели все это – притворство? Неужели притворство – даже ее улыбка по утрам?

Эта тошнотворная мысль наполняла его яростью. Горечью. Болью утраты.

И потерянной любви.

Да, он страдал от безответной любви. Гэвин никогда как следует не понимал этого чувства, пока вдруг не осознал, что нынешняя свинцовая тяжесть в желудке и боль во всех мышцах – особенно в сердце – никак не связана со скудной и безвкусной тюремной пищей. Только – с Самантой Мастерс.

Во тьме своей камеры он предавался мрачным размышлениям. Растягивался на убогой деревянной койке, заменяющей кровать, и вглядывался во мрак, видя, как пляшут перед ним тени прошлого. Мерзкие, уродливые – словно дьяволы в аду.

Ад. Скорее всего, туда он очень скоро и отправится. А тюремные стены – своего рода чистилище, место, где он должен покаяться и примириться с судьбой, прежде чем скорый и справедливый суд короны отправит его в петлю.

Еще одному сыну Хеймиша Маккензи предстояло болтаться на виселице.

Горькая улыбка тронула его губы. Даже в этом он не станет первым. Первым был Хеймиш-младший, повешенный несколько лет назад за измену короне и военные преступления против герцога Тренвита. А он, Гэвин, просто жалкий подражатель.

Самый жестокий из сыновей Маккензи – тоже не он. Это, разумеется, Лиам, Демон-горец, двадцать лет проливавший кровь, как воду, на службе Ее Величества.

Да и самым преступным его назвать нельзя. Главный преступник в их семействе – Дориан Блэквелл, Черное сердце из Бен-Мора, незаконорожденный сын его отца. Глава лондонского преступного мира.

А что же остается ему, Гэвину? Кто он такой?

Раньше он думал: «Я – самый умный из сыновей Маккензи. Самый терпеливый и выдержанный. И конечно, самый красивый».

Каким же он был дураком! Он всего-навсего глупый контрабандист, попавшийся на первой же своей операции. Да еще и страшно невезучий в любви.

Что ж, если ему предстоит умереть в одиночестве – то чем скорее, тем лучше.

У его матери есть Имон. А Инверторн унаследует Эндрю, сын Лиама. Он-то, по крайней мере, хороший парень.

Гэвин прижал руку к груди – к тому месту, где всякий раз при мысли о детях, о наследниках рождалась острая колющая боль.

Элисон Росс – настоящая Элисон Росс – все-таки победила. Эррадейл, опустевший и заброшенный, останется ее владением. Никто больше на него претендовать не станет. И жизнь пойдет своим чередом. Может, и лучше, что без него…

Скрежет ключа в замке и луч света, упавший на холодный каменный пол из коридора, заставили его вскочить на ноги. Звякнули цепи на запястьях – на взгляд Гэвина, излишние. Стражники втолкнули к нему в камеру Каллума.

Видно было, что Мак-Тайру тоже пришлось несладко. Отросла борода, в золотистых глазах появилось что-то затравленное. Пока трое стражей приковывали его к массивной деревянной койке напротив Гэвина, он скалил зубы, словно плененный зверь.

– Только без глупостей! – предупредил обоих стражник. – Скоро придем за вами.

Железную дверь он оставил приоткрытой, чтобы наблюдать за узниками. Но Гэвин был рад и этому притоку в сырую камеру свежего воздуха.

– Ты не ранен? – спросил он друга. Теперь, когда Каллум сидел на койке в тени, Гэвин больше не видел его лица.

– Нет, – коротко ответил Каллум.

– А ты… как ты?

– Так себе.

Вопрос мог показаться излишним, но оба понимали, о чем речь. Каллум привык к просторам лесов и холмов и не выносил долгого пребывания в замкнутом пространстве. Судя же по его бороде, в тюрьме они просидели не два дня, скорее – ближе к пяти.

Гэвин со вздохом откинул голову, прижавшись затылком к холодной каменной стене.

– Хотел бы я это предвидеть… – пробормотал он со вздохом.

– Что ты имеешь в виду? Ты про пирата? Ведь едва агенты короны обнаружили контрабандные товары и оружие на твоих землях, он тотчас же исчез… Да, это, наверное, следовало предвидеть.

– Я имею в виду все, – пробурчал Гэвин. – Все было слишком уж хорошо. Безупречно. В реальности так не бывает.

– Торн, если сейчас нас поведут к судье, быть может, мы с тобой видимся в последний раз, – твердо и решительно, явно взяв себя в руки, заговорил Каллум. – Вряд ли безвестного ирландца отправят туда же, куда и графа.

Гэвин выпрямился. На языке вертелись сотни извинений и сожалений – и все бесполезные.

– Прости, брат. Сделаю для тебя все, что смогу.

– Не надо, – ответил Каллум так тихо, что Гэвин едва его расслышал. – Это я должен просить прощения.

– Но ты ничего не сделал. Именно я спросил тебя о способах быстро заработать на черном рынке. Как странно… Грач никогда раньше не попадался, и вот…

– Я с самого начала знал, что Сэм – не Элисон Росс, – проговорил Каллум.

Молчание, воцарившееся в камере после этих слов, было подобно тишине между молнией и громом.

В следующее мгновение Гэвин вскочил и, сжав кулаки, рванулся к человеку, которого много десятилетий считал вернейшим своим другом.

Цепи, загромыхав, тащили его назад. Гэвин рвался из оков, ярость затопила его сердце библейским потопом.

– И ничего не сказал?! Почему же все это время ты молчал?! – Неужто на свете не осталось верности? Кому же теперь доверять? – Почему ты позволил мне жениться на ней? Почему позволил полю… – Нет, он не смог выговорить это слово. – Да-да, почему?!

– Потому что надеялся, что эта свадьба вернет сюда настоящую Элисон! – с горечью в голосе выкрикнул Каллум.

– Что?.. – Гэвин в изумлении уставился на приятеля.

– Ты помнишь, Элисон родилась незадолго до того, как мы с тобой поселились в Инверторне. Миссис Росс после родов так и не оправилась, и все свое детство Элисон бегала без присмотра по холмам и болотам. Чаще всего таскалась за мной, как щенок.

– Помню, – осторожно ответил Гэвин. – Ты говорил, что она тебе покоя не дает, и прятался от нее в Инверторне.

– Верно. Так и было.

– Но…

– Когда она уехала, ей было тринадцать. И в то время я прятался уже не только от нее, но еще – и от собственных нежных чувств… От чувств, которые не вправе испытывать взрослый мужчина к девочке на девять лет его моложе.

– О боже, Каллум!.. – воскликнул Гэвин, садясь на свое место. Многие сцены прошлого теперь представали перед ним в новом свете.

– И я отправился сколачивать состояние, – продолжал ирландец. – Много лет спустя, решив, что теперь имею право просить ее руки, отправился в Америку и начал ее разыскивать. – В голосе отшельника послышались мрачные нотки.

– И, видимо, нашел.

– Да, нашел.

– И что же?

– И с тех пор живу в пещере, – ответил Каллум. – Пытаюсь забыть…

– Забыть – что?

– Не важно.

Почему Каллум Монахан, знаменитый путешественник, человек, повидавший едва ли не весь мир, скрылся от всех в глуши, – это для Гэвина всегда оставалось загадкой. Несколько раз он задавал другу этот вопрос – и каждый раз получал один и тот же ответ: «Не важно».

Но Гэвину никогда бы не пришло в голову, что дело в женщине!

– Прости, что скрыл от тебя правду о Сэм, – повесив голову, продолжал Каллум. – Видишь ли… Когда я прочел письмо Элисон к ней, я…

Гэвин снова подался к другу.

– Письмо? Какое письмо?

– Ее почерк на конверте я узнал с первого взгляда. И не смог удержаться от искушения. Вскрыл конверт паром, а потом снова запечатал – просто хотел прочесть слова, написанные ее рукой.

За дверью камеры послышалось какое-то движение. Должно быть, шли за ними. Времени оставалось совсем немного.

– Каллум, что она писала?! – воскликнул Гэвин.

– Элисон прислала ей документы из Америки. И писала, что Сэм может оставаться в Эррадейле сколько пожелает и делать с поместьем все, что считает нужным. Благодарила за то, что Сэм спасла ей жизнь. Писала, что Эррадейл всегда останется ее убежищем, но на одном лишь условии: им не должны завладеть Маккензи.

Из груди Гэвина вырвался вздох, полный невыразимого сожаления.

Так она не солгала! По крайней мере в этом.

– Но она нарушила обещание, данное Элисон, и вышла за меня замуж! Почему же и тогда ты промолчал?

– Я считал, что Элисон имеет право на Эррадейл. – Каллум пошевелился в полутьме. – Как я и сказал… я надеялся, что это заставит Элисон вернуться. Что она будет бороться за свою землю, а не выйдет замуж за этого ублюдка Гранта. А потом, когда стало ясно, что она не вернется… я увидел, как счастлив ты с Сэм. А она с тобой. Вот я и подумал: пусть хоть одному из нас повезет в любви.

Гэвина захлестнул поток чувств, несколько мгновений он не мог вымолвить ни слова.

– Не стой мы на пороге смерти, я не осмелился бы просить у тебя прощения, – добавил Каллум.

– Не стой мы на пороге смерти, я бы тебя так легко не простил!

И друзья – хоть и не видели лиц друг друга – обменялись улыбками.

– Ты, Торн, был мне как брат с тех пор, как…

Но в этот миг дверь распахнулась, и Гэвин замер в изумлении. Перед ним стоял Демон-горец собственной персоной – огромный и грозный, в килте и с кинжалом на боку, а за ним двое стражей вели закованным в цепи того, кого Гэвин менее всего ожидал здесь увидеть.

Глава двадцать восьмая

– Ах ты сукин сын! – заорал Гэвин и рванулся к Грачу, который каким-то непостижимым образом даже в цепях умудрялся выглядеть безмятежно-самодовольным.

– Осторожнее, Гэвин! – Лиам шагнул в камеру и подал стражникам знак освободить обоих узников. – Этот человек сдался, не оказывая сопротивления. Хотя признаю, выследить его оказалось очень нелегко!

– Те, кого разыскивают, умеют прятаться, – с невозмутимым видом заметил Грач.

Сообразив, что совершить убийство в тюрьме – не лучший способ выбраться на свободу, Гэвин затих и, едва сдерживая нетерпение, позволил стражникам снять с себя цепи. Затем, повернувшись к Лиаму, проговорил:

– Я был уверен, что при следующей нашей встрече ты накинешь мне петлю на шею, а не станешь спасать меня от петли.

На лице Демона-горца отразилось весьма странное чувство, заставившее Гэвина отвести глаза. Не знай он брата лучше, сказал бы, что тому больно.

– Ты Маккензи, Гэвин. И мой брат. Я не мог допустить, чтобы тебя повесили, – тихо сказал Лиам.

– Когда герцог Тренвит повесил Хеймиша-младшего, родственные чувства тебя не остановили, – пробормотал Гэвин.

– Хеймиша уже нельзя было спасти. Ты сам это знаешь.

– Вся ваша семейка плавает в крови, – с легкой усмешкой заметил Грач. – А преступником называют меня!

Словно ощутив напряжение между Гэвином, Каллумом и Грачом, стражники поспешно вывели двоих освобожденных из камеры в коридор, а Грача тотчас же заперли, провернув массивный ключ в замке. Теперь он был виден сквозь решетку в двери, но добраться до него Гэвину бы не удалось.

– И все же не понимаю, – проговорил граф, растирая запястья, на которых остались следы оков. – Каким чудом мы оказались на свободе?

– Я почувствовал угрызения совести и во всем признался, – сообщил из-за решетки Грач.

Гэвин в недоумении воззрился на узника – самого знаменитого пирата со времен Черной Бороды и сэра Фрэнсиса Дрейка. Затем перевел прищуренный взгляд на брата – и снова на Грача.

– Угрызения совести? – переспросил он. – И что же ты им сказал?

– Только правду. – Лицо Грача, покрытое шрамами, в полутьме камеры казалось еще более пугающим. – Сказал, что спрятал товары и оружие на твоей земле без твоего ведома, рассчитывая, что если их найдут, то вина падет на верного слугу короны. Как видите, я готов сотрудничать со следствием. Быть может, королевский суд смилостивится надо мной? – Безмятежный голос пирата сочился насмешкой и ядом.

– Но… как же так?.. – пробормотал ошеломленный Гэвин.

– Будьте добры увести мистера Монахана, – обратился Лиам к стражникам. – А мы с магистратом перемолвимся несколькими словами с этим преступником.

– Слушаемся, лэрд! – хором ответили стражи и повели Каллума прочь, к свободе. Лицо ирландца выражало безмерное облегчение.

– У тебя очаровательная жена, – светским тоном заметил Грач. – А у жены – пара весьма убедительных револьверов.

Саманта? Она-то здесь при чем? Она здесь? На миг Гэвину почудилось, что сердце его вот-вот вырвется из груди.

– Ты шутишь! – выдохнул он.

– Отчасти – да. – Грач рассмеялся, и смех его отразился от стен темницы зловещим эхом. – Что ж, в любом случае я собирался в Лондон. Почему бы не проехаться за казенный счет?

Впервые в жизни Гэвину пришла в голову мысль о том, что можно умереть и от изумления. Он уставился на свои грязные руки, на когда-то белые манжеты, затем перевел взгляд на лицо брата с ненавистными чертами отца.

– Лиам, почему ты здесь? – прошептал он.

– Я же тебе сказал…

– А я сказал тебе – в день свадьбы, – что я больше не Маккензи! Ты мне не лэрд, и мои дела тебя больше не касаются!

Из груди Лиама вырвалось поистине демоническое рычание.

– Ты думаешь, Гэвин, что бумаги из английского суда решают, какая у нас кровь? Можешь изъять все упоминания о нашем клане из всех документов, начиная со времен Вильгельма Завоевателя и из всех исторических сочинений, – но ты все равно останешься моим братом!

В этот миг Гэвин – человек, который привык отворачиваться от собственных чувств, а не встречать их лицом к лицу, – вдруг ощутил, как что-то сжало ему горло. Ему пришлось откашляться, чтобы это странное ощущение исчезло.

Лиам внимательно посмотрел на него, и взгляд его смягчился.

– Знаешь, мы ведь с тобой похожи больше, чем кажется. И может быть, нам стоило бы… действительно стать друг другу братьями.

– Да, отец у нас один, но это еще не значит, что мы хоть в чем-то похожи, – проворчал Гэвин.

Он ожидал привычного взрыва ярости, но Лиам, усмехнувшись, ответил:

– Знаешь, Демоном-горцем прозвали меня, но и у тебя характер не мед. Характер Маккензи. Ты просто научился скрывать свои чувства под маской иронии и безразличия. Но я-то прекрасно понимаю, как злишься ты… ну, например, на свою жену. Злишься даже сейчас.

– Она мне не жена! – выкрикнул Гэвина. И в то же время он невольно задумался о том, как Саманта ухитрилась уговорить Грача сдаться.

– Она тебя любит.

– Она лгала мне, – процедил Гэвин сквозь зубы. – Такую ложь нельзя простить!

– Вот и еще одно сходство между нами. Или ты забыл, что Мена приехала в Шотландию под видом безобидной старой девы-гувернантки, а оказалась беглой виконтессой?

– Но Саманта… – Это имя, казалось, отдавало горечью. – Она была замужем.

Лиам пожал плечами.

– Как и Мена. Если помнишь, она была все еще замужем, когда я раскрыл ее обман. А Саманта… хотя бы действительно вдова.

– Потому что убила своего мужа!

– Какая, право, интересная женщина, – с безмятежной улыбкой проговорил Грач, следивший за ними из-за решетки. – Да ладно, думаю, все мы согласны, что не каждая безвременная смерть – трагедия!

– И не забудь о ребенке! – продолжал Гэвин, не обращая на Грача внимания.

– Да, верно. – Лиам в замешательстве почесал в затылке – этот жест Гэвин нередко замечал и за собой. – При любых других обстоятельствах такая ложь была бы непростительной. Быть может, ты и впрямь не в силах ее простить. Но Торн, подумай вот о чем… Она готова была на все – только бы ее ребенок не стал одним из Мастерсов. Я знаю еще одну леди, которая готова была на все, чтобы ее сын не стал одним из Маккензи. И знаешь… у обеих были на то серьезные причины.

И снова Гэвин с трудом сглотнул. Лиам положил ему руку на плечо – и от этого стало еще тяжелее.

– Знаешь, может быть… нам необязательно быть сыновьями своего отца. Можно быть просто братьями. Братьями Маккензи.

Гэвин заморгал, разгоняя странный влажный туман перед глазами. И взглянул в глаза брату. Взглянул в темные глаза, в которые так часто с улыбкой смотрел в детстве.

– Лиам, ты думаешь, для нас возможно искупление? После той ночи? После всего, что сделали мы друг другу?

– Я думал, в Инверторне ты был в безопасности. И я не знал, что за свободу матери ты заплатил кровью.

– Потому что ты ушел, Лиам! Ты нас бросил!

– Не просто ушел – бежал. Бежал от отца снова и снова. И каждый раз что-то забирал у тебя. Даже любимую женщину… – Сунув руку в свой спорран, Лиам достал оттуда несколько бумаг с печатями. – А теперь, брат, хочу хоть что-то тебе вернуть.

– Что это? – спросил Гэвин, вглядываясь в печати Государственного архива.

– Все это время Саманта хотела сказать тебе правду.

– Откуда ты знаешь?

– Из этих бумаг. Если бы она успела отдать их тебе, ты все бы понял.

Гэвин сломал печать и дрожащими руками развернул документ. Буквы прыгали перед глазами, с трудом складываясь в слова, и смысл этих слов…

– Договор о купле-продаже… – читал Гэвин. – Продавец: Элисон Росс, покупатель: Саманта Мастерс… все земли и постройки поместья Эррадейл в вечное владение… по стоимости… – Гэвин раскрыл рот и поднял глаза на брата. – Эта сумма – размер ее годового дохода, о котором мы условились!

И на несколько порядков меньше, чем предлагал он Элисон Росс за землю всего несколько месяцев назад.

– Как видишь, – кивнул Лиам. – И эту сделку она начала готовить сразу после вашей свадьбы, если не до нее.

Не может быть! Как же так? Выходит, она пыталась ему сказать, умоляла выслушать, а он не стал ее слушать! Сказал, что она для него ничего не значит.

– Посмотри второй документ, – предложил Лиам.

Гэвин развернул вторую бумагу – и схватился за каменную стену, чтобы удержаться на ногах. У него подогнулись колени, когда он прочитал:

– Передача поместья Эррадейл в дар Гэвину Сент-Джеймсу, графу Торну…

– Из клана Маккензи, – закончил Лиам. – Она любит тебя, Гэвин. Что бы она ни говорила, о чем бы ни молчала – этого отрицать невозможно.

Гэвин схватил брата за рукав. Он вдруг понял, что не может терять ни секунды.

– Сейчас она в Рейвенкрофте?

Лиам сокрушенно покачал головой.

– Уехала на континент. Мы с Меной уговаривали ее остаться, но она боится преследования и выдачи в Америку. Ее ведь до сих пор разыскивают за убийство.

Гэвин замер на несколько секунд. Потом, взглянув на брата, отрывисто проговорил:

– Дориан сейчас в замке Бен-Мор?

– Дориан? – Из-за двери камеры послышалось звяканье цепей. Грач шагнул к зарешеченному окошку. – Ты говоришь о Дориане Блэквелле?

– Да.

– А у тебя с ним что, какие-то дела?

Гэвин промолчал. Впервые он уловил в голосе Грача некоторое волнение, что, пожалуй, пугало даже больше обычной его невозмутимости. Он быстро взглянул на Лиама. Оба они слишком хорошо знали Черное сердце из Бен-Мора и до сих пор старались не иметь с ним никаких дел. Однако же…

В конце концов, он их сводный брат.

– Меня не удивляет, что ты с ним знаком, – проговорил наконец Гэвин, покосившись на Грача.

– Нет-нет, я никогда с ним не встречался, – ответил пират, он, казалось, уже овладел собой. – Но имя Дориана Блэквелла хорошо мне знакомо. Для того я и решил воспользоваться бесплатным проездом в Ньюгейт, чтобы выяснить там некоторые обстоятельства, связанные… с нашим общим прошлым.

Лиам шагнул к решетке.

– Предупреждаю тебя, Грач, он – один из нас! И мы не позволим тебе…

– Один из вас?! – изумился пират.

Взгляд пронзительных черных глаз уже не в первый раз навел Гэвина на мысль о том, что Грач, как ни странно, очень похож на Дориана.

– Наш брат, – уточнил он, разглядывая пирата с подозрением.

– Надо же! – усмехнулся Грач. – Чтобы вы там ни говорили о своем отце, в одном он преуспел – произвел на свет целую когорту опасных сыновей!

– Верно, Грач, – кивнул Гэвин. – И мы предупредим Дориана, что ты его ищешь. Он будет готов к встрече.

– Что ж, предупреждайте! – Глаза Грача сверкнули как обсидиановое стекло. Отлепившись от решетки, он скрылся в глубине камеры и уже оттуда прокричал: – Ко мне он подготовиться не сможет!

Глава двадцать девятая

Саманта давно уже поняла: для того чтобы скорбеть и плакать, лучшего места, чем море, не найти. Море – бесконечный океан соленой воды… И что прибавят к нему еще несколько слезинок? Ровным счетом ничего. Ее слезы – для моря ничто. Как и сама она – для единственного мужчины, которого любила.

Да, теперь она поняла, что никогда по-настоящему не любила Беннета. Просто он был ей тогда нужен. Поначалу, конечно, нравился, с ним было весело, и она чувствовала себя желанной. Но то горе, что пережила она, потеряв его, никак не могло сравниться с ее нынешним безнадежным отчаянием.

Когда она пересекала Ла-Манш, сердечная боль немного отступила из-за морской болезни. Трудно думать о разбитом сердце, когда, склонившись над ночным горшком, извергаешь в него съеденное за ужином. Чтобы хоть как-то отвлечься, Саманта изучала карты и путеводители по Европе – выбирала место, где можно было бы растить ребенка. Наконец остановилась на Нидерландах и, сойдя на берег, на следующий же день села на поезд до Амстердама.

О своей боли она старалась не думать – сосредоточилась на будущем, на ребенке, растущем у нее во чреве. Не глупо ли ставить свое счастье в зависимость от мужчины – и в конечном счете все разрушить?

Разумеется, глупо. Особенно – от этого мужчины.

Он разбил уже сотни сердец – так что же изменит еще одно?

Разница лишь в том, что она-то, Саманта, это заслужила.

Да еще, пожалуй, в том, что и сама нанесла его сердцу серьезную рану. Но не гордилась этим – видит бог, не гордилась! И все бы на свете отдала, чтобы залечить его рану.

В каком-то смысле она даже радовалась, что никогда больше его не увидит. Снова прочесть в его глазах обвинение или, того хуже, равнодушие… Нет, она того не выдержит. Она может пережить многое, но только не это.

Поезд, шумно пыхтя, полз по заснеженным равнинам Гельдерланда по направлению к Брабанту. Сидя в купе у окна, Саманта думала о том, что в дальнейшем, пожалуй, стоит избегать поездов. Они вызывали у нее тревогу и навевали дурные воспоминания.

Брать целое купе для себя одной – это конечно, было излишеством, но предаваться горю на глазах у чужих людей Саманта сейчас никак не могла.

Она радовалась, что не выбрала для жизни какую-нибудь из сухих и жарких стран. Средиземноморье привлекало, но Саманта поняла, что прикипела душой к зеленым лугам и свежему ветру с моря.

Раз уж в горах Шотландии она остаться не сможет – подберет что-нибудь похожее на континенте.

Голландцы – кажется, люди симпатичные, к тому же здесь разводили скаковых лошадей. Скорее всего, ей легко удастся найти работу.

Достав чернильницу, перо и веленевую бумагу, Саманта задумалась над письмом, которое обещала Мене.

Она не знала, что писать. Любой вопрос, действительно ее интересовавший, выставил бы ее в глупом и жалком свете. Она хотела спросить, что с Гэвином теперь, после освобождения из тюрьмы. Что теперь с местами, ставшими для нее домом. Что происходило в Уэстер-Россе и в Инверторне? Там, в сером каменном замке, царившем над холмами и над бурным морем, прошли самые счастливые дни ее жизни. Там она потеряла себя – и обрела. А затем потеряла вновь. Ну… если не себя, то свое сердце.

Туман слез заволок взгляд, и красно-золотой плюш соседнего сиденья начал расплываться перед глазами. Когда же прекратится эта боль? Когда прекрасный призрак с изу-мрудными глазами и ослепительной улыбкой перестанет ее преследовать?

Знакомый звук, который ни с чем не спутаешь – щелчок револьверного барабана – заставил ее вскочить на ноги, опрокинув чернильницу. Саманта отчаянно заморгала, стряхивая с ресниц слезы.

– Бонни, ты забыла кое-что важное! – раздался знакомый голос.

Колени у Саманты подогнулись, а перед глазами поплыли черные пятна.

– Гэвин!.. – рыданием вырвалось у нее из груди.

Он стоял в дверях купе, закрывая широкими плечами почти весь дверной проем. Все такой же ослепительно-красивый. В дорогом шерстяном дорожном костюме чуть темнее его золотистых волос.

В какой-то момент она испугалась револьвера в его руке. Но уже в следующую секунду он опустил ствол, а также ящик со вторым револьвером на пустое сиденье, сам же, шагнув в купе, сел с ней рядом.

Некуда было бежать. И негде укрыться. Да и следовало ли?

Саманта всхлипнула, нисколько не стыдясь слез, когда Гэвин привлек ее к себе. От него пахло хорошим мылом и кедровым лесом. Прекрасный запах – как всегда. Однако же…

Что происходит? Быть может, это сон наяву? Может, она вот-вот проснется, чтобы с новой силой ощутить свое горе?

– Почему? – пробормотала она, уткнувшись лицом ему в грудь. Поток эмоций сжимал горло, и она почти не могла говорить. – Гэвин, что ты здесь делаешь?

Он взял ее лицо в ладони и заглянул ей в глаза. Его же изумрудные глаза… О, она увидела в них то, на что и не на-деялась. Слезы снова заструились по ее щекам, на сей раз – слезы радости.

А Гэвин молча смотрел на нее с едва заметной улыбкой.

– Я тоже лгал, – сказал он наконец. – Вернее… утаил, что занимаюсь контрабандой.

– Твой грех не смывает мой, – со вздохом заметила Саманта. – Я скрыла от тебя, что была замужем, что я убийца, что мое имя…

– Черт возьми, Сэм! Позволь же мне извиниться!

Снова вздохнув, Саманта молча опустила ресницы. «Даже сейчас мы не можем обойтись без спора», – промелькнуло у нее. И вдруг почувствовала, как на губах ее расцветает улыбка.

– Прости, – сказала она. – Продолжай, я слушаю.

– Я заявил, что ты для меня ничего не значишь, и это, бонни, была величайшая ложь из всех возможных. Ибо ты для меня значишь все, абсолютно все.

На миг ей показалось, что сердце ее вот-вот разорвется от радости. Но она все еще не верила. Не верила этой минуте, этим его словам, своей новой надежде.

– Гэвин, но я…

– Я приехал, чтобы отвезти тебя домой. – Он вновь заглянул ей в глаза и положил руки ей на плечи.

– Но как же…

– Милая, все решено. Так решили все мы – мама, Имон, Каллум, Лиам, Мена… даже Локрин и Кэлибрид. Они теперь живут в замке вместе с нами. Инверторн – твой дом. Ты принадлежишь мне, и я приехал забрать то, что по праву мое.

– Так-то горцы предлагают руку и сердце? – нахмурилась Саманта.

– Если приходится. – Он сверкнул самодовольной улыбкой – той самой, которую Саманта сперва не выносила, а потом научилась любить. – Ты же знаешь: если уж я на что-то положил глаз, меня ничто не остановит. Так что, бонни, лучше сдавайся и соглашайся выйти за меня замуж!

– Ты хорошо все обдумал? – Саманта вырвалась из его объятий и, отодвинувшись, отвернулась к окну – его ослепительная красота туманила ей разум. – Меня ведь по-прежнему разыскивают. Так что теперь в горах Шотландии для меня небезопасно. – Она прижала ладонь к животу. – И еще ребенок… Он не твой. Знаю, я поступила дурно, но я не хочу, чтобы мой ребенок рос бастардом.

Саманта сейчас не смотрела на Гэвина, но ей казалось, что она даже спиной ощущает его изумрудный взгляд, видит его неотразимую привлекательность. Внезапно он поднялся и, шагнув к ней, показал какой-то документ.

– Читай, милая…

– Бонни Маккензи, – прошептала она. Слезы снова затуманили взор, и строки расплывались перед глазами. – Ты сделал для меня новое удостоверение личности?

– У моего брата Дориана, – проговорил Гэвин, склонившись к ее уху, – есть в подчинении люди, весьма искусные в изготовлении поддельных документов. Я понял, что на самом деле никогда не воспринимал тебя как «Элисон Росс». А как «Саманту Мастерс» я тебя совсем не знаю. Ты всегда была для меня Бонни, и женился я именно на ней. С Бонни я спорил и смеялся, с Бонни ложился в постель и просыпался с ней рядом…

Опустив голову, он поцеловал чувствительное местечко у нее за ухом. И в тот же миг по телу Саманты прокатилась горячая волна, и она с трудом удержалась от стона.

– Бонни, о, Бонни я люблю тебя, – прошептал Гэвин.

«Люблю…» Слово, которое она когда-то так мечтала услышать, теперь легло на сердце свинцовым грузом. Повернувшись к нему, она сказала:

– Но ребенок…

Гэвин прижал палец к ее губам и проговорил:

– У моего отца бастардов было… по крайней мере, не меньше, чем законных детей. Я видел, как мучились эти нежеланные дети. И клянусь всеми богами моей родины и народа, что никогда не позволю твоему – нет, нашему – ребенку жить под бременем этого стыда. Если я люблю тебя – значит, полюблю и этого ребенка и назову его своим. Клянусь, этот малыш никогда не узнает, что я ему не родной отец!

В продолжение всей этой речи Саманта смотрела на него молча, широко раскрытыми глазами, каждую секунду ожидая боли, она говорила себе: «Вот сейчас, следующее его слово – оно разрушит все надежды».

Ведь счастливых концов в жизни не бывает, верно? Особенно для людей вроде нее. Никому не нужных. Тех, кто не заслуживает ни доверия, ни любви.

Когда же Гэвин прижался губами к ее губам, Саманта поняла: счастливый конец может быть и для нее. И она с восторгом открылась для Гэвина, принимая его любовь, принимая все чувства, что переливались из его души в ее душу вместе с движениями их губ. Он не был больше ни ленивым любовником, ни прославленным повесой. На этот раз в его поцелуе была страстная и отчаянная жажда – то, чего Саманта никогда прежде в нем не ощущала, да и не считала его на это способным.

И она отвечала столь же страстно и пламенно. Запустив пальцы в его густые волосы, она сделала Гэвина пленником своего ответного жара. В пламени их поцелуя сгорало прежнее одиночество, и это пламя сулило им новую, пока еще неведомую, но, конечно же, лучшую жизнь.

Они снова были вместе. Он принадлежал ей, а она – ему. И никогда больше они не расстанутся.

Тут Гэвин застонал, потом зарычал, крепко прижимая ее к себе, руки же его, казалось, были повсюду.

Забывшись в поцелуе, Саманта едва заметила, как Гэвин подтолкнул ее к сиденью. В следующий миг он приподнял ее юбки – и ворвался в нее одним мощным толчком. И Саманта радостно открылась ему навстречу – теплая, влажная, отчаянно жаждущая.

Любовь Гэвина пробудила ее к жизни, снова сделала лед в жилах горячей кровью, сбросила груз вины и скорби, открыла дорогу свободному, ничем не сдерживаемому желанию.

Уста их оставались слиты, а тела раскачивались в ритме, отвечавшему их безумному желанию. Он заполнял ее полностью и двигался все быстрее и быстрее.

Яростный звериный рык вырвался из ее горла в миг кульминации – внезапной и яростной. И Гэвин тут же, прервав поцелуй, зажал ей рот ладонью. Крики и стоны Саманты стали приглушенными, а тело трепетало и содрогалось в сладостных судорогах.

А затем и Гэвин, уткнувшись лицом в плечо любимой, издал глухой рык – и содрогнулся, наполняя ее лоно своим теплым семенем.

– О, Бонни! – выкрикнул он ее новое имя. Выкрикнул имя женщины, которую любил, имя женщины, любившей его.

А потом оба, тяжело дыша, приходили в себя. Через некоторое время, когда туман страсти рассеялся, сменившись мягким сиянием наслаждения, Гэвин поднял голову и взглянул на любимую. На устах его снова играла хорошо ей знакомая чудесная улыбка.

– Знаешь, Бонни, а ведь ты так и не ответила мне. Скажи, ты согласна выйти за меня замуж?

Она тоже улыбнулась.

– Просто я подумала, что мой ответ ничего не изменит. Мне показалось, что раз уж ты решил, что мы поженимся, то мое мнение не требуется.

Граф тихо рассмеялся.

– Да, конечно. Но все-таки хотелось бы услышать твой ответ.

Сердце Саманты пело и ликовало, но все же она, закатив глаза, в притворном негодовании воскликнула:

– Какой же ты несообразительный! Разумеется, я выйду за тебя замуж. Я слишком тебя люблю, чтобы отказать.

Гэвин встал и поцеловал ее. Потом спросил:

– Знаешь, когда я понял, что безумно тебя люблю?

Саманта отрицательно покачала головой.

– Когда в руках у меня оказалась дарственная на Эррадейл. Именно тогда я понял: главное для меня – не поместье, главное – вернуть тебя.

Саманта прижала ладонь к губам, заглушая рыдание.

– Правда?.. – прошептала она.

– Да, чистейшая. – Гэвин поцеловал ее руку. – Эррадейл был моим самым заветным желанием, пока не появилась ты. И ты научила меня отличать желанное от необходимого. Ты необходима мне, Бонни, лишь рядом с тобой я становлюсь самим собой.

Не в силах найти слова, чтобы выразить свои чувства, Саманта привлекла любимого к себе – и ответила на том языке, которым так хорошо владели они оба.

Когда же поцелуй их наконец прервался, Гэвин проговорил:

– А теперь, милая, позволь отвезти тебя домой и сделать моей женой. – Он провел ладонью по ее растрепанным волосам. – Я хочу, чтобы ты стала моей жизнью, а мой замок – домом твоего сердца.

– Да, ведь и я хочу того же! – просияв, воскликнула Сэм. – Вот только… У меня один вопрос…

– Что такое, любовь моя?

– Мы поплывем на корабле?

Граф криво усмехнулся.

– Увы, милая, летать по воздуху люди пока не научились.

– Этого я и боялась!.. – простонала Саманта. И, рассмеявшись, прижалась к любимому.

Эпилог

– Здесь пишут, что администрация Ньюгейта долго пыталась скрыть побег знаменитого преступника, известного как «Грач», поэтому газетчики узнали о нем только сейчас.

Оторвавшись от гроссбуха, Гэвин поднял взгляд на красавицу жену, сидя в мягком кресле у камина, она читала газету и кормила грудью малютку дочь.

– Не могу сказать, что эта новость меня удивляет, – заметил он. – Он, кажется, вовсе не беспокоился, когда оказался под арестом. Да и на человека, готового пожертвовать своей свободой ради чужого блага, он совсем не похож.

Всякий раз, глядя на свою семью, Гэвин невольно расплывался в улыбке – все никак не мог привыкнуть к тому, как сильно их любил. Обе они были для него драгоценны. Казалось, мать и дочь окутывает какое-то сияние, и, пока он находился с ними рядом, это сияние распространялось и на него.

Встав из-за стола, Гэвин подошел к ним, присел на корточки возле кресла и прижал жену к себе, заключив и ее, и малышку в надежные объятия своих сильных рук.

Элинор Элисон Сент-Джеймс, или Элли, как называла дочку Бонни, оторвавшись от своего обеда, подняла на Гэвина серьезные карие глаза.

Гэвин протянул ей руку, и крохотные пальчики девочки крепко сжали его палец. Каждый раз, когда она так делала, ему казалось, что малышка сжимала и его сердце. Не знай он, кто она такая, сказал бы, что на вид она – вылитая Маккензи.

Впрочем, она и была Маккензи. И им же остался и сам Гэвин.

Раздался негромкий стук в дверь. Его Бонни, убрав грудь под блузку, перехватила поудобнее малышку и похлопала ее по спинке.

– Войдите! – крикнул Гэвин.

В приоткрытую дверь просунулась голова Имона. Даже сейчас, после стольких месяцев, он боялся беспокоить молодых супругов.

Гэвин улыбнулся и жестом пригласил его войти. Этот человек много лет заменял ему отца, а скоро станет для него «отцом» в еще одном смысле: два месяца назад Имон обручился с Элинор и теперь готовится к свадьбе.

– Почта прибыла, – сообщил ирландец, положив на столик у камина стопку писем. – Одно письмо из Америки. Адресовано вам, миледи.

Взгляды мужа и жены встретились. Бонни ждала этого письма – ответа Элисон Росс на ее исповедь.

С молчаливого согласия супруги сломав печать, Гэвин повернул листок так, чтобы и она могла читать, глядя ему через плечо.

«Дорогая моя леди Торн!

Должна признаться, что о ваших действиях я узнала до того, как вы о них сообщили. И вот как это случилось… Когда мы с моим женихом обратились за разрешением на брак, нам отказали, сообщив, что я уже числюсь замужней женщиной. Я сказала жениху, что произошла какая-то ошибка, и в конце концов я получила разрешение, но было поздно: мистер Грант решил не ждать. Что ж, оно и к лучшему. За это время я поняла, что мы с ним совсем не подходим друг другу.

Я решила вернуться в Шотландию. Думаю, заключительные страницы дневника моей покойной матушки, приложенные к этому письму, все вам объяснят.

Напрасно я пыталась спасти Эррадейл от рук Маккензи. На самом деле, как выяснилось, именно Маккензи принадлежало поместье все это время.

Я отправлю письмо и в Рейвенкрофт, а сама буду в Шотландии к Рождеству. Надеюсь на скорую встречу с вами и вашим мужем.

С любовью

Элисон Росс»

– Какое облегчение! – радостно воскликнула Бонни. – Кажется, она совсем не сердится! Вот и отлично! Как приятно будет снова ее увидеть!

Но Гэвин почти не слышал слова жены. С нарастающим недоверием и тревогой скользил он взглядом по страницам из дневника, о котором упомянула Элисон.

Гэвин глазам своим не верил, однако…

Оказалось, что в ту ночь, когда его мать потеряла зрение, его отец отправился в деревню, чтобы, как он сам сказал, наконец-то заполучить женщину, на которую уже давно положил глаз.

Этой женщиной оказалась очаровательная миссис Росс. Если верить ее дневнику, в ту ночь Хеймиш Маккензи не принял отказа. И девять месяцев спустя миссис Росс родила девочку, которую назвали Элисон.

Гэвин вспомнил о том, что рассказывал ему Каллум. После родов миссис Росс долго не могла оправиться, и Элисон выросла практически без матери. А Джеймс Росс в конце концов вызвал Хеймиша Маккензи на дуэль, в которой, конечно же, был убит.

А потом миссис Росс решила увезти дочь подальше, как можно дальше от Шотландии… и от насильника, убившего ее мужа. И в конце концов оказалась в Сан-Франциско, штат Калифорния.

– О господи! – воскликнула графиня, и Гэвин понял, что и его жена читала дневниковые записи. – Так у тебя есть младшая сестра!

– Да, – кивнул он, все еще не в силах переварить прочитанное. Гэвин поднял глаза на Имона. – Нужно сказать Каллуму, что она возвращается. Именно этого он ждал все эти годы!

– Согласен, – ответил пожилой ирландец.

Графиня же вдруг фыркнула и разразилась смехом. Мужчины уставились на нее в изумлении, и она, придерживая одной рукой ребенка, а другой вцепившись в рукав мужа, проговорила сквозь смех:

– Знаешь, что это значит?

Гэвин нахмурился и проворчал:

– Лучше объясни, что на тебя нашло.

– В прошлом году… целый месяц… ты был женат на собственной сестре! – сообщила графиня и снова расхохоталась.

Ее муж с улыбкой кивнул, уже не в первый раз мысленно возблагодарив господа за то, что Саманта Мастерс, ныне Бонни Сент-Джеймс, вошла в его жизнь под чужим именем. Сейчас более чем когда-либо стало понятно: ее обман обернулся к лучшему.

Что же касается Элисон Росс, его сестры…

Тут Гэвин не выдержал и тоже расхохотался – так же громко, как и его жена.

Имон же усмехнулся и пробормотал:

– Я уже старик, новых откровений мое сердце просто не выдержит…

Отсмеявшись, наконец, Бонни, утирая с глаз слезы, заметила:

– Сегодня за ужином нам будет что обсудить с Лиамом и Меной.

Гэвин взглянул на жену с удивлением.

– А разве сегодня?..

– Да, сегодня наша очередь принимать гостей, – сказала Бонни.

– М-да? Ну ладно. – Граф нежно обнял жену и проговорил: – Милая моя Бонни, все это… какое-то волшебство.

– О чем ты?

– Ты собралась грабить поезд, на котором ехала моя единокровная сестра, хотя о нашем родстве еще никто не знал. Ты спасла ее, и она предложила тебе свое имя и убежище здесь, в Шотландии…

– А я тебя так и не пристрелила, – с улыбкой добавила графиня. – Именно это – настоящее чудо!

– Ах, Бонни… – пробормотал Гэвин, чувствуя, что сердце его переполняется счастьем. – Благодаря тебе моя семья все растет. Ты подарила мне не только ребенка, но и вернула брата, а теперь – еще и сестру, о существовании которой я даже не подозревал.

– Надо рассказать об этом Дориану, – заметила она.

– Верно, – кивнул Гэвин, задумавшись о том, что сейчас мог бы поделывать его младший брат. Грач, беглый пират, интересовался им, говорил, что хочет с ним встретиться. Интересно, состоялась ли их встреча? – Что ж, будем надеяться, Дориан тоже обрадуется новости. Похоже, этот год возвращает нам утраченное – одно за другим.

– Что бы ни принес нам и этот год, и все последующие, помни одно: я люблю тебя, – неожиданно серьезно ответила его жена. – И горе, и радость мы встретим вместе.

– Да, вместе. – Гэвин наклонился к жене и поцеловал ее в губы. – Мы вместе навсегда!

Примечания

1

У. Шекспир, «Генрих V».

Content

Керриган Берн
Брачная ночь с горцем

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Эпилог

Примечания