Художник Е. М. Карташов.

© Объединенная редакция МВД России, 2000 г.

Владимир Першанин. ЛАБИРИНТ

Ствол старой бельгийской винтовки «фал» покрылся паутиной ржавчины. Здесь, в каменной расщелине, было сыро повсюду, даже возле костра, который горел всю ночь. На рассвете я его погасил — дым мог нас выдать. Олег Сотников лежал, прижимая обмотанную тряпками руку к груди. Он не спал, но разговаривать не хотелось ни мне, ни ему.

Я долго тер ствол оставшейся от перевязки тряпкой. Ржавчина понемногу исчезала. Я выщелкнул из плоского магазина патроны и тоже протер. Патронов было шесть. Остальные Сотников выпустил в людей, пытавшихся нас убить.

Сегодняшнюю ночь Олег снова почти не спал. Ныла раненая рука. Мы съели на двоих вареный кукурузный початок и запили его слегка подсоленным отваром.

— Сейчас… я немного полежу и пойдем, — прервал молчание Олег. — Дождь кончился?

— Да. Еще ночью.

— Это хорошо.

Ничего хорошего я не видел. Олег идти не сможет, слишком ослабел. И вряд ли ему станет лучше. Что-то надо решать. Оставаться в этой дыре слишком опасно. Не сегодня, так завтра нас здесь обнаружат. Люди, которые нас ищут, прекрасно знают места, где могут прятаться такие беглецы, как мы.

Скалы торчали поодиночке и смыкались в ломаные извилистые стены. Нависали над бурлящей мутной речкой и уходили круто вверх, образуя основания хребта. Вот уже много дней мы выбирались из каменного лабиринта.

До равнины осталось совсем немного. Что-то надо было решать…

Глава 1

Начиналось весело…

На факультет иностранных языков столичного пединститута я поступил благодаря плаванию. На сочинении меня бы обязательно завалили — денег на взятку у родителей не было. Но узнав, что я кандидат в мастера спорта по плаванию, напротив моей фамилии поставили крестик, и экзамены я сдал.

Учеба давалась мне легко, а там, где что-то не получалось, приходила на выручку кафедра физвоспитания. Факультет считался престижным, здесь учились дети далеко не бедных родителей. Я быстро вписался в их круг. Высокий рост, атлетическая фигура притягивали ко мне женщин, и к пятому курсу из скромного провинциального парня получился замечательный бабник. Я привык к веселым компаниям, вечеринкам в чьих-то квартирах, субботним поездкам за город, где всегда хватало выпивки и не знаешь, с кем проснешься утром.

Я не особенно задумывался, откуда берутся на все это деньги. Я получал стипендию, зарабатывал на плавании, кое-что высылали родители. Деньги приходили и уходили легко. Но если бы догадался когда-нибудь посчитать стоимость наших уик-эндов и посиделок в барах, то понял бы, что моих ежемесячных доходов не хватило бы и на неделю такой жизни. По сути, я был приживалкой. Меня принимали в богатые компании из-за внешности, физической силы, остроумия, и платили за меня, как правило, женщины.

Я перескакиваю через золотые студенческие годы и подвожу свою историю к пятому курсу института. Перестройка и красивая столичная жизнь посеяли во мне глубокие всходы. Я превращался в хищного, пока еще мелкого зверька, но уже готового оттяпать молодыми зубами свой кусок удачи.

Итак, пятый курс. Мне исполнилось двадцать три года, близилось окончание института, и я с тревогой оглядывался по сторонам. Удача от меня ускользала. Мои однокурсницы одна за другой выскакивали замуж. Богатые папаши уже присматривали места своим чадам: МИД, различные фирмы и совместные предприятия. Мелочевку вроде меня разгоняли по областям в распоряжение отделов народного образования. Я растерянно вертел бумажку-запрос, присланную в деканат из моей родной школы. Постаралась мама, считая, что я сплю и вижу себя учителем английского языка в нашем захолустном городке.

— Представляешь, ты учитель! В селе тебя уважают, дети любят, а старшеклассницы тайком влюбляются.

— Да не хочу я ни в какие учителя!

— Но ты же закончил педагогический институт. Поработаешь год-два по распределению, а там видно будет.

— Что будет видно? Умрет от водки наш старый директор, и я займу его место?..

Вот такой примерно заочный диалог я вел с мамой. Я не хотел возвращаться в свой захолустный городок, но ничего лучшего мне не предлагали. Кафедра физвоспитания от меня отвернулась, так как в чемпионы я не выбился и постепенно забросил тренировки. Приятели, еще вчера хвалившиеся связями своих родителей и даже обещавшие помочь при распределении, теперь уходили от разговоров в сторону. Госэкзамены и будущая жизнь ставили каждого из нас на свое место. Затянувшееся детство подходило к концу. Со мной было весело бездельничать, но по-настоящему допускать в свой круг меня не собирались. И тогда я решил жениться.

Я был уверен, что без особых проблем найду веселую богатую девушку, одну из тех, кто просыпался рядом со мной в уплывающей московской жизни. Но все оказалось сложнее. Богатые девицы, хоть и незамужние, были давно пристроены. Мне отказали раз-другой, а когда я сделал предложение третьей кандидатке, она рассмеялась в лицо. «Зря суетишься, Казанова! Раньше надо было думать».

Между тем закончились выпускные экзамены. Я получил диплом, распределение в родной городок, и мне предложили покинуть общежитие. Это был крах! Я сидел в своей комнате, в которой, кроме меня, уже не осталось ни одного человека.

Все разъехались. Через день-два меня выкинут, и прощай, Москва! Вернуться сюда я уже не смогу.

Вошла комендантша, толстая веселая баба, лет на семь старше меня. Села на койку напротив и подмигнула.

— Как жизнь, Саня?

— Спасибо, хреново.

— Не горюй, будет хуже. Куда уезжать собрался?

— Некуда мне уезжать, — соврал я.

— А к родителям, в Красный Яр?

Комендантшу звали Люда. Она работала в общежитии давно и знала каждого из нас, как облупленного. Я неопределенно пожал плечами, давая понять, что в родном городке делать нечего.

— Понимаю, — вздохнула Люда, хотя вряд ли что понимала. — Но ты, Саня, все равно закругляй дела и сдавай до пятницы белье. Абитуриентов заселяем.

— Вообще-то я еще хотел пожить в общаге недельку-другую, — честно сообщил я. — И тебе веселее будет. А то заскучаешь одна.

Люда внимательно посмотрела на меня и облизнула пухлые губы, подведенные модной в тот год сиреневой помадой. Через десяток минут на столе стояла бутылка вина, за которой я сбегал в магазин, а Люда принесла из своей каптерки банку шпрот и несколько домашних котлет.

— За удачу!

Мы чокнулись гранеными студенческими стаканами. Я знал, чем закончатся наши посиделки. Я нравился комендантше, а она не нравилась мне. Но выхода не оставалось. Если бы кто из моих светских приятелей увидел, как я соблазняю толстую Люду, я бы стал надолго предметом насмешек. Проходу бы не дали. Сейчас мне было на все наплевать. Комендантша Люда была мне в тот момент нужнее, чем любой из приятелей. Если я сохраню жилье, то у меня есть шансы чего-то добиться в Москве.

Второй тост был за любовь. Мы выпили его на брудершафт. Я целовал Люду отнюдь не для приличия, и она отвечала мне со всей страстью. Я потянул через голову блузку и расстегнул крючки бюстгальтера. Люда застонала и прикрыла руками большую грудь.

— Санечка, милый… не надо. Ты дверь закрыл?

Дверь я закрыл в самом начале посиделок, и Люда это видела. Остальную одежду она сняла сама и, накрывшись простынею, наблюдала, как раздеваюсь я. Комендантша Люда была простой деревенской бабой из-под Воронежа. На жизнь и свои измены мужу она смотрела просто…

Городок, в котором я родился и вырос, назывался Красный Яр. Такое название он получил от огромных глинистых круч на правом берегу Волги. Заходящее солнце окрашивает их в красный цвет, вода в реке голубая, а отмели — желтые. Сочетание этих ярких цветов осталось в памяти с раннего детства. Я любил Волгу, свой городок, больше похожий на деревню, и мальчишкой никуда не рвался.

Потом я стал побеждать на соревнованиях по плаванию, и меня включили в сборную команду области. К концу школы я объездил пол-Союза, побывал в Прибалтике и даже в Болгарии. В душе шевельнулось что-то незнакомое. Я увидел свой родной городок другими глазами.

Мелкие домишки, покосившиеся заборы, кривые, пыльные улицы, наш культурный центр, застроенный двумя десятками обшарпанных купеческих домов. До железной дороги почти сто километров, а прямо за городком начинается степь. Полынь, солончаковые плешины, редкие озера и огромное солнце, выжигающее к июню все живое. Дожди в наших краях большая редкость, зато хватает пыли и ветра. Он дует с Каспия, не принося прохлады летом, и гладко вылизывает голую бесснежную землю зимой. Чему удивляться, что, пробыв в Москве пять лет, я уже не мог представить свою дальнейшую жизнь где-то в другом месте.

Я приехал в столицу, когда должность Генсека ЦК КПСС занял Михаил Горбачев. Начиналась перестройка, Москва менялась на глазах. Разрешили торговать, а позорное слово «спекулянт» изгнали из лексикона. Предприниматели! Именно они должны были привести страну к процветанию.

На экранах телевизоров замелькал неведомый целитель Алан Чудак. Делая пассы руками, он заряжал все подряд магической энергией и излечивал от любой болезни. По ящику исцеление проводилось бесплатно, но никто не сомневался, что мощная реклама позволит Чудаку и его покровителям заработать в дальнейшем миллионы. За этой первой открытой аферой угадывалась проба сил. Проходимцы шли толпой, и, затеняя мелочевку, вознеслась на все страну огромная призрачная пирамида компании ННН. Поле чудес собирало в стране дураков богатый урожай, и чья-то умная голова уже обдумывала аферу века — деноминацию: когда можно будет обдурить всех сразу, а миллионные кредиты погасятся инфляцией.

Вырастал новый класс — богатые. Ими хотели быть все. Быстро менялись убеждения. Школьники уже не рвались в космонавты, и появился анекдот о валютной проститутке.

— Родители у вас интеллигентные люди. Папа — инженер, мама — учитель. Как же вы стали проституткой?

— Сама не знаю. Наверное, просто повезло…

Такова краткая история времени, в период которого проходило мое студенчество. Я видел на улицах дорогие машины, разевал рот на длинноногих красавиц с рекламных щитов, и мне все это хотелось иметь. Желательно сразу.

Однажды я встретил в кафе своего приятеля из прежней компании — Вадика Дубовицкого. Отец у него занимал какой-то мелкий пост в райисполкоме, и сынок получил направление в один из московских техникумов. Вадик, как и другие приятели, обещал мне помочь остаться в Москве, но ничего не сделал. И тем не менее, я был рад его видеть. Я чувствовал себя слишком одиноким.

Мы взяли по двести граммов портвейна и уселись за столик в дальнем углу стекляшки. Вадик, мятый, припухший с похмелья, пожевал отвислой нижней губой и сказал, что выпить сегодня можно, он не за рулем.

— Предки тачку подарили? — невольно вырвалось у меня.

— Угу. «Девятку». Премировали за диплом. Вадик ждал еще вопросов о машине, но я их не задавал. Машина оставалась моей голубой мечтой еще со школьных времен. Тогда Дубовицкий стал сам расписывать, какая это хорошая штука, «девятка». От умиления он пустил слюну. Видать по всему, родители угодили ему крепко. «Девятка» считалась самой престижной машиной. Я же мог рассчитывать только на старый отцовский «Москвич», который служил нашей семье с незапамятных времен. Я допил вино.

— Ну все, пока. Мне надо идти.

— Подожди, — остановил меня Вадик. — Сейчас я еще вина возьму. Не поговорили толком.

Видимо, он понял, что заехал не туда. Через пару минут Дубовицкий принес бутылку «Изабеллы» и шоколадку.

— Ты где сейчас? — разворачивая станиолевую обертку, поинтересовался Вадик.

— В Москве. Ищу невесту.

Ответ Дубовицкого не удивил. Невест в столице искали многие иногородние студенты.

— Ну и как успехи?

— Пока никак.

— Это серьезное дело, — заскреб в затылке Вадик. — Не так просто…

— Да уж знаю, — усмехнулся я. — Легче всего языком молотить. Распределение? Как два пальца! Сделаем!

Упрек был справедлив, и Вадик молча разлил вино по стаканам. За соседним столиком сидели две девицы и тянули через соломинку коктейль. Дубовицкий быстро пьянел и становился общительным.

— Эй, герлз! Приглашаю к нам. Шампанское за мной! Ушлые московские девы в мини-юбках, с перстнями на пальцах оглядели наш стол, полупустую винную бутылку и растекшийся от жары шоколад.

— Приходи вчера, — отрезала одна из них.

— Я и сегодня могу.

— Не грузи, парень. Сказала же, вчера приходи!

— Сколько за час берете? — лез напропалую Вадик.

— Ботинки лучше себе новые купи.

Наклонившись к подруге, она что-то тихо добавила. Наверное, обозвала Вадика козлом. Обе девы рассмеялись. В отличие от Вадика я бы мог закадрить любую из них, но не видел смысла. У меня не было ни желания, ни денег. Судя по дешевым перстням, девицы не принадлежали к богатым невестам. Хотя имели прекрасные задницы.

— Ладно, хватит, — тормознул я разошедшегося приятеля. — Чего нам, баб, что ль, не хватает?

— Во, как хватает! — провел ладонью по горлу Вадик. — Хочешь, я тебя с одной познакомлю?

— Для чего?

— Для того. Тебе невеста нужна?

— Нужна. Но не меньше, чем с «девяткой».

— Будет с «Мерседесом»!

Я не слишком верил Дубовицкому. Он причислял себя к сливкам общества и любил пустить пыль в глаза. А у его отца, по словам Вадика, ходила в знакомых вся столичная верхушка. Дубовицкого-старшего пару раз я видел. Это был типичный московский чиновник и, судя по всему, большой взяточник. Вадик спал и видел, чтобы заполучить должность, как у папаши.

— Как твою невесту зовут? — недоверчиво спросил я.

— Она не моя, а твоя. Катька.

— Ну и что, она действительно… богатая?

— У-о-ой, — закатил глаза Вадик. — Папашка ейный миллионами ворочает. Фирмач!

— А чего ж ты сам к ней не подкатился?

— Не в моем вкусе.

— Или ты не в ее.

— Может, и так.

Жизнью управляют случайности. Я случайно встретил в тот день Вадика Дубовицкого, и случайно не уехала за город Катя, богатая девушка, которая, по мнению Вадика, очень подходила мне в невесты.

— То, что она не красавица, тебя не пугает? — констатировал Дубовицкий.

— Не пугает.

— Тогда пошли звонить. Слушай, а как насчет бабок? У меня всего двадцатка.

— Заедем в общагу, полста я найду. Хватит?

— Маловато. Ну, ладно, обойдемся.

Проходя мимо соседок, Дубовицкий ущипнул одну из них за голую ляжку. Та отпихнула надоедливого кавалера и выругалась матом.

— Какие некультурные девочки, — громко удивился Вадик.

— Пошел в … козел!

— Не отвлекайся, — я потащил Дубовицкого в вестибюль, где были установлены два телефона-автомата.

— Катя, привет! — кричал в трубку Вадик. — Как жизнь? И я тоже… Лариску давно не видела? Давай сегодня встретимся. Познакомлю с меном, ты обалдеешь. Одни мускулы… Мозги? Тоже есть.

Судьба продолжала дарить мне случайности. Катина подруга, Лариса, оказалась дома и согласилась составить компанию. Часов в шесть вечера мы оказались в захламленной однокомнатной квартире, принадлежавшей бабке Вадика.

— Времени мало, — озабоченно сказал приятель. — Надо прибрать и накрыть на стол.

Со старого комода на нас смотрела семейная пара. Круглолицая женщина с уложенными венцом косами и мужик в уродливом черном костюме с орденской планкой.

— Бабка с дедом, — пояснил Вадик. — Сейчас мы их уберем, чтобы не таращились. Ты только к Лариске не клейся. Она поприличнее, чем Катька, к ней все привязываются. А впрочем, зачем она тебе?

Наши дамы пришли в половине восьмого. Я посмотрел на потенциальную невесту и едва не застонал от досады.

Глава 2

Катя не была страшилищем, но и хорошенькой ее назвать нельзя.

Передо мной стояла худая девица с острыми, выпиравшими сквозь джинсы коленками и плоской мальчишеской грудью. Редкие светлые волосы, закрученные в подобие локонов, торчали в разные стороны. Джинсы ей совершенно не шли, однако в юбке было бы еще хуже. Выставлять ей было абсолютно нечего. Катя походила на подростка-недотепу. Впрочем, лицо у нее было довольно миловидным, а желтые, как у совы, глаза смотрели на меня с легкой усмешкой и любопытством. Глаза показались мне очень неглупыми. Я смотрел на нее, как давно научился смотреть в Москве на женщин, к которым проявлял интерес, и хотел это показать. Во взгляде Кати интерес читался сразу.

Таково было мое первое впечатление. Мы уселись за стол, пошли тосты, анекдоты, сплетни. Я продолжал почти физически ощущать на себе взгляд Кати. Ей было наплевать, что подумают про нее другие. Она знала себе цену и принадлежала совсем к другому кругу, до которого и мне, и Вадику было, как до Луны. Это угадывалось и по ее поведению, и по вещам. На шее у Кати висела золотая цепочка очень тонкой работы. Единственное кольцо на пальце было с бриллиантом. Рядом с пачкой «Честерфильда», из которой мы все таскали сигареты, лежала тяжелая желтая зажигалка.

— Золотая? — спросил я.

Катя пожала плечами, а подружка Лариса фыркнула, давая понять — какая же еще. Катя пила понемногу коньяк, шампанское и не обращала внимания, что апельсины мы купили мятые, а сыр переморожен и крошится. Вадик и Лариса перед ней заискивали, а мне почему-то стало от этого весело. Мы танцевали, погасив свет. Катя положила руку мне на плечо и не отстранялась, когда я осторожно прижимал ее к себе. Мы ушли на балкон, и я рассказывал ей, как ловил ночью на Волге осетров.

Потом мы целовались, и Катя гладила меня по щекам кончиками пальцев. Часов в двенадцать ночи она достала из сумочки сотовый телефон. Я первый раз в жизни видел такую штуку.

— Мама, я останусь с Ларисой у ее сестры… Нет. Все нормально. Не надо никакой машины. Ну, хватит!

Она облизнула губы и снова посмотрела на меня. Взгляд у нее был глупый. Как у влюбившейся семиклассницы.

Для порядка Вадик постелил нам две постели, а сам с Ларисой устроился на кухне. Я погасил свет и, выждав пару минут, переполз на тахту. В Москве стояли душные июльские ночи, но угловатое тело девушки было холодным. Я осторожно поцеловал ее, и она, подавшись навстречу, застонала.

Когда спустя полчаса я пробежал мимо кухни в ванну, там горел свет. Магнитофон бубнил что-то из «Бонни-М», а Вадик занимался со своей подругой любовью. Лариса стояла на четвереньках и ахала, мотая гривой желтых волос. Тело у нее было великолепное, но зависти к Вадику я не чувствовал. В комнате меня с нетерпением ждала дочь миллионера.

— Я хочу еще, — шепнула она мне на ухо. — Лариска там кричит… Чем они занимаются?

— Сходи, глянь.

— И пойду, — Катя прошлепала босыми пятками в сторону кухни. — Эй, вы, чего свет не гасите?

— Боимся промахнуться, — ответил Вадик. — Ты к нам в компанию?

— Вот еще! — фыркнула Катя. — Ты с одной справься.

Вернувшись, Катя свалилась рядом на тахту и, прижимаясь ко мне, объявила:

— Я тоже так хочу.

Я был у Кати не первым, но сексуальный опыт моей новой подруги был явно ограничен. Она возмещала его неподдельной страстью, с которой отдавалась мне. Я понравился Кате — в этом я не мог ошибиться. Однако, из своего немалого опыта, я хорошо знал, как легко рвутся такие отношения. Ночью — страсть и слова любви, а наступает день, и все кончается. У каждого своя собственная жизнь. Конечно, как красивый и мускулистый мужчина, я был для нее наверняка желанным партнером. Но я хотел большего.

На рассвете, когда моя обессиленная подруга крепко спала, я осторожно открыл ее сумочку. Среди губной помады, ключей и прочей мелочи россыпью, вперемешку лежали доллары, червонцы, двадцатипятирублевки. Я еще раз оглядел разметавшуюся во сне Катю, ее торчавшую из-под одеяла ногу с детскими синими пупырышками. Товар был не ахти, но денег на карманные расходы таскала подружка целую кучу. Наверное, всю мою стипендию за пять лет учебы…

— Ну как? — спросил Вадик, когда мы, проводив наших женщин, остались одни. — Процесс пошел?

Крылатая фраза, запущенная пустословным генсеком, была в Москве в то время модной.

— Да так… У нее действительно родители богатенькие?

— Я ж тебе говорил. Если хочешь, могу показать загородный дом. Недалеко от кольцевой. Ищи машину.

Я нашел машину, и в тот же день, похмелившись, мы отправились глянуть, как живет только что появившийся класс — новые русские. Большой трехэтажный особняк родителей Кати стоял в сосновом лесу над озером в ряду таких же богатых собратьев. Высокий забор отгораживал их владельцев от назойливого любопытства. Дом блестел новенькой крышей из красной металлокерамики, сверкал металлическими жалюзи. По зеленой лужайке к озеру неторопливо шла женщина с полотенцем через плечо. На площадке стояли две автомашины, тоже блестящие, словно умытые дождем. Вся эта яркая разноцветная панорама дышала таким сказочным благополучием, что я невольно сглотнул.

Рядом позевывал хорошо похмелившийся Дубовицкий. Наш водитель, нанятый за четвертак, ковырялся в грязном моторе «Москвича». Возможно, он завидовал людям за высокой оградой. Вадик хлопнул меня по плечу.

— А че, я здесь уже два раза бывал. Если повезет, и тебя пригласят.

Я ничего не ответил. Меня сюда уже пригласили на пятницу в восемнадцать ноль-ноль.

Побывав в гостях в Катином доме, я понял, что такая удача светит только раз в жизни. Катя была дочерью по-настоящему богатых родителей. Вечеринку она устроила в основном из-за меня. Правда, мать и отец на ней не присутствовали. Катя решила показать приятелям своего нового друга и не скрывала, что мною увлечена.

После дней, проведенных в богатом доме Кати, мгновения чужой веселой и богатой жизни сверкали, словно во сне. Я понимал, чтобы стать мужем Кати, надо действовать очень расчетливо и умно. Но все мои планы перечеркивались отсутствием денег. Я не мог посидеть с Катей даже в простеньком кафе-мороженом, не говоря о чем-то более приличном. Платить за себя Кате я не позволял. Это тоже было частью игры. Я занял триста рублей у Дубовицкого.

Вадик долго мялся, но я знал, что деньги у него есть. Я пообещал отдать шестьсот и помочь устроиться в совместную фирму. Конечно, после свадьбы.

— Когда она еще будет, твоя свадьба? — недоверчиво смотрел на меня Вадик.

— Скоро, — соврал я и пригрозил: — Не выручишь — никакой фирмы!

Вадик уже ходил в техникум и своим местом работы был разочарован. Обшарпанные коридоры, шум, дети, как очумелые, носятся, и зарплата сто семьдесят рублей. Только название, что техникум, а так самая завалящая школа. Школу Дубовицкий терпеть не мог.

— А если не женишься, плакали мои денежки?

— Кто не рискует, тот не пьет… портвейна!

— Гони свой магнитофон, — наконец решился Вадик. — Если не отдашь шестьсот, он у меня останется.

Мы хлопнули по рукам, и я получил деньги. Теперь я не лез к Кате в постель. Мы просто гуляли по городу или сидели в кафе. Я изо всех сил давал понять, что серьезно увлечен и не хочу сводить наши отношения только к постельным. Однажды я сообщил, что должен недели на две уехать.

— Куда? — всполошилась Катя.

— К себе на родину.

— Это обязательно?

— Обязательно.

— Зачем?

Я наотрез отказался объяснять, намекнув, что уезжать никуда не хочу, но таковы обстоятельства. Скоро обязательно вернусь. Это был рискованный ход. Катя могла попросту найти другого. Но я чувствовал — надо рисковать. Я возился с Катей уже целый месяц, но никакого разговора о нашей дальнейшей жизни не шло. Катя была влюблена, как кошка, но ей хватало свиданий. Между тем начался август и что-то надо было решать.

Отец встретил меня на станции. Кажется, семья разбогатела. Вместо древнего «Москвича-412» мы сели в «жигуленок». Тоже не новую машину, но приличнее, чем «Москвич». Из-за спинок сиденья с визгом выскочили младшие братья Витька и Славка.

— Шурка приехал! Ура!

Пришлось открывать сумку и оделять братьев подарками. Славке — портативный плеер, а Витьке — пластмассовый набор полицейского, наручники и дубинку.

— Па, гляди че у меня!

Товарное изобилие еще не дошло в наши края. Витька дергал из рук у Славки двухлитровую бутыль кока-колы, а тот по складам читал надпись. Потом оба принялись пить прямо из горлышка. Попробовал и отец.

— Ничего. Лучше, чем наш лимонад. Только теплая.

Мы ехали через станционный поселок. «Жигули» прыгали по колдобинам. Вдоль дороги стояли дома железнодорожников, глухие, толстостенные, облепленные сарайчиками и будками. В горячей пыли купались куры. Козы, привязанные к колышкам, прятались от жары под заборами. Возле магазина стояла толпа. Давали что-то дефицитное.

— Как живете? — спросил я, хотя видел, что живут, как жили. Убого.

— Да ничего, — бодро отозвался отец. — Зарплату недавно прибавили. Правда, цены подскочили. Чехонь пошла. Славка штук сто насолил.

— Сто тридцать, — поправил Славка. — И судаки хорошо берутся. Я килограмма на четыре одного поймал. Зубы такие, аж глядеть страшно.

Я снова был дома. Вечером собралась родня, и от меня не отходила мама. Она сразу поняла, что я приехал ненадолго.

— В школу не пойдешь? — спросила она.

— Нет.

— Там тебя ждут. Ты же по направлению к нам.

— Мам, я остаюсь в Москве.

— А ничего, что по направлению не поехал? Раньше за такое дипломы отбирали.

Наивная моя мама! Как и отец, она всю жизнь чего-то боялась. Бумажек с печатями, родительских собраний, участкового.

Я твердо решил остаться в столице и в свой городок возвращаться не собирался. На диплом мне было наплевать. Главное — отношения с Катей.

— До конца месяца поживешь? — спросила мама.

— Нет. У меня всего пять дней.

— Ну хотя бы десяток. Мы все по тебе соскучились.

— Не могу. Надо ехать.

В те же дни я встретил в Красном Яре своего одноклассника Васю Кошелева. В десятом классе мы занимались в полузапрещенной тогда секции карате. Потом я уехал в Москву, а Вася, отслужив в армии, жил в Ростове. Небольшого роста, широкий в груди и плечах, он производил странное впечатление. Мне виделось что-то хищное в его спокойных светло-голубых глазах. Был он коротко стрижен и, судя по всему, продолжал заниматься спортом. Я бы назвал его крутым, но таковых в нашем захолустном городке тогда не водилось. Да и выглядел Вася по-другому. Без надоедливых к месту и не к месту адидасовских причиндалов, золотой цепи на шее и стриженного налысо затылка.

Василий Васильевич Кошелев, по школьной кличке Вась-Вась, тоже приехал погостить к родителям. Мы не были с ним друзьями, но жили на одной улице, и я позвал его отметить приезд. Мы чувствовали, что пригодимся друг другу, и даже успели в те дни съездить на рыбалку.

— Значит, остаешься в Москве? — спросил он.

— Да.

И неожиданно для себя рассказал про Катю. Наверное, мне требовалось с кем-то поделиться. Он слушал внимательно. В Кошелеве чувствовалась жестокость уже успевшего много повидать человека. На правом боку темнел лиловый уродливый шрам.

— Ты повоевать успел? — показал я на шрам.

— Немножко.

— Афган?

— Теперь за этим необязательно за границу ехать. На Кавказе уже в полный рост пуляют.

— И наших убивают?

— Убивают, — вздохнул Вась-Вась. — Наплачемся еще с Кавказом. Вначале Карабах, теперь Осетия, а Горбачев, сволочь меченая, будто ничего не видит. А в Москве как жизнь?

— Перестройка. Иностранцев полно. Офисы шикарные открываются.

— В столице есть где развернуться. Правильно сделал, что решил там остаться. В нашей деревне только небо коптить да детей строгать.

— А ты, Вася, где сейчас? — спросил я.

— С братвой кручусь, — просто ответил Кошелев. — Ты не упускай эту Катю. В жизни только один шанс дается. Я вот своего пока не нашел.

— Живешь-то ничего?

— Ничего. Тачка есть, хата… Но все ненадежно. Сегодня есть, завтра нет.

Мы расстались, договорившись, если понадобится, найдем друг друга через родителей.

В Красном Яре у меня имелись более близкие друзья, чем Вася Кошелев. Но я не стремился с ними встретиться. Я не мог объяснить, что нас объединяло с Кошелевым, но чувствовал — с прежними своими друзьями мне говорить не о чем. Здесь можно только коптить небо. Тихая рутинная жизнь нашего пыльного поселка, работа в рыбхозе или на лесопильном заводе — все, что они имели. Я хотел большего.

Через два дня я был у Кати.

— Вернулся, — просто сказал я. — Ты знаешь, я, кажется, не могу без тебя.

Богатая избранница смотрела на меня блестящими, сразу поглупевшими глазами.

— Больше я тебя никуда не отпущу, — заявила она ночью, прижавшись ко мне всем телом.

В ее словах звучала театральность. Что-то давно увиденное в фильмах. Но Катя не лицемерила. Она влюбилась и не хотела со мной расставаться.

Вопрос с моим распределением и пропиской решился быстро. Катя через свою тетку устроила меня техническим переводчиком в подмосковный исследовательский институт. Прописку сделали в каком-то соседнем городке, а жил я в однокомнатной квартире недалеко от Кати. Квартиру сняла и оплатила она сама, несмотря на мои протесты. Ездить на работу было далековато, но Катя сказала, что это ненадолго. Речь о женитьбе я не заводил, угадывая чутьем, что этого делать пока не надо. Мог получиться перебор. Слишком неравная партия.

В действиях моей подруги угадывалась четко направленная цель. Отбросив обычную безалаберность, она действовала очень разумно. Из столичного бомжа я превратился в молодого специалиста, имевшего неплохую работу и жилье. С помощью Кати я хорошо оделся и только после этого был представлен родителям.

В начале зимы мы поженились.

Глава 3

Тесть относился ко мне прохладно. Крепкий здоровенный мужик, тоже в прошлом спортсмен, он словно просвечивал меня насквозь желтыми, как у Кати, глазами. Иногда мне казалось, что он читает мои мысли. Я терялся и начинал молоть вздор. Это был умный и цепкий делец, с жестким характером, хорошо разбиравшийся в людях. В прошлом тесть занимал крупный пост в Министерстве нефтяной и газовой промышленности. Когда хлынула первая мутная волна перестройки, он почуял, что можно крупно сыграть. Куй железо, пока Горбачев! Тесть рискнул. Оставил должность, где без особых хлопот имел очень многое, и взялся за коммерцию. Умея делиться с кем надо, присосался к экспорту нефти и за пару лет сколотил большие, даже по европейским понятиям, деньги.

Тесть не хотел, чтобы Катя выходила за меня замуж, и подыскивал для дочери более выгодную партию. Но здесь нашла коса на камень, и тесть спорить с Катей не стал. Обсуждая вопрос о свадьбе, он предупредил меня:

— Ты свой аул в Москву не тащи. Незачем цирк устраивать…

— Мне ваша свадьба вообще не нужна, — огрызнулся я.

— Ой-ей, — удивленно посмотрел на меня тесть. — Зубки показываем?

Я знал, что для мамы и отца это будет удар. Причину, по которой их не пригласили на свадьбу старшего сына, они, конечно, поймут. А в поселке будут ехидничать. Ну что, нашли богатых родственников?

Этот первый разговор с тестем показал, что простых отношений у нас не получится. Я выбрал наиболее оптимальную линию. Молчал, не спешил поддакивать и не лез ни с какими просьбами.

С тещей, Альбиной Николаевной, мы поладили. Веселая баба, выглядевшая моложе своих лет и не слишком озабоченная делами мужа, приняла меня сразу.

— Катя тебя любит. Береги ее.

— Конечно…

Я не знал, как обращаться к теще. Она засмеялась:

— Только мамой меня не называй. Лучше по имени-отчеству. Сегодня мама, завтра — бабушка, а я ведь еще ничего, правда?

— Правда, — согласился я.

— Ну и молодец! — она чмокнула меня в щеку. — Береги Катюшку!

На свадьбе нам вручили ключи от квартиры и две путевки в свадебное путешествие по Средиземному морю. По возвращении меня устроили на должность референта в советско-австрийскую фирму с приличным окладом в валюте.

Я словно впитывал в себя каждый день новой жизни, делая приятные открытия. Как правило, богатство легко не дается, зато легко пользоваться его плодами. За первую зиму мы с Катей дважды, словно между делом, слетали отдохнуть в Италию и на Кипр. Поначалу мне казалось страшно расточительным обедать и ужинать в ресторанах. Но я быстро привык к этому, как привык к новому окружению, дорогим фирменным вещам, и забыл, что на свете существует общественный транспорт.

Однажды ко мне заявился Вадик Дубовицкий. На свадьбу я его не приглашал, и, наверное, он обиделся. Теперь мы поменялись местами. Вадик со своим исполкомовским папашей был мелочевкой по сравнению с моей новой семьей. Разговор не клеился. Катя, сухо поздоровавшись, ушла в спальню. Вадик передо мной заискивал. Хвалил квартиру, новый «Форд», стоявший под окном. Потом поинтересовался, как платят в фирме, где я работаю.

— Как везде, — пожал я плечами. — Долларами.

Везде платили не долларами, а рублями. Но Вадик не стал меня исправлять.

— Там у вас место не найдется? — спросил он.

— Сейчас нет.

— Может, появится?

— Вряд ли.

Я достал шестьсот рублей и положил перед ним. Дубовицкий посмотрел на деньги. Жадность боролась со здравым смыслом. Он понимал, что драть с приятеля двойную сумму (я занимал у него триста рублей) не слишком красиво, но и отказаться от дармовых денег было выше его сил. Победила жадность. Он сгреб сотенные купюры и сунул в карман.

— Магнитофон я завтра привезу, — сказал он.

— Оставь его себе.

— Да ну, зачем…

Он покосился на бутылку коньяка, из которой я налил ему лишь две рюмки, и вздохнул:

— Ну что… я пошел?

Я не стал его удерживать. Дубовицкий своим заискиванием был мне противен. Катя тоже не хотела его больше видеть. Возможно, ей не хотелось вспоминать, как мы занимались сексом в одной квартире.

— Не зови Дубовицкого к нам, — сказала она.

— Хорошо. Да я его и не звал. Он сам заявился.

Спустя месяц я случайно встретил Вадика на улице возле Арбатского гастронома. Он еще с института пил весьма изрядно и был, как всегда, на взводе. На этот раз Вадик взял совсем другой тон. Что-то похожее на фамильярность старого приятеля:

— Как фирма? Пашет?

— Пашет.

— Ну, ничего, я тоже себе что-нибудь найду. А ты забываешь добро. Ведь это я познакомил тебя с Катькой.

— Всех нас кто-то знакомит, — философски заметил я.

— Смотри, расскажу Катьке!

— Что именно?

— Как ты богатую невесту искал.

— Валяй, хоть сейчас. Но коли ты еще раз появишься возле нашего дома, будешь иметь дело с начальником охраны тестя. Знаешь, что он делает с такими, как ты? Молча ломает им руки и ноги. В зависимости от настроения.

Приятель исчез. Он знал, что с моей семьей связываться опасно. Больше я его не встречал. Вскоре Дубовицкий окончательно спился и погиб нелепой смертью. Поздно ночью жена не пустила его пьяного домой, он упал со ступенек, разбил голову и замерз. За ночь никто к нему так и не вышел. На похороны мы не пошли. Но спустя годы во мне шевельнулось чувство вины. Ведь Дубовицкому я был обязан. Несмотря на зазнайство и болтливость, он был веселым и открытым парнем, часто выручавшим меня мелочевкой на сигареты или пирожки. Я мог помочь ему, но не сделал этого.

Теперь о том, как складывалась наша жизнь с Катей.

Спустя год у нас родилась дочь — Настя. Тесть понемногу привыкал ко мне, а после рождения дочки признал, как члена семьи. Не совсем, правда, полноценного, но все же… Мы с ним хорошо напились, он даже снизошел до беседы со мной и подарил новенькую небесно-голубую «Ауди». Спустя некоторое время я возглавил небольшую, но доходную фирму, где шестьдесят процентов акций принадлежали мне и Кате.

Шло время больших перемен. Вдруг исчезла КПСС, потом прекратил свое существование Союз, сменился президент, и грянула небывалая инфляция. Разваливалась страна, армия, экономика, и где-то бастовали шахтеры. Но все это не затрагивало благополучия нашей семьи. Тесть, получивший доступ к нефти, разбогател еще больше. Мы с Катей летали загорать на Кипр и каждые полгода меняли иномарки. Но если с материальной стороны все обстояло благополучно, то мои отношения с богатой женой складывались куда сложнее.

Когда мы шагали с Катей под венец, наша будущая жизнь виделась мне следующим образом. Жена-дурнушка обожает своего красивого мускулистого мужа, отнюдь не дурака и умеющего удовлетворить ее в постели. Я всячески доказываю ей свою любовь и являюсь хозяином в семье или, по крайней мере, полноценным партнером. Конечно, пользуюсь определенной свободой и плюс нашими деньгами. А деньги и свобода это такая заманчивая вещь, что я начинал невольно облизываться. Я любил женщин, веселую жизнь, поездки к морю и московские тусовки. От перспектив кружилась голова.

Тесть и Альбина Николаевна в наши семейные дела не лезли и жить мне не мешали. Зато быстро охладила мои восторги Катя. В безалаберной девочке-подростке был заложен властный характер отца и далеко не детская проницательность. Эти качества не слишком выделялись, пока летели медовые месяцы. Летом Катя вынашивала и рожала дочку, шумно праздновались крестины, и мы принимали многочисленных гостей.

Ее характер дал себя знать после рождения дочки. Насте шел второй или третий месяц. Катя сидела дома, а я продолжал праздновать. Снова, как в студенческие времена, сбилась веселая компания.

Мы шатались по барам, и я, наверстывая упущенное, переспал с полдесятком молодых подружек. Катя, как я считал, ни о чем не догадывалась. Однажды вечером, когда по наспех выдуманной легенде я собирался к друзьям в баньку, Катя вдруг заявила, что я никуда не поеду.

— Там будут не только друзья, — спокойно объяснила она. — Я видела твой носовой платок, он испачкан губной помадой.

— Но ведь это же глупости. Кто-то в шутку поцеловал. Я и не собирался его прятать.

Думаю, Катя не подозревала меня всерьез в неверности. Иначе ее реакция была бы куда более бурная.

— Все равно, посиди сегодня дома, — она вдруг улыбнулась. — Красивых мужей надо держать возле себя, так ведь?

— Катюша, но мне надо ехать, — продолжая собираться, говорил я.

У меня было назначено свидание с красивой секретаршей, которая в этот вечер обещала мне отдаться. Я был возбужден и рвался из дома. Кроме того, я чувствовал, что это пробный камень. Многое в будущей жизни зависит от того, кто возьмет верх в нашей первой стычке.

Я с треском проиграл.

Попытки убедить Катю, что я имею полное право отдохнуть с друзьями, ни к чему не привели. Я пытался решить вопрос испытанным способом — затащить жену в постель, а уж после этого она сделается мягкой как воск. Но Катя отказалась заниматься любовью. Когда я, вконец разозлившись, вызвал по телефону нашу машину и стал обуваться, она коротко объявила:

— Водитель тебя никуда не повезет. Попробуешь уехать: сам посмотришь, что будет!

— Ну и что будет? — крикнул я.

Катя больше со мной не разговаривала, и я понял, что лучше не рисковать. Так я потерял свободу.

В дела фирмы Катя не лезла, но следила за всеми моими передвижениями. Она уволила мою хорошенькую секретаршу, с которой я так и не успел переспать. Веселая компания была безжалостно разрушена. Приятели боялись Катю и не хотели с ней связываться. Я был ограничен в своем передвижении и уже не мог, как раньше, рвануть от скуки в Сочи или посмотреть на новых девушек в рижском варьете. При этом я не скажу, что отношение ко мне стало хуже. Катя смотрела на меня, как на ребенка, которого любят, но которого надо постоянно опекать, а иногда и бить по пальцам. Ради его же пользы. В то же время Катя меня никогда не унижала, и со стороны наши отношения выглядели вполне пристойно. Любящая пара, да и только!

Поведение Кати было непредсказуемым. Мы могли полдня готовиться к банкету в Доме актеров, но в последний момент, отшвырнув платье, она заявляла, что не имеет никакого желания глазеть на этих раскрашенных дур. В другой раз, фыркая и злясь неизвестно на кого, уезжала домой в разгар вечеринки, и я плелся следом.

Она любила читать и тратила кучу денег на книги. Вообще, к деньгам Катя относилась легко и тратила их, не раздумывая. Могла просто так сунуть подружке стодолларовую бумажку. Ей часто звонили какие-то бабки, кажется, дальняя родня, и Катя выносила им к подъезду деньги.

По своему характеру Катя была домоседкой. Мы месяцами жили в загородном доме, и, кроме работы, я почти нигде не бывал. Катя держала меня рядом с собой. По вечерам я смотрел осточертевшие боевики или читал книгу. У тестя была огромная библиотека, занимавшая целый зал. Посмотреть на нас со стороны — сплошная идиллия. Я сидел в кресле, Катя валялась на диване. Оба читаем. Здесь же спит наша любимая дочка.

Я с детства любил книги, но сейчас, когда у меня имелись деньги, казалось глупым читать о всяких чудесах, когда их можно потрогать руками. Тесть летал на охоту в Конго и однажды пригласил меня. Я никогда раньше не думал, что такое возможно, и, конечно, согласился. Африка казалась мне сказочной страной. Но Катя сказала, что ей жалко животных, и никуда меня не отпустила. Тесть, усмехнувшись, пожал плечами, и я остался в осточертевшем загородном доме перечитывать Чейза и гулять по лесу с любимой женой.

Богатые тоже плачут! За широкой спиной тестя мы не знали никаких проблем. Я имел все… кроме свободы. Попытки отстоять независимость наталкивались на жесткий характер Кати. Я метался, как птичка в золотой клетке. Что толку, что жена дарила мне после своих выходок платиновые часы или сверхмодный костюм? Их некуда было надевать. Моих карманных денег вполне хватало, чтобы слетать на выходные в Италию и весело провести там время. Но жена меня туда бы ни за что не отпустила.

— Может, погуляем? — отрываясь от книги, переползала на мое кресло Катя. — Ты, я и Настя…

Она терлась об меня, как кошка, и щекотала языком ухо. — Или сходим в спальню…

— Лучше вечером.

— Вечером еще раз, — гладила мне живот Катя. — Ты же хочешь приласкать свою Катюшку?

Ее нежности раздражали. Я знал, что Катя не отстанет, и шел с ней в спальню. Как женщина, она мне приелась, но показать этого я не мог. Жена продолжала меня любить и считала, что я также крепко люблю ее. Любовь слепа.

В то же время, пользуясь безалаберностью Кати в деловых вопросах, я понемногу сколачивал личный капитал. Оформляя далеко не все сделки, проведенные фирмой, я сумел скопить семьдесят тысяч долларов. Часть денег я хранил на своем валютном счете, часть — наличкой в сейфе. Но между деньгами и теми удовольствиями, которые они могли дать, всегда стояла на страже Катя. Я становился раздражительным и все чаще прикладывался к бутылке.

Упомяну об одном событии, которое имело значение для моей дальнейшей жизни. Однажды ко мне заявился Вася Кошелев. Он с трудом скрывал нервозность и сразу перешел к делу. Ему срочно нужны были тридцать тысяч долларов.

— Зачем?

Вася колебался с ответом всего несколько секунд, он понимал, что, заводя речь о такой крупной сумме, надо объяснять, для чего нужны деньги.

— Саня, понимаешь. Я буду откровенным. Был заказ убрать одного человека. Я взялся за это дело, но человек остался жив. Сейчас он за границей, то есть ничего исправить я уже не могу. Надо платить. Долг верну через пару месяцев.

Вот куда, значит, забрался мой бывший одноклассник! Передо мной сидел киллер. Давать ему в долг деньги, да еще на такой долгий срок, было бы неразумно. Где гарантия, что через месяц-два Вась-Вась будет жив? Или не скроется с деньгами за границу? Но чутье подсказывало, что Кошелев дешевиться не станет. И, если быть до конца откровенным, это же чутье шептало: «Он тебе еще пригодится. Рискни!». Я рискнул и привез для Васи тридцать тысяч.

— Двадцать процентов тебя устроит? — спросил Кошелев. — Через два месяца верну тридцать шесть тысяч.

— Брось! Какие к черту проценты! Земляки все же…

— Спасибо, Саня. Если со мной что-то случится, жена продаст машину, квартиру и частично с тобой расплатится.

— Хватит, Вася! Не надо никаких квартир. Все будет нормально. Бутылка с тебя.

Кошелев был растроган.

— Я твой должник. Деньги верну, не сомневайся. Если когда понадобится помощь, можешь на меня рассчитывать.

Деньги, как и обещал, Вась-Вась через два месяца вернул.

У жены было мало подруг. Ирина — одна из немногих. Вернее, она являлась дальней родственницей, что-то вроде троюродной сестры. Когда-то ей помогли устроиться в Москве, и она часто появлялась в нашем доме. Катя не терпела возле себя красивых подруг, но для Ирины сделала исключение. И надо сказать, та вполне оправдывала доверие жены. Две-три мои попытки завести с ней флирт ни к чему не привели. Но весь мой любовный опыт подсказывал, что Ирина сопротивляется только из-за того, чтобы не портить отношений с Катей. Жена часто помогала ей деньгами.

Если Катя и после рождения ребенка осталась таким же вихлястым некрасивым подростком, то Ирина была ей полной противоположностью. С мягкими чертами лица и полными, красивыми очерченными губами она была очень привлекательна. Густые светло-пепельные волосы, стройные ноги и широкие бедра словно дразнили меня. Ирина все больше нравилась мне. Кажется, что никогда в жизни я не испытывал такого бешеного влечения к женщине. Ее лицо преследовало меня. Однажды ночью, ничего не соображая, я вдруг назвал жену Ириной. К счастью, она не слышала.

Я временно оставил попытки соблазнить Ирину и занял совсем другую позицию. Я подсмеивался и подшучивал над ней, демонстративно игнорируя ее, как женщину. Хороший приятель, и только! Я добился, чего хотел, — жена совершенно не ревновала меня к Ирине и даже выговаривала мне за насмешки. Но Ирина хорошо видела мою игру. Временами я ловил ее странный, быстро ускользающий взгляд, и у меня начинало быстро колотиться сердце. Я скучал и не находил себе места, когда она несколько дней не появлялась у нас.

И в то же время меня все сильнее раздражала жена. Однажды мы крепко цапнулись — это было едва не впервые, когда я осмелился повысить голос. Результат оказался совсем неожиданным. Куда исчезла ее обычная решимость! С Катей сделалась истерика. Она кричала, что я ее не люблю, волочусь за каждой юбкой и нам лучше расстаться. Она закрылась в спальне. Когда я пришел туда утром, Катя лежала в постели, и на столике перед трюмо я обнаружил короткую записку: «Я от всего устала. Прощайте». Рядом валялась полупустая упаковка фенозепама. Несколько секунд я тупо рассматривал таблетки. Отравилась… Я осторожно дотронулся до плеча жены. Оно было теплым.

Катя не отравилась. Она выпила четыре таблетки фенозепама и проспала полдня. Я сам покормил и отвез к теще дочку. Вечером мы помирились, но записку я Кате не отдал. Сказал, что порвал и выбросил.

— Ты только ничего не говори папе, — просила Катя. — Он начнет думать всякие вещи про тебя. А я ведь сама виновата.

— Перестань, все нормально.

— Я дура, — плакала Катя. — Не подумала ни о тебе, ни о Насте. Я ведь вас обоих очень люблю. А ты?

— Конечно.

Я обманывал ее. Я не испытывал любви ни к Насте, ни к этой некрасиво всклокоченной женщине. Я вдруг вспомнил чувство, которое испытал, подумав, что жена умерла. Это было облегчение.

Шли недели. В моей жизни ничего не менялось. Но мысль о смерти жены все чаще приходила в голову. Я представлял, как она гибнет в автомобильной аварии, травится (уже по-настоящему) таблетками или даже стреляется из пистолета. Я стою возле ее гроба, и все мне сочувствуют. И вот я свободен. Как это ни подло звучит, но весь мир у моих ног. Мне никто не мешает жить…

Может, самым лучшим выходом был бы развод, но я хорошо представлял, что произойдет. С Катей начнется истерика, тут же появится тесть и прикажет мне не дурить.

— Голым на улицу хочешь вылететь?

И выкинет меня голым, в чем я не сомневался.

Тесть был из породы жестких, беспощадных к людям дельцов. Стоило только увидеть его охрану! Здоровенные «быки» с квадратными затылками и мощными кулаками смотрели на меня, как на пустое место. Я был для них никем. Скажут «фас» — разорвут любого на клочки. В том числе и меня.

Командовал ими отставной генерал-контрразведчик. Он напоминал умного бульдога. Толстый, со свисающими багровыми щеками и небольшими свиными глазками, генерал постоянно находился рядом с хозяином. По слухам, он не раз устранял людей, мешавших тестю.

Однажды я сам видел, как охранники выволокли из «Волги» и били какого-то человека. Мне кажется, им было все равно, убьют они или покалечат свою жертву. Человека безжалостно молотили ногами и дубинками. Все это происходило на глазах у людей, и никому не было дела до происходящего. Потом они пробили ломиком бензобак, подожгли машину и уехали. Закопченные остатки «Волги» оставались на улице еще дня три. Потом их подцепили краном и уволокли.

И все же, несмотря ни на что, я продолжал упорно думать о смерти жены.

Это превратилось в навязчивую идею. Мысли о случайной смерти незаметно сменились другими. А что если Кате помочь? Скажем, подсунуть таблетки, от которых она уже не проснется. Или найти сильнодействующий яд. У меня имеется записка, которая объяснила бы причину смерти. Но на пути всех планов вставал грозный тесть. Обвести его вокруг пальцев очень сложно. Если с дочерью что-то случится, он любыми способами докопается до истины. Значит, делать надо так, чтобы у него не возникло ни малейших подозрений.

Яд казался наиболее предпочтительной штукой, но, обдумав все хорошо, я понял — это нереально. Чтобы яд эффективно сработал, надо быть специалистом. Цианистый калий так просто не достанешь. Если я рискну его купить у подпольных торговцев, тесть через столичных уголовных авторитетов все равно проследит цепочку. По этой же причине я не мог нанять киллера.

А если кто-то поможет Кате застрелиться? У жены имелся изящный дамский «вальтер» калибра 6,35 мм. Одна из множества дорогих безделушек, которые она любила. Катя покупала за огромные деньги какие-то непонятные египетские статуэтки, янтарные четки, африканские маски, множество натуральных и поддельных украшений. Пистолет подарил ей отец, он же через МВД сделал разрешение.

Воображение услужливо рисовало картину. Я сижу рядом с Катей, о чем-то разговариваю и кручу «вальтер» в руках, потом стреляю ей в висок, стираю свои отпечатки пальцев и сжимаю мертвые пальцы жены на рукоятке. На столе лежит записка. Никто ничего не заподозрит. Причина — больные нервы, психоз. Но я снова видел перед собой тестя и понимал, что не смогу нажать курок. Слабак! Я всю жизнь был слабаком. Я ругал себя и в то же время понимал, что убить человека способен далеко не каждый.

Может, мысли о смерти Кати так бы и остались в глубине моего воображения, но произошли два события. Тяжело заболел тесть, и началась любовь с Ириной.

Глава 4

Тесть редко жаловался на свои болячки. Но в этот раз его скрутило крепко. Тестя с инфарктом положили в «кремлевку», а затем Альбина Николаевна повезла его на специальном самолете в Цюрих делать операцию. Командовать в его отсутствие огромным синдикатом меня, конечно, не поставили. Этим занимались более опытные компаньоны отца. Но отношение ко мне мгновенно изменилось. Выражаясь языком биржи, мои личные акции резко подскочили. Со мной разговаривали как с наследником огромного состояния и будущим главой фирмы. В офисе тестя, где я бывал теперь каждый день, передо мной вставали, а заплаканная, умопомрачительной красоты секретарша, «мисс-очарование» (с ней спал тесть), заискивающе улыбалась. Теперь ее благополучие зависело от меня. Было от чего закружиться голове.

Врачи утверждали, что даже при самом удачном исходе операции тесть будет надолго выведен из бизнеса. Ему понадобится покой и домашний уход. Кроме того, как я сообразил, известие о смерти дочери могло добить его. И перебирал варианты, но в любом случае мне требовался помощник. Или помощница.

В один из дней Катя попросила меня захватить в Москву Ирину, которая ночевала в нашем загородном доме. Когда мы садились в «Форд», между мной и Ириной словно пробежал электрический разряд.

Я понял, что мы думаем об одном и том же. Отъехав с километр, я остановил машину прямо на дороге и посмотрел Ирине в глаза. Она ответила мне таким же взглядом, в котором играла знакомая неуловимая усмешка.

Мы целовались, не обращая внимания на сигналившие нам машины. С трудом оторвавшись от Ирины, я снова завел «Форд» и направил его в лес. Мы торопливо раздевались, словно нас кто-то подгонял. Вокруг торчали заснеженные сосны, а на стекле таяли снежинки. Мне никогда не было так хорошо с женщиной, как в тот день. Роскошное тело Ирины теперь принадлежало мне, и я не собирался его никому уступать.

Мы встречались с Ириной почти каждый день. Но это не могло продолжаться долго. Сейчас Катя была занята отцом. Летала в Цюрих, неделями жила вместе с матерью в клинике. Рано или поздно она нас вычислит.

Мысли о смерти Кати снова полезли мне в голову. Проснувшись однажды утром, я вдруг понял, как лучше это сделать. План был хитроумный, что-то прочитанное у Агаты Кристи. Но снова и снова обдумывая его, я понял, что он вполне осуществим и доказать убийство будет практически невозможно.

Мне нужен был помощник. Отбросив всякую осторожность, я рассказал свой план Ирине. Чутье меня не обмануло. Лучшая подруга жены ничему не удивилась. Мы лежали в постели, Ирина задумчиво курила сигарету.

— Ну, хорошо, а что будет потом? — наконец спросила она.

— Мы будем вместе.

— Хочется верить…

— Через год я на тебе женюсь…

— Даже так?

— Дочери нужна будет мать. Родители Кати это поймут и возражать не станут. Тем более, ты их родственница.

Если бы кто-нибудь услышал мои слова, он решил бы, что я спятил. Но это было не так. Я, как никогда, чувствовал себя уверенно. Я сумел жениться на дочери миллионера, превратиться из захолустного жениха в богатого предпринимателя, смог заработать тайком для себя семьдесят тысяч долларов. Почему я не сумею сделать следующий шаг!

— Родственница, — усмехнулась Ирина. — Нищая, но родственница… А я ведь соглашусь тебе помочь. Знаешь, почему?

Я поцеловал Ирину в шею, и она прижалась ко мне.

— Потому что я люблю тебя и терпеть не могу твою жену. Почему этой уродине досталось все? А мне швыряют крохи, как бездомной собачонке…

Мы проговорили всю ночь до утра. Коньяк и вино нас не брали, а возбуждение снова и снова заставляло нас заниматься любовью. Вот для этого постельного дела я и был создан. Я не мог до конца осознать, что такое убить человека. Я играл в страшную игру и взвалил на себя ношу, которую не смог бы унести. Тогда я этого не понимал. Я старательно готовился к убийству женщины, которая меня любила.

Кроме помощницы, мне требовался опытный консультант.

С Васей Кошелевым мы встретились в Воронеже, на полпути между Москвой и Ростовом. Дело я изложил, как мне казалось, четко. Надо убрать человека, чтобы все выглядело как несчастный случай или ограбление. Плата — двадцать тысяч долларов, из них пять тысяч даю сразу в задаток.

Мы сидели на лавочке в парке на окраине города. Вась-Вась, в короткой спортивной куртке и джинсах, напоминал провинциального коммерсанта. На пальце поблескивало обручальное кольцо. В Москве уже прошел снег, а здесь на Дону стояли ясные осенние дни. Тополя еще не облетели, и утреннее солнце растопило тонкий ледок на лужах.

— Кто эта женщина? — спросил Кошелев.

— Моя жена. Но исполнитель не должен знать, кто заказывает… — я запнулся, подбирая нужное слово, и Вась-Вась насмешливо подсказал:

— Убийство.

— Пусть будет убийство.

— Саня, ты случайно не заболел?

— Нет.

— Зачем тебе это нужно? Пусть она тебе надоела, пусть характер паршивый, но ведь ты имеешь все. Ради чего рисковать шкурой? Ну найди подругу для души и успокойся.

— Вася, хватит! Я уже давно все обдумал.

— Ты ни черта ничего не понимаешь! Если с Катей что-то случится, тесть вытащит из тебя все жилы и докопается до правды. Думаешь, не сумеет? Я и за двести тысяч не соглашусь — башка она дороже.

Я рассказал Кошелеву о болезни тестя, но Вась-Вась лишь недоверчиво покачал головой.

— Не торопись его хоронить. Ельцин оклемался после такой же операции через две недели.

— Вася, если ты не хочешь мне помочь, то я все сделаю сам.

— Пойми, затевать что-то с твоим тестем я не рискну. Давай на полную откровенность!

— Давай!

— Я твой должник и готов помочь. Поверь, рисковать я умею, но тут никаких шансов. Ребята из службы безопасности тестя расколют тебя за полчаса. Зажмут в кулак мошонку и пригрозят ее раздавить. Ты все расскажешь, сто процентов! И тогда мне конец. А у меня, между прочим, жена и сын.

Но мне было наплевать на жену и сына Васи. Я закусил удила. Кошелев приводил все новые аргументы, доказывая, что ничего хорошего не выйдет, а я упрямо твердил, что доведу дело до конца сам.

— Тебя послушать, так это самый сложный заказ на свете! — запальчиво проговорил я.

— Поступай как хочешь, — махнул рукой Кошелев, понимая, что меня не переубедить. — Но послушай умный совет. Ни к кому больше не обращайся. Тебя продадут. Тесть выложит любую сумму за такую информацию. Поэтому делай все сам.

— Знаешь, Вася, у меня есть один вариант. Послушай.

И я рассказал Кошелеву о Катиной записке и пистолете. Кошелев слушал очень серьезно.

— Нужно предусмотреть десятки мелочей. И прежде всего, обеспечить стопроцентное алиби. Боюсь, что с алиби у тебя не выйдет. Или надо привлекать в помощь еще одного человека.

— Алиби — мое дело! Посмотри лучше пистолет. Подойдет? Я протянул Кошелеву «вальтер». Умело отсоединив обойму, он выщелкнул на ладонь маленькие желтые патроны и долго их рассматривал. Потом снова зарядил пистолет и, оглянувшись по сторонам, вдруг выстрелил в тополь.

— Пойдем, глянем, — возвращая «вальтер», сказал Кошелев. Срезав кору лезвием складного ножа, он попытался выковырять пулю, но та засела слишком глубоко.

— Ладно, — Вась-Вась спрятал нож в карман. — У тебя дома есть еще патроны к этому пистолету?

— Неполная пачка где-то в шкафу лежит.

— Ну и пусть лежит. Если все же решишь сотворить глупость, используй патрон только из обоймы.

— Почему?

— Потому что в боеприпасах ты ни хрена не смыслишь. Неизвестно, что там за патроны, а эти стреляют нормально. Слабый у тебя пистолетик… Ты хоть знаешь, куда стрелять?

— Знаю, — буркнул я.

— Смотри, — Вась-Вась легонько ткнул пальцем меня в висок.

— Стреляй именно сюда! Ни правее, ни левее. Только в височную кость.

Со стороны наш разговор напоминал какой-то бред. Наемный убийца объяснял директору фирмы, как лучше ухлопать жену. Василий Васильевич Кошелев не был мне лучшим другом, и я рисковал, доверяясь ему. Он имел возможность обеспечить себя на всю оставшуюся жизнь и навсегда бросить свое опасное ремесло, если бы продал меня тестю. Какие принципы могут быть у киллера? Но Кошелев оказался куда более честным человеком, чем многие люди, встретившиеся мне в жизни. И уж, конечно, честнее, чем я.

* * *

Тестю сделали операцию. Несмотря на мастерство швейцарских врачей, прошла она не слишком удачно. У тестя дважды останавливалось сердце, и его кое-как вытащили с того света. Альбина Николаевна постоянно находилась при нем. Катя ходила заплаканная и без конца звонила в Цюрих.

— Саня, у папы опять упало давление. Девяносто на семьдесят…

Я сочувственно обнимал жену и думал о том, что если к ночи давление упадет еще пунктов на десять, то мы с Катей останемся сиротами. Я терпеть не мог тестя и вспоминал самое плохое в наших отношениях. Ведь он с первых дней давал понять, что видит мои намерения насквозь, а женился я на его дочери только из-за денег. Тестю доставляло удовольствие унижать меня и показывать, что я ничего не значу.

Он мог вызвать меня к себе в офис и продержать два часа в приемной. Я бесился, чувствуя, как надо мной тайком подсмеиваются сотрудники, а секретарша, пряча усмешку, просит подождать еще и предлагает очередную чашку кофе. Как-то раз я не выдержал и уехал. Тесть в тот же вечер заявил, что если я еще раз его не дождусь, то он отберет у меня фирму. Можно было привести еще десятки мелких случаев, когда тесть всячески давал понять, что я никто и он терпит меня только из-за дочери и внучки. Я скрипел от злости зубами, но внешне никак своего возмущения не показывал.

Мы с Катей и дочерью жили в квартире на втором этаже перестроенного в европейском стиле старого московского дома. В подъезде было всего шесть квартир. Первый этаж был занят под офис, вход в который располагался с другой стороны. Подъезд был почти все время пуст, на чем и строился мой план. Дочку с осени возили в частный детский сад, где она находилась до четырех часов дня. Катя оставалась в квартире одна.

Во вторник Ирина вызвала к себе врача. Перед этим она насыпала в нос сухого канцелярского клея и проглотила несколько кусочков сахара с йодом. Как ни примитивны студенческие уловки, но они срабатывают эффективно. Сильный насморк, кашель, повышенная температура создают полнейшую иллюзию гриппа. Врач не мог заподозрить, что взрослая, неплохо обеспеченная женщина станет симулировать болезнь. Соседка, заходившая к Ирине, тоже могла подтвердить, что она сильно болеет и не встает с постели.

Около десяти часов утра в среду Ирина пришла к нашему дому. Я был в своем офисе. Катя оставалась в квартире с дочкой. Цифровой код подъезда Ирина знала, а дверь в квартиру ей открыла Катя. Если бы Ирину увидел кто-нибудь в подъезде или у нас в квартире, мой хитроумный план сразу бы рухнул и пришлось бы ждать другого раза. Но все складывалось, как я и предполагал. Ирина прошла в квартиру никем не замеченная. Настю уже отвезли в детский сад.

Ирина сильно нервничала. Из рук у нее падали то зажигалка, то сигареты. О причинах моя жена, конечно, не догадывалась. Заряженный пистолет, который я передал Ирине утром, лежал у нее в кармане. Требовалось только достать и нажать на спуск. У нее тряслись руки, и она боялась, что не сможет справиться с оружием. Катя, сидевшая в кресле, засмеялась:

— Ты сегодня никакая. Любовью, наверное, всю ночь занималась. Интересно, с кем?

Это были ее последние слова. Ирина сделала круг по комнате, подошла к креслу сзади и выстрелила Кате в висок. Выстрел был похож на хлопок, резкий и очень короткий. Катя вскрикнула, вытянулась, словно пытаясь подняться, и снова осела в кресло. Ирина торопливо протерла «вальтер» и попыталась зажать в безвольно свесившейся руке Кати. Пистолет с негромким стуком упал на ковер.

Ирина вдруг заметила, что Катя жива. Она смотрела перед собой открытыми глазами, по щеке текла кровь. Готовясь к убийству, мы обсуждали этот возможный вариант и пришли к выводу, если Катя останется в живых после первого выстрела, то придется стрелять еще. Но Ирина мало что соображала в тот момент. У нее хватило выдержки положить на столик записку Кати, вытряхнуть из пепельницы окурки, протереть ее и выскочить на улицу. Ирина позвонила мне в офис, как было условлено, из телефона-автомата и, нарушая конспирацию, зашептала:

— Я все сделала, но она… она, кажется, жива. Что делать? Почему ты молчишь? Алло…

Я положил трубку. Сердце в груди бухало так, что, казалось, вот-вот выскочит. Час, оставшийся до обеденного перерыва, показался мне вечностью. Но ехать домой немедленно я не мог, чтобы не возбудить подозрений. Если Катя осталась в живых, мне конец! В кабинет заглянул кто-то из сотрудников, но я не понимал, о чем он спрашивает, и сказал, что занят.

Шофер довез меня до подъезда, и я на ватных ногах подошел к двери. Мои опасения оказались напрасными. Жена по-прежнему сидела с открытыми глазами, но была уже давно мертва.

Если у следователей и возникли какие-то подозрения, я начисто разрушил их своим поведением. У меня началось что-то вроде нервной горячки. Я ходил, словно в бреду, повторяя, что во всем виноват я. Но цепкий инстинкт самосохранения заклинил мои признания на нужном месте. Я клял и винил себя, однако не упоминал имени Ирины и ни слова не произнес о том, что это было убийство. Из моих бессвязных восклицаний вырисовывалась лишь моральная вина, а какая именно, непонятно. Меня жалели и считали, что я на себя наговариваю. Все были уверены, что мы жили душа в душу.

Катю похоронили. В официальных бумажках о причинах смерти были написаны разные слова о депрессивном состоянии и нарушенной психике. Историю выдачи разрешения на оружие больному человеку замяли. Тестю о гибели дочери сообщили в Швейцарию лишь через неделю — боялись, что не выдержит сердце. Но сердце выдержало, а тесть, вопреки моим ожиданиям, вскоре стал поправляться.

Он вернулся в Москву. Я опасался, что тесть сразу же начнет трясти меня и допытываться о причинах самоубийства дочери. Но тесть о смерти Кати почти не говорил. Возможно, причиной этому был подробный отчет, который он получил от начальника службы безопасности. Генерал провел свое расследование и посчитал, что моей вины в смерти Кати нет. Возможно, у него имелись какие-то подозрения, но я о них не знал.

Я жил с дочкой в загородном доме. Ирину видел лишь изредка. Жизнь текла своим чередом. Я понемножку приходил в себя, снова управлял фирмой, а однажды, впервые за два месяца, мне вдруг нестерпимо захотелось женщину. Я приехал к Ирине и остался у нее на ночь.

Это был необдуманный поступок, и обошелся мне он дорого.

К Ирине я приезжал теперь раз в неделю. Если кто-то и догадается, что тут такого? Хоть позади и недавнее горе, но жизнь есть жизнь. Мы условились с Ириной никогда не вспоминать вслух про убийство. Постепенно оба мы, словно вжившись в роль, поверили, что Катя застрелилась сама. Мы строили планы на будущее и решили, что после годовщины смерти я начну разговор о женитьбе на Ирине. Тесть умный мужик и, конечно, поймет меня. А теща всегда на моей стороне.

Но тесть оказался куда умнее, чем я думал. В один из мартовских дней он вызвал меня к себе и сказал, что мне надо срочно жениться. Я не стал напоминать тестю о том, что со дня смерти Кати прошло всего четыре месяца. Он знал это прекрасно и сам.

— У Рудаскова, моего компаньона, снова развелась дочь. Момент упускать нельзя. Брак поможет сосредоточить восемьдесят процентов акций в руках одной семьи. Что это означает, тебе объяснять не надо.

— Так, — машинально согласился я.

— Ну, если так, — в голосе тестя слышалась ирония, — то сегодня в девятнадцать ноль-ноль едем на смотрины. Действовать надо быстро и вопрос с женитьбой решить в две-три недели.

Рудасков был из второстепенных компаньонов тестя. Что-то вроде начальника отдела или сектора. Конечно, по чьим-то понятиям, он являлся богатым человеком, но по сравнению с тестем был мелочевкой. Дочь Рудаскова, Рая, была года на три старше меня.

Я встречал ее иногда на приемах и банкетах. О ней шла молва, как о вздорной и неумной бабенке, сменившей трех мужей. Внешностью она напоминала толстую институтскую комендантшу, с которой я когда-то спал, расплачиваясь за место в общежитии.

— За что такая немилость? — попытался я прощупать обстановку.

— На внешность она, конечно, похуже моей секретарши. Чего не сделаешь ради денег! — В голосе тестя слышалась ухмылка. — Ну, тебе не привыкать.

Я вдруг почувствовал себя голым. Казалось, он видит меня насквозь, понимает, почему я женился на его дочери-нескладехе, и даже догадывается об обстоятельствах ее смерти. Этот человек обволакивал, душил меня своей волей. Я попытался ускользнуть.

— Я не игрушка. Катю только-только похоронили. Нормальные люди хотя бы из приличия год выдерживают и только потом женятся.

Если существует на свете Бог, то за мое лицемерие он должен был сразу оторвать язык. Но Бог смолчал, зато немедленно съязвил тесть:

— Так это же нормальные люди. А здесь таковых нет. Слушай внимательно. У отца Раи крепкое положение в столице, хорошие связи в Совмине и приличный пакет акций. Вот твой шанс внести свою долю в общий котел. Ты пока для нашей семьи ничего не сделал… кроме внучки. Да еще умудрился наворовать тысяч семьдесят баксов. Ну, ну, шучу. Не украл, а заработал. Ты будешь встречаться с Раей и женишься на ней. Всех своих баб, красивых, некрасивых, немедленно брось. Дело серьезное, понял?

— Понял.

Это был удар ниже пояса. Оглушенный и ничего не соображающий, я покорно поплелся с тестем к невесте и был с интересом встречен Раей. Сопротивления с ее стороны не предвиделось. На следующий день я помчался к Ирине и все ей рассказал. Она была оглушена не меньше, чем я.

— А что будет со мной? — закуривая сигарету, спросила она.

— Ты же знаешь тестя. Он бы меня просто выкинул на улицу.

— И ты женишься на этой твари?

— Куда мне деваться?

— Слизняк! Никуда он тебя не выкинет. Ты же отец его внучки. Ты просто трус!

— Пусть будет так. Но выхода я не вижу.

— Пойди и откажись.

— Это бесполезно. Все уже решено.

— Я ради тебя рисковала жизнью, пошла на убийство человека, а ты оказался ничтожеством.

— Выбирай слова! — крикнул я.

— Для чего я буду их выбирать? Ты никого в своей жизни не любил, кроме себя самого. Господи, зачем я с тобой связалась!

У нее началась истерика. Я молча вышел из квартиры. Я уже начал уставать от Ирины. Она нравилась мне как женщина, но общая тайна, которая связывала нас, давила тяжелым грузом. Я ловил себя на мысли, что был бы рад, если бы она уехала из Москвы. Но Ирина никуда не уезжала и все больше привязывалась ко мне. Она всерьез рассчитывала, что я на ней женюсь и мы будем жить вместе. Однако жить с ней я бы не смог. Ирина была соучастником убийства, а я не хотел, чтобы мне всю жизнь напоминали о нем.

Я открыл дверцу машины, но чья-то рука с силой дернула меня за плечо. Передо мной стоял один из охранников тестя. Его бесцеремонность меня взбесила.

— Пошел вон!

Охранник показал на заднее сиденье и коротко приказал:

— Садись туда.

В груди у меня екнуло. Люди из охраны никогда так со мной не разговаривали. Значит, поступила какая-то команда. Именно сейчас после разговора с Ириной? Неужели она кому-то проболталась? Я сидел позади водителя, стиснутый двумя охранниками. Впереди шла еще одна машина, темно-вишневый джип. Меня сопровождали, как ценный груз …или как арестованного. Мы пересекли кольцевую дорогу и неслись в сторону нашего загородного дома.

Гаишник возле стеклянной будки показал жезлом, чтобы мы остановились, но «Форд» продолжал нестись, не снижая скорости.

Сопровождавший нас джип резко затормозил и, развернувшись, поехал к будке ГАИ. Сейчас я хотел, чтобы нашу машину догнали и остановили, но никто нас не преследовал. А через десять минут к нам присоединился джип.

— Володя, дай закурить, — попросил я одного из охранников.

— Скоро приедем. Там покурите.

Никто из охранников не ответил, когда я спросил, почему такая спешка, а у меня противно заныло внизу живота. Стало по-настоящему страшно.

В кабинете тестя, в загородном доме, кроме него, сидел отставной генерал. Охранники, втолкнув меня, вышли.

— Что-нибудь случилось? — спросил я.

— Случилось…

Тесть подошел ко мне и вдруг с силой ударил в челюсть. Я отлетел в угол. Башка звенела, изо рта текла кровь. Генерал наклонился надо мной и поставил огромный башмак между моих ног.

— Сейчас ты все расскажешь. Про Катю, про убийство.

Генерал произносил слова, как ласковый удав. Башмак давил мне на мошонку. От ужаса у меня шевелились волосы на голове.

— Я не понимаю.

Башмак с маху впечатался в промежность. От дикой боли, пронзившей тело, я не смог даже кричать. Зажимая ладонями низ живота, я катался по ковру, стеная и всхлипывая. Генерал и тесть спокойно ждали, когда я приду в себя. Я лихорадочно соображал, что делать. Если расскажу правду, тесть меня просто убьет. Смерть единственной дочери он не простит.

— Говорить будешь?

Генерал наклонился надо мной. У него были красные глаза крепко выпившего человека. Безжалостного и готового добиться, что ему надо, любым путем.

— Я действительно не понимаю…

Генерал не дал договорить. Удар по кости голени дернул все тело новой болью. Еще один удар. Меня ломали профессионально. Сейчас мне стало безразлично, убьют меня или нет. Желание любой ценой избавиться от боли заставило рассказать правду.

Тесть не скрывал торжества. Он с самого начала подозревал, что я довел Катю до самоубийства, и осторожно докапывался до причин. Несколько месяцев прослушивались все мои разговоры. В комнате и офисе установили «жучки», но ничего подозрительного не выявили. Тесть уже собирался прекращать слежку, но по совету ушлого генерала решил встряхнуть меня якобы предстоящей женитьбой. Про мои отношения с Ириной он знал и приказал установить в ее квартире несколько «жучков». Когда Ирина вгорячах произнесла слово «убийство», ловушка захлопнулась.

Я рассказал им все и до сих пор удивляюсь, как меня не прикончили. Меня жестоко измолотили, сломали два ребра и отвезли в следственный изолятор. В тот же день арестовали Ирину.

Глава 5

— Садись, земляк.

Широколицый парень в спортивном костюме показал на скамейку возле стола. Я доковылял до указанного места и опустился на скамейку. Четверо суток я пролежал в тюремной санчасти, а когда смог кое-как передвигаться, меня перевели в камеру.

— Хорошо тебя разукрасили, — рассмотрев мое опухшее желто-фиолетовое лицо, подвел итог парень в спортивном костюме.

— Прилично, — усмехнулся я.

В камере находились еще двое. Морщинистый, невысокого роста мужик, лет сорока пяти, и еще один парень, тоже в спортивном костюме. Парни напоминали охранников из службы безопасности тестя: оба коротко стриженные, с вислыми атлетическими плечами и квадратными затылками профессиональных рэкетиров. Их лица и здесь, в тюрьме, продолжали хранить то же самое выражение, что и на воле, сознание силы, своей огромной бычьей значимости и брезгливую снисходительность к простым смертным.

Морщинистый лежал на нижней койке в углу. Он был одет в легкие джинсы и черную рубашку. На тумбочке стояла пластиковая бутылка минеральной воды, аккуратной стопкой лежали газеты и несколько книг. Рядом с керамической пепельницей — пачка «Честерфильда». Уголок напоминал место в больничной палате. Еще бы решетки с окон убрать.

Я почему-то сразу понял, что человек в черной рубашке здесь главный. Для меня в первые дни пребывания в тюрьме все ощущения были острыми и отчетливыми. То, что я видел, мгновенно и ярко откладывалось в памяти. Я и сейчас помню глаза этого человека, внимательно оглядевшие меня. Потом он снова взял отложенную газету и принялся читать, не обращая на меня внимания.

— Как зовут? — спросил широколицый.

— Александр.

— А фамилия?

— Ермаков.

— Не слышал.

— Я про тебя тоже.

После допроса у тестя я уже мало чего боялся.

— Бойкий парнишка, — похвалил широколицый. — С братвой ты дела не имел, так я понял?

— Нет.

— Лох, значит. Наш простой советский лох. И за что же, позвольте узнать, мирного лоха сунули в камеру номер двести девять, где сидят люди уважаемые, бойцы, и даже один строитель финансовых пирамид?

— Подозревают в убийстве жены.

— Ты ее, конечно, не убивал?

— Нет.

— Ну и правильно. Жены существуют для других надобностей. Убивать их не следует. Ты, кстати, на спортсмена смахиваешь. Где, кем, чем?

— Кандидат в мастера по плаванию и пару лет в карате ходил.

— Ну что же, лох с хорошим образованием. Как же мы тебя окрестим? Ермак Тимофеевич — слишком жирно. Заслужить надо. Будем называть проще — Ерема. Славненькое имя. А меня зовут Серега, он же Борман. Генеральский титул, произноси с уважением.

Болтовня Бормана утомляла. После башмаков другого генерала, от контрразведки, у меня еще не срослись ребра и хотелось лечь.

— Ну, рассказывай свою историю, — потребовал Серега-Борман.

Я знал, что вновь прибывшему положено отвечать на вопросы, но идти на поводу не хотел. Догадывался, как легко в камере потерять авторитет.

— Чего рассказывать? Жена застрелилась, а подозревают меня.

— Почему застрелилась?

Вместо ответа я оглядел шконки и, определив свободную, показал на нее рукой.

— Там вроде никто не спит? Я займу.

Я ожидал, что Серега продолжит расспросы, но он только кивнул.

— Занимай.

Я кое-как вскарабкался на верхнюю шконку и вытянулся, затолкав под голову тощую комковатую подушку. За окном шел мокрый мартовский снег. Внизу о чем-то вполголоса переговаривался со своим напарником-«быком» Серега. Напарника звали Женька. В камере пахло человеческим потом, хлоркой и еще чем-то кислым. Я закрыл глаза. Не зря предупреждал меня Вася Кошелев. Чего тебе не хватало? Имел все. Жрал икру, пил шампанское… Икра и шампанское! Показатели благополучия. Мне было этого мало. Теперь получил сразу всего много.

Я незаметно задремал, а потом проснулся среди ночи и уже не спал до утра. Тюрьма жила своей обычной ночной жизнью. Во внутреннем дворе ходили охранники, под ногами громко скрипел снег. Потом приехала машина. Долго открывали ворота и о чем-то спорили. Кажется, привезли арестованных и не хватало каких-то бумаг. Вскоре на дворе все затихло. Продолжал падать снег, и хлопья, подсвеченные лучом прожектора, были яркими и крупными, словно на новогоднем празднике.

В метре от меня ворочался и вздыхал толстый сосед по верхней шконке. Как я понял, его возили в районное управление милиции на очную ставку или на допрос. Лица соседа я не разглядел. Кажется, ему было за пятьдесят. Он спал тяжело, раза три просыпался, что-то бормотал под нос и снова забывался. Рэкетиры спали спокойно и бесшумно. Морщинистого мужика в углу слышно не было, хотя он просыпался и молча курил свой «Честерфильд». «Быки» Серега и Женька именовали морщинистого Алексеем Ивановичем и обращались к нему на «вы». Имя-отчество было простое, но человек простым не казался. Поэтому я не просил у него закурить и молча ждал, пока придет сон. Не дождался…

Так прошли мои первые сутки в следственном изоляторе.

Мне казалось, что к тюрьме невозможно привыкнуть. Замкнутое пространство, железная дверь давили со всех сторон. Выпустите меня, я не могу больше! Я ходил по камере, постепенно убыстряя шаг, пока не начинал метаться.

— Эй, Ерема, угомонись! — кричал Серега. — Топает, как слон, мечтать мешает.

Я садился на койку и, тупо глядя перед собой, постепенно успокаивался. Первые дни я напряженно ожидал, что мне могут устроить в камере «крещение», и был готов дать отпор. Но никто меня не трогал. Серега и Женька воспринимали меня с пренебрежением. Оба принадлежали к братве, чем очень гордились, и угодили в камеру примерно за один и тот же букет: рэкет, незаконное хранение оружия, избиение людей. Впрочем, за такую мелочь их бы не посадили. Серегу подозревали в убийстве, а Женька участвовал в похищении заложника и лично отрезал парню ухо. Парень был сыном крупного предпринимателя, и папаша добился ареста Женьки.

Вначале оба «быка» казались мне на одно лицо, потом я стал их различать. Серега был рангом выше. Что-то вроде бригадира. Закончил институт физкультуры, выступал в сборной по тяжелой атлетике, а затем подался в рэкет. Женька был помельче. И фигурой, и рангом. В школе занимался боксом, отслужил в десантных войсках и после армии, не мудрствуя, тоже примкнул к братве. Серега и Женька жили в разных концах Москвы и принадлежали к разным группировкам. В камере они мгновенно объединились и держали бы верх. Если бы не Надым.

Эту кличку носил морщинистый человек, куривший «Честерфильд». Впрочем, по кличке никто из нас его не называл. Он был вором в законе. Не знаю, коронованным или нет, но влияние Надым имел огромное. Я видел, как надзиратели приводили к нему из других камер людей, и он, словно прокурор, разбирал какие-то дела. Один из них о чем-то упрашивал Надыма, но авторитет отрицательно качал головой.

— Мне же тогда конец! — выкрикнул человек.

— Ты сам на это напросился, — негромко ответил Надым. — Иди к себе…

Надым держался особняком. Нельзя сказать, что он кого-то игнорировал, но любой из нас, включая заслуженного бандита Серегу-Бормана, чувствовал дистанцию и без необходимости к Надыму не лез.

И наконец о пятом обитателе нашей камеры. Фамилии не помню, но все называли его Звездинский. Иногда, коверкая фамилию, превращали в непечатную. Ему было лет пятьдесят, он сидел за финансовые аферы и любил поговорить. Звездинский знал моего тестя, имел с его фирмой какие-то дела, хотя, конечно, до тестя ему было далеко.

Звездинский попал в тюрьму на пересидку, чтобы не мозолить глаз обманутым вкладчикам после громкой аферы с очередной финансовой пирамидой. Ему обещали условный срок, и он действительно получил три года условно. Но прокурор опротестовал приговор, и Звездинский ожидал нового решения суда. Сесть надолго он не боялся, заявляя, что человека с деньгами в свободной России посадить невозможно. Это не прежние времена! Однако новый суд требовал новых расходов, и толстый аферист ходил озабоченный. Еще Звездинский любил порассуждать о политике и вовсю ругал коммунистов.

— Пропадет Россия, если коммунисты к власти придут, — с пафосом произносил он. — Конец всем завоеваниям!

К нам подселили еще одного арестованного. Парня лет двадцати. До этого он провел месяцев пять в санчасти. На него было жутко смотреть. Кожа на руках сгорела, раны долго зарастали. Новая кожа местами светилась нежно пергаментными пятнами, а в других местах бугрилась месивом шрамов, глубоких швов от операций и квадратными заплатками донорской кожи. На правой руке вместо пальцев торчали обрубки, а правое ухо словно вплавилось багровым комком в сожженную щеку.

— Тебя как зовут, малец? — присвистнул Борман, исполнявший обязанности старосты.

— Гриша.

— Тебя что, из горящего танка вытащили?

— Нет. Провода…

История Гриши из городка Пичаево, что под Тамбовом, оказалась дурацкой и очень грустной. Пичаевцы воровали, где можно, цветные металлы. Компания подобралась крутая, имелся свой приемный пункт, машины, выход на экспортные компании. Гриша был из мелкоты, шоферил. Однажды завалили опору ЛЭП-200, собираясь затариться алюминием. Что-то не рассчитали. Ударом тока ЗИЛ Гриши подожгло, как свечку. Напарник так и остался в кабине, а Гриша выполз, поджаренный, как цыпленок. Двое других подельников отделались легкими ушибами.

— Ты откуда такой дурак взялся? — рассуждал Борман. — Не иначе, как из задницы.

— В колхозе третий год денег не платят, — объяснил Гриша. — Все воруют…

— Ну и много ты на проводах зарабатывал?

— По-разному. И пятьсот тысяч в месяц и семьсот. Однажды два лимона огреб.

— Богатющий Буратино! И чего ты с такой кучей денег творил? Из кабаков, небось, не вылазил.

— Гудел иногда, — скромничал невезучий Гриша. — А в основном, на хозяйство тратил. Муку, сахар покупал. Сестренкам одежку. Комбикорм для коровы…

Однажды нас всех ошарашила положенная ежемесячно по закону шестнадцатикилограммовая передачка для Гриши. Надеясь поживиться, Женька-«бык» вытряхнул мешок на кровать и присвистнул от удивления. Кроме пузырька с гусиным жиром, в мешке лежал один хлеб. Серые и белые буханки, булки, домашние коржи и просто сухари.

— Берите, ребята, угощайтесь, — сказал Гриша.

Гриша из Пичаево долго у нас не продержался. Возможно, начальство хотело, чтобы больной паренек окреп в нашей спокойной и малочисленной камере. Но Гриша стонал ночами от боли, не давая спать другим, от него дурно пахло гниющей кожей, и Надым настоял, чтобы парня вернули в санчасть.

Однажды, когда Звездинский снова завел речь о завоеваниях демократии, которые непременно погубят коммунисты, Надым не выдержал:

— Ты Гришку видел? Сейчас пол-России так живет. Какие тебе еще надо завоевания? Страну развалили да голые жопы по ящику показывают? Чего ты за всю Россию базар ведешь? Скажи, что таким, как ты, коммунисты сразу кислород перекроют? Сгреб со своей пирамиды сотню тысяч баксов и три года условно получил. Коммунисты тебя бы на нарах сгноили, а сейчас ты через месяц опять на свободе будешь.

— По-моему, нам всем неплохо живется, — сообщил Звездинский.

— Нам — неплохо. Вон Борман с Женькой ни дня в жизни не работали. Лохов мордовали да пили-жрали в свое удовольствие, и никто их не трогал, пока сами не влипли. Да и то ненадолго. Тоже скоро на свободе будут…

— Спасибо на добром слове, Алексей Иванович, — вежливо ответил Борман. — Злые люди мне трупешник вешают, но правда победит. Судье целый пакет баксов отнесли. Он человек справедливый, разберется.

— Конечно, разберется, — подтвердил Женька.

— А вы, господин Звездинский, со своих больших денег могли бы поделиться с товарищами по несчастью.

— Какие там деньги! Все счета арестовали.

Аферист растягивал рот в улыбке и лез на свою шконку. Бормана он побаивался.

Камера считалась привилегированной. Если в большинство других набивали арестованных, как селедок в бочку, то в нашей имелось даже одно свободное место. «Сидеть здесь можно!» — сказал Женька, переведенный из общей камеры на сорок человек. Попадали сюда по очень большому блату. У меня такового не имелось. Лишь впоследствии я понял, меня сунули сюда из-за особого контроля, под которым держалось дело. Тогда же я стал понимать, почему меня до смерти не забили в своем кабинете тесть и его генерал-бульдог.

Тестя, как опытного практика, тянули на высокий пост в правительство. Полагали, что такие люди смогут вытащить из грязи разваленную российскую экономику. Тесть соглашался принять портфель заместителя министра. Его фирма крепко стояла на ногах, а новая должность сулила большие перспективы. Шум вокруг моего убийства ему был совсем не нужен. Тесть решил, что выиграет, если дело получит законную огласку, а в глазах общественности он будет выглядеть жертвой криминала. Процесс должен был также отвлечь внимание от некоторых темных дел, в которые влез концерн тестя.

Все в камере, кроме меня, получали с воли передачи. Никто ни у кого ничего не отбирал. Но я заметил, что каждый отделял лучшие куски и приносил Надыму. Иногда Надым отказывался, иногда подарки принимал. Спасибо не говорил. Кивал в сторону тумбочки:

— Положи вон туда.

«Не верь, не бойся, не проси!» — я изо всех сил пытался соблюдать эту старую лагерную заповедь. Я ни у кого ничего не просил. Мне доставались почти нетронутые пайки каши, супа, серого тюремного хлеба. Я давился, глотая безвкусную ячку, стараясь не видеть, как рядом пережевывают копченую колбасу, хрустят печеньем и пьют хороший чай. Иногда предлагали куски и мне, но, как правило, я отказывался. Не хотел попадать в зависимость. Да и ни с кем в камере я близко не сошелся. Звездинский был мне противен своей болтовней и заискиванием перед Надымом, а Борман и Женька вызывали чувство брезгливости. Жвачные животные!

Впрочем, и мне дали в камере очень точную оценку. Однажды меня подозвал в свой угол Надым и, угостив сигаретой, стал расспрашивать о жизни. Врать авторитету было нельзя, и я рассказал ему почти все. Кроме убийства.

— А что там произошло в квартире, я не знаю. Скорее всего, жена застрелилась сама.

— Ну ты хлюст! — негромко засмеялся Надым. — Жена тебя любила, а ты ее чик — и готово! Даже о дочке не подумал. Хлю-ю-ст… Ну, иди. С тобой все ясно.

Следствие шло интенсивно. Уже в первую неделю меня свозили на место убийства и провели очную ставку с Ириной. Она все отрицала, заявляя, что мою жену не убивала, а в тот день находилась дома.

— Зря упираетесь, — сказал следователь прокуратуры по особо важным делам. — Это вам ничего не даст. Подельник во всем сознался.

Подельник, значит, я. Следователь, кучерявый, с широкой залысиной через лоб, угощал Ирину и меня сигаретами и даже распорядился снять наручники. Ирина, глубоко затягиваясь, аккуратно стряхивала пепел.

— Подельник сознался бы в чем угодно. Поглядите, у него еще синяки не сошли. Если бы вас так молотили, вы бы о своих всех любовницах мгновенно рассказали.

Ирина за эти дни осунулась, но стала еще привлекательнее. Красивая женщина со светло-пепельными волосами весело смотрела на следователя, и тому было приятно, что его принимают за настоящего мужчину, имевшего кучу любовниц.

Следователю за сорок. Одутловатое лицо с мелкими крапинками веснушек, светло-голубые глаза и старый форменный китель с одной звездой. Трудяга, разгребающий столичную грязь. За это он получает зарплату, иногда премии. Все. Начальство в свои ряды его не двигает. Начальником может работать любой, а вот чтобы стать хорошим следователем, нужен талант. Следователя, который ведет дело, зовут Эдуард Васильевич. В детстве называли Эдиком. Подходящее имя для музыканта или актера. И фамилия подходящая — Коренев. Утонченный, бледно-красивый Ихтиандр, любимец девочек из когда-то нашумевшего фильма «Человек-амфибия». Фамилия не вяжется с простоватым носом-лепешкой и перхотью на воротнике мундира, хотя Эдуард Васильевич далеко не простак.

— Может, и рассказал бы, — согласился следователь. — Кстати, подследственный Ермаков не заявлял, что его избивали.

— Конечно, он сам себя молотил.

— При задержании всякое бывает. Ермаков пытался скрыться, целился в охранников из газового пистолета, очень похожего на настоящий.

Коренев достал из ящика письменного стола импортный «кольт», который я возил в бардачке и который был действительно похож на боевой пистолет. Темные глаза следователя перебегали с моего лица на лицо Ирины, скользнули по ее легкой блузке и джинсам, туго обтягивающим бедра.

— Саня, не надо наговаривать на себя и на меня. Там, в доме, тебя били, но здесь люди вежливые…

Следователь протестующе замахал рукой.

— Отвечайте только на вопросы.

— Признаваться в несуществующем убийстве я не собираюсь, — перебила его Ирина.

Очная ставка длилась часа два и ничего не дала. Ирина все отрицала, а за ней и я отказался от своих первоначальных показаний. Коренев приказывал выключить видеокамеру и терпеливо ловил нас на противоречиях. Мы упорно стояли на том, что никакого убийства в природе не существовало, а отец Кати мстит нам за любовные отношения и смерть дочери.

Коренев очную ставку прекратил, и в последующие дни вызывал нас порознь. Я продолжал все отрицать.

— Вы создаете себе сложности, — сказал он. — Вы же прекрасно понимаете, что у нас есть способы заставить вас заговорить.

— Опять будете колотить?

— Брось, Саша! Ты угробил невиновного человека. Жена, кстати, тебя любила, это утверждают все…

— Я никого не убивал.

— Угробил руками другой женщины, которая тоже тебя любит. Покайся хоть, черт возьми!

Я отворачивался и смотрел в окно следовательского кабинета. За окном шумели машины, переговаривались прохожие. Огромный город жил своей весенней жизнью. Я исчез из этой жизни, и никто не заметил.

Даже мама и отец, которых я уже не видел года три. В свой городок после свадьбы я так ни разу и не съездил. Отец с матерью приезжали как-то в Москву, но им здесь не понравилось, и больше они не появлялись.

Время обеденное. В камере для меня оставлена кастрюля с баландой и синяя ячневая каша. «Быки» Серега и Женька жрут ветчину и печенье. Следователи в прокуратуре питаются хуже. Эдуард Васильевич снимает китель и расстилает на столе половинку «Советской России». На чистых листах бумаги разложены бутерброды с вареной колбасой, яйца вкрутую и два куска домашнего пирога с вареньем.

— Перекусим? — подмигивает следователь.

Я не выламываюсь и беру бутерброд. Эдуард Васильевич наливает в стаканы крепко заваренный чай. Жуем не спеша, не докучая друг другу пустой болтовней. Коренев вздыхает и обдумывает какие-то свои невеселые мысли, а может, страдает с похмелья. Как я догадываюсь, запивает он хорошо. Я его понимаю. От такой жизни и от такой зарплаты запьешь. Но на работе это не сказывается. Эдуард Васильевич злость на мне не срывает и разговаривает по-человечески. Он очень не глуп, но не делает умную морду и не строит мне всяких ментовских ловушек. Мне приятно, что он не жлоб и не отводит меня в клетку возле дежурки, чтобы в одиночестве сожрать свой обед. Впрочем, я допускаю, что ему выделяют деньги на подкормку арестованных. Ну и что, если выделяют? Когда человек сволочь, то он прожрет эти деньги, а арестованного не спросят, кормили его или нет.

Мы по-братски съедаем обед, закуриваем «Нашу марку» и минут на двадцать погружаемся в чтение. Эдуард Васильевич читает «Советскую Россию», а я — «Спид-инфо». Идиллия, да и только! Но идиллии не получается. Сейчас мы почитаем, и следак с актерской фамилией станет подталкивать меня к признанию. Коренев сопит, погруженный в обличительные статьи «Советской России». Я отрываю глаза от ослепительной задницы, дразнящей с разворота «Спид-инфо». Синяки на промежности от башмаков генерала-бульдога у меня уже прошли, и, несмотря на безрадостное положение, мне хочется женщину.

— Интересная газета? — спрашиваю я Коренева, кивая на «Россию».

— Слишком много эмоций. Но как любое издание оппозиции ее интереснее читать, чем официоз.

— Начальство не преследует за коммунистические издания?

— Нет. В обеденный перерыв что угодно читай. А в остальное время раскрывай преступления.

«Ну, сейчас начнется», — зевая, подумал я.

Коренев неторопливо складывал газету с огромным заголовком «Куда привели Россию?». Куда привели страну, я догадывался. В помойку, если не сказать крепче. Но мне на это наплевать. Точнее сказать, я об этом не задумывался. Я долго жил совсем в другом мире, и меня мало касались такие вещи, как цены на сахар, чья-то невыданная зарплата и даже война в Чечне. Люди из моего круга в Чечне не воевали.

— Послушай, Саня, — заговорил Коренев, — дело твое не простое, и я о тебе много всяких справок наводил. Даже в Красный Яр не поленился слетать… И вот получается такая картина. Жил в городке Красный Яр простой мальчик. Любил книги, рыбалку, неплохо учился, в меру балбес, в меру разумный. В семнадцать лет стал кандидатом в мастера спорта по плаванию. Упрямый парень, молодец!

Мы снова закурили следовательские сигареты. Меня тянуло в сон, потому что ночью я опять плохо спал. Коренев дремать мне не дал и вынул из толстой папки какую-то бумажку.

— Но время безжалостно меняет людей! — Эдуард Васильевич сделал драматический жест. — Вот институтская характеристика за пятый курс. К учебе относится недобросовестно, от коллектива группы держится особняком, скрытен, допускает циничные высказывания… Ну, это бумажка, а устно тебя описали еще краше, бабник, эгоист, очень любит красивую жизнь, изо всех сил ищет богатую жену.

— Ну и чего плохого! — огрызнулся я. — Вы, что ли, баб не любите?

— Люблю, точнее, любил. Скажи, что тебя так изменило? Москва, перестройка, чужая жизнь, богатые компании?

— Знаете, Эдуард Васильевич, не надо меня выставлять полным дерьмом! Я никогда не притворялся. Если вы тянете ниточку к Кате, то я не отказываюсь. Деньги в моей женитьбе сыграли не последнюю роль. Ну и что?

— Ничего. Только почему на столе у твоей жены обнаружили записку, написанную задолго до ее смерти? «Я от всего устала. Прощайте». Не вяжется. Обычно такие записки пишут перед самоубийством, а не за полгода до него. Что скажешь?

— Откуда я знаю.

— Ну-ну… а ведь причин для самоубийства так и не увидел. Не верю я в него.

Мы закуриваем на прощание еще по сигарете, и меня увозят в родную шестиместную камеру номер двести девять. После одного из допросов Надым преподал мне короткий и очень понятный урок.

Хорошо поужинавшие Борман и Женька весело пихали друг друга локтями, пытаясь столкнуть с лавки. Оба мускулистые, сытые, они не знали, куда девать силу. Тюрьма их совсем не угнетала, оба были уверены, что больше условного приговора не получат, а жрали они за решеткой куда лучше простого гражданина России. Надым, зевая, поднялся со своего места:

— Застоялись, жеребцы?

— Есть маленько, Алексей Иваныч.

— Давайте-ка разомнитесь. Кто кого на руках одолеет. А это приз победителю. Участвуют все.

Он положил на стол пачку «Честерфильда» и яркую зажигалку с фотографией голой девицы.

Звездинский участвовать в чемпионате не хотел, но и отказать Надыму побоялся. Женька и я без труда согнули его руку, а Борман, дурачась и делая вид, что обессилел, припечатал Звездинского костяшками к столу с такой силой, что тот заорал от боли. Попытался выдернуть посиневшую кисть, но Борман сжимал ее все сильнее.

— Пустите, слышите…

— А ты че сам в меня, как клещ, вцепился? — смеялся Серега.

— Больно же.

— Брейк! — скомандовал Надым.

Борман разжал руку, и Звездинский испуганно шарахнулся прочь. Потом выбыл Женька. Силенка у «бычка» имелась немалая, но я все же прижал его руку к столу. В финал вышли мы с Борманом. И тут началось непонятное.

Я был уверен, что мне не выстоять, однако мощные мышцы Сереги оказались не такими сильными, как я ожидал. Подобная картина иногда наблюдается у культуристов, накачавших мышечную массу за короткий срок.

— Можно повторить? — спросил Борман, повернувшись к Надыму.

— Если Сашка не возражает, — пожал плечами авторитет.

Надым первый раз назвал меня по имени. Значит, понял, что я чего-то стою. Мы схватились вновь. Отжимая его кисть, я почувствовал, что он поддается мне нарочно. Я тоже ослабил нажим, но Борман не пытался припечатать меня к столу, изображая последние усилия. Зачем он это делает?

— Ну чего вы телитесь? — прыгал от нетерпения Женька.

Даже Звездинский придвинулся ближе, внимательно наблюдая за поединком. Я рывком прижал руку Бормана к доскам стола. Поддаешься, и черт с тобой! Серега потер кулак и вдруг заявил:

— Хитришь, Ерема!

— В чем я хитрю?

— Локоть незаметно двигаешь…

Обвинение было настолько абсурдным, что я решил не спорить. Но Борман от меня не отставал.

— Локтями по столу любой сможет возить. Ты попробуй в честном бою помахайся.

Я мгновенно понял, куда клонит Борман. К драке. Ни хрена себе, честный бой! Да он двоих таких, как я, по стене размажет.

— А че не помахаться? — поддержал приятеля Женька. — Не в полную силу, а так на касание… чтоб костей не поломать. Разрешите, Алексей Иваныч?

Надым насмешливо оглядел меня:

— Сашка, что-то не сильно настроен. Может, боится… и правильно делает.

— Да вы что, Алексей Иваныч! Чтобы Ерема об…ся? Он не трус!

Меня загнали в ловушку. Отказаться, значило навсегда прослыть трусом. Начнется такая травля, что прежняя жизнь покажется медом. Если эти сволочи задумали подлянку, то мордовать меня будут все равно. Ладно, посмотрим!

Я принял вызов. Нам расчистили место в центре камеры, и мы с Борманом встали друг против друга. Моя немалая физическая сила и два года занятий карате оказались ничем по сравнению с бешеным напором стокилограммовой туши Бормана. От удара в живот я согнулся пополам, хватая ртом воздух.

— Вперед, Ерема! Не боись!

— Серега, пришиби его! — последнюю фразу выкрикнул Женька.

Борман дал мне отдышаться и даже позволил махнуть кулаком. Еще через секунду я валялся на полу, держась руками за костяшку голени, куда безжалостно и точно влепил башмаком Борман.

— О-о-о…

— Гля, запел! — дергался от смеха Женька. — Вставай, Ерема, чего разлегся?

Хотели поразвлечься, сволочи? Я вам такого удовольствия не доставлю… Борман ткнул меня носком башмака в бок. Я изловчился и схватил его обеими руками за ногу. Он попытался стряхнуть меня, но я держался крепко, мотаясь из стороны в сторону вместе с его ногой. Борман, нагнувшись, ударил меня кулаком по затылку. Перед глазами заплясали огненные чертики. Еще удар! Я вцепился зубами в голень. «Бык» заорал от боли:

— Убью, сволочь!

На меня сыпались удар за ударом. Наверное, я потерял сознание, потому что очнулся, лежа на полу лицом вверх. Женька лил на меня воду из кружки. Я попытался встать и, охнув от боли, снова растянулся на цементе. Борман отделал меня крепко… но представления не получилось. Спустя полчаса, я кое-как вскарабкался на свою верхнюю шконку и не слезал оттуда почти сутки. Кажется, я получил сотрясение мозга: тошнило, сильно болела голова, а левая половина лица превратилась в кровоподтек.

— Что случилось? — спросил надзиратель.

— Упал.

— Медицинская помощь нужна?

— Нет. Оклемаюсь и так.

Меня освободили от очередного допроса. Звездинский заварил крепкого чая, а Женька передал булку, кусок колбасы и пачку «Честерфильда».

— От Алексея Иваныча, — шепнул он.

А сам Алексей Иваныч на следующий день вполголоса наставил меня на путь истинный:

— Ты, Сашка, не дури. Дело, считай, доказано, упираться нечего. Кайся. Пойдешь в отказ, до суда не доживешь. Понял?

— Да.

Я хорошо понял Надыма и на допросах больше не упирался. Эдуард Васильевич Коренев занес мои показания в протоколы и снова провел очную ставку с Ириной. Я монотонно пересказал, как было организовано убийство, но Ирина все отрицала.

— Как хотите, Ирина Владимировна, — пожал плечами Коренев. — Доказательств достаточно.

В июне состоялся судебный процесс. Тесть к нему подготовился основательно. Меня полоскали, как грязную тряпку. Собрали все, что можно, и перед судьями предстал вконец разложившийся тип.

Даже адвокат вел защиту так, что, по его словам, меня лучше было бы прихлопнуть. Для общей пользы. Прокурор потребовал смертной казни, и в зале захлопали в ладоши. Я вздрогнул. К смерти я еще готов не был. Ирину публика воспринимала с сочувствием, считая, что она пошла на убийство подруги из-за любви ко мне.

— Вы любили его? — спросил судья.

— Да, — коротко ответила Ирина.

В зале загомонили.

Моих родителей на суде не было. Спасибо тестю хоть за это. Мне дали последнее слово. Оглядев зал, Альбину Николаевну, Ирину, журналистов, хмурого следователя Коренева, я хотел сказать что-то вроде «простите меня», но ничего не сказал и сел на место.

Глава 6

Я получил пятнадцать лет общего режима. Ирина — четырнадцать. Несмотря на сочувствие публики, судья влепил ей почти полный максимум, великодушно скостив год. А меня через пару дней перевели в общую камеру на сорок человек. Кто-то решил показать мне, что такое настоящая тюрьма.

Двести девятая камера по сравнению с общей выглядела курортом. В переполненном помещении едко пахло испарениями человеческих тел, нечистого белья и плесени. Стоял неприятный гомон множества голосов, а под потолком клубился табачный дым.

Здесь я нагляделся такой чернухи, о чем раньше мог только догадываться. Видел, как грабят, вытряхивают из собственной одежды всех, кто послабее. Как насилуют, избивают и пинком гонят к параше «опущенных». Умного и авторитетного уголовника, вроде Надыма, во главе камеры не оказалось. Верховодила какая-то шпана, не придерживаясь воровских законов.

Ночью я просыпался от шума разборок. Кого-то безжалостно молотили ногами, и глухие удары башмаков о человеческую плоть заставляли меня трястись от напряжения и ненависти к уродам, вершившим суд. Я забывал, что сам попал сюда за убийство женщины и был ничем не лучше остальных.

Медленно проходило лето, необычайно душное и жаркое. Может, мне это только казалось, и лето в городе было самым обычным, но переполненная камера древней тюрьмы нагревалась словно кочегарка. Пол и стены поливали водой, однако это не помогало. Испарения воды и немытых человеческих тел превращали воздух в липкую смесь, которой невозможно дышать.

Я не спал сутками. Тяжелый, прерывистый сон, в который я, обессилив, погружался на час-два, не приносил облегчения. Я ходил вялый, как весенняя муха, и желал только одного — вырваться из этих стен. Про меня словно забыли и решили сгноить. Я дважды обращался на проверках к надзирателям — когда меня отправят в колонию. Надзиратели записывали мою фамилию и обещали выяснить. Я просил ускорить отправку и намекал, что сумею отблагодарить. Всерьез мои слова не принимали.

Между тем деньги у меня имелись. Доллары и рубли, хранившиеся в сейфе и в мелких тайниках квартиры, тесть, конечно, нашел. Но еще год назад я зарыл под деревом, неподалеку от дома, целлофановый пакет с четырьмя тысячами долларов. Помню, я подсмеивался над собой, когда, поглядывая по сторонам, копал на рассвете яму, а затем маскировал ее. Вряд ли кто нашел мой тайник. Это было все, что у меня осталось от огромных сумм, принадлежавших мне и Кате.

Однажды среди ночи меня кто-то толкнул в плечо.

— Ермаков?

— Да, а что?

— Тебе привет…

Мгновенная острая боль распорола живот. Я рванулся, пытаясь подняться, но боль еще раз пронзила тело, и я потерял сознание.

* * *

Заточка делается просто. Берут кусок арматурного прута, шпильку, на худой конец — обрезок толстой проволоки, заостряют на наждаке или напильником, обматывают изолентой рукоятку, и вот оно, страшное и простое тюремное оружие, готово. Если нет под рукой напильника, железяку можно заточить о кирпичный подоконник или цементный пол. В человеческое тело эта штука входит, как в масло. Один Бог знает, сколько людей отправлено на тот свет с помощью заточек в лагерях еще со времен Лаврентия Берии.

Я едва не стал одним из них. Меня притащили в санчасть уже без сознания, и по всем понятиям, к утру я должен был умереть.

Но не умер. На мое счастье, в ту ночь дежурил старый тюремный хирург. Не очухавшись толком от стакана спирта, принятого на сон грядущий, он осмотрел меня и приказал класть на операционный стол. Похмелившись, взялся за дело. Всю ночь резал, чистил и зашивал мои кишки. Операция прошла удачно. Мне влили литра полтора консервированной донорской крови, и спустя несколько часов я открыл глаза.

— Все в порядке, теперь выкарабкается, — сказал кто-то из врачей. И сглазил. У меня началось заражение. Я терял сознание, снова приходил в себя и, с трудом ворочая распухшим сухим языком, пытался что-то сказать. Что? Я и сам не знал. Я очень хотел жить и боялся смерти. Этот страх заставлял меня тянуть навстречу хирургу руку, прочерченную багровыми полосами воспаленных лимфатических узлов. Сделайте хоть что-нибудь! Мне ведь всего двадцать восемь лет. А сколько было Кате, когда она умерла? Двадцать четыре… Она не умерла — ее убили. Кто? Я опять погружался в беспамятство.

Меня спасали, насколько позволяли возможности тюремной санчасти. Хирург сделал еще две операции, кто-то из осужденных сдал кровь для переливания. Но ничего не помогало. Однажды я услышал бубнящие голоса двух санитаров. Они не знали, что я их слышу, а скорее всего, им было просто наплевать.

— Долго этот парень держится.

— Держись не держись, а против смерти не попрешь. Врачи базарят, еще день-два и конец. От него уже гнилью несет.

— Так ссанье ведь никто не убирает.

— Возьми да убери.

— На хер он сдался. Когда умрет, надо Витьку сюда переложить. Он просил. Место хорошее, возле окна.

— Давай сейчас кровати поменяем.

— Хирург разорется. Пусть на своем месте помирает… Гля, а ведь он плачет.

— Кому помирать охота. Эй, парень, может, закурить хочешь? Я хотел ответить, что хочу курить и не хочу умирать, но сил не хватило, и я опять погрузился в забытье. Чем закончился разговор сердобольных санитаров — не знаю.

После одного из уколов мне стало легче. На край кровати села медсестра и, заглядывая мне в глаза, спросила:

— Ты можешь разговаривать?

— Да…

— У тебя заражение крови, нужны дорогие лекарства. Родственники в Москве есть?

— Нет.

— Тогда ты умрешь.

Широкоскулое лицо медсестры было усыпано мелкими веснушками. Откуда она взялась? Женщин в тюремной санчасти мало, но я, кажется, — ее видел. Когда меня привозили сюда после разговора с тестем.

— Как тебя зовут? — спросил я.

Фраза далась в три приема. Язык не слушался, и я собирался с силами после каждого слова.

— Таня.

— Отец живет… в Красном Яре. Дайте телеграмму.

— Будет поздно, — покачала она головой. — Если уже не поздно.

— Отец живет…

Я пытался повторить адрес своих родителей. Таня меня перебила.

— Никто такую телеграмму официально давать не будет.

— Ты…

Я, наверное, хотел попросить, чтобы телеграмму дала она. Таня меня поняла.

— У меня зарплата шестьсот рублей. А вас вон сколько. Да и поздно будет. Пока соберется, пока приедет.

— Ты…

В голове заклинило. Я повторял слово «ты», как часовой механизм, и шарил рукой, пытаясь поймать ее руку. Страх смерти, самый сильный из всех страхов, рвался сквозь меркнущее сознание и умолял о помощи. Я никогда не поверю, что люди могут не бояться смерти. Чтобы это понять, надо пройти по самому ее острию.

— Хорошо, я дам телеграмму и найду лекарства на первые шесть инъекций. Твой отец сможет со мной рассчитаться?

— Да. Я сам смогу…

Я хотел сказать, что у меня есть деньги. Четыре тысячи долларов. Надо пойти и выкопать их. Но объяснить, где лежат доллары, было выше моих сил. В голове все путалось, и я тут же забыл про эти тысячи.

— Таня…

— Ну чего тебе?

— Я… я…

Приехал отец и привез деньги. Каждые два часа мне делали уколы. Боли я уже не чувствовал. Последующие недели отложились в памяти, как бесконечные провалы в сознании, чьи-то бубнящие голоса, лица отца и медсестры Тани. Потом я впервые попросил есть. Меня поили бульоном, и сильная боль обжигала желудок.

— Больно…

— Это хорошо, что больно. Значит, оживаешь!

В те дни мне впервые приснилась Катя. Побывав сам возле смерти, я вдруг с ужасом понял, что убил человека. Зачем? Теперь я этого не знал. Кажется, я хотел свободы… А что это такое?

Отец прожил в Москве почти месяц. Через день приходил ко мне в санчасть. Приносил куриный бульон, котлеты, чай, заваренный в китайском термосе.

— Не говори ничего маме, — попросил я.

Про мое ранение мама не знала. Для нее было достаточно репортажа, увиденного по телевизору. Сын получил пятнадцать лет за убийство жены! Вот почему полгода не приходило писем. С мамой сделалось плохо. Ее увезли в больницу. Она уговаривала отца ехать в Москву, но знакомые убедили, что ехать нет смысла. Лучше дождитесь, пока сына направят в колонию. Там легче получить свидание. И вот телеграмма от медсестры Тани.

— Ты с ней рассчитался, батя?

— Нормально. Да она много не взяла. Я ей рыбешки привез, меду.

Меду отец привез и мне. Но двухлитровую банку в первую же ночь украли. Отец очень переживал. Он сходил на рынок и купил еще одну банку. Теперь приносил небольшими порциями. Отец меня побрил, сменил белье и неторопливо рассказывал домашние новости.

Под монотонный голос отца я начинал дремать. Слышал, как подходили санитары, хвалили меня (молодец, парень, крепко держался, не ныл!) и стреляли у отца папиросы.

Я выздоравливал. Отца предупредили, что разрешений на свидания он больше не получит и ему лучше вернуться домой. Отец расплакался и обещал приехать с матерью в колонию, куда меня направят. Я успокаивал отца, а он уговаривал меня, чтобы я не падал духом.

— Это ничего, что пятнадцать лет. Трудись хорошо и могут освободить раньше.

— Конечно, батя.

— Я Тане пять тысяч на еду и сигареты оставил. Хорошая она девушка. Кажется, ты ей нравишься.

Я это знал. Таня под всякими предлогами постоянно крутилась возле меня, а в глазах у нее появилось такое же глуповатое выражение, как когда-то у Кати, а позже — у Ирины.

— Хорошая девушка, — повторил отец.

Я смотрел на него и думал, можно ли его просить откопать те четыре тысячи долларов и пронести часть денег мне в санчасть. Батя был хорошим надежным человеком, но для такого дела не годился. Слишком честный. Через несколько дней он пришел в последний раз.

— Береги себя, Саня.

— И ты тоже. Прости, что все так получилось.

— Чего ж теперь!

— Маме ничего не говори. Я ей потом сам напишу.

— Ладно.

Мы простились, и я снова остался один. Вечером пришла медсестра Таня и часа два просидела у кровати. Я рассказывал ей что-то смешное. Таня тихо смеялась.

Я ей нравился. Мы говорили о каких-то пустяках, я пытался острить, и впервые за много недель мне хотелось женщину. Я гнал из башки эти мысли, понимая, что ни к чему хорошему они не приведут. Впереди четырнадцать с лишним лет лагерей. Я выйду на свободу, когда мне будет за сорок. Глубокий старик. Так мне тогда казалось. Я уставал от Тани, от ее круглых коленок, коренастого, крепко сбитого тела. Близость и недоступность женщины раздражали. Я положил руку ей на колено, потом передвинул руку выше. Таня вздохнула, но продолжала сидеть неподвижно. Потом сняла мои пальцы и осторожно пожала их. А может, мне показалось.

* * *

Дело о нанесении мне тяжких телесных повреждений вскоре закрыли. Я бы не смог опознать человека, который нанес два удара сорокасантиметровой заточкой. Отпечатков пальцев на заточке тоже не обнаружили. Никто из моих соседей по нарам, как водится, ничего не видел и не слышал. Связывать попытку убийства с моим тестем следователь не хотел, да и какой с того был бы прок? Такие вещи недоказуемы и делаются за большие деньги через очень надежных людей.

Я был уверен на сто процентов, что это заказ тестя. Кому еще понадобилось убивать меня? Врагов в тюрьме у меня не было, ни в каких разборках я участия не принимал. Ошибка тоже исключалась. Прежде чем воткнуть заточку, меня вежливо спросили, действительно ли я Ермаков. Что я сдури и со сна подтвердил.

Но почему меня не добили? Это легко можно было сделать в санчасти, пока я висел между жизнью и смертью. Скормить, например, таблетку клофелина, и мое почти несуществующее сердечное давление упало бы до нуля. Или просто положить на лицо подушку, пока я находился без сознания. Неужели меня решили пощадить? Вряд ли…

Я попросил медсестру Таню позвонить следователю Кореневу.

Эдуард Васильевич Коренев принес свежие газеты и яблоки в целлофановом кульке.

— С собственной дачи, — похвалился он. — Шоколада и сигарет не ждите. Зарплату задерживают.

— И вам тоже? — удивился я.

— А кто мы такие? Прокурорские крысы. Тянем лямку до пенсии. Попробуй пикни!

— Мне кажется, на ваших должностях можно обходиться и без зарплаты.

— На взятки намекаешь?

— Конечно.

Мы сидели с Кореневым в пустой ординаторской, где нам никто не мешал. Курили всю ту же «Нашу марку».

— Взятки, Саня, штука тонкая.

— Скажете, не каждый берет?

— Не каждому дают.

— А вам, Эдуард Васильевич?

— Мордой не вышел, — засмеялся Коренев. — Да и не привык я чего-то к ним. Пока обхожусь.

— Я так и понял. Поэтому хочу с вами посоветоваться. Что мне делать?

Следователь не стал уточнять, что я имею в виду. Коренев все понимал.

— Тебя должны отправить по этапу в какую-то колонию. Чем дальше от Москвы, тем больше у тебя шансов выжить. Здесь ты мозолишь глаза. Надо, чтобы ты исчез, тогда, может, про тебя забудут. Сибирь, Урал, Каспий, куда-нибудь подальше. Собственно, я предвидел эту ситуацию и еще до суда послал бумагу в МВД. Считал целесообразным направить тебя подальше от столицы. Но не все от меня зависит.

Сигарета слегка подрагивала в его толстых пальцах. Я разглядел сетку красных склеротических прожилок на щеке. Наверное, он по-прежнему крепко запивает. А какие у него еще радости, кроме возни с такими уродами, как я? Несколько месяцев подряд мы встречались с Кореневым и успели изучить друг друга, выкапывая мелочи, которые не всегда замечали другие. Вначале я изворачивался и врал, потом говорил правду. А Коренев говорил правду всегда.

— Ты изменился, Саня.

— Осознал, прочувствовал…

— Полгода назад ты был сытым, хотя и напуганным самцом. Что-то похожее на тугой мешок с дерьмом.

— А сейчас?

— В глазах появилось новое выражение. Почти человеческое.

— Вы, случайно, рассказы не пишите? — усмехнулся я. — Психологические! О перевоспитании преступников.

— Нет, рассказы не пишу. Про Чикатило статью как-то написал. Направил в «Человек и закон», а ее не напечатали. Журналистка какая-то опередила.

— Вы ловили Чикатило?

— Ловил… Отощал, Саня, ты. Как арматура стал.

— Так месяц почти ничего не жрал. Ну, сейчас ничего, уже бегаю.

— Я говорил с врачом. Недели через две тебя выпишут. А вот в какой этап включат, не знаю. Я пытался в спецчасти узнать, но там молчат. Ты на особом контроле. Чую, не обходится без твоего тестя. Кстати, ты знаешь, кто он теперь?

— Откуда?

— Заместитель министра. Назначили неделю назад.

— Ну, блин, у нас и страна! Он же уголовник чистой воды. Как и я. Я понял, что моя жизнь по-прежнему полностью зависит от тестя. Если он забудет про меня или решит, что я наказан достаточно, то, может, выживу. Когда прощались, Коренев сунул мне остатки сигарет. Мы стояли у двери. Я чувствовал, он хочет сказать что-то еще.

— Что? — спросил я.

— Слушай, не хотел тебе говорить. Вроде ты еще больной, не оклемался… В общем, Ирина умерла.

— Когда?

— Месяц назад. Повесилась в камере.

— Непохоже на Ирину. Она сильная женщина. Может, повесили?

— Может.

— В общем, ты меня понял. Тебя, конечно, могут достать и на Чукотке, но вряд ли кто станет городить огород, посылать людей на край света. Подождем, может, сработает моя бумага. Если что, повторю запрос.

— Спасибо, Эдуард Васильевич.

— Прощай, Саня!

Запрос следователя прокуратуры Коренева сработал с точностью до наоборот.

Прибежала Таня и сообщила, что пришла разнарядка и меня направляют в одну из колоний под Владимир.

— Ты представляешь! Всего двести километров, мы можем видеться каждый месяц. У меня в той колонии знакомая врачиха есть. Поможет свиданки устроить. Ладно, пока! Вечером увидимся.

Господи, я мало чего хорошего делал в жизни женщинам, но они почему-то верят мне. И влюбляются. Мне жалко Таню. Ничего у нас не получится. В моем положении только и дурить ее. Напой сладкого в уши, наобещай и получишь все, что хочешь. Назло себе и Тане, я говорю правду. По моей расстрельной статье меня не освободят раньше, чем через десять лет. Это огромный срок. Целая жизнь. Дадут ли мне ее прожить…

Мне хочется сделать для Тани что-то приятное, и я рассказываю ей про спрятанные четыре тысячи долларов.

— Их легко найти, — я подробно описываю место и дерево, под которым надо копать. — Если доллары никто не выгреб, возьми себе.

— Да ты что! Такая сумма! Мне не надо.

— Таня, это не сумма. В день ареста тесть выгреб у меня полста тысяч наличкой в кабинете и почти столько же пропало на валютном счете.

— Хорошо, я постараюсь их найти, — говорит Таня. — Слушай, почему ты говорил, что Владимирская область это хреново? Ты не хочешь быть рядом со мной?

— Я там долго не протяну.

— Почему?

Неизвестно зачем я рассказываю Тане про свои отношения с тестем и о разговоре со следователем. Для чего? Вряд ли мне сможет помочь девушка Таня, медсестра из тюремной санчасти.

— Значит, получается так. Если будешь рядом со мной, то умрешь. А чтобы жить, тебе надо уехать далеко от меня. Сказка какая-то дрянная. Может, ты все выдумал? Тебе только кажется.

— Может быть, — пожимаю я плечами.

— Нет. Похоже на правду. Тебя ведь уже пытались убить.

За окном ноябрьская ночь. На носу зима. Доживу ли я до весны?

Меня выписали из санчасти и перевели в общую камеру. Она не такая большая, как та, где мне всадили в живот летом заточку. Человек двадцать. Здесь я неожиданно встретил Женьку-«бычка». Встретились, как родные. Рэкетир сразу предложил:

— Топай к нам. Вон там, в углу, наша бригада. Я посмотрел на маячившие в углу такие же бритые головы-шары и отказался.

— Я уже занял шконку. Рядом с дедами спокойное место. После санчасти слабый еще. Сплю целыми днями.

— Ну, как хочешь, — сразу согласился Женька. Он не спросил, почему я угодил в санчасть, зато с удовольствием вспомнил, как мы дрались с Серегой. — Молодец, не струсил! Борман мужик крутой, мог и насмерть пришибить.

— Где он сейчас?

— На свободе, конечно. Полностью и подчистую оправдан. Свидетели изменили показания. Ошибались они. Он мне передачку уже с воли прислал. Во, «Кэмэл». Закуривай!

Я закурил дорогую сигарету. Коренев себе такие позволить не может.

— А Звездинский?

— Три года условно. По телевизору его видел. Жаловался, что неправильно его посадили. А вот Алексею Ивановичу не повезло.

— Что случилось?

— Он еще в августе освободился. Уехал к себе, в Самару, а там его хлопнули, расстреляли в собственной машине.

В голосе Женьки особой скорби не чувствовалось. Воровской авторитет Надым был совсем из другого поколения, которое не очень-то жаловало молодых выскочек типа Бормана или Женьки.

— А у тебя как дела? — спросил я.

— Судья что-то задурил. За отрезанное ухо два года общего режима влупил. Во вторник пересуд будет. Обещали на условное переделать.

На том и закончился мой разговор с «бычком» Женькой. Через несколько дней его освободили, а я продолжал ждать. Этап почему-то задерживался. Я устал от тюрьмы и мечтал о колонии. Там какой-никакой простор: бараки, двор, промзона, даже деревья растут. Можно дождь рукой потрогать. А тюрьма — это клетка, которую я уже не мог выносить. Но судьба готовила мне очередную неожиданность.

В один из дней Таня устроила мне вызов в санчасть. Минут на десять нас оставили одних в перевязочной.

— Прощаемся, милый, — она положила мне на колени сверток. — Здесь свитер, теплое белье, кое-что из еды.

— Спасибо, Танюшка, — я поцеловал ее в шею. — Чего плачешь? До Владимира три часа езды. Через неделю увидимся.

— Нет, Саня. Все меняется. Ты прости, что за тебя решила. Сегодня ночью уходит этап на Ростов, ты в него включен.

— Зачем?

— Ты сам говорил, что тебе надо уехать подальше от Москвы. Из Ростова тебя повезут в Дагестан. Там недалеко от Чечни есть колония общего режима номер восемь. Последние годы туда никого не направляют, но для тебя сделано исключение… за две тысячи долларов. Я уговорила начальника спецчасти, и он согласился рискнуть.

— Почему именно в Дагестан?

— Твою анкету переписали, а паспорт потеряли. Теперь ты родился в Дагестане, и тебя направляют туда, как местного жителя. Собственно, это не совсем Дагестан. Автономный район, который не поймешь кому подчиняется. Я слышала про эту колонию. Там случаются всякие вещи. Меняют личные дела, статьи. У кого есть деньги, могут нанять человека, и он сидит вместо преступника. Понимаешь? Или покупают фиктивные справки о смерти. Здесь в России ты будешь сидеть лет десять, пока не попадешь под условное освобождение. Если раньше тебя не прикончат! А там сможешь освободиться через год-два, были бы деньги. Тысяча восемьсот долларов у меня остались. Я привезу их весной, в марте. У меня отпуск, я к тебе приеду. И знаешь, там, на Кавказе, тебя вряд ли достанут те люди, которые тебя резали. Понимаешь?

— Понимаю.

Сейчас Таня уже не напоминала влюбленную девочку, допытывающуюся о моих чувствах к жене. Она спасала мне жизнь и прокладывала мостик к свободе.

Мы попрощались. Торопливо и озабоченно, словно завтра собирались встретиться снова.

— Я тебя люблю, — сказала Таня.

— Я тебя тоже люблю.

Я не обманывал ее. Мне казалось, что у меня никогда не было более близкого человека. А может, жизнь, толкнув мордой в дерьмо, что-то сдвинула во мне, и я любил уже не только себя…

Глава 7

Здесь все чужое. Даже охранники матерятся на своем языке. Колония общего режима номер восемь крепостью-городком возвышается на вершине плоского холма. Высокий забор из красного кирпича, колючая проволока, вышки, двухэтажные бараки-казармы — стандартный набор любой зоны.

Россия где-то далеко на севере. Вокруг горы, смыкающиеся в хребты, узкие зеленые долины и речки, сбегающие по каменистым склонам.

Огромная белая вершина Чиракчи уходит за облака, снег на ее склонах никогда не тает. Село с таким же названием раскинулось километрах в десяти от лагеря. Для кого-то это родина. Для меня — чужая земля. Вот уже полтора года, как я здесь. Таня ко мне не приехала. Прошлой весной я получил от нее два коротких письма — люблю, жду, обязательно встретимся! И все…

Что-то стронулось в политике этого региона. Письма из России сюда уже не приходят. Администрация колонии по своим каналам помогает в переписке заключенным, которые клянчат у родственников деньги. Я просить денег ни у кого не собираюсь.

Мои знания английского и диплом тренера по плаванию здесь никому не нужны. Как новичка, меня сунули слесарем-сантехником. Думаю, что за год я выгреб из забитых труб и коллекторов не меньше тонны всякого дерьма. Может, и сгинул бы навсегда в этом вонизме, но подвернулась удача. Нашел серебряный перстень, оброненный в очко кем-то из надзирателей. Не слишком ему велика цена, но что-то взять можно.

Сосед по нарам, Ваня Лагута, которому я доверился, решил вопрос просто.

— Я знаю, кто потерял. За литр чачи и курево хозяину продадим.

Что и сделали. Литр выпили с Лагутой вместе, поговорили за жизнь, и Ваня предложил взять меня к себе в напарники. Лучше кирпичи на вольном воздухе класть, чем дерьмо в трубах черпать.

И вот я с апреля работаю вместе с Иваном Лагутой у одного из богатых крестьян в Чиракчи. Колонию за горой не видно, кажется, свобода полная. Строим дом для сына хозяина. На Кавказе свои законы. Таких рабов, как мы с Лагутой, насчитывается в лагере несколько десятков. Богатых родственников у нас нет, и мы своими горбами зарабатываем себе пропитание. Нас отдают пасти скот, строить дома, кто-то водит грузовики. За всех нас хозяева отстегивают начальнику колонии деньги. Сколько — мы не знаем. Но живет он не бедно и ездит на работу на огромном черном джипе.

Нашего хозяина зовут Асадулла. Сказать про него хорошее — язык отсохнет. Мы для него лишь рабочая скотина. Но по зековским меркам он хозяин еще ничего, попадаются куда хуже. По крайней мере, Асадулла нас не бьет.

Мы живем в каменном сарае в глубине огромного двора. Сами таскаем дрова и топим в холодные ночи кирпичную печку. В шесть утра — подъем, и работа часов до семи вечера. Выходных не положено. Но раз в неделю Асадулла отпускает нас с обеда на озеро искупаться и простирнуть одежду. В остальные дни ходить купаться не хватает сил. Упахиваемся за день так, что едва волочим ноги до своих лежанок. Перекуривать нам не дают. Хозяин или кто-то из родственников постоянно следят, чтобы не просиживали:

— Давай, давай! Не сиди. Вы почему, русские, такие ленивые?

Лагута шепотом матерится. Тебя бы, сволочь, десять часов в сутки заставить работать!

Мы отдыхаем, когда в колонию приезжают проверяющие из Главного Аула (так мы называем столицу автономного района). Рабов-заключенных на день-два собирают в зону, и мы вволю отсыпаемся. Даже не столько отсыпаемся, сколько лежим, давая покой задубевшим от тяжелой физической работы мышцам. Но в колонии почти не кормят, и мы, оголодав, снова рвемся к своим хозяевам.

Старшего сына Асадуллы зовут Вагиф. Как и многие молодые мужики, он в селе почти не живет. Занимается отхожим промыслом. Местные жители возят в Россию плохой спирт, анашу, мандарины, крутят какие-то дела с крадеными машинами или просто грабят. Иногда привозят с равнины заложников и перепродают в Чечню.

В селе все мужики имеют автоматы или карабины, хотя многие предпочитают открыто их не носить. Но Вагиф не расстается с короткоствольным АКСУ, а когда разговаривает с нами, часто кладет руку на рукоятку. Мне становится жутковато. У Вагифа злые сощуренные глаза, говорит он отрывисто, словно лает. Он воевал в Чечне и русских ненавидит. Нас он кое-как терпит, потому что мы с Лагутой люди казенные, числимся за колонией и просто так нас мордовать нельзя. Начальнику колонии это может не понравиться и тогда придется платить дополнительные деньги.

Однажды по просьбе отца Вагиф привез нам кое-какую одежду. Стоптанные кирзовые сапоги, нательные рубашки и два поношенных армейских бушлата. Один из них был испачкан кровью. Я вопросительно посмотрел на Лагуту. Тот разозлился:

— Чего смотришь? Пришили они кого-то… бери и носи. А кровь на память останется.

Ивану Лагуте лет тридцать пять. Долговязый, под метр девяносто, с квадратной челюстью и мосластыми плечами, он напоминает мне рабочую конягу. С лица у него не сходит унылое выражение, даже когда он рассказывает анекдоты или вспоминает своих прошлых баб. Работает Лагута, как заведенный конь в борозде. Размеренно стукает мастерком, ляпает раствор, равняет кирпичи. Стена растет вроде незаметно, но мы уже заканчиваем кладку второго этажа и приближаемся к крыше. За нашими спинами сопит Асадулла. Наверное, хочет поторопить Лагуту, но не решается. Иван работает умело и не любит, когда его подгоняют. Может облаять, а хозяин свой авторитет бережет и себя крепко уважает. Свой начальственный зуд он срывает на мне.

— Чего заснул, Сашка? Иди вниз за кирпичами.

Таскать кирпичи на леса второго этажа занятие малопродуктивное и тяжелое. Обычно я швыряю их снизу, а Лагута подхватывает и складывает в кучи. За полчаса мы обеспечиваем себя кирпичами на весь день. Иногда нам помогает младший сын хозяина. Сам Асадулла к кирпичам не притронется. Я спускаюсь с дощатого помоста и набираю первую стопку кирпичей. Асадулла крутится возле нас еще с десяток минут, потом идет к своей «Ниве».

Машина у него украшена диковинными желтыми номерами с тремя единицами — признак особого положения хозяина. Асадулла один из самых богатых жителей Чиракчи и может позволить себе что угодно. Впрочем, и остальных в селе никто ничем не ограничивает. Все живут как могут. И хотя формально это территория России, никакие российские законы здесь не действуют. Машина у Асадуллы наверняка ворованная, но никого это не колышет. Иногда к хозяину приезжает усатый капитан-участковый, одетый в камуфляж. Автомата за спиной Вагифа он никогда не замечает, также не спрашивает, откуда взялись мы. Участкового хорошо угощают коньяком и грузят в багажник баранью тушу. На этом проверка завершается.

«Нива» хозяина исчезает за поворотом. Мы, как водится, плюем ей вслед и устраиваемся перекурить. Куда торопиться? Мне сидеть еще двенадцать с половиной лет. Начать и кончить! Лагуте — восемь.

Иван — бывший прапорщик. Воевал в Осетии, Абхазии, потом служил в Пятигорске. В компании со своим начальством торговал списанной техникой. Во время одной из разборок застрелил заворовавшегося компаньона и получил двенадцать лет. Родители у Лагуты давно умерли, а жена сошлась с другим. Время от времени он собирается бежать, но каждый раз свое намерение откладывает. Некуда бежать…

Мы швыряем окурки вниз и снова принимаемся за работу. Не сделаем норму, Асадулла всю душу вымотает. Вместо ужина даст помои и оставит без сигарет. Едой он не балует, но молока хватает, хоть и снятого. Иногда подкидывает мяса (чаще обрезки), раз в неделю наливает двухлитровый кувшин вина. Прижимистость хозяина мы еще терпим. Больше задевает его презрительное высокомерие. Нас он считает за людей низшего сорта. Заодно сгребает в кучу и всех русских: «Вы свиньи!» Раза два Асадулла пытался накормить нас похлебкой из пропавшей баранины. Мы возмутились и варево демонстративно отдали собакам. Те с удовольствием сожрали, а мы ходили голодные. Соответственно и работали через пень-колоду. После этого Асадулла тухлятину не подсовывал.

Сегодняшний день похож на все остальные. К вечеру кончаются сигареты. Мы вытряхиваем из консервной банки окурки и сворачиваем цигарку на двоих. Оба устали, не хочется даже двигать языком. Мимо прогнали стадо, и мы определяем, что время восьмой час. Солнце скатилось к верхушкам гор, и длинные тени пересекли зеленую долину, где расположено село. У подножия огромной скалы серо-голубым пятном светится озеро. Пора бы идти отдыхать в нашу хижину, но Асадулла не торопится. Без него мы не имеем права бросить работу. Наконец появляется хозяин и придирчиво определяет, что мы сделали за день. Норма выполнена, и Асадулла обходится без нравоучений.

— Надо быстрее заканчивать кладку, — рассуждает он по дороге. — Во вторник плотники начнут работать.

— До вторника не успеем, — говорит Лагута. — Или давай еще одного каменщика.

— Поднажмите. Зима скоро.

А ради чего нам нажимать? Ляжет снег, и нас до весны загонят за проволоку. Пустая баланда, ячменный хлеб и тоскливое ожидание завтрашнего дня.

— Сигареты кончились, — напоминает Лагута.

— Женщины принесут…

Женщины — это жена Асадуллы и его дочь Надия, четырнадцатилетний подросток. Надия смотрит на нас с любопытством, и, если приходит одна, мы с ней болтаем о деревенских новостях на жуткой смеси русских и горских слов. В присутствии матери заговаривать с нами она не решается. Хозяйке лет сорок пять, но выглядит она как старуха, одевается во что-то черное и бесформенное, а увядшее лице покрыто сеткой глубоких морщин. Говорят, у Асадуллы в соседнем селе имеется еще одна жена. Поначалу мы сочувствовали хозяйке, не очень-то приятно делить собственного мужа с другой бабой. Но вскоре сочувствие пропало. Хозяйка оказалась не менее жадной, чем Асадулла, и мы стараемся с ней не общаться. Иногда она просит нас помочь в огороде. Мы соглашаемся в обмен на сигареты или вино.

— После дам, — обещает она.

Мы ей не верим. Научены прошлым опытом, что, кроме кружки жидкого снятого молока, ничего не получим, и поэтому помогать хозяйке не спешим. Достаточно того, что целыми днями вкалываем на доме.

Уже в сумерках Надия приносит сигареты и ужин. Кукурузная каша, молоко и пресная лепешка.

— Надька, а мяса не будет? — спрашиваю я.

Дочь Асадуллы смеется, как будто я сказал что-то смешное.

— Завтра мясо. Отец барана зарежет, Вагиф приезжает.

— Вот это праздник! Шаболов ворованных, небось, полные мешки привезет.

Дочь Асадуллы очень плохо говорит по-русски и моей язвительности не понимает, для нее приезд брата действительно праздник.

— Надька, Вагиф где работает? — допытываюсь я. Девчонка меня не понимает, и я уточняю: — Вагиф — джигит?

— Джигит, джигит!

Мы едим кашу, а Надия рассказывает, какой у нее хороший брат. Большую часть слов мы не понимаем, но по интонации и жестам догадываемся, что Вагиф, по мнению Надии, очень хороший брат. Он подарил ей золотую цепочку, кольцо, а себе недавно купил мебель для дома. Будущей жене Вагифа повезло. Под содержательный рассказ Надии мы приканчиваем кашу с молоком и закуриваем. Появляется хозяйка в своем обычном глухом платье, которое она не снимает все лето. Что-то шипит дочери. Надия торопливо сгребает посуду.

— А вина не будет? — интересуется Иван.

— Каждый день вино пьют пьяницы, — учит нас хозяйка.

— Так мы вчера не пили. И позавчера тоже.

— Завтра вино. Сегодня нет.

— Кислятины пожалели, — бурчит Лагута.

Женщины собирают грязную посуду, недоеденную кашу, которая нам страшно опротивела, и уходят. Мы остаемся одни. Под закопченным потолком мерцает тусклая сорокасвечовая лампочка. Две продавленные железные кровати, стол, чурбаки вместо табуреток и печь с залатанной железной трубой. Картину оживляет красочный портрет порнозвезды Амбер Линн, застывшей на четвереньках. Блондинка перепоясалась узким поясом, роскошная грудь вываливается из открытого бюстгальтера, а крашеные губы призывно раскрыты. Особенность фотографии в том, что откуда бы ты на нее ни смотрел, честные голубые глаза блондинки пристально смотрят на тебя. Поиграем, мальчики?

Я отвожу взгляд от порнодивы и пытаюсь читать. Дочь Асадуллы таскает мне из подвала старые журналы и роман-газеты еще советских времен. Я с удовольствием перечитал «Три круга войны» Михаила Колосова и «Царь-рыбу» Виктора Астафьева. Взялся за «Щит и меч». Но бестселлер семидесятых Вадима Кожевникова кажется мне ужасно примитивным: немцы — сплошные идиоты, а наши разведчики самые умные на свете.

На фоне позорно проигранной войны в Чечне эти хвастливые вещи раздражают. Хотя с немцами воевало совсем другое государство. Когда шла война в Чечне, мне было на нее наплевать. Конечно, меня неприятно задевали бесконечные поражения нашей армии, но долго я над этим не задумывался. Теперь я смотрю на войну другими глазами. В селе до сих пор живет парнишка, захваченный в плен в Грозном и проданный местному жителю. Его зовут Олег Иванов, и, кажется, он немного свихнулся. Он пасет скот и ходит в драном армейском бушлате. Иногда он подходит к нам, мы угощаем Олега сигаретами, а я пытаюсь его разговорить.

— Родители-то есть?

— Есть.

— Где живут?

— А в Вязовке.

— Это какая область? — допытываюсь я.

— Село такое… на Волге.

— Я тоже с Волги, — говорю я. — А область-то какая? Олег худой, небольшого роста, ходит, подволакивая ноги и глядя куда-то вниз. На макушке торчат желтые, как солома, волосы. На шее и плечах Олега, вперемежку с веснушками, темнеют следы давних ожогов. Левый глаз пересечен глубоким шрамом, и от яркого солнечного света слезится. Другой глаз смотрит внимательно и настороженно. Взгляд не вяжется с безвольно отвисающей нижней губой и всем его простоватым, ничего не выражающим конопатым лицом. Меня не оставляет ощущение, что Олег, побывав где-то рядом со смертью, играет придуманную для себя роль мальчика-дурачка. В сущности, он и есть мальчик, вряд ли ему больше двадцати двух. Но что-то подсказывает мне, что он далеко не дурачок и, наверное, многое скрывает. Может, свою настоящую фамилию и область, где живут его родители.

Однажды мы пригласили Олега к себе в сарай обмыть шабашку. Асадулла одолжил нас на пару дней своему брату сложить гараж. Тот подарил за работу полведра вина. Олег сидел раскрасневшийся от выпитого и грыз орехи, которыми мы закусывали розовую «Изабеллу».

— Так ты, значит, с Волги? — спросил я. — Не из Астраханской области?

— Нет. Из Саратовской.

— Ты в каких частях воевал?

— Мотопехота. Да я и не воевал. В хозвзводе был.

— В твоей части знают, что ты в плену находишься?

— Наверное, — неохотно ответил Олег, словно смирился со своей долей.

— Давай через наших уголовников в Саратовский облвоенкомат сообщим? Пусть пошевелятся.

— Ни к чему.

— Ну, тогда родителям, — настаивал я.

— Зачем? Они знают, что я жив. А где, что делаю, это уже не важно. Мне мой хозяин предлагал письмо передать. Мол, тысяч за двадцать баксов я тебя освобожу. А откуда они их возьмут?

Лагута налил еще по стакану и принес с печки подогретую перловую кашу. Этим добром вместе с кукурузой хозяин кормил нас каждый день. Перловку раздобыли, наверное, на военных складах. Она была затхлой от долгого хранения и пахла мышами. Мы готовили ее по-своему: парили ночь на печке и заправляли бараньим жиром.

— Жрите, — сказал Иван. — А ты, Сашка, к парню не привязывайся. Он лучше знает, что делать.

— Ну, может, наскребут старики тысяч пять, — продолжал Олег. — В долги влезут, скотину продадут. У них эти деньги выманят и дальше доить будут. А меня все равно не выпустят. Я уже видел такое.

— Надо военным сообщить, — настаивал я. — Освобождают же они пленных.

— Освобождают… только ждать долго. Вместе со мной в Гудермесе полковник один был. За ним два раза делегации приезжали.

— Выручили?

— При мне — нет. В клетке железной он сидел. А потом меня увезли.

— Неужели в железной?

— А в какой еще! Днем пахал, а на ночь его в клетку закрывали. Боялись, что сбежит. За него выкуп хороший ждали.

Мы доели перловку, допили вино и вышли проводить Олега. Ему вставать еще раньше, чем нам, до рассвета.

— Жалко мальчишку, — укладываясь на свою продавленную кровать, сказал Лагута. — И себя жалко. Подохнем завтра, никто и не вспомнит… смыться, что ли?

Смыться, то бишь совершить побег, очень не просто. Местное население относится к русским плохо. Беглеца сдадут сразу. Когда поймают, могут запросто искалечить. Или просто убить. Один из заложников прошлым летом пытался сбежать. Его застрелили в трех километрах от села и закопали на пустыре, где зарывают собак, лошадей и выбрасывают разный мусор.

Так проходила наша жизнь в поселке Чиракчи.

Плотники взялись за крышу и полы, а нас приставили помощниками. Август подходил к концу. Мы гадали, загонят ли нас на зиму в колонию или будем работать у Асадуллы. Потом поползли слухи, что русских собираются отправлять в Ставрополь, где мы будем досиживать оставшийся срок. Такие слухи ходили и раньше, но пока никого не отправляли.

Конечно, Россия — это родная земля. Там и стены помогают, но уж очень неохота сидеть двенадцать с половиной лет. Впрочем, мне намекнули открытым текстом: гони двадцать пять тысяч баксов и можешь быть на свободе. Даже липовые документы выдадут. Но двадцать пять тысяч для меня сумма нереальная, как и двадцать тысяч для Олега Иванова.

Чего я добился, попав сюда, на Кавказ? Рабский труд и впереди беспросвет. Правда, одну мелкую штуку я выиграл. Собственную жизнь. Но она не кажется мне слишком великой ценностью. И все же жизнь продолжается. Даже здесь.

Дни и месяцы, похожие один на другой, тянулись мучительно долго. До декабря мы работали на доме у Асадуллы, потом он перебросил нас на недостроенную кошару километров за пятнадцать от села. Ее надо было срочно заканчивать до весны, что мы и делали в компании с двумя бичами. Строительные работы обычно ведут по теплу, но Асадулла, видимо, исходил из наличия дешевой рабочей силы. Кроме того, он боялся, что весной нас и правда отправят в Россию.

Зима в горах — штука суровая, много снега, ветер, а на смену оттепелям закручивают морозы под тридцать. Асадулла отсиживался в деревне, наезжая для проверки раза три в месяц. Нас погонял его двоюродный брат, который жил с нами и готовил еду. Братец был из бедных родственников и старался не рассердить Асадуллу. Вкалывали мы в любую погоду. Едой он нас сильно не баловал, ссылаясь на то, что сейчас зима и всем тяжело.

В этой веренице однообразных отупляющих дней я мог бы по пальцам пересчитать немногие события, которыми была отмечена долгая зима. В декабре я отморозил пальцы на ногах, и они долго болели. Под Новый год Асадулла привез барана и канистру вина. В феврале все дороги завалило снегом, мы несколько дней голодали, выскребая остатки крупы. Бичи выкололи из мерзлого снега две бараньи головы, и мы жрали отдающую гнилью похлебку. В марте мы все переболели гриппом, а я получил письмо из дома. Оно шло сюда три месяца.

Мать сообщала наши новости и спрашивала, почему я не ответил ни на одно письмо? Жив ли я? Ходила к гадалке, она сказала, что жив, но предстоят большие хлопоты. Я прочитал письмо Лагуте.

— Наверное, в Россию нас весной отправят, — предположил он. — Вот и хлопоты.

И завел свою обычную тему: надо по весне бежать!

В апреле нас снова отвезли в село достраивать дом для сына Асадуллы. Мы вернулись в свою лачугу с родным портретом Амбер Линн, уставившейся, как обычно, нам прямо в глаза.

Мы встретились с Олегом и отметили приезд. В горы пришла весна. Как бы ни была паскудна жизнь, но по весне и у нас поднималось настроение.

Однажды вечером мы с Лагутой сходили на кладбище. Паскудное место, словно в насмешку, выбрали горцы для наших покойников. Рядом свалка, несколько раскуроченных и поржавевших тракторов. Дальше полузасыпанный скотомогильник, а немного в стороне, на каменистом склоне десятка два продолговатых бугров — некоторые уже совсем сровнялись с землей.

Ни на одной могиле не сохранился крест или надгробие. Их выдернули и оттащили к ржавым тракторам. Смысл был ясен. Полностью уничтожить память о русских, когда-то живших здесь.

— Вон семья целая лежит, — сказал Лагута. — Варенниковы. Мужик справный был, грузовик имел, дом хороший. Вот на его хозяйство глаз кто-то и положил. Ночью всю семью вырезали. Года три назад. А похоронили под одним бугром, пять или шесть человек вместе с детьми.

— Нашли, кто убивал?

— Да их и искать не надо. Вагиф либо кто из его приятелей. Вагифу грузовик достался. А две оставшиеся семьи через неделю в Россию дунули. От греха подальше. Таких могил по Кавказу не одна сотня.

— Мы постояли над бугорками, выкурили по цигарке и отправились в село.

Быстро и весело проходил апрель. Пригревало солнце, вовсю зеленела трава. Я сочинял письмо домой, рассеянно слушая планы Лагуты насчет побега. Куда бежать?

Но вскоре Иван разговоры про побег прекратил и стал исчезать куда-то по вечерам. Иногда о чем-то вполголоса переговаривался с Асадуллой. Мне было неприятно, но я ни о чем Ивана не спрашивал. Надо будет, скажет сам.

Кормить нас стали получше, давали вино. Потом Иван рассказал, что его уговаривают остаться в Чиракчи. В селе очень нужен каменщик. Асадулла и еще несколько хозяев согласны выкупить его из колонии. Уже присмотрели вдову-невесту.

— Баба ничего, страшненькая, правда. Зато свой дом, овцы, корова. Сыну шесть лет, — Лагута ожидал, как я отреагирую, но я молчал, и он продолжал: — Насчет тебя говорил. Асадулла башкой крутит, специальности, мол, нет.

— Ваня, поступай как знаешь. Я к ним в вечные рабы не рвусь.

— Какая-никакая, а все же свобода. Хоть и работа тяжелая, но с женой лучше жить, чем за проволокой.

— Лучше, — согласился я.

— До осени нас точно в Россию отправят, уже бумага из Москвы подписана. Начальник колонии Асадулле рассказал. Я, наверное, соглашусь… если тебя здесь со мной оставят.

— Да не хочу я оставаться! Смотреть на эти рожи не могу.

— Будешь двенадцать лет досиживать?

— Не знаю. Постараюсь раньше выйти. Есть у меня дружок в Ростове. Если жив, поможет.

Я не был уверен, поможет ли мне Вася Кошелев. Освобождение тянет немалые деньги. Захочет ли Вася тратить их на меня? Да и жив ли он? Люди его профессии долго не живут. И все же, несмотря ни на что, я рвался в Россию.

— Как хочешь. Жаль расставаться, привыкли друг к другу.

— Чего заскулил? До осени все равно лямку вместе тянуть. Правда, жить отдельно теперь будем.

— Это не скоро. Надо еще ихнюю веру принять. Обрезание там и все такое. Ну я и без обрезания свою будущую жену попробовал. Ничего баба, только ноги волосатые. Непривычно как-то…

Ваня Лагута рассказывал про свою горскую невесту и повторял, что в России его все равно никто не ждет. Одни пьяные двоюродные братья да тетки-старухи. С сестрой они всю жизнь цапались. Та до ушей рада будет, что родительский дом делить не придется.

— А сын меня не помнит, без меня вырос, — добавил он. Лагута жаловался, что устал от собачьей жизни и наконец-то заживет, как человек. Места здесь курортные — горы, лес, даже вода минеральная течет. У вдовы-невесты в погребе вина три бочки стоят. Знаешь, как заживем! Хоть каждый день залейся — за год не выпьешь! Он говорил, и в его голосе звучали надрывные скулящие нотки. Ваня, верный мой дружок, тосковал по своей деревне и своей пьяной родне. Даже немеренные бочки с вином не могли утешить тоски. И все же ему будет лучше здесь.

— Лучше, — выдохнул Иван. — Ей-Богу, лучше…

Никто не знает своего будущего. Ване Лагуте осталось жизни всего два дня…

Глава 8

В ту зиму и весну на границе с Чечней было неспокойно. В Ставрополе осудили за взрыв вокзала двух чеченских террористок. Боевики ответили мгновенным похищением генерала МВД. Президент, как обычно, болел. Правительство и окружение были слишком заняты личными проблемами (ох, что с ними будет, если уйдет президент!), и Грозному лишь погрозили пальцем. Хватит хулиганить! Отдавайте генерала назад! Отлично зная бессилие коррумпированных сверх всякой меры российских властей, боевики отдавать генерала задаром не собирались.

Лихие ребята из чеченских аулов тащили через прозрачную границу Ставрополья все новых заложников. Заодно лупили из автоматов по милицейским патрулям. Перед Пасхой русским сделали особый подарок: расстреляли четырех милиционеров, в том числе одну женщину, и разложили трупы крестом. Христос Воскресе!

Вагиф, шустривший с друзьями где-то за Тереком, вернулся после Пасхи злой, как собака. Вместо награбленных шмоток банда привезла с собой труп боевика, а спустя сутки умер в больнице от осколочных ранений двоюродный брат Вагифа. Вагиф с друзьями два дня пил и обещал резать головы всем русским. Асадулла приказал нам со двора никуда не высовываться.

Я хорошо запомнил тот день. С утра парило, как перед дождем. Мы подгоняли на втором этаже половицы и глотали прямо из ведра кислое молоко, разбавленное холодной водой. Где-то за селом ударила автоматная очередь. Потом еще и еще. Сельские джигиты любили пострелять. Но каким-то чутьем мы с Иваном ощущали, что сегодня стреляют не просто так. Слишком злым и возбужденным был Вагиф.

Потом к дому подъехал «жигуленок», и мы услышали внизу шум. С кем-то спорил Асадулла. По лестнице поднимались люди. Нас выволокли на улицу и поставили к стене дома. Вагиф в камуфляже, с перевязанной рукой, подошел ко мне вплотную и уставился прямо в глаза. От него несло перегаром, веко на левом глазу быстро и мелко подрагивало. Крючковатый нос был вздернут, мелкие белые зубы блестели.

Рядом с Вагифом стояли еще трое парней. Четвертый, у ворот, не пускал во двор Асадуллу. Ограду облепили мальчишки и, перекликаясь, наблюдали за происходящим. Вагиф, как удав, продолжал буравить меня неподвижным взглядом. Не выдержав напряжения, я отвел глаза. Он засмеялся и ударил меня затыльником автомата в живот. Я свалился как подкошенный. Мне показалось, что брюхо разорвало пополам. Я пытался кричать, но рот был сведен судорогой, я не мог вдохнуть ни глотка воздуха. Меня подхватили под руки и отволокли в сторону. Ваня Лагута остался один. Он стоял долговязый, с белыми незагорелыми плечами, в драной майке и стоптанных башмаках.

— Ты стрелял в нас, — сказал Вагиф. — Ты убивал моих братьев. Так?

— Ни в кого я не стрелял, — пробормотал Иван.

Лицо у него сделалось пепельно-серым, на лбу выступили крупные капли пота. Он предчувствовал свою смерть — я впервые видел такое. Подскочил Асадулла, снова стал спорить, что-то выкрикивая на своем языке, но на него не обращали внимания.

Лагуту зарезали, как барана. Двое схватили за руки, а третий, я даже не заметил кто, располосовал ему горло. Все трое сразу же отпрянули, а Лагута, зажимая ладонями горло, упал на колени. Я услышал жуткий хрип, когда человек пытается вдохнуть воздух, а вместо вдоха клокочет и свистит кровь в перерезанной гортани. Агония — страшная штука. Тело Лагуты выгибалось, ноги гребли песок и строительный мусор, во все стороны летели брызги крови. Этой сцены, как и мертвенно-бледного перед смертью лица Лагуты, мне не забыть никогда. Потом он затих, а вокруг тела расплылась огромная лужа крови.

Поселковые мальчишки, наблюдавшие с ограды, придвинулись ближе. Я ненавидел их, как ненавидел Вагифа, людей, окружавших его, и весь этот чужой проклятый аул. Я решил, что теперь моя очередь, и почему-то боялся не самой смерти, а то, что мне будут резать глотку, и я буду так же мучительно и страшно захлебываться собственной кровью. Лучше пристрелите!

— Сволочи! Нельзя так, — ругался и цокал языком хозяин. — Зачем людей убивать?

Вряд ли Асадулла сильно жалел Лагуту. Ему просто было жаль хорошего строителя, и, конечно, он понимал, что за смерть заключенного ему придется отстегивать дополнительную сумму начальнику колонии. И еще понял, что Вагиф перерос отца. Возможно, только благодаря сыну Асадулла так разбогател в последние годы, и влияния на Вагифа он уже не имел.

— Я тебя сейчас отвезу домой, — сказал мне Асадулла. Под словом «домой» имел в виду колонию. Он торопился избавиться от меня, чтобы не платить за второй труп. — Собирайся!

Но мне было не суждено вновь войти в знакомые ворота. Прибежала Надия и, размахивая руками, быстро заговорила. Надо отдать должное, Асадулла соображал еще быстрее.

— Сашка, сюда идет Вагиф. Надия отведет тебя через сад к оврагу. Убегай дальше от села, а ночью возвращайся к себе.

Бежать я не мог. Вагиф врезал мне крепко. Я едва успевал за девушкой, которая, то и дело оглядываясь, торопила меня. Надия открыла калитку. В полусотне шагов начинался овраг, густо заросший лесом. Там меня не догонят.

— Прощай, Сашка.

— Прощай, Надия.

Я шел, не останавливаясь, часа полтора. Овраг давно закончился, я шагал через сосновый лес по склону горы. Село осталось далеко внизу. Я вдруг сообразил, что иду в сторону зоны. А надо ли мне туда? Я опустился на прогретый солнцем бугор. Напряжение и пережитый страх сменились усталостью. Я завернулся в куртку и почти мгновенно заснул.

Когда открыл глаза, уже смеркалось. Долину заволокло дымкой, а в лесу стало неуютно и темно. Я повернулся и пошел обратно, к селу. Я никогда не задумывался всерьез о том, что смогу совершить побег, но решение принял неожиданно легко и быстро. Олег ночевал в летней кошаре километрах в полутора от села. Собаки в здешних местах на людей не нападают, хотя и поднимают оглушительный лай. Я долго топтался возле домика, стучал в закрытую дверь, пока не откликнулся старик-месхетинец, напарник Иванова. Старик был из беженцев, по существу, такой же раб, как и я.

— Где Олег?

— А кто это?

— Сашка. Мы с Иваном Лагутой дома строим.

— Знаю. Убили Лагуту. Олег там, в кошаре, с овцами спит. Я понял, что Иванов тоже прячется. Через несколько минут мы сидели с ним на бревне возле кошары. Я рассказывал, как резали Лагуту. Олег сворачивал и никак не мог свернуть цигарку.

— Я однажды видел такое, — он наконец прикурил цигарку, — в Самашках. Спецназовца резали. Кровь, как из шланга хлестала.

— Тебя не искали?

— Вроде нет. А может, поленились сюда тащиться, речка разлилась, машина не пройдет. Паскуды!

— У тебя пожрать найдется?

— Пошли в дом.

— Лучше сюда вынеси. Поговорим без старика. Я жадно черпал прямо из казана еще не остывшую баранью шурпу. Собаки, выстроившись полукругом, следили за мной.

— Хорошая шурпа, — сказал я. — Асадулла хуже кормит.

— Овца захромала. Хозяин прирезать велел.

— Сегодня овцу, завтра — нас.

— И такое может быть…

Я швырнул собакам кость. Овчарка, самая крупная в стае, подхватила ее и с рычанием отскочила в сторону.

— Я решил смыться.

— Может, и правильно. Меня возьмешь?

— За этим и шел.

Меня не удивило, что Олег тоже собрался бежать. После сегодняшней живодерни в селе, пожалуй, не останется ни одного русского.

Мы шли по бетонке. Прошлой зимой меня везли по ней вместе с двумя дагестанцами. Те двое радовались не напрасно. На зоне их уже давно нет — откупились и вернулись домой. Надо уйти как можно дальше от Чиракчи, а с рассветом вернуться в горы.

Есть ли в колонии розыскные собаки? Вряд ли. Овчарки, которые бегают по периметру, умеют только сторожить. Розыскных псов могут прислать из города. Если их там не перевели. Мы шли бок о бок. Два путника на пустынной горной бетонке. Впереди засветились фары, и мы торопливо отбежали в лес. Мимо на большой скорости прошла «Нива», и снова все стихло.

Начался сгущаться туман — скоро рассвет. Машины стали появляться чаще. Мы то и дело бежали в сторону и ждали, пока исчезнет свет фар. Идти напрямик не рискнули. Если поскользнешься на камне и сломаешь ногу — все, конец! Часа через полтора туман, отслаиваясь, пополз вверх, сквозь влажную пелену пробились первые солнечные лучи. Оставаться на дороге было опасно, и мы свернули в лес.

На крошечной поляне, окруженной со всех сторон кустами терновника, сели передохнуть.

— Не ложись! — предупредил Олег, увидев, что я пытаюсь растянуться на мокрой траве. — Ночью под ноль было, застудишься.

Белобрысый мальчишка брал инициативу в свои руки. Достал из мешка плоскую лепешку и бутылку с молоком.

— Есть еще килограмма два вяленой баранины, но ее надо варить. Котелок я с собой прихватил. Правда, маленький.

Я с трудом жевал лепешку. Есть не хотелось. Ныли ноги. Больше всего на свете я желал растянуться и поспать часа два. Больше не удастся. Олег снова дернул меня:

— Я же сказал, не ложись. Глянь сюда, — он держал в руке обрывок топографической карты. — Мы примерно вот здесь. В принципе до России не так и далеко. Если делать в день километров тридцать-тридцать пять, тогда…

Что тогда? Через неделю будем среди своих? Черта с два! В горах можно шагать целый день и приблизиться к цели всего на километр. Можно несколько часов плутать по ущелью, пока не убедишься, что впереди тупик. Напрямик через хребты не полезешь, надо искать перевалы. И найти их не просто. И я, и Олег знали эти истины прекрасно и поэтому больше ничего не загадывали. Мы просто допили молоко, спрятали в мешок остатки еды и, кряхтя, поднялись. Мы шли, и я вспоминал случаи, когда из нашей зоны пытались бежать.

Бежали редко, чаще откупались. Прошлой весной пытались сбежать двое воров. Забрались в кузов машины и проскочили за день километров двести. Их все равно поймали и страшно били. Один из них вскоре умер. Случались и удачные попытки, но это было без меня.

— Олег, ты бежать не пытался? — спросил я.

— Конечно, пытался. Еще в Гудермесе. Меня через день поймали и пообещали яйца отрезать. Из Чечни трудно бежать, любой мальчишка продаст или сам под автоматом приведет.

— А в других местах?

— Весной пробовал еще раз. Снова поймали. Вон они шрамы, — он ткнул пальцем в лицо и шею. — Кипятком облили и штыком по морде полоснули. Потом сюда в пастухи продали…

Шли целый день. Перевалили через гребень горы, долго плутали по каменистой россыпи, обходя огромные облизанные тысячелетиями валуны. Я сообщил Олегу, что камни сюда приволок ледник, когда на земле было похолодание. Ледниковый период.

— Давно? — рассеянно поинтересовался Олег.

— С миллион лет назад, может, больше.

— А-а-а… действительно давно. Кажись, вертолет летит. Мы забились под огромный, размером с дом, камень. Военный МИ-24, в разводах камуфляжной краски, прошел метрах в пятистах над нами.

— Не заметил, — шепотом сказал Олег.

— Чей вертолет-то?

— Хрен поймешь.

За весь день мы видели лишь пастухов, да и то издалека. Мы сразу же сворачивали и обходили их далеко стороной. К вечеру окончательно выбились из сил. У ручья, на склоне горы, разожгли костер и сварили похлебку из вяленой баранины и риса. Полуторалитрового котелка на двоих явно не хватило, тем более хлеба осталось всего по кусочку. С минуту раздумывали — варить еще или обойтись. Олег разложил на тряпке кусочки разлохмаченного темного мяса.

— Четыре кучки получается, — сообщил он. — Риса еще узелок, две лепешки, чай. Давай хоть поужинаем нормально.

Обжигаясь, выхлебали второй котелок и свернули по цигарке.

— Быстро ты согласился бежать, — сказал я. — Думал, уговаривать придется. Все же рискованное дело.

— Оставаться еще рискованней. Вагиф и так кругами возле меня ходил. Допытывался, где да в какой части воевал. Хозвзвод, говорю, харчи подвозил. А он магазин от Калашникова отщелкнул и в морду сует. Патроны тоже возил? А если бы догадался, кем я на самом деле был…

— Кем?

Олег поворошил веткой костер, глянул на меня. Его рассеченный шрамом глаз слезился от дыма еще сильнее.

— Ладно. Чем меньше знаешь, тем лучше. Здоровее оба будем.

— Иди ты!..

Олег засмеялся, хлопнул меня ладонью по плечу.

— Обиделся? Ладно, секрет не слишком великий, а если бы узнали, давно бы мне конец был. Помнишь, я тебе про омоновца говорил, которому в Самашках глотку перерезали?

— Помню.

— Ну так вот. Мы с одного отряда ОМОНа были. Отряд сводный, кто откуда. Он из Самары был. Нас в плен человек двенадцать попало.

Танкисты, солдаты из мотополка и мы двое из ОМОНа. Я в разрушенный дом забежал и куртку с эмблемой успел снять. Затолкал вместе с документами под кирпичи, бушлат прямо на майку натянул. Бушлат у меня обычный, армейский. А у того парня эмблема на рукаве. У него спрашивают, мол, ваши среди пленных есть? Он сказал, что нет. Жаль, говорят. Тогда в одиночку на тот свет отправишься. И ножом по горлу! Ножи у них фирменные, шведские. Лезвия широкие, острые, как бритва. Не любили они омоновцев, живыми мало кого оставляли. Мы им крепко на хвост давили, вот они и отыгрывались.

— Больше никого из пленных не тронули?

— Снайпера еще расстреляли. Беги, кричат! Он не хотел бежать, а его штыками в спину бьют. Побежал… В затылок как долбанут, аж глаз вылетел. Из его же собственной винтовки убили.

— Вы пленных тоже по головке не гладили?

— По-разному. Кого в штаб отправляли, а кого и на месте шлепали.

— Не похож ты на омоновца.

— Поэтому и выжил. Хожу и слюни под дурака пускаю. Меньше вопросов. Рядовой Иванов, кашу и портянки возил. Контуженный, ничего не помню. Ты вот все допытывался, откуда я, а мне такие вопросы ни к чему были. Хотя Лагута про меня знал. Мы с ним еще осенью бежать хотели.

— Мне, значит, не доверял?

— Значит, нет. Болтанул бы где-нибудь, и мне крышка.

— А Лагута бы не болтанул?

— Нет. Иван другой по жизни.

Олег забыл добавить слово «был», потому что Иван Лагута сутки уже был мертв. И мы еще к этому не привыкли. Но почему? Иван другой? Какая между нами разница? Мы вместе сидели за проволокой, горбатились на хозяина и жрали одну баланду.

— Чем же я хуже Ивана? — угрюмо спросил я.

— Трудно объяснить. Ну, Иван, он по жизни твердый… Стержень имел. Воевал, в армии сколько лет служил. Он понимал людей.

— А я?

— Ты, конечно, тоже всякого хватил. Но у тебя жизнь другая была. В миллионерах ходил. Сладко жрал, на Канары летал. От дури жену пришил. Небось, в Москве и не догадывался, что людей в клетках, словно быдло держат. И телевизор не включал, когда в ростовских холодильниках ошметки мертвецов показывали.

— Включал, — с вызовом крикнул я. — Чего ты себя в грудь кулаком барабанишь?

— Да потому что тошно. В одном месте людей мордуют, глотки, как баранам, режут, а у вас там всякие сволочи на иномарках раскатывают да от жира лопаются. Из твоих друзей кто-нибудь в Чечне воевал? Кто-нибудь, как я, в рабах три года ходил? Идиотом, дурачком притворялся. Фамилию настоящую боялся болтануть. Не дай Бог, узнают, что я лейтенантом в ОМОНе служил. На куски изрежут.

— Ты не больно-то вытыкивайся, герой! Я здесь тоже в таких же рабах ходил.

— А дальше? Если живыми выберемся, тебя, небось, адвокаты мгновенно выкупят. Полетишь опять на Канары, мозоли на пятках залечивать.

— Дались тебе эти Канары! Никто меня не выкупит. Хорошо, если не ухлопают.

— А могут?

— Могут, если тесть жив.

Олег, немного смягчаясь, протянул мне половину цигарки.

— Расскажи, чего там у вас в миллионерской семье случилось? — простодушно спросил Олег. — Интересно…

Олег, худой, белобрысый, совсем не похожий на омоновца, с любопытством смотрел на меня. И я стал неторопливо рассказывать. Уже укладываясь на жестких дубовых ветках спать, я спросил:

— Фамилия-то твоя настоящая какая? Или большой секрет?

— Какие секреты? Сотников. Олег Николаевич Сотников. Город Саратов, отряд милиции особого назначения. Если живыми выберемся, черкнешь. Чтобы жена, родители знали…

— Дети-то есть?

— Сыну тогда еще не было года, когда я в Чечню уезжал. Не узнает сейчас…

— Узнает, лишь бы живыми добраться.

Ночевка в горах, даже в конце апреля, когда вовсю зеленеет трава, а днем можно ходить в одной майке — штука тяжелая. Уже к полуночи трава и дубовые ветки, на которых мы лежали, стали насквозь мокрыми от росы.

Я проснулся и полез разводить погасший костер. Зубы лязгали от холода, а сырые ветки никак не хотели гореть. Наконец застрелял, зашипел огонь. Олег тоже полез к костру. Огонь для нас — штука опасная. Лес редкий, и отблески видны далеко. Если мы не поспим хотя бы часа четыре, то завтра далеко не уйдем.

К рассвету снова пополз туман. Мы просыпались от холода каждые полчаса, снова подбрасывали ветки и двигались ближе к огню. У меня прогорел рукав бушлата. Я долго тушил тлевшую вату, потом понял, что больше заснуть не смогу, и повесил котелок — кипятить чай.

Мы шли, держа направление на северо-восток. Поднявшись на очередной гребень, увидели внизу равнину. В нескольких направлениях ее пересекали дороги, а возле пруда разбросался довольно большой поселок. Значит, придется делать крюк.

Следующие три дня мало чем отличались друг от друга. Мы двигались, обходя стороной поселки и встретившихся на пути людей. Возле дорог, пересекавших наш путь, останавливались и, убедившись, что поблизости нет машин, бежали вперед. Несколько раз видели вооруженных людей в камуфляже. Кто они такие, мы не знали. Боевики, милиция, охранники из колонии, искавшие нас? Не все ли равно?

Кавказ жил своей жизнью. Здесь шла война, о которой нигде не писали. Хозяйская дочь Надия иногда приносила мне газеты, случайно оказавшиеся в доме. Газеты огромными буквами жалели, что в России прекращается показ мыльной мелодрамы «Санта-Барбара». Фирма «Бум-Буль-Дан» выбросила на экраны новую звезду рекламы Милую Милу. Газеты много писали о Югославии. Крошечная заметка извещала о расстреле в Ставрополе четырех русских милиционеров.

Про эту войну я не читал. На узкой горной дороге мы видели следы недавнего боя. На обочине стояли два сгоревших бронетранспортера. Еще один, разорванный пополам, без башни и колес, валялся внизу под кручей, вместе с обломками еще какой-то техники. Тяжелый танк, покрытый как панцирем пластинами керамической брони, уткнулся стволом пушки в землю. Броня его не спасла. Машина полностью сгорела. Размотанная левая гусеница блестящей лентой тянулась следом. Я заглянул в башенный люк. Из темноты несло запахом гари.

— Кто с кем воевал? — спросил я.

— Бог его знает, — пожал плечами Олег. — Может, наших из засады расшлепали, а может, горцы между собой. В Абхазии за полгода шестьдесят тысяч угробили. Про них кто-нибудь помнит? Многие и не знают, что такая война была. А здесь всего-навсего рота накрылась. Мелочевка!

За эти дни мы видели везде еще несколько раз на обочинах дорог сгоревшие машины. Недалеко от перевернувшегося грузовика ЗИЛ-131 я увидел прилепившийся к скале памятник-пирамиду. Когда-то там были две фотографии, сейчас они были вмяты в железо и разорваны в клочья пулями.

— Славянам памятник, — сказал Олег. — В засаду грузовик попал. Славян не хотели оставлять в покое и после смерти. Пирамидку издырявили, как решето. От звезды на верхушке осталась лишь нижняя половинка. Еще я разобрал год рождения одного из погибших — 1979. Господи, совсем еще мальчишка!

За последние годы я увидел образ совсем другой страны. Москва, которая не верит слезам, с ее сытостью и сверканием рекламы, была всего лишь ширмой. За ней пряталась изнанка, совсем другой мир, в котором людей продавали, как скот, убивали, закапывали на свалке рядом с дохлыми овцами и никому до этого нет дела. Когда-то мне тоже было наплевать на этих людей. Теперь я превратился в одного из них.

— Эй, русские, не дергаться! — скомандовали нам. — Стреляю!

Я и не думал дергаться. Прямо в лицо мне смотрел ствол автомата.

Глава 9

Мы вляпались до глупости просто. Увидели стадо овец и взяли, как обычно, в сторону. Собирались обойти их лесом. Но в той стороне оказался и пастух. Может, отдыхал в тени, а может, гнался за нами. Мы столкнулись лоб в лоб, и главным аргументом стал автомат, который пастух держал у пояса.

— Сидеть! — как послушным собакам, подал он нам следующую команду.

И мы сели, не задавая никаких вопросов.

— Ича! — крикнул пастух и, чтобы его лучше услышали, дал вверх короткую очередь.

Звук автоматных выстрелов похож на рвущееся полотно. Тр-р-р!

Оторвали кусок нам на саван. Тр-р-р! И мы трупы. Пальцы, сжимавшие автомат, были тонкими и грязными. Я уставился на них завороженный, от них зависела моя жизнь.

Пастуху было лет двадцать. Высокого роста, худой, он напряженно следил за нами. Наверное, он еще не привык целиться в людей, а может, боялся нас. Через несколько минут появился его напарник — Ича. Такой же мальчишка, только на голову ниже, плотный, обросший короткой черной бородой. Бородач держал наготове автоматическую винтовку с тонким блестящим отводом и дырчатым кожухом. Видимо, он был старшим, а может, привык брать инициативу в свои руки.

— Кто такие?

За нас двоих отвечал Сотников, как более опытный. Он торопливо рассказал, что мы работали на хозяина, а теперь работы нет и мы возвращаемся домой. Говорил он складно, сыпал названиями сел, именами горцев, половину фраз произносил на их языке. Но звучало неправдоподобно. Дожидайся, отпустит нас добрый хозяин! Была бы шея, а хомут всегда припасен. Чего-чего, а тяжелая работа для русских найдется везде. Кем бы мы ни были и что бы ни говорили, эти два пастуха нас все равно не отпустят. Если за нами числятся грехи, нам отрежут головы. А нет грехов — зачислят в чью-то собственность!

— Брешешь, свинья! — порадовал нас знанием русского языка бородатый джигит Ича.

— Чего нам брехать? — угрюмо отозвался Олег. — У нас на мордах все написано. Отпустите, ребята, мы никому ничего плохого не сделали.

— А кто твой морда резал?

— Это давно, в драке. Ну, отпустите, пожалуйста. Откупиться нечем, хотите, бушлаты забирайте. Богу за вас будем молиться.

— Ваш Бог ничего не стоит, — подал голос худой пастух с автоматом. — Он от вас отвернулся.

— Может, и так, но матери у нас есть! Ради них отпустите. Ждут же нас…

Из рассеченного глаза Олега вытекла слеза. Наверное, он пустил ее не специально, у него часто слезился глаз. Дети-джигиты громко спорили между собой. Вначале я подумал, что один хочет отпустить, а второй — против. Потом оказалось, что они спорят из-за того, кому вести нас в деревню. Рвался худой, с автоматом, покрасоваться перед девками, но Ича доказал, что вести должен он.

Нам по очереди связали за спиной руки капроновой веревкой. Вязал худой, а Ича держал нас под прицелом. Заодно обыскали. У Олега отобрали бушлат и самодельный нож. Мешок и старый гнутый котелок оставили. У меня поживиться было нечем, кроме коробки спичек. Бушлат был рваный и прожженный на костре. С досады худой пнул меня сапогом по кобчику. Я подскочил и вскрикнул от боли. Худому это понравилось. Он засмеялся и пнул для компании Олега, потом приказал вставать.

Мы шли вверх по склону. Сотников — впереди, я — за ним. Ича, сосредоточенный и мрачный, шагал сзади. Нас уже предупредили, что если вздумаем прыгнуть, то сразу получим по мозгам.

— Двадцать патронов на магазин, — путая предлоги и падежи, объяснил Ича. — Пули спиленные. Мозги на деревьях висеть будут.

Я не знал, что такое спиленные пули, но догадался, что штука хреновая. Невольно посмотрел на дерево, мимо которого проходили. Это была дикая яблоня. Она только-только выпустила бутончики молодых светло-салатных листьев. Трава искрилась крупными каплями еще не высохшей росы, а над лугом струилось марево. Парила под ярким солнцем влажная весенняя земля, и от всей этой веселой картины становилось еще тоскливее. Сейчас приведут и затолкают в подвал, потом начнут допрашивать, наверное, бить, а через пару дней я окажусь в колонии. В лучшем случае. А в худшем — один Бог знает, что с нами будет. Тот, который отвернулся.

Вдруг докопаются, что Олег Сотников воевал в ОМОНе? Тогда и мне не поздоровится. Удивительно, почему я раньше этого не боялся. Наверное, не понимал. А сейчас сообразил и впервые пожалел, что захватил с собой Олега. Мне они ничего не сделают. Ну, изобьют, вернут в зону или даже продадут. Убивать-то не станут. А вместе с Сотниковым могут и прирезать. Убежал бы он, что ли…

— Слушай, браток, отпусти ты нас, — взмолился я. — Ну, зачем мы тебе нужны?

Ича шагал не спеша, разбрасывая в стороны короткие ноги в тяжелых армейских ботинках. Заграничная винтовка висела на правом плече, стволом вперед. Ответил через минуту, сделав знак, чтобы я шел, не останавливаясь.

— Проверим, старики решат… ходят всякие, документ нету, воруют… — Он нес что-то еще, а Сотников, обернувшись ко мне, бормотал сквозь зубы: «Говори, говори с ним…». Кисти его рук лихорадочно ворочались. Прикрываясь мной, он пытался ослабить, растянуть веревку. Бесполезно! Но я добросовестно отвлекал нашего конвоира.

— Мы не воруем. Работаем, дома строим. Где платят деньги, там и строим.

— Правильно, — кивал головой Ича. — Работать надо.

— А ты где так хорошо научился говорить по-русски? — спросил я.

— Ростов жил. Ваших девок трахал… Русские бабы — проститутки! Деньги плати, веди куда хочешь…

Бородатый сопляк Ича зря так оскорблял наших женщин. Олег, маленький, жилистый, с визгом летел на горца. Ича был вдвое шире Олега и наверняка сильнее физически. Но Сотников не зря служил в ОМОНе. С маху вцепившись в винтовку, он выдернул ее из рук Ичи. Бородач растерялся лишь на секунду и тут же бросился на Олега, который возился с затвором и никак не мог его передернуть.

— Отдай!

Возглас прозвучал почти по-детски. Отдай мою игрушку… Но дрался Ича совсем не по-детски. Лобастый, крепко сбитый горец одной рукой схватил винтовку за ствол, а второй ударил Олега в челюсть. Еще раз. Омоновец покачнулся, но винтовку из рук не выпустил. Я подбежал и ударил Ичу ногой в бок. Руки у меня были связаны за спиной, и удар получился слабый. Ича крутнулся, уходя от меня и подставляя Сотникова. Теперь он выкручивал винтовку обеими руками. Если выдернет — нам конец! Своим оружием горцы владеют отлично. Передернуть затвор или сбросить предохранитель для него секундное дело.

Олег вдруг выпустил винтовку. Ича, изо всех сил тянувший ее к себе, не удержал равновесия и повалился на спину. Сотников прыгнул и вцепился пальцами ему в горло. Ича, не бросая винтовки, попытался встать. Олег висел на нем, как клещ, продолжая душить. Бородач захрипел и, отбросив винтовку, попытался отодрать Сотникова. Я впервые видел драку, исход которой означал смерть. Ича, багровый от натуги, с выпученными глазами, бился всем телом и выдирал душившие его руки. Олега подбрасывало, как мячик. От натуги лопнули по шву штаны.

— Су-у-ука, — рычал Олег на одной ноте.

Я наконец сообразил, что надо помочь омоновцу, и, примерившись, пнул Ичу в голову. Олег сидел на бородаче, как наездник. Руки горца разжались. Стало страшно, на глазах у меня убивали человека.

— Олег, не надо!

— Су-у-ука…

— Ты его убьешь, хватит!

Сотников наконец разжал пальцы и встал. Его покачивало, как пьяного. Он пошарил по карманам, разыскивая табак, который кончился еще вчера. Потом сообразил, что я еще связан, и, выдернув из-за пояса Ичи нож, перерезал веревки.

— Сучата! Связать как следует не сумели.

Он обыскал карманы мертвого бородача. Запасной магазин к винтовке, зажигалка, начатая пачка «Примы», колода карт. Мы закурили. Ича лежал, разбросав руки. Глаза были открыты, нижняя челюсть отвисла, между зубами торчал язык.

— Хотел разбогатеть, паскуда, — Сотников кивнул на труп. — Отец, мол, обоих в Чечню продаст, машину новую купим. Ты им особенно понравился. Мужик, говорят, здоровый, за него хорошо заплатят. А перед продажей трахнем.

Я так и не понял, или Сотников надо мной зло подсмеивался, или говорил правду. Олег поднял винтовку, осмотрел ее и отщелкнул магазин.

— Бельгийская, системы «фал». У нее предохранитель слева, а я забыл… провозился. Ножны у этого урода отстегни.

Я долго возился с поясом, стараясь не касаться мертвого, еще теплого тела. Наконец выдернул самодельные кожаные ножны.

— Ну, все, сматываемся, — закидывая винтовку за плечо, сказал Олег. Ему, наверное, что-то не понравилось в моих глазах. Он с вызовом сплюнул под ноги. — А ты как думал? Война, она всегда дерьмом пахнет.

Мы шли быстро, почти бежали. Я понимал, что теперь за нами начнется настоящая охота и пощады ждать нечего. Лучше не думать, что с нами сделают, если поймают живыми!

— Часов двенадцать у нас в запасе есть, — на ходу рассуждал Сотников. — Длинный овец не бросит. Вечером вернется в деревню, тогда и начнут искать. Ичу, нас с тобой…

Мы шли сутки, почти не останавливаясь. Даже ночью, рискуя переломать ноги. Перед рассветом прикорнули, не разжигая костра, и снова зашагали дальше. В желудках урчало от голода и выпитой воды. Я принялся жевать щавель, еще какую-то траву. Рот наполнился горькой слюной. К горлу вдруг подступила тошнота, и меня вырвало зеленью. Олег покачал головой, выругался:

— Не тащи в пасть всякую гадость. Потерпеть не можешь?

— Могу.

— Вчера утром рис ели. Человек трое суток без еды запросто прошагает. Ну что, идем?

— Полежать бы с часок.

— Нельзя.

Я сидел, привалившись спиной к нагретому солнцем камню. После приступа рвоты накатила слабость. Глаза слипались, хотелось спать. Олег внимательно посмотрел на меня. Наверное, он понял, что поднимать меня бесполезное дело.

— Ладно, поспи. Я схожу в деревню, надо раздобыть еды.

— Может, вместе? — безразлично предложил я.

— Нет, я один.

Я мгновенно уснул. Не услышал даже, когда вернулся Сотников. В котелке кипела вода, а Олег резал какие-то куски. Траву покрывали белые перья и пух.

— Утку поймал. Жирная сволочь! Сейчас суп сварим. При виде мяса у меня, как у собаки, потекла слюна. Но Олег мяса мне не дал.

— Пей жижу. Мясо потом, а то опять вырвет, — с минуту он наблюдал, как я, обжигаясь, хлебаю горячий бульон, затем проговорил:

— Ты вот что. Больше сопли не развешивай, а то оба загнемся. Мужик ты или нет?

— Ладно.

— Еще пару дней, и мы дома. Я не затем в плену три года парился, чтобы у порога сдохнуть. Меня сын ждет…

Но пары дней не получилось. На следующее утро Сотникова ранили, и шансов выбраться из лабиринта чужих гор у нас почти не осталось.

Мы пересекли дорогу и шли наискось по склону.

— Эй, стойте! — закричали сзади.

К нам бежали три человека в камуфляжных куртках. За поворотом стояла легковая машина, а около нее маячил еще один. Мы тоже побежали — и сразу же вслед застучали автоматы. Расстояние для прицельной стрельбы было слишком велико, метров пятьсот. Пули долетали до нас с большим разбросом, но их было много. Люди, гнавшиеся за нами, патронов не жалели.

Лес на этой стороне склона отсутствовал. Торчали редкие кривые сосны и островки дикой вишни. Прятаться от пуль было негде. Жуткое ощущение беззащитности. Сейчас одна из пуль шмякнет в спину, и все! Я оглянулся. Трое брали нас в полукольцо, и кажется, приближались. Пуля отрикошетила от камня шагах в пяти от меня и с воем ушла в небо. Сотников показал рукой направление.

— Беги туда. Жди меня на гребне…

Сам он, прячась за обкатанным серым валуном, пристраивал винтовку. Выстрелы били сухо и отрывисто. Я, задыхаясь, бежал вверх. Кажется, в меня не стреляли. Наверное, все трое лупили в омоновца. Я оглянулся. Олег, пригибаясь, бежал к следующему камню. Снова хлопки одиночных выстрелов. Трое внизу залегли. Я побежал дальше. Вот он гребень! Вслед ударила запоздалая очередь, пули прошли высоко над головой. Я присел, пополз на четвереньках, затем снова поднялся.

Ни Олега, ни преследователей я уже не видел. Я миновал гребень и спускался по склону. Деревьев здесь было больше. Они росли поодиночке, кучками, а в километре внизу смыкались в сплошную полосу. Лес заполнял седловину между двумя хребтами и тянулся с севера на юг. Только бы добраться до леса! А там буду шагать день и ночь, пока не выйду на равнину.

Я бежал, забыв про Олега. Стреляют там или нет, я не слышал, — мешало собственное тяжелое дыхание и стук в висках. На краю леса я все же остановился. Остановился вопреки голосу, толкавшему меня вперед! Беги! Те люди заняты Сотниковым, им не до тебя. Олег убил пастуха, в живых его не оставят. Исчезай, пока они стреляют друг в друга…

Мне не хватало какого-то толчка, чтобы кинуться в лес. Я продолжал стоять. А вдруг Олега убили?

И в этот момент я увидел Сотникова. Маленький омоновец катился вниз, держа перед собой винтовку.

— Олег, сюда!

Он был без бушлата, а правый рукав слипся от крови.

— Одного я уделал, — задыхаясь от бега, сказал Олег. — Патронов жалко мало.

— Ранили? — показал я на руку.

— Ерунда. Зацепили. Главное, ноги целые. Все, пошли. Сотников не повернул, как я ожидал, на север. Мы торопливо уходили на юг, в глубину гор. Часа через два остановились перевести дыхание.

— Сделаем крюк, запутаем следы, если сумеем. Жутковато было? — спросил он.

— Нормально!

— И я говорю, что нормально. Так удирал, что аж бушлат бросил. Глянь, что с рукой?

Рана действительно оказалась неглубокой, но крови вытекло много.

Пуля вырвала клок мяса повыше локтя. Предплечье и кисть были покрыты толстой коркой запекшейся крови. Сотников осторожно опустил рукав.

— Вроде засохло, трогать не будем. Вечером обработаем. — Отсоединил магазин и выщелкнул оставшиеся патроны. — Пять штук, шестой в стволе. Сейчас мы его достанем. — Сотников передернул затвор и подобрал с земли выпавший патрон. — Заряжается эта штука вот так… предохранитель флажковый. Попробуй. Я добросовестно подвигал затвором и предохранителем.

— Винтовка хорошая, хоть и старая. Прицельность — шестьсот метров. Смотри, автоматику с одиночными не перепутай. Здесь буква «а», не ошибешься. Ставь только на одиночные, понял?

— Понял.

— А вот это спиленные патроны, посмотри. Я повертел в пальцах два винтовочных патрона со спиленными на полсантиметра головками, сквозь которые виднелся свинец.

— Когда попадет в тело, разворачивается цветком и кромсает все, как разрывная. Вот мы их и зарядим в магазин первыми.

Небо затянуло облаками. Пошел мелкий дождь, и сразу стало холодно, шагали до темноты. Кое-как разожгли костер, вскипятили воды и промыли рану. Перевязали ее разорванной на полоски майкой. Полоски Олег прокипятил в котелке, а затем на них помочился.

— Дезинфекция, — морщась, усмехнулся он. — Лучше бы, конечно, спирту. И на рану и внутрь…

Эту ночь мы почти не спали. То прекращался, то снова начинал идти дождь. Костер без конца гас. Мы лежали на куче лапника, тесно прижавшись друг к другу. Сверху накрылись моим бушлатом. Сотников ворочался и кряхтел от боли, вставал, подкладывал ветки в костер. Я тоже садился ближе к огню. Мы шли бы и ночью, но в полной темноте был слишком велик риск сломать шею или ноги.

— Скорее бы рассвет, — лязгнул зубами Олег. — Дождь чертов!

— Зато собаки след не возьмут.

— Какие тут на хрен собаки! В селах есть охотники, они по следу лучше легавой идут.

— И в дождь?

— Наверное.

Олег немного подумал и, чтобы успокоить меня, добавил, что хороших следопытов мало. Еще меньше, чем собак-ищеек.

Едва рассвело, мы снова зашагали дальше. Часа через два увидели внизу под горой кошару. Олег долго наблюдал, примеривался, наконец решился.

— Сиди здесь. Надо идти за жратвой. Может, одежонку раздобуду.

— Вместе пойдем.

— Нет уж. Пока рука позволяет, сбегаю один. Меньше шума.

Я остался ждать, спрятавшись от дождя под сосной. Сотников снова не взял меня. Почему?

Сотников вернулся часа через два, одетый в драную телогрейку, испачканную мазутом и блестевшую, как кирза.

— Ничего одежка? — похвастался он.

— На помойке, что ль, нашел?

— Почти. Зато, смотри, чего еще принес. Олег выложил из мешка две серые лепешки, небольшой кругляш сыра и пластмассовую бутылочку из-под кока-колы.

— Чача… Еще кукуруза и мешочек фасоли. Всего понемногу отсыпал, чтобы не заметили. Там летняя кошара, пастухи ушли, вот я немного и попользовался. В доме две хорошие куртки висели, но брать я не рискнул. Захватил эту телогрейку, она в кладовке валялась. Авось, не спохватятся.

Мы съели на двоих половинку лепешки и по ломтю сыра.

— Чачу вечером попробуем, — сказал Олег. — Сейчас нельзя, ослабеем.

Идти долго в тот день мы не смогли. У Сотникова все сильнее болела рана. Правая рука уже не сгибалась в локте, и я забрал у него винтовку. Олег двигался, как автомат, прижимая руку к груди и баюкая ее другой рукой. Походка у него сделалась вихляющая, он словно падал вперед и никак не мог упасть. Олег что-то непрерывно бормотал под нос, а глаза смотрели затравленно и отрешенно. И все же Сотников шагал.

— Бери левее, — сказал Олег.

— Там скалы и речка. Не пройдем.

— Шагай, — простонал он. — Мать твою…

Позже я сообразил, что Олег, как раненое животное, ищет нору, в которой можно отлежаться и зализать рану. Мы брели вверх по течению узкого бурлящего ручья. Омоновец показал мне дыру в скале.

— Иди глянь.

Я вскарабкался на камень и, пригнувшись, полез смотреть.

— Глубокая, метра четыре, — сообщил я. — На полу мусор всякий, даже трава.

— Не пойдет, — оглянувшись по сторонам, прошептал Сотников. — Дыру издалека видно.

Мы снова карабкались по камням. Наконец нашли подходящее, по мнению омоновца, убежище. Это была расщелина, шириной метра два, уходящая в глубь скалы. Темно-серый, с красноватыми прожилками камень сочился каплями влаги. У входа дождевая вода сбегала вниз целой струей, но внутри расщелины было почти сухо. Сырость — не в счет. Уже в темноте мы сгребли в кучу прелые листья, лохмотья травы и заснули, прижавшись друг к другу. Костер развести не смогли. Снаружи продолжал идти дождь, и стояла сплошная темнота.

Кажется, Сотников опять не спал. Едва рассвело, он толкнул меня:

— Саня, помоги фуфайку снять. С рукой какая-то ерунда. Я стащил его кирзовую фуфайку и старую армейскую гимнастерку. На месте раны вздулась опухоль размером с кулак.

— Слушай, иди собирай дрова, — облизывая сохнущие губы, сказал Олег. — Я скажу, что надо делать дальше.

Я нагрел в котелке воды, прокипятил тряпки, затем осторожно промыл руку. На все это ушел целый час. Сотников нетерпеливо подгонял:

— Прокали нож. Над углями, чтобы без копоти. Резать не боишься?

— Нет, — огрызнулся я.

— Протри лезвие чачей…

— Сиди молча, я знаю, что делать.

Вчера мы выпили граммов по сто крепкой, отдающей фруктами чачи. Зря! Я взболтнул оставшуюся в бутылочке жидкость. Ладно, на операцию хватит. Протер лезвие, положил руку Олега на свернутую фуфайку.

— Терпи! Главное, руку не выдергивай.

— Терплю… выпить бы… А-а-а!

Я давил из надреза гной и черную густую кровь. Сотников поскуливал и матерился, но руку не выдергивал. Я смахнул со лба пот и поглядел на Олега. Глаза у него закатились, губы вздрагивали, а лицо сделалось белым как бумага. Я понял, он теряет сознание.

— Олег!

— Сейчас… давай передохнем.

Через десяток минут я все же закончил операцию и туго перетянул руку все теми же полосками майки. Сотников уснул, словно провалился, и спал до самого вечера. Я сварил два початка кукурузы, но есть Олег не стал, только выпил глоток горячего отвара.

Ночью он без конца просыпался, бредил, а я сидел возле костра и тоже не мог уснуть. В голову лезли всякие мысли, и главной была одна — надо уходить. До Терека всего ничего, а там мы в безопасности. Здесь в этой сырой дыре оставаться больше нельзя. Без еды и от холода окончательно ослабеем, да и не дадут нам долго просидеть. Не сегодня-завтра наше убежище все равно обнаружат…

Глава 10

Опухоль на руке спала. Можно сказать, что операция прошла удачно, но, как я и думал, идти Сотников не мог. Слишком ослабел. Попробовал подняться и тут же сел.

— Во, черт! Давай перекусим, отдышусь и пойдем.

Сгрызли на двоих вареный кукурузный початок, запили его слегка подсоленным отваром, но сил Олегу это не прибавило. Он лежал на телогрейке у входа и о чем-то думал. Дождь прекратился, и в просветы облаков выглядывало солнце. Вход в пещеру загораживала скала, торчавшая метрах в сорока от нас. И оттого, что видимость была ограничена, меня не оставляло ощущение, что из-за скалы сейчас выскочат люди, и мы окажемся в ловушке. Сотников пошевелил пальцами правой руки.

— Двигаются… — с минуту помолчал и отрывисто заговорил: — Дело такое. День-два мне надо отлежаться. Кровь потерял и воспаление. Поэтому ослабел. Слышишь?

— Слышу.

— Лежать и ждать — хуже нет. Но другого выхода не вижу, — Олег закрыл глаза. Собственные слова его утомили. Он опять провалился в забытье. Я думал о том, что, может, лучше мне идти дальше одному. А потом я приведу сюда людей. Каких людей? Ну, солдат или милицию. Я же не брошу раненого товарища… Через сколько дней ты вернешься? Через три, пять? За это время он загнется от холода. А что, лучше подыхать двоим? Я сидел, выщелкивая и вновь вставляя верхний патрон в винтовочный магазин. Ждал, пока очнется Олег.

— И жрать что-то надо, — медленно проговорил он. — Что там у нас осталось?

— Кукурузы два початка и половинка лепешки.

— Тебе надо идти к пастухам. Помнишь ту кошару, куда я ходил?

— Помню. До нее километров пять.

— Примерно так. Там живут двое пастухов, они почти все время вместе находятся на пастбище. Днем в доме обычно никого нет. Потихоньку влезь и отсыпь из продуктов всего понемногу, чтобы не заметили.

— Соображу.

— Возьми с собой винтовку. Стреляй только в крайнем случае.

Я собрался. Олег смотрел на меня. Из рассеченного глаза вытекла слеза.

— Ты меня не бросишь?

— Конечно, нет.

— Страх — хреновая штука. Вьет из человека веревки. Ты хочешь поступить как надо, а ноги несут тебя прочь. Поклянись на хлебе, что не бросишь меня …или пристрели.

— Ты что, с ума сошел?

Олег Сотников, битый и стреляный омоновский лейтенант, не верил мне до конца.

— Разломи хлеб пополам и съешь свой кусок, — пошевелил губами Олег. — А я съем свой. Это самая страшная клятва в горах. Если ты ее нарушишь, тебе на этом свете места уже не останется. Будешь бродить по подземному лабиринту… до страшного суда.

Разломив пополам остатки серой лепешки, я вложил кусок в горячую ладонь Олега. Он сжал ее и снова закрыл глаза. Я подождал несколько минут и положил свой кусок в изголовье вместе с двумя початками кукурузы. Рядом положил винтовку и зажигалку. Больше я сделать для него ничего не мог и торопливо выбрался из пещеры.

Теплый ветер уже высушил камни, над речкой стоял редкий туман. Я разулся, перешел ее вброд и, снова обувшись, зашагал вниз по склону. Ручей сделал очередную петлю и дальше срывался небольшим водопадом, над которым переливалась небольшая радуга.

Я увидел двоих людей в камуфляже совсем близко. Они обязательно услышали бы меня, если бы не шум водопада.

До них было метров двадцать. Они сидели на камне, видимо, отдыхая, и о чем-то разговаривали друг с другом. Камуфляж — рабочая одежда Кавказа, ничего не говорила, кто они такие. Оба были бородатые, один держал на коленях автомат. Вот и все, что я мог увидеть.

Я ждал. Водопад гремел, разбрызгивая струи и капли воды. Радуга, мерцая, по-прежнему висела над россыпью брызг. Оба бородача поднялись. У второго тоже оказался автомат. Они шагали вверх, туда, откуда пришел я. Что им понадобилось здесь, среди голых скал, где нет жилья и людей? Ищут нас?

Склон был широкий, кроме того, путь им преграждала большая скала. Они исчезли за ней, и я мог бежать вниз. Но я зашагал вверх. Пригибаясь, сжимая в правой руке нож. Я их обогнал и через десяток минут был снова в пещере. Олег по-прежнему спал.

Я поднял винтовку и потянул затвор. Желтый патрон с подпиленной пулей скользнул в патронник. Патронов шесть, а тех только двое. Я их уделаю, если они сунутся к нам. Пусть попробуют… А скорее всего, они уделают нас. Ладно, посмотрим, паскуды! Но глотку под ваши ножи мы не подставим!

Дрожа от возбуждения, я нашарил на мешковине кусок лепешки и стал медленно есть. Хлеб был жесткий и совершенно безвкусный. Но я жевал, и крошки сыпались мне на колени.

— Летчик где-то здесь. Самолет упал вон там, — вдруг услышал я голос. Наш, русский!.. Наши!

Я рванулся к выходу и тут же приостановился. Снова в колонию?.. А Олег? Его ждут жена и сын!

— Ребята! — крикнул я во все горло…

Владимир Першанин. ЗАСАДА

Водитель грузового «Вольво» останавливаться не собирался. Он рассчитывал прорваться к посту ГАИ, до которого оставалось минут десять хода. Тяжелый контейнеровоз несся со скоростью сто тридцать километров, не давая вырваться вперед светло-серой «девятке». Из открытого окна машины, высунувшись по грудь, что-то кричал водителю человек в вязаной маске, закрывающей лицо. Еще одна машина, белая «Нива», подстраховывая «девятку», шла позади.

Шоферу, сидевшему за рулем «Вольво», было лет тридцать пять. Дальнобойщиком он работал давно. Знал, где и кому надо платить дань на трассе, и воспринимал это спокойно. Две машины, преследовавшие «Вольво», ему не нравились. По некоторым признакам он догадывался, что люди в масках могут не ограничиться обычным сбором дани. И сам участок трассы, глухой, проходящий через лес, нагонял тревожные мысли. Тормознут, отгонят за деревья, и ни одна душа не увидит, что там с ним будут делать. Лес вот-вот кончится, снова пойдет степь. На открытом месте как-то спокойнее, а там всего ничего до будки ГАИ. Эх, ребята, прокатились бы вы навстречу, проявили бдительность! Так ведь не догадаются…

— Миша, останови! — взмолился второй человек, сидевший в кабине «Вольво». — У них автомат.

Это был представитель фирмы, сопровождавший груз. Пожилой, уже за шестьдесят, он расширенными от страха глазами следил за «девяткой», набитой крепкими молодыми ребятами в масках. Все происходило как в самом настоящем боевике.

— Козлы, а ну, тормозите! Сейчас сделаю из вас решето вместе с кабиной! — донеслось из «девятки».

Шофер Миша уже и сам с тоской понял, что останавливаться придется. Короткая очередь ударила поверх кабины. Еще одна… Экспедитор, втянув голову в плечи, двигался дальше от окна. Водитель, выругавшись, стал сбрасывать газ.

Как он и думал, контейнеровоз отогнали метров на двести в лес, а его вместе с экспедитором поставили лицом к кабине, приказав не шевелиться.

— Что везете? — спросили за спиной.

— Компьютеры, телевизоры, магнитофоны, — стал перечислять экспедитор.

Голос срывался, слова звучали невнятно и шепеляво — схватило сердце. Боль в груди сковывала дыхание, кончики пальцев покалывало словно электрическим током. Года три назад экспедитор перенес инфаркт. Последнее время сердце не беспокоило, но вот сейчас страх, пульсируя во всем теле, снова сдавливал грудь острой болью.

— Компьютеры, телевизоры, — задыхаясь, повторил он, боясь, что его не расслышали и могут ударить.

Но экспедитора услышали, а ударили шофера. Носком ботинка в коленную чашечку. Водитель, вскрикнув, свалился на землю. Его с силой пнули еще два раза, в бок. Согнувшись в дугу, шофер тяжело ворочался, зажимая ладонью живот. На губах пузырилась зеленая пена, видимо, удары пришлись в печень. Тот, который его бил, наклонился и, улыбаясь сквозь прорезь вязаной маски, спросил:

— В догонялки решил поиграть?

Судя по голосу, ему было лет двадцать пять. Среднего роста, массивный в плечах и груди, он держал стволом вниз автомат АК-74 со складным прикладом. Тяжелый ботинок покачивался возле лица шофера. Ожидая очередного удара, который сломает, разобьет лицо, шофер закрыл глаза. Пригвожденный болью к земле, он был не в состоянии двигаться.

«Девятка» стояла в стороне. Двое, открыв заднюю дверь контейнера, вытаскивали и вскрывали картонные коробки. Проверив на выбор штук пять, снова заклеили коробки скотчем и оставили их здесь же у открытого контейнера. Четвертый из экипажа «девятки», с двуствольным обрезом в руке, стоял лицом к трассе, откуда доносился гул проезжавших машин.

Двое, которые потрошили ящики, подошли к кабине «Вольво». Старший из нападавших, перелистав протянутые ему путевые документы, отрывисто спросил экспедитора:

— Пункт назначения — Самара?

— Да.

— Когда вас там ждут?

— Завтра утром.

— Охрана у груза есть?

— Нет.

— Правильно, — согласился старший. — Не врешь. Мы вас долго пасли. А чего, хозяин на охране сэкономить решил?

— Не знаю.

— Седой ты уже, а дурак. Разве на охране экономят! А водила, дружок твой, в героя решил поиграть. Вот и получил. Да он никак обмочился? Ну ты, Ханенок, перестарался.

Старшему было под сорок. Лицо, как и у остальных, закрыто маской. Высокий, с крепкими жилистыми руками в замшевых перчатках, он говорил неторопливо, голос звучал слегка хрипловато. На поясе, под легкой курткой, висел в открытой кобуре австрийский автоматический пистолет «глок-18». Шофер смотрел на него снизу вверх, кусая губы. Он не был трусом и много чего насмотрелся, работая дальнобойщиком. Его не раз грабили, заставляли платить дань за проезд, однажды избили. Но здесь дело оборачивалось круче. Это были не рэкетиры, которые вытряхнут положенную долю налички и отпустят дальше.

Водитель попытался приподняться. Живот словно разодрало пополам режущей болью. Рот наполнился соленым и горьким. Он сплюнул и несколько секунд рассматривал буро-зеленое пятно слюны. «Печенку разбили, паскуды, — подумал он, — теперь кранты… кранты».

— За что людей гробить? — с усилием проговорил шофер. — Ну брали бы свои хреновы видики…

— Это ты, что ли, человек? — удивился Ханенок. — Ты лох, понял? Навоза кусок! Обгадился от страху, а туда же, в крутые! Гонки устроил…

Шофер выругался, с ненавистью глядя на расплывающуюся фигуру в маске. Он понял, что ни его, ни экспедитора живыми не выпустят.

Но в отличие от своего пожилого спутника шофер не ощущал в эти минуты страха. Страх заглушала мучительная жалость к семье, двум своим дочерям, младшей из которых послезавтра исполнится шесть лет. Почему так жестоко оборачивается жизнь? Ведь они не смогут без него…

Шофер не успел заметить, как один из группы, зайдя со спины, поднял над головой монтировку. Удар швырнул водителя лицом в траву, и все мгновенно оборвалось. Экспедитор успел сделать несколько шагов. Ему казалось, что он бежит все быстрее и догнать его не смогут. До асфальта, до людей всего сотня шагов. Ханенок настиг его двумя прыжками и, сбив с ног, набросил на шею кусок капронового шнура.

— Ерема, помоги ему!

Человек, который только что убил шофера, громоздкий и самый здоровенный из четверых, наступил ногой на отчаянно извивающегося экспедитора. Но Ханенок свое дело знал. Петля намертво сдавила горло. Экспедитор выгнулся всем телом и замер, только с полминуты еще передергивались пальцы на левой руке.

— Готов! — сказал Ханенок и стащил маску с потного плоского лица.

Опасаться было уже некого. Через час коробки с компьютерами и видеотехникой были перегружены в другой контейнеровоз, который тут же уехал. Ханенок вместе с Еремой втащили трупы в кабину «Вольво». Из груди водителя вырвался короткий шумный выдох. Оба на несколько секунд замерли от неожиданности.

— Ты его не добил, — сказал Ханенок.

— Да уж хрен тебе, — огрызнулся Ерема. — Я два раза не бью. Он — мертвец. Это воздух выходит. Здоровый, сволочь!

Продырявив ломиком бензобаки, они облили кабину соляркой и подожгли. Когда «девятка» выруливала на трассу, из-за деревьев валил густой дым. Горели солярка, масло, резина и то, что недавно было живой человеческой плотью.

Старший бригады (остальные называли его Мироном) закурил сигарету, задумчиво щелкая пальцем по обшивке. Он прикидывал, все ли следы уничтожены. Башмаки и кроссовки, в которые были обуты его люди, на всякий случай сожгли. Вечером прошел дождь, и на влажной земле могли остаться следы. Оружие, маски, перчатки перегрузили в «Ниву», за рулем которой сидел Вагиф, заместитель Мирона. Он вместе с Еремой двинул через степь в сторону города, минуя посты ГАИ. На окраине бригада снимала частный дом, где хранилось оружие, снаряжение и где они порой отсиживались после слишком шумной операции.

Сегодня тоже нашумели. Сначала не хотел останавливаться упрямый идиот, водитель «Вольво». Пришлось стрелять. Правда, трасса в тот момент оставалась пустой, и стрельбу вряд ли кто слышал. Была ли необходимость убивать этих двоих? Мирон не испытывал каких-либо переживаний. На два трупа больше, на два меньше — какая разница? Но убийство всегда тянуло за собой всплеск ментовской активности. Через полдня здесь начнется суматоха. Понаедет начальство, перекроют дороги. Ну и хрен с ними! Мирон выбросил окурок в открытое окно. Рисковать стоило! Кусок попался на редкость жирный — полный контейнер первоклассной электроники.

Фирма-поставщик понесла такие потери, что будет рыть землю, подключит все свои связи, и в милиции, и среди братвы. Свидетели — вещь слишком опасная, даже когда кажется, что принял все меры безопасности. Тот шофер-покойник, из упрямых и цепких мужиков, хоть и не видел лиц, смог бы наверняка узнать их по голосам и другим приметам. Мирон всегда чувствовал, кто из свидетелей может оказаться опасным, а кто ничего не запомнит от страха. Сегодняшние свидетели выглядели опасными, а добыча стоила двух трупов. Да и бригада встряхнется. А то начинает терять нюх…

Глава 1

Оранжевый КамАЗ, с металлическим контейнером-полуприцепом, внешне ничем не отличался от тысяч своих собратьев, колесивших по российским дорогам. Кабина была в меру ободрана, белая краска полуприцепа облупилась, а красные буквы, рекламирующие кока-колу («лучший напиток в мире!»), выгорели за долгие рейсы.

Экипаж КамАЗа состоял из трех человек. Обросший темной бородой плотный мужик лет под пятьдесят сидел справа. За рулем — спортивного вида парень, тоже обросший, но усы и бородка пожиже и светлей. Между ними сидела брюнетка с модной в прошлом сезоне рыжей прядью и ярко накрашенным красивым ртом. Зеленая майка-безрукавка обтягивала грудь, на пальцах поблескивали несколько дешевых перстней.

Экипаж как экипаж: два водителя и дорожная подруга, каких нередко возят с собой дальнобойщики. Но одно существенное отличие у КамАЗа имелось. Это была машина-ловушка с тремя сотрудниками милиции в кабине.

Машину подготовили и выпустили в рейс после серии вооруженных нападений и убийств на южных трассах России. Выпустили после долгих колебаний и обсуждений. Вначале затея с ловушкой показалась в верхах милиции несерьезной. Отдавало нафталинной бутафорией двадцатых годов с переодеваниями и наклеиваниями искусственных усов. А сейчас ведь эпоха анализа, точного расчета и спланированных мощных операций! Но никакие операции, рейды, оперативные мероприятия, проверки подозрительных автомашин на постах ГАИ результатов пока не дали. Вернее, результаты были: попадались мелкие группы, промышлявшие рэкетом и грабежами, курьеры, перевозящие наркотики и оружие, отыскали несколько краденых машин. Но выйти на след той банды не удавалось.

С легкой руки подполковника Земцова, старшего в машине-ловушке, банду и одновременно операцию по ее обезвреживанию окрестили «пятеркой». Опросы свидетелей показали, что в банде по меньшей мере пять человек. «Пятерку» узнавали по почерку. По нападениям, хорошо подготовленным и жестоким. Специалисты пытались вычислить ее путь, суммируя детали преступлений, немногие имевшиеся улики, прогнозируя дальнейшую деятельность в планах, разработанных с помощью умных компьютеров.

Сквозь частую гребенку прогнали ранее судимых и подозреваемых. Но сложившийся в стране беспредел расплодил такое количество криминала, что разгрести его было просто невозможно. «Быки» разъезжали по улицам и дорогам, не обращая ни на кого внимания, а воровские «стрелки» устраивали чуть ли не на центральных перекрестках. Закон не срабатывал, как не срабатывали последние годы многие шестеренки тонущего в коррупции государства.

Но мои коллеги, которые охотились на трассе за «пятеркой», не имели никакого отношения к политике, и общие рассуждения их не интересовали. Они занимались тем, что на суконном официальном языке называется «выполнением специального задания». Начиная смертельно опасную игру с «пятеркой», на дорогу выбросили жирный кусок: КамАЗ, согласно документам, набитый импортной электроникой. Он весь на виду. Жрите его! Может, подавитесь…

Август, как обычно в здешних краях, был ветреным и жарким. Над желтой стерней скошенного пшеничного поля крутился столб пыли, приближаясь к трассе. Асфальт впереди плавился в знойной пелене, и небо было блеклым, словно выцветшим от многодневной жары.

— Николай Иваныч, закрой окно, — попросил Земцова сидевший за рулем Костя Савин.

Он сбавил газ, пережидая, пока столб пыли пересечет асфальт. Но машину все же захлестнуло вихрем, мелкие кусочки глины застучали по стеклу. Ольга Будникова достала из-под ног канистру с родниковой водой, закутанную в тряпки, и открутила пластмассовую крышку. Воду, не успевшую нагреться благодаря тряпкам, пили из одной эмалированной кружки. Ольга снова завинтила канистру, а Костя заметил, что лучше всего утоляет жажду пиво. Земцов, облизнув потрескавшиеся губы, с ним согласился и сообщил, что предпочитает темное пиво.

— А мне все равно, — сказал Костя, — лишь бы холодное.

— Николай Иваныч, можно я позагораю? — перебила разговор о пиве Ольга. — Пусть на меня из других машин посмотрят.

— Валяй, — разрешил Земцов и стал рассказывать, как на металлургическом заводе в пятидесятых годах, по примеру западных коллег, решили утолять жажду сталеваров пивом. По две кружки в день на брата.

— Ну и долго эксперимент длился? — спросил Савин, кося глазом на Ольгу, которая, сняв безрукавку, осталась в купальнике.

Купальник был ярко-голубым и едва прикрывал увесистую грудь сержанта Будниковой. Высокого роста, со спортивной, хорошо сложенной фигурой, она сидела, касаясь ногой Кости. Тонкие вельветовые джинсы туго обтягивали бедра, и Косте тут же захотелось их потрогать. Пересилив себя, отвернулся, скользнув глазами по смуглому голому животу спутницы. Земцов тоже мельком глянул на Ольгу и сказал, что эксперимент с пивом прекратили быстро.

— Через неделю ползавода пьяные ходили. Начинают виновных прорабатывать, а те божатся: только две кружки пива, как разрешено, и ни грамма больше! А пустые бутылки из-под водки по всем закуткам валялись.

Савин и Будникова вежливо посмеялись над рассказом начальника. Ольга принялась расчесывать волосы, а Земцов взялся за газету, которую никак не мог прочесть до конца из-за тряски и жары. Костя, глянув еще раз на голый живот своей соседки, включил приемник. Музыкальная радиостанция вываливала один за другим шлягеры сезона: «Крошка моя», «Гули-гули», «Всяко-разно, это не заразно»…

Костя от удовольствия насвистывал и тряс головой в такт музыки. Ольга закончила прическу, подвела глаза и, дослушав очередной шлягер, открыла сигаретную пачку.

— Николай Иваныч, давай на полчасика поменяемся. Я в окно покурю, не возражаешь?

Земцов не возражал. Ольга, навалившись на него мягким бедром, перелезла к окну. Друг к другу все трое обращались на «ты». Играть так играть по всем правилам. Где это видано, чтобы шоферы-дальнобойщики друг другу «выкали»?

Группу комплектовали долго. От кандидатов требовался не только опыт работы в розыске и положительная со всех сторон характеристика (иначе в случае ЧП не отпишешься!), но и умение водить тяжелый грузовик. Поскольку операция против банды, оставившей за собой больше десятка трупов, предполагала стрельбу, требовался и боевой опыт. Ну и, конечно, сверху желали видеть в группе людей решительных, инициативных, физически крепких и умевших слушать начальство.

Такой набор идеалов найти было не просто. С легким скрипом прошли Земцов, Савин и Будникова. Подполковник, капитан и сержант. Две недели их готовили на территории закрытой воинской части спецназа.

Земцов и Савин под руководством инструкторов вспоминали подзабытые навыки езды на грузовых автомашинах. Костя освоился быстро. Он два года водил в армии КамАЗ-автозаправщик и позже в милицейском батальоне — вездеход ГАЗ-66. Земцову приходилось труднее. Он работал в автоколонне на допотопном ЗИЛ-157 еще в начале семидесятых. Потом имел дело только с легковыми машинами. Но понемногу привыкал к КамАЗу и он. Было решено, что поведет Костя, а Земцов будет подменять его в случае необходимости.

С автомобильного полигона шли в тир, затем в кабинет с двумя старыми сыщиками и одним просто начальником — изучали материалы по «пятерке». Отрабатывали всевозможные ситуации, в которых могут оказаться, выслушивали дельные и не слишком дельные советы.

Целью операции было задержание преступной группы, а при оказании сопротивления — ее уничтожение или ликвидация. Называй как хочешь. Чистого задержания не получится и без стрельбы не обойдется, это Земцов знал точно. Не так просто заставить поднять лапы вверх «отмороженных» братков, за спинами у которых по нескольку трупов. Даже самый демократичный суд меньше чем по пятнадцать лет не отвесит (на смертную казнь — мораторий), а братки из «пятерки» на такой срок вряд ли согласятся.

В тире опробовали на всякий случай десятка два моделей пистолетов. Благо коллекция оружия в спецназе богатая. Стреляли все трое хорошо, но Ольга Будникова опережала обоих мужиков, особенно в стрельбе из пистолетов. Выбор стволов группе представили на свой вкус. Инструктор по стрельбе, низкорослый кривоногий майор, казак из станицы Трехостровской, перебирая разложенные на столе «кипарисы», «беретты», «узи», сказал, подняв для убедительности палец:

— Самое надежное оружие то, к которому привык. Я, конечно, не имею в виду явно неудачные модели. Таковых здесь не держим.

Обращался он в основном к Земцову, угадывая, что старший из его временных учеников успел повоевать и толк в оружии знает. Сам майор тоже побывал на войне, и не раз. Лиловый звездчатый шрам бугрился на запястье, а кисть левой руки была скрючена. Но это не мешало майору уверенно посылать пули в десятку, демонстрируя очередную модель оружия.

— Вот чешский «скорпион», — показывал инструктор короткий ободранный автомат, видать по всему, побывавший не в одной переделке. — Штука хорошая! Четырнадцать пуль в секунду. Длина — всего двадцать семь сантиметров. Можно за поясом носить. Но… не воевал я с ним. Как он себя в жару или в холод поведет? Или когда я его в пыли хорошо поваляю…

— Остановимся на «калашникове», — сказал Земцов. — На укороченной модели АКСУ. А пистолеты будут обычные, табельные «Макаровы».

Инструктор кивнул, одобряя выбор.

— Стволы надежные. Меня, во всяком случае, ни разу не подводили.

— Меня тоже, — отозвался Земцов.

— Значит, стрелять будем из них. Патронов выделяют без лимита, так что напуляемся вволю.

Смешливая женщина-хирург, за которой небезуспешно ухлестывал Костя Савин, подробно рассказывала, как перевязывать раны и оказывать первую помощь. Моделью служил обычно Костя, самый младший и мускулистый. Легонько и с удовольствием трогая рельефные мышцы капитана, хирург объясняла, что надо делать, если пуля попадет в то или иное место.

— Как показывает практика, большинство летальных исходов происходит из-за потери крови. Поэтому очень важно в первую очередь остановить кровотечение. Вот несколько способов остановки…

Костя жмурился от прикосновения теплых женских пальцев. Он много чего повидал за восемь лет работы в милиции, особенно в последние годы, в Управлении по организованной преступности, но слова о пулевых ранениях, смерти не доходили до него. Савин, как большинство молодых, верил в собственную неуязвимость и, воспринимая медподготовку словно игру, ловил глазами ускользающий, слегка насмешливый взгляд красивого хирурга.

Земцов и Будникова, в отличие от Кости, слушали врача внимательно. Ольга — потому, что ей хотелось выглядеть серьезной в глазах подполковника, а Земцов, слишком хорошо представляя на что они идут, не хотел упускать никаких мелочей. Он вообще был по характеру обстоятельным человеком, с желанием впитывающим любую полезную на его взгляд информацию.

— Вопросы есть? — спрашивала докторша, неохотно отпуская Костю.

— Тяжелые раны оставляют пули со сточенными головками, — морща лоб, говорил Земцов. — Внутри все дробят, а на выходе дырка с пятак. Ну вот что с такой хреновиной прикажете делать?

Докторша, как и Земцов, прошла Чечню и насмотрелась на такие раны.

— Если в руку или ногу, не забывайте сделать инъекцию промедола. Опасен болевой шок. И тут же повязку покрепче. Ну а в грудь или живот… — она развела руками. — Не подставляйтесь и не забывайте о бронежилетах. А лучше… стреляйте первыми!

В тщательно подведенных ореховых глазах хирурга блеснул злой огонек. Ее первого мужа убили в Нагорном Карабахе, когда он пытался остановить погром. Выстрелили в затылок из дробовика, и ни промедол, ни бинты уже не понадобились. Врач не знала, какое задание предстояло выполнять этим троим. Вся подготовка велась под грифом «совершенно секретно». Глядя на бороды, которые отращивали Земцов и Савин, предполагала: что-то связанное с югом и Кавказом. Но вопросов не задавала даже Косте, когда урывками встречалась с ним в своем кабинете.

Через две недели все трое из части исчезли. Врач с легкой грустью вспоминала свой мимолетный роман с Костей и жалела, что они не успели проститься. В тот день у нее был выходной, и она уезжала к родственникам.

Оранжевый КамАЗ с рекламой кока-колы, согласно документам, вез компьютеры, ксероксы и видеотехнику. С наименованием груза решили не мудрить. Чаще всего «пятерка» нападала на машины, перевозившие электронику. Хотя не брезговали и контейнерами с мехами, кожей, косметикой, сигаретами. Изредка угоняли дорогие иномарки. Товар брали ходовой, имеющий цену, и сбывали его сразу целыми партиями. Скорее всего, где-то в Дагестане, Калмыкии, Осетии. Возможно, в Чечне. Водителей и сопровождающих иногда убивали, иногда оставляли в живых, а порой люди просто исчезали. Что означало: они убиты и где-то закопаны…

КамАЗ-ловушка был загружен сотнями аккуратно упакованных картонных коробок, набитых для веса разным хламом. Но с краю для полного правдоподобия высились несколько рядов коробок с электроникой. Расщедрилась таможня, выделив милиции под расписку часть конфискованного «левого» товара.

Там, где было возможно, под обшивку кабины вставили несколько тонких стальных листов — иллюзия защиты от пуль. Впрочем, пистолетные пули и мелкие осколки металл мог выдержать. Такой же бесполезной вещью, по мнению Земцова, были бронежилеты, носить которые из-за жары было просто невозможно. Но взять их с собой заставили. Техника безопасности. Если будут трупы, придется отписываться. За бронежилеты спросят.

А в общем, группу снарядили неплохо. В тайнике, под спальной полкой, лежали три хорошо смазанных пристрелянных автомата АКСУ, запасные магазины к ним, световые и шумовые гранаты, наручники и полный медицинский комплект для оказания первой помощи. Пистолеты все трое носили при себе, а шестизарядное помповое ружье двенадцатого калибра лежало почти открыто. На него у Земцова имелось официальное разрешение, выписанное ему, как водителю автобазы № 2108.

Спутниковый телефон позволял связаться с любым райотделом милиции или крупным постом ГАИ. Кроме того, машину подстраховывала дежурная группа спецназа, которая по первому же сигналу должна немедленно прибыть на помощь КамАЗу-ловушке. «Немедленно»… Но это слово на практике означало часа два или три. Смотря в какой точке огромного круга будет находиться Земцов и его группа. Надейся только на себя! Поэтому так придирчиво выбирал Николай себе помощников. Не менее придирчиво, чем выбирало начальство руководителя группы.

— Чего в газетах пишут? — спросила Ольга.

Земцов ответил, что ничего интересного. Все нормально, только зарплату не дают. Шахтеры опять бастуют, а в Дагестане украли двоих солдат. Наверное, выкуп требовать будут.

— Лебедя, небось, подковыривают, — сказал Костя. — А Паша Грачев — самый ценный для России человек — оружием теперь торгует.

— Проститутки, — неизвестно в чей адрес выругался Земцов и сплюнул в окно. — Я в Чечню в девяносто пятом ездил, а в девяносто шестом сыну восемнадцать стукнуло. Институт бросил, вот-вот в армию загребут. В августе в Грозном самая бойня началась. Я жене телевизор запретил включать. Во всех репортажах трупы солдат показывают. Я их наяву нагляделся, а все равно жутко. Как представишь своего сына… Сейчас забыли ту войну, как будто не было. Можно и в Лебедя плевать, а сколько на него тогда матерей молилось: сумеет ли он войну прекратить или нет? Сумел…

Ольга вздохнула и закурила очередную сигарету.

— Вам, ребята, пока этого не понять, — сказал Земцов, — у вас дети маленькие…

— Моей дуре уже семнадцатый, — сообщила Будникова. — Такие заморочки пошли, что будь здоров! То ей плащ за полторы тысячи надо, то сапожки за пятьсот. Весной целая драма любовная была. Я из дома все таблетки на всякий случай унесла.

Пожаловавшись по очереди на детей, замолчали. Земцов достал карту, а Ольга, привалившись к нагретой спинке сиденья, задремала. Минут через сорок Николай показал Косте на деревья впереди:

— Вон у тех тополей сверни направо.

Савин понимающе кивнул. Он уже увидел небольшой обелиск, покрашенный серебрянкой, с прикрепленным рулевым колесом. Здесь полтора месяца назад убили и сожгли водителя «Вольво» Рукавишникова и экспедитора Голубенко. Это были не первые и не последние жертвы «пятерки».

В сейфе у Земцова осталась тщательно вычерченная на склеенном тройном листе таблица, куда он занес данные о нападениях, предположительно совершенных людьми, за которыми охотилась его группа. Крупным разборчивым почерком были обозначены следующие графы:

Приметы «пятерки» (очень неточные):

— Главарь — рост 175―178 сантиметров, возраст 35―45 лет, среднего телосложения, голос слегка хрипловатый.

— Боевик № 1 (предположительно заместитель главаря), рост 175―180, худощавый. Данных по возрасту нет. Свидетели дают самые разноречивые показания.

— Боевик № 2 — рост 170―173, возраст 20―25 лет, плотный, коротко стриженный.

— Боевик № 3 — рост 178―183, широкоплечий, плотный, спортивного телосложения (штангист, борец?), возраст около 30 лет.

Какие-либо приметы других боевиков отсутствуют. Обычно вначале действуют два-три человека на одной машине. Вторая машина страхует и появляется позже. В четырех случаях (когда оставались свидетели) действовала одна легковая машина.

Всего «пятеркой» совершено нападений — 26 (неточно). Первое нападение — 9 октября, Республика Калмыкия, Сарпинский район.

Места совершения преступлений: Астраханская область — 4, Волгоградская — 4, Воронежская — 3, Ростовская — 2, Саратовская — 4, Тамбовская — 3, Республика Калмыкия — 4, Ставропольский край — 2.

Время: в основном дневное — 19. В ночные часы — 7.

Объекты нападений: грузовые машины — 21, легковые — 4 иномарки и 1 ГАЗ-3110 (экспортный вариант).

Убиты: 11 человек, в том числе 2 сотрудника милиции, 8 трупов сожжены вместе с машинами.

В трех случаях после ограбления машин пропали без вести 3 водителя, один охранник и один экспедитор.

Не считая этих пяти человек, в перечисленных областях за период с октября по август пропали без вести 17 водителей и лиц, находившихся вместе с ними в автомашинах.

Данные о вооружении «пятерки»: автоматы АКСУ, АКМ, пистолет иностранной марки, пистолеты ТТ, пистолет Макарова, револьвер, похожий на газовый, обрез двуствольного ружья.

Во время убийств применялось как огнестрельное, так и холодное оружие. Предпочтение отдавалось холодному оружию. Очень вероятно, что все огнестрельное оружие, из которого велся огонь даже для остановки транспорта, выбрасывалось в воду или закапывалось. Ни один нарезной ствол не был использован повторно. Главарь и методы управления «пятеркой»:

― наверняка был судим, но к авторитетам областного или республиканского масштаба не принадлежит. Иначе обязательно поползли бы слухи;

― в банде поддерживается очень жесткая дисциплина, ограничено употребление спиртных напитков;

― глубокая конспирация. Уголовники, которых сумели «разговорить» Управление уголовного розыска и Управление по борьбе с организованной преступностью, о «пятерке» ничего на знают;

― в разговорах, ведущихся в камерах и на зоне, членов «пятерки» характеризуют, как «отмороженных». Большинство уголовников не одобряет излишнюю, по их мнению, жестокость.

Примечание: В какой области дислоцируется «пятерка» — неизвестно.

От огромного шведского «Вольво» остался лишь обгорелый, покрытый ржавчиной остов. Ободья колес с почерневшими ошметками резины глубоко врезались в землю. Металлический контейнер от сильного жара скрутило, часть швов лопнула. Трава, метров на тридцать в радиусе, выгорела. Тополь, в ствол которого уткнулся радиатор грузовика, торчал закопченной свечкой. На другом тополе, немного поодаль от машины, висел на сучке засохший венок. Под ним на траве лежали несколько слегка подвядших красных гвоздик. Здесь же стоял стакан с водкой, накрытый куском хлеба. По хлебу ползали муравьи.

Будникова заглянула в распахнутую дверь кабины. Внутри — гнутые, покрытые окалиной куски металла, запах гари и паутина, в которой жужжала угодившая туда муха. Ольга спрыгнула с подножки, вытерла о траву испачканные ржавчиной ладони. Спросила Земцова, мотнув головой в сторону машины:

— Они здесь лежали?

— Здесь.

Николай выезжал сюда через несколько часов после убийства. Он уже с весны работал в бригаде по раскрытию убийств на трассе. Пожарные тушили тлеющие деревья и траву. Огонь далеко не пошел — накануне вечером пролил дождь. Тушить «Вольво» необходимости не было. Грузовик полностью сгорел. От раскаленной коробки несло печным жаром, приторным запахом горелого мяса и резиновой вонью.

Потом осторожно вытаскивали обугленный сплавившийся ком — останки двух человек. Эксперты щелкали фотоаппаратами, начальство отдавало приказания, а среди деревьев лазали в траве оперативники, разыскивая следы и возможные улики. Повезло — сняли четкие отпечатки протекторов легковушки. Не сомневались, что это та самая машина, в которой гнались за грузовиком преступники. Но найденные следы никуда не привели. Проверка протекторов нескольких сотен машин ничего не дала.

— От них осталась груда углей, — сказал Земцов. — Четыре экспертизы делали, пока определили, кто Рукавишников, а кто Голубенко.

— Значит, они могли опознать нападавших, — Костя Савин тоже заглянул в кабину «Вольво». — Других причин для убийства я не вижу. Сопротивление вряд ли они оказывали.

Да, сопротивления они не оказывали. За сиденьем нашли обгоревшую двустволку, принадлежавшую Михаилу Рукавишникову. А что он сделал бы со своим дробовиком против автоматов? Только в боевиках герой-одиночка мочит бандитов налево и направо. В жизни эти сволочи подготовлены и владеют оружием куда лучше своих жертв. Хотя случается всякое.

Особой необходимости сворачивать сюда в лес, к месту гибели Рукавишникова и Голубенко, не было. Никаких новых улик сейчас, спустя полтора месяца, они, конечно, не обнаружили бы. Тогда, после убийства, здесь все прочесали, как гребенкой. Просто Земцов хотел, чтобы его спутники с самого начала нюхнули, чем пахнет предстоящее дело.

Впереди показался пост ГАИ. Их обязательно тормознут. Не могут ребята на посту пропустить такой лакомый кусок — огромный контейнеровоз с грузом на тысячи долларов. Глядишь, что-то с документами не в порядке. Тогда можно будет «покрутить» дальнобойщиков, выжать штраф или мелочишку для себя…

«Наши гаишники не берут! Попадаются, конечно, отдельные уроды, но в целом…» — так говорил заместитель начальника по воспитательной работе, который тоже присутствовал на инструктаже. Конечно, они не берут! Николай спорить не стал, а проблема с ГАИ для их группы — очень серьезная.

Ребята на постах ушлые. Если начнут проверку, то оружие, конечно, найдут. Значит, надо будет предъявлять служебные удостоверения. И пойдет тогда от поста к посту слух, что катит по дороге КамАЗ, номер такой-то, набитый милицией. Ищут кого-то…

Информация обязательно дойдет до «пятерки». При их постоянной работе на трассах не могут они обойтись без прикормленных на постах людей. Связываться с «мокрушниками», конечно, никто из ГАИ не станет, но у главаря «пятерки» хватит ума наладить контакты якобы для коммерсантов. Сведения о подозрительном КамАЗе обязательно передадут.

Единственный способ избежать утечки информации и проверки машины — отстегивать деньги там, где на это намекают. Высокое начальство, услышав такое от заслуженного подполковника Земцова, возмутилось. Додумался! Взятки своим же совать! Николай не спорил, но заметил, что кое-где имеются отдельные уроды, которых пока не успели выявить. Чтобы не завалить операцию, им придется платить.

Вопрос завис. Разговор на эту тему Земцов прекратил, но принял свои меры. Во-первых, запасся бумагой с печатью и подписями высоких лиц о том, что КамАЗ принадлежит налоговой полиции, и трое сотрудников, находящихся в нем, выполняют особое задание. Но не связанное с уголовниками. У налоговой полиции свои проблемы. Как пишут на плакатах: «Когда одни не платят, другие плачут». Налоги! Вышибать налоги для тех, кто плачет. Вот с такими целями и катит куда-то КамАЗ с электроникой.

Кроме того, используя свои многочисленные знакомства, Николай достал коробку вяленых донских лещей и два ящика водки. Водка была контрабандной, но неплохого качества, украшена яркими наклейками и, согласно акту, считалась уничтоженной. Эти мелкие подарки должны были в случае необходимости отвлечь внимание гаишников от слишком дотошной проверки КамАЗа.

Сержант в бронежилете, с автоматом под мышкой, сделал жезлом знак остановиться. Земцов взял сумку с документами и спрыгнул вниз.

Сержант был совсем молодой, наверное, только после учебки. Поодаль маячил второй, постарше. Сержант полистал накладные, внимательно оглядел Земцова.

— Оружие имеется?

— А как без него в наше время. Вот документы. — Николай протянул голубую карточку-разрешение на немецкий дробовик. Сержант повертел карточку и вернул вместе с накладными.

— Тормоза в порядке?

— В полном, — заулыбался Николай. — На Староаннинском посту проверяли.

— Вы, я гляжу, весело катаетесь, даже баба имеется.

— Жена.

— А тот, второй, в кабине?

— Напарник. Тоже водила.

— Тормоза, пожалуй, надо еще раз проверить, — подумав, сказал сержант.

Но карабкаться в кабину ему не слишком хотелось. Он взмок в своем бронежилете. По румяным щекам катились крупные капли пота. Кроме того, его старший напарник, позевывавший в тени высокой будки-скворечника, не подавал никаких знаков о продолжении проверки.

— Езжайте, — козырнул сержант.

Земцов сел на место, и Костя плавно тронул грузовик. Двое спецназовцев, тоже с автоматами, сидели на скамейке возле будки. Оба курили, переговариваясь друг с другом.

После нападения на «Вольво» вся смена поста была опрошена. Ничего подозрительного они не видели. На место происшествия выехали быстро, сразу после получения сообщения от проезжавшего мимо водителя. Претензий к ним не было, хотя для порядка внушение им сделали. Мол, у вас под носом людей убивают, а вы тут мух не ловите. Пустые слова. Сейчас грабят и убивают где угодно. Такая жизнь наступила. Демократия…

— Солнце вышло из-за ели, — остроумно сообщил Костя, — пора жрать, а мы не ели.

— Через семнадцать километров будет заправка. Там в забегаловке перекусим.

Все трое знали, почему они заедут именно на эту заправку, а не на другую. Это была одна из заправок, отмеченная на карте Земцова, куда заезжал кто-то из погибших, пропавших без вести или ограбленных «пятеркой» водителей. На карте таких мест отмечено было много. «Вычисляли» и находили их с великим трудом, опрашивая сотни людей.

Где-то могли быть наводчики, люди, сообщавшие бандитам о ценных грузах. А может, и не было этих людей, информация добывалась «пятеркой» по другим каналам. Но так или иначе, Земцов повторял путь, который проходили жертвы «пятерки».

На заправке у большого села Вязники останавливались сразу две машины: в январе — КамАЗ, груженный сигаретами, а в начале апреля — «Рено» с огромным контейнером, набитым магнитофонами и телевизорами. КамАЗу повезло: его просто угнали, а водителя выкинули на обочину. «Рено» прошел еще двести километров. Потом его перехватили. Водитель и охранник пропали без вести, а сгоревший грузовик обнаружили спустя неделю под Ставрополем.

Родители охранника, молодого парня, звонили Земцову каждый день. Плакали и повторяли: может, Витя жив? Продали в рабы чеченам, а он и весточки о себе подать не может. Вы его хоть ищите? Или никому уже наш сынок не нужен… Николай отвечал, что ищут, а родители (одного возраста с Земцовым) просили найти хоть тело. Похороним и будем знать, что вот он лежит.

Костя тормознул у заправки, а Земцов, спрыгнув вниз, пошел платить за горючее.

— Сто литров!

Женщина лет сорока молча отсчитала сдачу. Земцов и его машина женщину не интересовали. Никаких вопросов она не задавала. Зато разговорчивым оказался хозяин вагончика-забегаловки. Смуглый маленький азербайджанец суетливо двигался среди столиков, приносил и уносил посуду, подавая громкие команды поварихе, видимо, жене. С Земцовым поздоровался, как со старым знакомым, сунул руку Косте и обежал быстрым текучим взглядом обтянутую джинсами спортивную фигуру Ольги.

— Харчо, шашлык? Угли в мангале готовые.

От шашлыка отказались ввиду непомерной цены. Неторопливо хлебали густой острый суп, заедая домашними пирожками, которые захватила с собой Ольга.

— Есть водка, холодное пиво.

Земцов насмешливо глянул на хозяина.

— Почем пиво?

— Десять рублей.

— Баварское, что ли?

— Зачем баварское? Свежее «Жигулевское».

— А чего не двадцать? — фыркнул Костя. — Ты откуда цены такие выдумываешь?

— Трасса, — резонно заметил азербайджанец. — Расходы всякие…

— Не очень спокойно на твоей трассе, — отодвигая пустую тарелку, сказал Николай. — Людей убивают.

— У нас все спокойно.

— Ну давай тогда пиво. Три штуки. Только холодное.

— Имеется мотель, — догадавшись, что приезжие собираются здесь ночевать, сказал азербайджанец. — Открывать бутылки?

— Открывай. Что за мотель? Каменный, с бассейном, со стриптизом?

— Зачем вам стриптиз? Вон какую красавицу с собой возите. А мотель за стоянкой, под тополями, два хороших вагончика, в каждом по две кровати. Прохладно, уютно…

— Сколько берешь за ночь?

— Вагончик — сотня, — немного подумав, сообщил азербайджанец и широко заулыбался, изображая высшую степень гостеприимства.

— Сбрось тридцатку, договоримся, — ответил такой же широкой улыбкой Земцов.

— Только ради вас!

Азербайджанец сказал, что его зовут Тофик, спросил имена гостей и снова предложил водки. Наверняка поддельной. Земцов отказался, сообщив, что водки у них своей хоть залейся.

— Водку перевозите? — мгновенно среагировал предприимчивый Тофик. — Могу купить ящиков пять. Если дорого не запросите.

— Ну ты даешь! — засмеялся Земцов. — За пиво, значит, двойную цену, а водку продай по дешевке.

— Столкуемся.

— Нет, мы не водку перевозим, — зевнув, отозвался Николай. — Это так, для себя, ящик-другой.

— А что тогда?

— Любопытный ты парень.

— Просто живу на отшибе. То одно, то другое нужно.

— Ну и что тебя сегодня интересует?

— Консервы куплю, пиво в банках, сигареты, жвачку…

— Нет у нас такого товара. Компьютер купишь?

— Зачем мне он?

— Ну тогда новый видик. Порнуху гостям крутить будешь.

— А какие у вас видики?

— «Панасоник» и «Орион». Устраивают?

— В упаковке?

— Конечно. Новье.

— Сколько просите?

— На сотню меньше, чем в магазине.

— Надо подумать. Может, и куплю.

— Ну, думай до завтра.

— Рано выезжать собрались?

— С первыми лучами солнца, — поднимаясь из-за стола, торжественно объявил Земцов. — Пойдем, покажешь свой знаменитый мотель.

— Шутник ты, Николай!

— А чего не пошутить с хорошим человеком!

«Ешь, заглатывай информацию, дорогой кавказский друг Тофик! Может, отсюда, с этой стоянки, уходит она к людям, которых ищет Земцов и его группа. По теории вероятности, шансы, конечно, ничтожные. Не может „пятерка“ с каждой автостоянкой быть связана, но все же… Переночуем, пусть как можно больше народу на нас посмотрит».

Остаток вечера Земцов и Костя возились с машиной. Проверили электропроводку, давление в шинах. КамАЗ вел себя вполне прилично. Явился Тофик, поинтересовался, нужен ли гостям второй вагончик.

— Нет, — резко ответил Николай. — Один человек машину охранять будет. У тебя тут гостей не бывает?

— Каких гостей?

— Которые чужими грузами интересуются.

— Вы — мои гости, и я за вас отвечаю. Ответ прозвучал по-южному напыщенно. Правильно, кроме случайного рэкета, на стоянку серьезные люди не полезут. Слишком много свидетелей. А с рэкетом, судя по пронырливой физиономии азербайджанца, Тофик наверняка живет в дружбе. И дальнобойщиков они шкурят где-то за пределами стоянки.

Вагончик уступили Ольге. Земцов вместе с Костей устроился в кабине КамАЗа. На стоянке, кроме их грузовика, стояли еще два контейнеровоза. Кабина одного из них была освещена, там шумно ужинали водители, доносился смех. Хлопнула дверь, и на траву шлепнулась пустая бутылка, за ней вторая.

— Веселятся ребята, — сказал Костя, пристраивая поудобнее автомат, который больно давил магазином в бок. — А тут лежи, как крот, жди неизвестно чего.

— Ты патрон, случаем, в ствол не загнал? — спросил Земцов. — А то шмальнешь спросонья.

— Не-а. Все, как учили.

В освещенном КамАЗе снова хлопнула дверь, и темная фигура направилась в сторону забегаловки. Обе машины были откуда-то с севера, везли домой стройматериалы. Час назад северяне подходили, приглашали «раздавить» пузырек. Николай угостил их пивом с рыбой, а от водки отказался.

— Лучше не соблазняйте, ребята. Груз везем такой, что всю жизнь расплачиваться будем.

Северяне понимающе кивнули и вопросов больше не задавали. Сквозь стекло виднелись крупные августовские звезды. Из степи тянуло теплым ветерком, настоянным на горьковатом запахе полыни. Костя, поворочавшись, объявил, что азербайджанец ему не понравился.

— Пронырливый, нюхает все кругом. Я закурю, Николай Иваныч, ты не против?

— Кури. Ночь хорошая. Тихо…

Возле заправки остановилась «Волга». Костя, приподнявшись на локте, следил за машиной. Водитель, гремя канистрами, неторопливо и основательно заправлялся бензином. Потом заработал мотор, и «Волга» повернула на трассу.

— Торгаш есть торгаш, — после паузы отозвался Земцов. — Видел, детки его бегают. Трое или четверо. Всех кормить надо, да и обдирают его здесь у дороги, будь здоров.

— Ну и ехал бы к себе домой, раз тут хреново!

Еще с десяток минут почесали языки на тему политики и рыбалки, потом замолчали. Первым заснул Костя. Земцов долго ворочался, вздыхал. В голову лезли всякие домашние дела, которые надо решать, а он тут, в командировке. Сын пришел из армии и болтается без дела два месяца. Никуда не торопится… Чего хорошего от такого безделья? Потом Николай стал думать о знакомой женщине, к которой собирался зайти перед отъездом, но не успел. Ладно, успеет…

Так прошел первый день пути машины-ловушки. Спокойно, без происшествий. Таким же был и второй, и третий день, если не считать того, что немного барахлило зажигание, а Костя вовсю заигрывал с Ольгой. Ольга то смеялась, то отпихивала слишком настойчивого кавалера.

КамАЗ с рекламой кока-колы ровно и мощно бежал по трассе, исправно тормозя у заправок и забегаловок, отмеченных на карте Земцова.

Ненароком заходил разговор о содержимом контейнера. Иногда Земцов или Костя предлагали купить у них водки или вяленой рыбы. Хозяева груза, хоть и богатые, но на дорогу сильно не раскошелятся, крутитесь как хотите, расчет в конце! А когда этот конец будет? В прошлый раз перевезли полный контейнер электроники, а денег ждали целый месяц.

Разный народ на заправках и в придорожных забегаловках. Попадались такие рожи, что нормальному человеку хотелось побыстрее смотаться. И уж тем более не останавливаться поблизости на ночь. Но это нормальным людям. А КамАЗ Земцова, наоборот, не должен пройти незамеченным. И переиграть, болтая на каждом перекрестке о содержимом контейнера, тоже опасно. «Пятеркой» командует не дурак. Подставку унюхает сразу.

Костя — парень веселый. Молча ехать не любит. Рассказывает все подряд: о своей службе в армии, анекдоты, истории из жизни друзей-приятелей. Задает кучу вопросов Земцову.

Иногда Николаю надоедает болтливость временного подчиненного, и он просит его помолчать. Но чаще слушает, улыбаясь, а потом и сам начинает что-нибудь рассказывать. За разговорами и анекдотами веселее проходят долгие утомительные дни в раскаленной коробке КамАЗа.

Поначалу ехали в напряжении. По крайней мере, Костя и Ольга. Подготовка, инструктажи, автоматы под рукой настраивали на определенный лад. А точнее — на неизбежное столкновение с «пятеркой».

В один из дней на пустынном участке трассы КамАЗ обогнала навороченная «десятка», цвет «валюты», со сверкающими бамперами и колпаками колес. Трое сидевших в машине коротко стриженных парней в спортивных майках оглядели КамАЗ, и «десятка», прибавив ход, обогнала группу. Шла впереди, не отрываясь, километров десять, и Земцов уже решил, что пасут именно их, выжидая удобный момент.

Из тайника достали автоматы. Савин, нервничая, курил одну сигарету за другой, передавая пачку Ольге. Николай уже приготовился дать условный сигнал в УВД, когда, обгоняя КамАЗ, с ревом пролетел ярко-красный джип. В нем сидели еще трое стриженых парней в стандартной летней униформе братвы — спортивных майках и трико. На шеях желтели золотые цепочки, у кого массивнее, у кого — потоньше.

Из открытой форточки вылетело что-то металлическое и блестящее. Земцов непроизвольно рванул затвор, досылая патрон в ствол автомата. Рядом лязгнул поставленный на боевой взвод автомат Будниковой. Пивная банка, звякая, прыгала по асфальту, ударилась о колесо КамАЗа и, отброшенная ударом, взлетела на высоту ветрового стекла.

— Ублюдки! — выругался Савин.

Джип пристроился к «десятке». Заняв почти всю полосу и не обращая внимания на встречные машины, парни о чем-то не спеша переговаривались друг с другом. Потом резко прибавили скорость и вскоре скрылись из виду.

— Мордой бы их об асфальт, — прикуривая очередную сигарету, зло проговорил Костя.

Он жаждал мести за небрежно брошенную под колеса банку. Считай, плевок в физиономии всей группы. Еще час ехали в напряжении, ожидая, что крутые перегородят дорогу, но ни джип, ни «десятка» больше не появлялись.

— Ведь они нам чуть стекло не вышибли, — сказал Савин.

— У КамАЗов стекла крепкие, — отозвался Земцов.

— А если б вышибли?

— Вставили бы новые…

— А этих сволочей, конечно, отпустили бы.

— Нет, догнали бы и мордой в асфальт! Порезвиться, что ли, тебе, Костя, захотелось?

— Все я понимаю, — сплюнул Савин. — Только не могу я на их рожи смотреть!

Будникова сообщила, что тоже терпеть не может такие хари и, отсоединив магазин, вытащила из ствола патрон. Земцов отметил, что с оружием она обращается умело и хладнокровно.

— Их надо с хорошими уликами брать, — отвинчивая крышку термоса, заметил Земцов. — Что толку, когда вы их скопом мордами вниз кладете? Спецназ ходит, все в камуфляже, масках, с автоматами. Обыватели аж пищат от удовольствия. А через день-два вся шобла опять на свободе.

— Это точно, — согласился Костя. — Если кого и на месяц по указу Президента задержали, на суде почти всех оправдывают. Или условный приговор. Не знаю, сколько уж они судьям отстегивают.

Немного поговорили о коррупции, но тема быстро иссякла, так как навязла у всех в зубах. Костя заключил, что с этим делом в России теперь хуже, чем в Гондурасе, и предложил пообедать. Почему Гондурас взят за эталон коррумпированности, никто уточнять не стал.

На четвертые сутки спокойная жизнь кончилась.

Глава 2

С раннего утра забарахлило зажигание, и пришлось часа два ковыряться в бесчисленных электропроводах. Едва успели разобраться с зажиганием, как подъехали четверо на «Ниве» и объявили, что это их участок и за проезд надо платить.

Ольга, варившая суп из тушенки, удивленно рассматривала хозяев трассы. Компания выглядела разношерстно: двое — крепкие плечистые ребята, третий — костлявый, с испитым лицом и продолговатым лбом-горбушкой, зато весь татуированный; четвертый, самый старший из всех, в джинсовой куртке и таких же брюках, был за главного. Объемистый живот, выпиравший, как подушка, не позволял ему носить положенную рэкетиру форму. Зато на пальце тускло отсвечивало огромное кольцо-печатка, а на пухлой груди покоилась золотая цепь с крестом.

Джинсовый вожак был уверен в себе и нетороплив. Прежде чем назвать сумму, поинтересовался, что за груз везут мужики. Земцов ответил, что электронику. Компьютеры, видики, ксероксы.

— Хозяйская или государственная?

— Хрен их разберет. Акционерное общество…

— По-о-нятно. Пять тысяч с вас.

— Чего пять? — Земцов вытер тряпкой замасленные руки.

— Рублей. Можно долларами по курсу.

Плечистые ребята мерно пережевывали жвачку. Они были похожи друг на друга, как братья-близнецы, и даже спортивная форма была одного цвета. На крепких шеях тоже висели цепочки, правда, не такие толстые, как у вожака. До областного центра отсюда далеко. Видимо, рэкет был местный. В облике и жестах парней, стоявших полукругом перед КамАЗом, Земцов угадывал фарс старательно тянувшихся в криминал поселковых лоботрясов. Двое плечистых братьев, наверное, недавно пришли из армии. Работать негде, да они и не рвутся. Силенка есть. Вскормлены на хорошем степном молоке и жирной местной баранине.

Джинсовому вожаку лет двадцать семь, возможно, из неудавшихся коммерсантов. Сколотил бригаду и ловит на трассе водителей, не способных дать отпор. Подкупили с полученной «дани» «Ниву», золотые цепочки, кроссовки «Адидас» (поддельные, между прочим). Начинали с мелочевки, а теперь, гляди, какие у гаденышей аппетиты! Может, поторговаться? Если тысячей обойдутся, разъедемся по-хорошему.

— Пять — многовато. Не потянем, — сказал Земцов. — Нет у нас таких денег. Сами знаете, как сейчас платят. Тысячу наскребем…

— Спой еще что-нибудь! Бабу с собой таскаете, а нам лапшу вешаете, денег нет!

— Литр водки добавим, — продолжал уговаривать вожака Земцов. — Больше, ей-Богу, ничего нет!

Плечистые ребята облизнулись. Судя по всему, оба с утра уже хлебнули и были не прочь выпить еще. Но вожака тысяча и литр не устраивали. Он достал из чехла на поясе электрошоковую дубинку. Озабоченно осмотрел ее и нажал на кнопку. Сдвоенное металлическое жало, протрещав, сверкнуло голубой молнией.

— Не пробовали? — поинтересовался вожак. — Ощущение просто непередаваемое. Особенно, если между ног ткнуть. Ну ладно, гоните видик и можете считать — свободны!

Земцов молча смотрел на дубинку. Все напоминало дикий спектакль. Средь бела дня, открыто, никого не боясь, четверо полублатных парней занимались грабежом. Мимо проезжали машины, легковые, грузовые, одна даже военная, с офицером в кабине, и никому не было дела, что творится на обочине оживленной междугородной трассы. Неужели такое происходит по всей России? А у тебя еще остались иллюзии, или из окна кабинета все смотрится по-другому? Ну что же, спустись на землю, то бишь на дорогу…

— Тысячу, — не отрывая взгляда от дубинки, угрюмо отозвался Земцов. — Товар не наш, хозяйский. Контейнер запломбирован, если вскроем, половину платы за рейс вычтут.

— Санек, клиент упирается!

— Ща, организуем, — жизнерадостно ухмыльнулся татуированный. Смотавшись к «Ниве», принес три обрезка резинового шланга. Два передал плечистым братьям, один оставил себе. В другой руке Санек держал никелированный стилет. Таким удобно пропарывать шины. Или животы. Джинсовый предводитель посмотрел на часы.

— Жду три минуты. Потом продырявим колеса и обшмонаем все с ног до головы. Уедете вообще без денег.

— Слушай, братан, нет у нас столько! — взмолился Костя. — Мы же не хозяева, а простые водилы. Ну кинули нам копейки на бензин, а жратва из дома.

Татуированный по знаку вожака приставил стилет к переднему колесу. Его умный горбушечный лоб пошел от старательности частыми морщинами.

— Ща сделаем!

Он был пьянее других или обкурен. Тонкие губы растянулись в ухмылке, в уголке рта мелкими пузырьками закипала слюна. Остальная компания, хоть и была на взводе, но держалась крепко. Земцов понял, что торг не состоится. Джинсовый вожак не видел в них сильных противников и церемониться не собирался. То же самое решил и Земцов. Сделал знак Косте, кивком показывая на вожака. Тот успел что-то почуять, вытянул вперед свою шоковую дубинку. Но реакция, подточенная алкоголем и неумеренной жратвой, оказалась слабоватой.

Драться Костя умел и любил. Удар пяткой пришелся джинсовому предводителю в солнечное сплетение. Дубинка брякнулась об асфальт. Треснула молния электрического разряда.

— Ольга, не лезь!

Земцов прыжком влетел на подножку кабины. Сдернул лежавшее на сиденье помповое ружье. Не зря ведь отрабатывали десятки раз такие ситуации. Тяжело в учении… Поясницу прожгло острой болью. Схватка легкой не получалась. Плечистый брат приложился тяжелым шлангом от всей души. Замахнулся для следующего удара. Ждать его подполковник не стал. Ударил сверху ногой в лицо и, передернув ребристую ложу ружья, выпалил вверх.

— Ложись, перебью, как шавок!

Костя барахтался со вторым плечистым братом. Тот был силен, если сумел устоять против Савина. Татуированный замер, следя расширенными глазами за ружьем в руках Земцова. Потом вытянул вперед руки, в которых уже не было ни стилета, ни шланга. Костя, извернувшись, рубанул своего противника ребром ладони по шее. Потом, вскочив, пнул носком по голени. Плечистый, вскрикнув, закрутился на асфальте. Его вырвало. Такие удары очень болезненны и надолго отключают человека.

Все. Заваруху пора было прекращать. Земцов под стволом ружья согнал всю компанию в кучу. Говорил отрывисто:

— Костя, собирай инструменты и заводи мотор. А вы, ребята, не вздумайте за нами гнаться. Лохам на сто тысяч баксов груз не доверят. Мы за себя постоим, ясно?

Четверо молчали. Плечистый, подскуливая, тер голень. Наверное, сильно болела. Его брат зажимал ладонью нос. Между пальцев текла кровь. Толстый предводитель смотрел на Земцова с ненавистью.

— Так ясно или нет? Чего молчишь?

— Ясно…

— Тогда не считай себя пупком во вселенной. Мы с дружком, — Земцов кивнул в сторону Кости, возившегося в кабине, — тоже кое-чего повидали. И небо в клетку, и таких, как ты, уродов. Ты хоть сидел?

— Сидел.

— А чего тогда на своих лезешь?

— У тебя на лбу не написано, свой или чужой.

В смелости джинсовому предводителю было не отказать. Престиж перед помощниками он держал даже под стволом ружья. Ольга, собрав чашки и поварешки, полезла в кабину. Замолотил на малых оборотах двигатель — Земцов с трудом удержался от желания пальнуть картечью по колесу «Нивы». Это был бы перебор. Не надо слишком заводить ребят. Все же рэкет, хоть и сельский. Он поставил ружье на предохранитель и подобрал с асфальта электрошоковую дубинку и стилет.

— Это вам, ребята, ни к чему. Хреновые игрушки. — Он вскочил в кабину. Костя, не спеша, тронул КамАЗ с места. Четверо молча стояли у своей «Нивы».

— Останови! — вдруг приказал Земцов.

Савин затормозил, не глуша мотора. Николай достал из сумки, стоявшей за спиной, две бутылки водки и спрыгнул вниз. Подошел к «Ниве», поставил бутылки на землю.

— Выпейте за тех, кто в зоне. Деретесь вы неплохо… А за игрушки не обессудьте, я их себе оставлю. Пришьете еще кого-нибудь сгоряча. — Прозвучало до приторности дешево. Но ничего умнее в голову не пришло. Минут десять ехали молча.

— Ну ты дипломат, Николай Иваныч, — закуривая, сказал Костя и передал пачку сигарет Ольге.

— Суп жалко, — украдкой глядя в зеркало заднего обзора, заметила Будникова. Она гадала, погонится за ними компания или нет? — Тушенка домашняя, из гуся. Сестра прислала.

— Больше нет? — спросил Костя.

— Нет. Последняя банка была.

— Ладно, переживем.

Он потрогал опухшую скулу. Плечистый приложился крепко. Земцов с досадой размышлял, что надо было как-то выходить из этой ситуации без драки. Сколько сил на подготовку к операции затратили, и все может пойти коту под хвост из-за ерунды. Продырявили бы кого-нибудь, начались бы разборки с ГАИ, с местной милицией. И полетит к черту вся конспирация. А с другой стороны — не отдавать же этим ублюдкам пять тысяч рублей! Да и надо их иногда учить. Он повертел в руке стилет. Сделанный из плоского четырехгранного напильника резать хлеб или сало он не годился. Зато отточенное острие легко пропорет все, что угодно.

— У меня дружка однажды такой штуковиной ткнули, — сказал Земцов. — Когда я в райотделе работал.

— Насмерть?

— Нет, спасли. Только легкое так и не зажило. Как зима — начинается воспаление. Года через три комиссовали. А дубинку ты себе, Ольга, забери. Считай подарок от мужской половины. Будешь ночью от женихов отбиваться.

Костя ожидал, что Земцов ему выговорит за потасовку с плечистым братом. Не смог сразу вырубить, специалист по карате! А что будет, если с «пятеркой» столкнемся? Такие слова были бы для Кости обиднее всего. И тем не менее, это было бы справедливо. Сработал он слабовато. Но подполковник не сказал ничего, и Савин повеселел. Даже попросил Ольгу достать чего-нибудь поесть. Война — войной, а обед по расписанию!

Земцову весной исполнилось сорок шесть. В милиции — двадцать два года. Почти полжизни. Из автоколонны пришел сержантом в райотдел. Сначала рулил на дежурке, поступил в заочную школу милиции, затем назначили участковым, а вскоре по собственному желанию перешел в уголовный розыск.

Почему из шоферов с приличным заработком перекинулся в милиционеры? Причин было несколько. Но главная — квартира. В автоколонне с этим делом глухо. В милиции давали общежитие и ставили в очередь на квартиру. Николай к тому времени был женат, и жена ждала ребенка.

Двадцать два года, как один день, пролетели. Шесть лет назад, как опытного сыщика, перевели в областное управление. Сразу пошли командировки месяц за месяцем, и, вытерпев пару лет, Николай подсунул рапорт — «отпустите назад». Там хоть и рабочий день безразмерный, зато дома живешь. Пообещали, учитывая возраст, городскую зону. Мороки больше, зато командировок немного.

Но хоть и удачно шли у него раскрытия преступлений, можно сказать, что карьеры Земцов не сделал. Звания давали в срок, но на майоре застопорился. А по должности выше начальника небольшого отделения не прыгнул. Ходил то в простых инспекторах, то в старших, то по особым поручениям. Это уже после Чечни присвоили подполковника и поставили на отделение.

Мысль о машине-ловушке пришла в голову Земцову еще весной. Он с декабря входил в состав опергруппы, работавшей по раскрытию убийств шоферов-междугородников. Вначале Николай свою идею и сам всерьез не принимал. Работали по обычным проверенным схемам. Но все версии упирались в тупик. Тогда Николай снова вернулся к своей мысли о машине-ловушке и, хорошенько все обдумав, подкинул идею начальству. Не сразу, но ее приняли, дали задание штабу проанализировать ситуацию и после долгих обсуждений приступили к реализации.

Помог протолкнуть идею старый приятель, замначальника областного УВД, с которым когда-то начинал работать в уголовном розыске. Самый молодой полковник в области рисковать умел. Заслушав Земцова, задал несколько вопросов и, подумав, объявил:

— А ведь не обойдется без стрельбы, Николай.

— Не обойдется, — подтвердил Земцов. — А ты по-другому хотел?

— Конечно, по-другому. Только не получается. Поэтому и соглашаюсь… на твою авантюру.

Долго не могли решить вопрос насчет транспорта. Легковая или грузовая машина? Можно было расстараться и найти хорошую надежную иномарку. Сразу отпадали проблемы с водителем и возможными поломками в пути. Легковая машина маневреннее. Если догонять на «Форде» или «Мерседесе», это сделать куда легче, чем на КамАЗе. Но Земцов настаивал на грузовике.

Восемьдесят нападений было на контейнеровозы, и лишь в единичных случаях «пятерка» угоняла легковые машины. Видимо, действовал расчет. Контейнер, набитый кожей или электроникой, тянет во много раз дороже любой иномарки. Конечно, если не считать сверхдорогих «вольво» или специальных моделей «мерседесов». Но таких машин единицы, попробуй найди да поймай, даже если есть заказ.

С грузовыми проще. Движется их неисчислимое множество, большинство без охраны. И ломаются, и ночуют — есть все возможности перехватить, да и реализация груза, видимо, не составляет для «пятерки» проблем. Все нападения по южным областям. Рядом Дагестан, Осетия, Чечня, а там свои законы. Следы исчезают…

Поэтому настаивал Земцов на грузовом варианте. Когда группу уже скомплектовал, хотел было вместо Ольги взять водителя со спецназовского «Урала». Раздумал. Трое мужиков в кабине контейнеровоза — не совсем привычно, хотя случается, и втроем ездят. Только для главаря «пятерки» и этой малости хватит, чтобы насторожиться. Если уж спектакль, то по всем правилам.

Отмахав сотни полторы верст, переночевали на стоянке, недалеко от поста ГАИ, в компании с тремя контейнеровозами. Вдруг джинсовый предводитель поднимет районную братву и кинется сводить счеты.

Поэтому и остановились поближе к гаишникам.

Ночь прошла спокойно. Зато утром запищал спутниковый телефон. И вчерашняя стычка показалась ерундой. Передали короткую ориентировку: «Нападение на трассе Волжский — Ахтубинск. Два трупа».

Похоже, опять «пятерка»…

Глава 3

Все складывалось хреново. Вагиф сидел насупившись, а слова цедил сквозь зубы, не глядя на Ханенка. Тот, чуя вину, молчал, потом, не выдержав, огрызнулся. Баклан лежал без сознания на заднем сиденье. «Москвич» трясло на ухабах, раненый то и дело сползал с сиденья вниз.

— Сядь назад! — сказал Ханенок. — Придерживай его.

Вагиф молча перебрался назад, втащил обмякшее тело на сиденье и заглянул в лицо.

— Он умер.

— Точно?

— Точно. Останови машину, я пощупаю пульс.

Ханенок резко тормознул. Обернулся. На скулах вздувались желваки. Смерть приятеля его не слишком потрясла. Он просто злился. На всех, и в том числе на Вагифа.

— Ну и что теперь? — отрывисто спросил Ханенок.

— Давай думать.

— А че думать? Жмура с собой возить нельзя. Здесь его и закопаем.

— Прямо здесь?

— Нет, на центральной площади. И памятник поставим!

— Ладно, не ори! Тебя бы, как собаку, в степи зарыли! Наверное, не понравилось бы?

— Баклану уже все равно, — примирительно сказал Ханенок. — А на кладбище его не повезешь.

Он снова завел мотор, и метров через двести, свернув с проселка, спустился в неглубокую ложбину. Весной ложбина заполнялась талой водой, а сейчас, в конце лета, представляла собой потрескавшуюся глинистую плешину. Кое-где торчали пучки жесткой пыльной травы, ветер гнал серые шары перекати-поля. Впереди Ханенок разглядел несколько чахлых акаций и направил «Москвич» к ним. Из-под колес, быстро извиваясь, уползала серая маслянисто-отблескивающая гадюка.

— Веселое место! — сплюнул Ханенок.

Вообще-то кличка была Хан. Ханенком его окрестил Мирон. Смеялся, показывая золотую фиксу в верхнем ряду зубов.

— Ты еще молодой! Успеешь Ханом побыть. А пока Ханенок!

Он и, правда, был самым молодым по возрасту в бригаде Мирона. Молодняку Мирон не доверял. Как не жаловал и успевших наследить кругом уголовников. Хоть и сам отсидел три раза. Единственное исключение сделал для Ханенка. Брал он ребят, еще не попадавших в поле зрения уголовного розыска, смышленых и решительных. Долго присматривался, проверял (кого-то отсеивал) и только потом привлекал к основной работе.

Вагиф и Ханенок были наиболее приближены к Мирону. Оба считали себя заместителями. Мирон, поддразнивая, приближал то одного, то другого. Но дразнил лишь по мелочам. По-крупному рассчитывался щедро и с тем, и с другим. Знал, что оба — самые надежные помощники.

По натуре — разные, мало чем похожие друг на друга. Вагиф — продумывающий на три хода вперед, осторожный. Нюх у него поразительный и на опасность, и на хорошую добычу. Поэтому Мирон обычно ставил его старшим, когда сам не участвовал в деле.

Ханенок — тот проще, но предан Мирону, как собака. Только с собакой Ханенка сравнивать нельзя. По жестокости и решительности он обогнал любого в «семье». Так иногда называет свою бригаду Мирон. На манер итальянских мафиози. Называет с намеком, что и остальной спрос будет таким же.

На Ханенке висит половина трупов, оставленных «семьей». Сам Мирон иногда удивлялся, откуда в парне столько злобы к своим жертвам. Ханенок прошел детскую колонию, крутился на рынке, где его и подобрал Мирон. Тот мечтал о собственной тачке. Мирон дал денег на учебу, и когда Ханенок получил права, подарил новую «шестерку». Мог бы преподнести что-нибудь покруче, но не хотел никому лезть в глаза излишней навороченностью. На «шестерке» мотались по делам. Машина хоть и дареная, но куплена для работы. Так же, как и «девятка», и старый «Москвич», оформленные на Вагифа и Ерему. Иногда для нападений использовали угнанные машины. После дела их сжигали в каком-нибудь глухом месте.

Задание Мирона в принципе было несложным: поймать на трассе или стоянке хорошую иномарку, вытряхнуть пассажиров, повесить другие номера и перегнать в нужное место, где уже ждал покупатель. Машину нашли быстро. Новенькая «Ауди-100», небесно-голубого цвета, словно сама свалилась в руки. Засекли ее недалеко от дороги, в леске на берегу речки. Пассажиры перекусывали. Мужик лет сорока и женщина помоложе. Яркая брюнетка, в узких брючках и голубой, под цвет машины, блузке.

Будь мужик один, все бы закончилось иначе. Но Вагиф и Ханенок, переглянувшись, решили совместить приятное с полезным. Будь с ними Мирон, ни за что бы не позволил. Тот дело и развлечения никогда не путал. Вагиф, при всей его осторожности и жадности к деньгам, был не менее жадным до женщин, особенно, когда не надо было платить.

Их старый «Москвич» проехал мимо «Ауди». Баклан, сидевший за рулем, притормозил. Вагиф и Ханенок, опустив на лицо маски, выпрыгнули из «Москвича»! Мужчина среагировал мгновенно. Вскочив с одеяла, на котором была разложена еда, он бросился к своей машине. Ханенок, догнав его, ударил железным прутом по затылку. Удар был сильный. Мужчина свалился на траву и больше не шевелился.

Им бы хватать «Ауди» и сматываться, но уже вовсю играла дурная кровь. Брюнетку завалили на траву и, пока Ханенок держал ее за руки, Вагиф ловко стянул брюки вместе с трусиками. Женщина закричала, отчаянно вырываясь. Ханенок сдавил ей горло.

— Заткнись, если жить хочешь!

Вагиф, на правах старшего, снимал джинсы, а подбежавший к ним Баклан разглядывал ослепительно белые ягодицы женщины. Это было последнее, что он видел в своей жизни.

Хлопнул один, потом второй выстрел. Баклан, ахнув, стал опускаться на траву, зажимая ладонями живот. Еще два выстрела. Пуля вырвала клок мяса на волосатой ноге Вагифа. От боли и неожиданности он свалился рядом с женщиной. Ханенок выдернул из-за пояса ТТ. Мужчина, стоя на коленях у машины, целился в него из небольшого пистолета. Пистолет ходил ходуном в вытянутой руке, по лицу стекала кровь. Он еще не успел прийти в себя после удара прутом.

Ханенок нажал на спуск три раза подряд. Выстрелы слились в короткую трескучую очередь. Мужчину отбросило, ударило головой о дверцу, но пистолета он не выпустил и успел снова выстрелить. Пуля прошла возле уха Ханенка, упруго толкнув в щеку волной сжатого воздуха. Он невольно присел. В Ханенка еще никогда не стреляли, и сейчас с запозданием накатил страх, мгновенно выжавший испарину.

Приходя в бешенство от собственного испуга, он лихорадочно нажимал на спуск. Тело мужчины дергалось под ударами пуль. Затвор ТТ, лязгнув, встал в заднее положение — кончилась обойма. Женщина, поднявшись, сделала несколько шагов и упала. Мешали бежать волочившиеся за ногами брюки. Вагиф навалился на нее сверху, пытаясь душить. Ногти, раздирая кожу, впились ему в щеку. Он взвыл и разжал пальцы. Женщина снова вскочила.

— Сволочи! Твари… вы его убили!

Ханенок, подскочив, ударил ее рукояткой пистолета. Потом еще и еще. Он молотил, пока его не оттащил, схватив под мышки, Вагиф.

— Все… все! Она готова.

— Пусти! — рвался Ханенок. — Я их сейчас всех урою. Б…и! Козлы!

Он кричал, размахивая пистолетом. Потом стащил вязаную маску. По щекам стекал пот. Руки в перчатках, порванный на груди батник и пистолет без обоймы были густо заляпаны кровью. Вагиф, нагнувшись, поднял лежавшую возле тела женщины обойму и протянул Ханенку.

— На, забери.

Такого еще не случалось. Водители и прочие лохи обычно сдавались без сопротивления. Разве что пытались убегать. Прошлой осенью схватился за пистолет охранник, но его мгновенно застрелил Мирон.

Сейчас все складывалось хуже некуда. Юрка Баклан, ценный для бригады человек, водитель и автослесарь, разбиравшийся в любой марке автомашины, лежал без сознания. Две пули угодили ему в живот. Одна прошла навылет, вторая, видимо, застряла в позвоночнике. Вагиф истратил на него все бинты из аптечек обеих автомашин, но кровь продолжала сочиться. Тогда Вагиф туго перетянул ему живот рубашкой и вместе с Ханенком положил Баклана на заднее сиденье «Москвича».

В короткой бестолковой жизни Юрке Баклану постоянно не везло. Он хорошо зарабатывал на автосервисе, но быстро спился. Едва не умерев от литра технического спирта, закодировался и года два не брал в рот. Но это его не спасло. Баклана приметил Мирон и предложил работать с ним. Обещал большие деньги и не соврал. Из-за них Баклан быстро привык к трупам и однажды по приказу Мирона убил шофера. Неумело, но старательно задушил стальным тросиком. Ханенок да и остальные в бригаде относились к Баклану несколько свысока. Не было в нем настоящей крутости. Все… кончился Баклан.

Пулевая рана на ноге Вагифа была неглубокой, но сильно болела. Вагиф смотрел на нее с испугом — боялся заражения. Он промыл рану водкой, потом сделал несколько глотков прямо из горлышка. Вагиф никогда не пил «на работе», но сейчас ему требовалось успокоиться и прийти в себя. Ханенок тоже отпил из бутылки и, подцепив с одеяла, на котором обедали те двое, сразу несколько кружков колбасы, отправил их в рот. Потом, открутив крышечку с бутылки колы, долго пил, запрокинув голову. Передавая бутылку Вагифу, кивнул на разложенную еду:

— Пожуй… когда еще домой доберемся.

Вагиф оттолкнул бутылку. У Ханенка действительно с башкой не в порядке. Как можно жрать рядом с трупами!

— Тебе повезло, — засмеявшись, сказал Ханенок, отпив еще колы, — прицелься он повыше, ты бы без яиц остался.

Вагиф хотел послать его куда подальше, но сдержался. Стараясь делать все спокойно, он наклонился над изрешеченным пулями телом мужчины. Две пули пробили дверцу «Ауди».

— Давай сматываться. Тачка для дела не годится. В ней две дырки.

Вагиф осмотрел салон и вытащил висевший на задней дверце полковничий китель с голубыми погонами и яркой нашивкой: оскаленной мордой барса. Поглядел на два ряда орденских планок, несколько значков и крылышки в петлицах.

— Твою мать! Мы какого-то туза завалили. Теперь поднимется шум.

Ханенок пошарил в карманах кителя. Достал бумажник, выдернул из него пачку сто- и пятидесятирублевых купюр. Бумажник опять швырнул в машину. Вагиф перебирал документы.

— Крайнов Николай Алексеевич, заместитель командира полка…

— Ну и что теперь, рыдать по нему начнем? Нечего было за пушку хвататься.

Они затолкали труп полковника в багажник «Ауди». Затем подошли к женщине. Черные ухоженные волосы слиплись в окровавленный ком. Левый глаз был выбит, обезображенное ударами лицо опухло, но стройное загорелое тело с белыми полосками от купальника на бедрах казалось живым. В крепко стиснутом в агонии кулаке был зажат пучок травы. Ханенок по-своему растолковал минутное замешательство приятеля.

— Хороша телка, хоть и старовата. Жаль, не успели попользоваться.

А в голове Вагифа неотступно билось: «Ведь мы влипнем! Все это когда-нибудь кончится». Они втащили труп женщины на заднее сиденье. Быстро собрали и сунули в машину разбросанные вокруг вещи и остатки обеда. Ханенок поднял блестящий никелированный пистолет «лепаж» и выщелкнул магазин. Он любил оружие, но в бригаде существовал железный закон — немедленно избавляться от «мокрых» стволов.

— Бельгийский, калибр 7,65, - Ханенок повертел пистолет в руке и бросил его на труп женщины. — Ловко этот полковник пушкой орудует. Только и я мимо не стреляю.

— Я… я! Головка от х…я! — передразнил Вагиф. — Если бы ты отрубил полковника как следует, он бы не очухался, и не было бы никакого шума. Мирон нам теперь все мозги проест.

— Издержки производства. Нечего нам было на бабу кидаться.

Вину за неудачу и весь шум, который поднимется, Мирон, конечно, повесит на Вагифа. Сгоряча может и морду набить. А скорее всего, накажет деньгами. Заставит сдать в бригадную кассу пару тысяч баксов, и никуда не денешься. Вот ведь дурость накатила! Но кто мог знать, что лох окажется полковником, да еще с пушкой?

Ханенок пробил ломиком бензобак и поджег «Ауди». В огонь бросил и свой порванный, испачканный в крови батник. Пистолет ТТ разобрали на части и выбросили в речку, метрах в пятистах от места нападения. Потом свернули в степь и проселочными глухими дорогами погнали в сторону города.

Невезучего Баклана закопали в кустах на склоне оврага. Тщательно заровняли место, набросали сверху сухих веток и травы. В город вернулись поздно вечером. Чувствуя свою вину за проваленное дело, Вагиф по дороге снова перевел разговор на то, что Ханенок оплошал и слабо ударил полковника. Предложил, когда будут докладывать Мирону, не говорить про их возню с женщиной и слабый удар Ханенка. Мол, только подъехали, мужик выхватил из кармана пушку и давай садить, пока его не пришили.

— Так, Виталя?

В бригаде редко кто называл Ханенка по имени. Жуткая, преувеличенная молва о количестве людей, убитых им, невольно заставляла остальных держаться поодаль. Руками Ханенка Мирон убрал одного из своих. Это было прошлой осенью, когда бригада только начинала промысел на дорогах. Парень много пил и болтал лишнее. Мирон его предупредил, но тот снова напился. Через несколько дней человек исчез. Остальные в бригаде поняли, что в живых его нет. А где он закопан, знают только Мирон и Ханенок.

— Расскажем как было, — помолчав, отозвался Ханенок. — Чего теперь изворачиваться…

Мирон, выслушав Вагифа, усмехнулся. Но вопреки ожиданиям, ругать не стал.

— Ясно. Лопухнулись. Ты, Вагиф, шагай домой и неделю на улицу не высовывайся. Пока следы от ногтей не зарастут. У баб они ядовитые, особенно, если их насиловать пытаются… «Москвич» где?

— В гараже, на поселке.

— Внутри кровь есть?

— Вообще-то была. На чехлах и на полу. Мы все помыли, а чехлы сожгли еще там, в степи.

— Ты, Ханенок, возьми Ерему и завтра с утра пораньше отгоните «Москвич» к отстойникам химзавода. Сожгите его на свалке. Проследите, чтобы сгорело все, особенно шины.

— Ясно, — кивнул Ханенок.

— Ясно… Чего вам ясно? Вместо «Москвича» другую машину придется покупать. Вот ты, Вагиф, и купишь. На свои деньги. А иномарку придется новую искать. Клиент ждет. Не хватало, чтобы он меня болтуном считал. Этим делом с тобой, Виталька, займемся. Все, по домам!

Когда Мирон возвращался к себе, подумал, что Вагиф начинает ерундить. Ладно, сделал ошибку, но ведь дело доводил до конца Ханенок! Он и полковника, и жену пришил. А Вагиф остался в стороне, боится лишний раз руки запачкать, надеется, что будет грести деньги чужими руками. Черта с два!

Убийство полковника Крайнова и его жены произошло в трехстах километрах от того места, где находился Земцов и его команда. Получив сообщение, он с досадой подумал, что, как минимум, неделю им придется катить вхолостую, без всяких шансов на успех. Не идиоты же эти лихие ребята, чтобы лезть на дорогу сразу же после убийства двух человек, наделавшего столько шума. Это понимали и Савин, и Будникова. Но полковника могли убить совсем другие люди. Почему обязательно «пятерка»?

Как бы то ни было, а группа Земцова продолжала двигаться по трассе. На очередной заправке, помеченной на карте Земцова, они остановились залить солярки. Здесь тоже останавливалась одна из жертв «пятерки», КамАЗ с прицепом, набитый молдавским коньяком, марочными винами и сигаретами. Водитель и экспедитор пробыли на заправке часа полтора. Перекусили у киоска горячими сосисками, а пока водитель занимался ремонтом, экспедитор распил с каким-то шофером бутылку вина. Вечером молдавский КамАЗ догнала светлая «восьмерка». Трое в масках, угрожая автоматом, тормознули грузовик и, посадив за руль своего водителя, погнали КамАЗ в степь.

С молдаванами обошлись на удивление вежливо. Оставили триста рублей на дорогу, разрешили взять вещи, продукты и высадили на глухом проселке, посоветовав до утра сидеть на месте. Экспедитор и водитель, оба перепуганные насмерть, не чаявшие выбраться живыми, так и поступили. В результате сообщение о нападении поступило в милицию спустя сутки. КамАЗ с товаром на сорок пять тысяч долларов исчез бесследно.

Это была маленькая частная заправка. На своей карте Земцов отметил ее под названием «Кубачи». Так называлось село, расположенное в километре отсюда. Кроме заправки, на площадке стояли вагончик-ларек и врытая в землю автолавка, которая, видимо, служила складом. В тени придорожных тополей сидели на деревянных ящиках и чурбаках несколько старух. Продавали арбузы, помидоры, яблоки.

Людей, работавших здесь, в свое время проверяли, но эта проверка, как всегда, ничего не дала. Хозяин заправки, худой светловолосый мужик, лет сорока, особого интереса к КамАЗу Земцова не проявил. Правда, вышел поглазеть на Ольгу, которая по случаю жаркой погоды вышагивала возле заправки в короткой юбке и белой майке.

В киоске взяли горячих сосисок, холодной минералки (то же самое месяц назад покупали молдаване). Жевали, не торопясь. Старухи, сидевшие под тополями, дружно разглядывали троицу и, наверное, обсуждали Ольгу. «Шалава, натянула юбку под задницу и мотается с мужиками. Небось с обоими спит!»

Поддерживая о себе нужное мнение, Ольга вытягивала загорелые длинные ноги, а потом попросила Костю принести ей баночку джина с тоником, так как минералка несладкая и к тому же без градусов. Савин покосился на Земцова. Тот промолчал. Тогда Костя сходил и принес две запотевшие голубые жестянки. Одну — для Ольги, вторую — для шефа. Будникова сказала «спасибо» и ловко открыла баночку. Костя тут же прижался под столиком к ней коленом. Ольга ногу не отодвинула. Земцов отвернулся и тоже вскрыл свою жестянку.

— С похмелья хорошая штука, — поделился опытом Костя. — Люблю иногда тоника хлебнуть.

— Тебе еще рано с похмелья страдать, — желчно отозвался Николай.

— Так это редко бывает. Когда день рождения или свадьба у кого…

— Он у нас хороший парень, — сказала Ольга. — Повезло жене! Мне бы лет десять назад такого.

Костя резвился, еще сильнее прижимаясь к Ольге. Рассказал несколько смешных и не совсем приличных анекдотов. Будникова смеялась, откидывая голову назад. Губная помада от банки с тоником размазалась, а грудь, обтянутая тонкой майкой, наполовину вылезла наружу. Это почему-то раздражало Земцова, хотя с точки зрения конспирации все выглядело, как и должно быть. Подчиненные вполне профессионально разыгрывали роли простого парня-водилы и дорожной путаны.

— А вот загадка, — не унимался Костя. — Денег нет, а туда же! Кто это, Николай?

Земцов пожал плечами.

— Муж! Денег нет, а туда же.

— Ха-ха-ха, — мотала головой порозовевшая от тоника Ольга.

Понаблюдав за весельем, подошел хозяин заправки, которому, наверное, было скучно. В руке он держал бутылку пива. Самым примечательным у него были уши. Большие и оттопыренные, покрытые веснушками. На фоне их веснушчатое и не успевшее загореть лицо казалось мелким и лопуховатым. Впрочем, лопухом он не был, раз сумел построить и содержать в приличном состоянии автозаправку. Фамилию ушастого Земцов помнил из материалов дела: Ишков. А зовут, кажется, Борис.

Ишков для начала светского разговора предложил купить недорогого дизельного масла. Николай спросил цену и, согласившись, что она невысокая, обещал подумать. Ольга, которая по-прежнему сидела колено в колено с Костей, беззастенчиво осмотрела хозяина заправки и спросила, как его зовут.

— Павел, — заулыбался тот.

— Корчагин, что ли?

— Нет. Ишков. У нас тут полсела Ишковых. Похоже, про своего знаменитого тезку-комсомольца он не слыхал. Одетый в светлые джинсы и модную рубаху черно-белой раскраски, Ишков, наверное, имел в Кубачах успех у женщин. Хоть маленький, а хозяин. Значит, и деньжата водятся, и работу может дать, с которой в селе сейчас туго. А имя Земцов перепутал. Борисом зовут хозяина другой заправки. Возле поселка Баутино.

— А меня — Ольга. Твоя заправка?

— Моя.

— И тачка тоже? — она кивнула в сторону «жигуленка», стоящего возле заправки.

— А чья ж еще!

— Богатенький Буратино.

— Не жалуюсь.

— Детей много?

— При чем тут дети? Я — человек свободный, — похвастался Паша. Минут десять он тужился поддержать оживленный разговор, чтобы привлечь к себе внимание Ольги. Та ему, видать, понравилась. Но, несмотря на все усилия, богатый Буратино так и не смог перелезть за пределы двух тем: автомашины и своей автозаправки. Сообщил, что имел раньше «Москвич», а недавно купил «жигуль»-«девятку». Машина — новье! По весне, если все будет нормально, купит «Волгу». Ольга зевнула и вытянула во всю длину голые ноги. Паша сглотнул и, чтобы не раздражать Земцова и Костю, чьей собственностью являлась длинноногая красавица, стал жаловаться, что жизнь тут, на пятачке, скучная. Поэтому он и подошел.

— Пивка не хотите холодного?

Земцов отказался. Им с напарником надо заняться машиной. Электрооборудование барахлит. Ольга согласилась принять в подарок еще баночку джина с тоником. Павел принес джин и собрался было продолжить интересный разговор о машинах и о своей заправке, но в этот момент подъехали сразу три контейнеровоза, и он побежал к ним, пообещав заглянуть попозже.

Спустя час, улучив момент, пока Будникова разговаривала с торговками, Ишков подошел к КамАЗу. Помявшись, сообщил, что бабу они возят с собой аппетитную. Постоянная подруга или…

— Или! — вытирая пот со лба, отрезал Земцов. — Сегодня — наша, завтра — ваша.

— Может, уступите? — мгновенно среагировал владелец бензозаправки.

— Быстрый ты! У вас тут все такие?

— Я же без обиды. Спросил, да и все…

— Нам ее, Паша, для хорошего человека не жалко. Только скучно будет без Олюни…

— Зато погоним без остановок, — вмешался Костя. — А то плетемся, как черепахи. То ей — джину, то в кусты! Толком даже не выспишься. Меня этой ночью замучила, завтра ты никакой будешь. В твоем возрасте, Коля, вредно перетруждаться.

— Что, сильно перетруждает? — облизнулся Паша.

— О чем ей еще думать?

— И умеет, наверное, все…

— Лучше, чем в кино.

— Ладно, хватит, — перебил его Земцов.

— Чего хватит? Сколько мы уже денег из-за баб потеряли? Теперь с Олюней связались. А ведь нам послезавтра на месте быть. Не мешки с говном везем. Опоздаем, считай, без премии останемся, это половина месячной зарплаты.

— Вы что везете-то?

— Электронику.

— Платят, наверное, прилично?

— Да уж не обижают. Товар дорогой, не всякому доверят.

— Я вам солярки двести литров бесплатно залью, — почуяв колебание владельцев Ольги, пообещал Паша. — Ну и ее, само собой, не обижу. Поживет у меня денька три-четыре. Потом помогу ей домой добраться.

В этой торговле дорожными подругами не было ничего необычного. На трассах России сотни таких девиц переходили из рук в руки шоферов. Их кормили, поили, приплачивали немного денег, и они месяцами, даже зимой, путешествовали в машинах и автобусах.

— Водки пару пузырьков принесу, — продолжал соблазнять Земцова и Савина щедрый хозяин заправки.

— Договаривайся с ней сам, — наконец принял решение Земцов, заталкивая в кабину инструмент. — Только быстрее, времени нет.

Сержант Будникова, она же дорожная путана, принесла от торговок большой арбуз и целлофановый пакет с помидорами.

— Слышь, Оль, тут тебе предложение поступило, — сказал Земцов, кивнув в сторону заправки. — Иди, потолкуй с человеком. Только быстрее.

Ольга положила на землю помидоры, арбуз и без лишних вопросов направилась к кирпичному домику, в дверях которого маячил любвеобильный Паша. Разговаривали они минут пять. Потом зашли в домик.

— Это еще зачем? — занервничал Костя.

Двигатель молотил на малых оборотах. Савин посигналил раз-другой. Через минуту появилась Ольга, за ней, размахивая руками, спешил Паша. Будникова остановилась у подножки и поцеловала ушастого заправщика в щеку.

— Спасибо. Лучше в другой раз.

— Может, передумаешь?

— Мы еще увидимся. Пока!

Ольга ловко впрыгнула в кабину, продемонстрировав Паше напоследок свои длинные ноги и узкие белые трусики. КамАЗ вырулил на трассу, и Костя прибавил газ. Ольга закурила.

— Ох и жених! Ну я, кажется, вошла в роль.

— Что он тебе предлагал? — спросил Костя.

— Комнату в своем заведении. Поживи, мол, у меня несколько дней. Харчи — от пуза, водка, пиво холодное…

— Джин, — подсказал Земцов.

— Само собой. А комнатка у него ничего. Диван на троих, телевизор с видиком, холодильник. В общем, можно культурно время провести.

— Деньги не предлагал?

— Слабенько. Полтинник в день — на расходы. Я говорю: «Ты меня, наверное, со старухами-торговками путаешь? С ними за полтинник и спи». Тогда еще пятьдесят рублей прибавил.

— И ты отказалась! — залился Костя.

— Нет, говорю, Пашуня. Боюсь я. Может, ты за этот стольник сюда целую ораву друзей приведешь, а мне отдуваться. «Нет, что ты, Оленька! Ты ж мне нравишься». Ну, я, чтобы не обижать клиента, пообещала подумать. Сейчас, мол, не могу, а в следующий раз обязательно… сволочи все мужики!

— Эт-то точно.

— И ты, Костя, не лучше, — вдруг разозлилась Ольга.

Земцов молча делал очередные отметки на своей карте. Потом с кем-то связывался по спутниковому телефону. С маху проскочили большое пыльное село. На окраине торчала длинная саманная коробка распотрошенного коровника. Шифер, деревянные стропила, дверные и оконные рамы растащили колхозники по домам. От металлической сварной ограды осталось лишь несколько столбов. Здесь же торчал остов ржавого трактора и две огромные бороны.

— Тяжелые. Поэтому и не унесли, — прокомментировал Костя.

Он закурил сигарету и протянул пачку Ольге. Та отрицательно мотнула головой.

— Спасибо. Свои есть.

— Как хочешь. Богатеет родная деревня.

— Богатеет. Сама видела. К сестре иногда езжу, та рассказывает: в колхозе два года зарплату не платят.

— А на что живут? Натуральное хозяйство?

— Зерно воруют, скотину выращивают, — отозвалась Ольга. — И тебе ее продают.

— Ясно.

Ночевали на обочине дороги. Для Ольги разбили в лесопосадке маленькую палатку. Земцов и Костя устроились, как обычно, в кабине. Операция «пятерка» продолжалась. Пустынная дорога, машина, набитая, согласно документам, электроникой. Добыча — на 120 тысяч долларов. Пусть даже продадут оптом за половину — и то 60 тысяч. Не зевай, «пятерка»! Озолотитесь, ребята….

На следующий день группу Земцова догнал «жигуленок». Обходя, моргнул фарами. Обе машины свернули в лесополосу. Николай вышел и целый час о чем-то разговаривал с человеком, приехавшим на «жигуленке».

— Конспирация! — ехидно заметил Костя. — Прикатил, поговорил с шефом и, небось, бегом назад. Мог бы и поздороваться.

— Это не наше дело. Что надо, Николай Иваныч расскажет. Савин и Будникова сидели на покрывале, расстеленном в чахлой тени вязов. Ольга уже собрала обед: помидоры, вареные яйца и подтаявшее от жары копченое сало. На десерт предполагался арбуз.

Вернулся Земцов с пакетом в руке. Не спеша выложил из него большой плоский лаваш, кусок ветчины, запечатанный в пластик, печенье и двухлитровую бутылку пепси-колы. Перед Ольгой положил шоколадку.

— Подарки от ребят. Ну что, будем обедать? Потом расскажу новости…

Человек, приезжавший из Управления уголовного розыска, привез данные осмотра и первичных экспертиз по убийству полковника и его жены.

Погибший полковник был из бойцов, и звезды с орденами получал не в штабах. Воевал в Афганистане, Чечне, а последние полтора года (не иначе, как в награду!) служил под Архангельском. Направлялся в отпуск к брату в Астрахань. Детей отправил самолетом, а сам с женой ехал на «Ауди», купленной весной этого года.

Его и жену убили в небольшом леске на берегу степной речки. Трупы положили в машину и сожгли. На теле полковника обнаружено шесть огнестрельных ран. Жена убита ударами железного предмета по голове. Обручальные кольца, перстень и золотые серьги жены преступники не взяли. Остались нетронутыми вещи, которые Крайновы везли с собой, в том числе видеомагнитофон (подарок племяннику), японская магнитола, фотоаппарат. То есть простое ограбление исключается.

Скорее всего, нападение было осуществлено с целью угона автомашины. Во время нападения жену Крайнова пытались изнасиловать или изнасиловали. Труп ниже пояса обнажен, обувь отсутствует.

— Но что самое главное, — Земцов оглядел обоих помощников. — У полковника имелся бельгийский пистолет системы «лепаж», калибра 7,65 мм, подарок афганских военных. Из этого пистолета сделано пять выстрелов. Стрелял, наверное, Крайнов. Поэтому его буквально изрешетили. Но и он подстрелил кого-то из «пятерки». Обнаружены следы крови Крайнова, его жены и еще одного неизвестного. Группа крови вторая.

— Почему эти сволочи все же не угнали машину? — спросил Костя.

— Наши считают, что из-за пробоин. Во время перестрелки в «Ауди» угодили три пули. Из них две продырявили дверцу на самом видном месте. Дырки так просто не заделаешь. И потом нападавшим, видимо, было уже не до машины. Полковник был хорошим стрелком и кого-то «уделал» крепко. А может, и двоих. Сейчас проверяются все больницы, врачи, которые практикуют на дому. Ну и кладбища, на всякий случай. В общем, почти все сходятся во мнении, что убийство Крайновых — дело рук «пятерки». Почерк очень похож. В начале мая люди в масках остановили КамАЗ с магнитофонами и изнасиловали женщину-экспедитора. Водителю сломали руку и хотели задушить. Потом почему-то передумали. Оставили обоих в живых.

— Молодец полковник! — сказала Ольга. — Жаль у него автомата под рукой не оказалось! А по гильзам или пулям из ТТ ничего не выплыло?

— Пока нет. ТТ по России столько бродит, что вряд ли по оружию какие концы отыщутся.

— А следы от протекторов?

— «Москвичевские». Только машина уже наверняка сожжена.

— Теперь эти сволочи на дно залягут…

То же самое думали Земцов и Савин. Но все трое ошибались. Спустя сутки Мирон, Ханенок и Орлик (новый человек в бригаде) опять вышли на трассу. Не зная ничего про машину-ловушку, они катили по той же дороге, что и Земцов с командой.

Глава 4

На этот раз отправились без оружия, если не считать двух монтировок, лежавших в багажнике. Мирон выехал лично, чтобы завершить дело наверняка. Клиент, заказавший иномарку, был ему нужен, и Мирон твердо решил, что на этот раз прокола не будет.

С полдня они простояли в лесистой балке, метрах в трехстах от дороги. Мирон кому-то звонил по радиотелефону и терпеливо ждал ответного звонка. Зуммер разбудил Орлика, который дремал за рулем. Шеф слушал, кивая головой.

— Ладно… понял… все, до связи. — Потер руки и подмигнул Ханенку.

— Поработаем?

— Конечно.

Орлик потянулся было к ключу зажигания, но Мирон остановил его.

— Не спеши. Выждем чуток…

Массивный темно-синий «Форд» они перехватили через пару часов, когда ехавшие в нем парни вышли по нужде на обочину. Все произошло мгновенно. Поравнявшись с машиной, которую они вели около ста километров, резко затормозили. Мирон и Ханенок выпрыгнули одновременно. За минуту перед этим все трое надели капроновые чулки.

— Стоять спокойно. Руками не шевелить!

Мирон направил на парней массивный пистолет-зажигалку, точную копию ПМ. Парни, в одинаковых джинсах и светлых рубашках, удивленно разглядывали людей в масках. Ханенок и Орлик с монтировками наперевес обошли их сзади.

— У этого под штаниной оружие, — показал пистолетом Мирон. Парень, на которого показывал Мирон, напрягся. Непроизвольно сжались кулаки. Ханенок ударил его монтировкой ниже локтя. Тот, вскрикнув, схватился за руку, прижимая ее к животу. Ханенок, задрав штанину, выдернул из мягкой кобуры газовый револьвер.

— Где ключи от тачки?

— Там, в панели.

— Документы на машину?

— В бардачке.

Мирон кивнул Орлику, чтобы тот проверил. Парни были из приблатненных. У обоих золотые цепочки. Не толстые, так себе, но по моде. У одного татуированные кисти рук, разок-другой успел отсидеть.

— Все в порядке, — крикнул Орлик. — Тут в сумке еще водительские права и паспорт.

— Отдай им. А вы, ребята, ноги в руки и бегом от дороги. Через час возвращайтесь и не торопитесь к ментам. Если нас поймают, и вам не жить.

Тот, который с татуировкой, коротко стриженный, скуластый, попросил, обращаясь к Мирону:

— Братан, не забирай тачку. Мы с корешком тоже ведь срок у хозяина мотали. Теперь тачки перегоняем. Не забирай, отслужим! Должниками не будем. Все деньги в «Форд» угрохали и чужих тридцать тысяч заняли.

— С чего это ты решил, что я сидел?

— Четко работаете, — засмеялся скуластый. — Сразу понятно, из братвы. Не пойдем мы ментам жаловаться… может, отпустите?

— Откуда вы?

— Из Майкопа.

— А где сидели?

— Дружок — в Майкопе, а я — в Майкопе и Ставрополе.

— Больше нигде?

— Нет.

Мирон несколько секунд молчал, что-то решая. Орлик беспокойно оглядывался по сторонам.

— Деньги есть? — спросил Мирон у скуластого.

— Есть. Сотни две.

— На автобус хватит. Все, базар закончен. Тачку мы забираем, она мне нужна. Газовик свой возьмите, будете ворон пугать. Ну, бегом!

Мирон швырнул им вслед револьвер. Парни подобрали его и торопливо зашагали в степь. Потом побежали. Орлик сел за руль «Форда», Мирон с Ханенком — в «восьмерку». Набирая скорость, обе машины быстро исчезли из виду. Парни остановились и сели на бугорок. Скуластый достал сигареты и протянул одну товарищу. Тот осторожно щупал руку, на которой расплывался огромный синяк.

— Дай гляну, Толян, — сказал скуластый и тоже ощупал руку. — Кажись, не сломана.

— Болит…

— Вот ведь козлы! Как людей просил. Пропала тачка!

— В ментовку заявление писать будем?

— Какой толк. Ее завтра в Дагестан перегонят. Или в Чечню. Даже, если успеют перехватить, нам от этого не лучше. Знаешь, кто нас бомбанул?

— А ты знаешь?

Скуластый хотел что-то сказать, но передумал.

— Ладно. Чем меньше в башке носишь, тем лучше.

— Брось ты, Серега! Что я болтать кому побегу?

— Хоть кинь, хоть брось, а волчара нам встретился еще тот. Слушок идет, это его ребята на трассе шустрят, а потом сгоревшие машины вместе с водилами в них находят. Я их главного, который с пистолетом, в одном месте встречал. Я тогда сявкой был, он меня не узнал. А я его хорошо запомнил. Особенно голос и зуб золотой. Так что не горюй, Толян. Считай, что нам повезло. Узнай он меня, пробили бы нам черепушки и закопали, хрен найдешь.

— Повезло, — уныло отозвался Толян. — Через Белоруссию прошли, а здесь, у самого дома, лоханулись. Жене вот-вот рожать, а у нас с тобой долгов по пятнадцать штук на брата.

— Лоханулись, точно! Надо было гнать и не останавливаться. А насчет долгов — ерунда. Выкрутимся. Я свой «жигуль» толкну, а потом снова подсобираем бабок и двинем в Москву. Пригоним оттуда чего-нибудь, продадим…

Выкурив еще по одной сигарете, оба не спеша зашагали по направлению к дороге.

— Жаль пожрать не успели, — сказал Толян. — В машине целая палка колбасы осталась…

Серега шел молча, о чем-то задумавшись. Насчет колбасы он не отреагировал, а спустя минуты две вдруг остановился.

— Толь, а ведь нас вложили! Этих волков навели на нашу тачку. И я догадываюсь, кто!

— Ну и кто же?

— А ты сам подумай… прикинь хрен к носу.

Сержант милиции Ольга Викторовна Будникова имела должность младшего инспектора и занималась в Управлении уголовного розыска картотечным учетом. Свою службу в милиции она начала в дежурной части на телетайпе, потом перешла в опергруппу, работавшую по карманникам. Ребята в группе подобрались молодые, азартные. Мотались целыми днями по городу, охотились, выслеживая в магазинах, на рынках и в трамваях карманных воров.

Здесь Ольга прошла целую школу, стала понимать Глеба Жеглова из «Место встречи изменить нельзя». Когда приходилось отпускать очередного вора, успевшего избавиться от краденого бумажника прямо у тебя на глазах. «Ничего, на каждого хитреца довольно простоты!» — так говорил ее наставник и учил премудростям, как не остаться в дураках и загрести карманника с поличным.

Работали на голом энтузиазме, за жиденькую зарплату и редкие премии по двадцатке или тридцатке. Сейчас про энтузиазм говорить смешно и зарплата ненамного выше. Тогда ради чего она влезла теперь в этот КамАЗ, который в любой момент может превратиться из ловушки в мышеловку?..

В опергруппе работалось весело, хотя раза два вляпывалась в ситуации непредсказуемые. Однажды агрессивный вор полоснул ее по лицу заточенной до бритвенной остроты монетой. Когда зашивали щеку, плакала, боясь больше смерти остаться уродиной. Но резаная рана быстро затянулась и осталась на память метка — маленький белый шрам под глазом. Самое обидное, что вора так и не поймали, даже лица толком не разглядела в полутемном зимнем трамвае. Вор отжал ногой дверь и выпрыгнул на ходу.

Не иначе, как со злости, кроме самбо, на которое девчонки ходить не любили, стала заниматься и карате. Всерьез, с дальним прицелом, надеясь когда-то получить офицерские звездочки.

В другой раз, возвращаясь с напарником домой вдвоем, сцепились с тремя парнями, молотившими ногами какого-то мужика. Уже вовсю шла перестройка, взрастало новое криминальное поколение, зачатки будущей братвы, взявшей позже в свои руки власть в целых городах. Эти попались из рэкетирского клана. Красные милицейские книжки их уже не пугали. Бросив свою жертву, все трое кинулись на Ольгу и ее напарника.

Ей повезло, что напарник попался крепкий, тоже умеющий махать кулаками. А еще больше помогло то, что кто-то из жильцов ближнего дома позвонил по «02». Не продержались бы они долго против троих мордоворотов. Замесили бы их, как того мужика. Но вылетел из темноты родной УАЗ с синей полосой. Напарник уже лежал на асфальте, и двое его пинали. В третьего, как кошка, вцепилась Будникова, не давая вырваться и одним ударом свалить ее с ног. Выскочившие сержанты гнались за убегающими по улице мордоворотами. Ольга, зверея от никогда до этого не испытанной ненависти, вцепилась зубами в ухо своего противника. Что-то хрустнуло, губами почувствовала колкость коротко стриженных волос и запах чужого пота. Эти мгновенные ощущения запомнила навсегда. Стриженый заорал от боли, рванулся и так врезал ей локтем в бок, что зашлось дыхание. И все равно не выпустила. Подоспевший сержант размашисто и умело оглушил рэкетира резиновой дубинкой и, с трудом отцепив всклокоченную, что-то кричавшую девку, защелкнул руки хулигана наручниками.

Потом был вялый и какой-то странный суд. Адвокаты «ловили» Ольгу и напарника на противоречиях, старательно сводили дело к обычной потасовке. Районный судья зевал и соглашался, что в темноте подсудимые могли не увидеть милицейских удостоверений. Когда зачитали приговор — года по два условно, Ольга не выдержала, заматерилась на ухо напарнику:

— Судья-то проститутка. Продалась… Мужику почки отбили, тебе ребро сломали, а их — на свободу.

Со злости накатала письмо в обком партии. Сразу в высшую инстанцию. Что же это творится? Бандиты на свободе разгуливают, а наш советский суд перед ними расшаркивается. Таким макаром у нас скоро как в Чикаго будет! Не догадывалась, что через пару-тройку лет в России станет куда хуже, чем в Чикаго.

Тогда в действиях властей еще прослеживалась какая-то логика. Письмо сержанта Будниковой сработало. Дело вернули на пересмотр; чтобы не дразнить милицию, областной суд упрятал двоих рэкетиров за решетку. Третий, покруче, остался с условным сроком.

В опергруппе отработала шесть лет. Считалась уже опытным сыщиком. Привыкла к ребятам, к небольшому крепкому коллективу. Уходить не хотела, но пришлось. Умерла мать, не с кем стало оставлять дочку, и Ольга перешла в детский приемник. Работа в двух шагах от дома, и, кроме того, обещали офицерскую должность. Старый начальник ушел, а с новым она не сработалась. Он слишком приставал, а точнее, не давал проходу. Ольга, может быть, и уступила бы. Понимала, что без благосклонности шефа звездочек, а значит, и существенной добавки к зарплате не видать. Уже перестала шарахаться, когда тот гладил ее по заду, и обещала подумать насчет свидания.

Удерживала стойкая, родившаяся в первые же дни неприязнь. К его походке, рукам, неразборчивости в связях с женщинами. Однажды увидела, как шеф закрылся в кабинете с шалавой, матерью одного из беспризорных детей. Когда на следующий день шеф в этом же кабинете попытался зажать Ольгу, та вырвалась и пообещала сломать ему руку или еще что-нибудь…

— Я тебе не помойное ведро, — орала она, побелев от злости, не заботясь, что ее услышат за стеной.

— Тише, тише, я же пошутил, — успокаивал ее начальник. По глянцевой лысине стекали крупные капли пота. Он уже был наслышан о бешеном характере Будниковой и сейчас не на шутку перепугался, опасаясь скандала. Испуг быстро прошел, но с тех пор начал осторожно, не спеша выживать вздорную женщину из своей конторы.

Выкинуть, придравшись к пустяку, не мог. Ольга в милиции была человеком известным. Выступала в областной команде по пятиборью, имела первый разряд по стрельбе, и сам начальник УВД раза два вручал ей грамоты и медали. Жалует царь, да не жалует псарь… Верная поговорка. Генерал далеко, а обозленный майор рядом. Он все графики составляет: работы, выходных, отпусков. А здесь полный простор для творчества. Можно так зажать, что запищишь и поплакаться некому. Знала, куда идешь! «Наша служба и опасна, и трудна…» В общем, год кое-как выдержала. Ушла бы в другое место и раньше, только с должностями для женщин непросто.

Кинулась к Земцову, которого знала давно, еще по опергруппе: «Помоги, Николай Иванович!» Тот долго раздумывал, куда же пристроить? Уговорил свое начальство, взяли в Управление на бумажную работу. По крайней мере, день нормированный, в половине седьмого уже дома. И в обеденный перерыв иногда сбегаешь, дочке еду подогреть и глянуть, чем занимается единственное чадо. В уголовном розыске отношения попроще, за каждым шагом не следят.

С мужиками Ольге не везло. Вышла замуж рано, еще на втором курсе педучилища. Муж тоже учился, в политехническом. Не потянул. Вылетел после первой же сессии. Мама-свекровь, Ольгу не слишком любившая, устроила сынку академический отпуск, и он полгода отдыхал. Характера и так не было, а эти полгода его окончательно погубили. Быстро привык к водке, ошивался целыми днями невесть где, а вернувшись в институт, учиться тут же бросил. Ни денег, ни учебы, ни работы…

Ольга поначалу его жалела: ничего, все устроится! Потом, не выдержав, кричала, давила на самолюбие: мужик ты или не мужик! Работай, корми семью и кончай пить! Муж, пьяненький, лил слезы, а утром снова куда-то уходил, и, по слухам, путался налево и направо с бабами. Откуда только деньги брал?

Выгнала. Позже встретила вроде бы серьезного человека. Любовь не любовь, а нравился и показался надежным. Но ошиблась. «Надежный» пожил с ней год и куда-то исчез. И причин особых не было. Через время поняла, просто надоела, приелась как женщина, и ушел, не слишком раздумывая, искать кого-то помоложе, посвежее.

И муж возвращался. Закодировался, стал навещать дочку. Наташка его любила. Втроем, вместе со свекровью, уговорили Ольгу попробовать снова склеить семью. Приняла блудного отца семейства. Только из дерьма пули не вылепишь. Каким был, таким и остался. Разве что трезвый ходил. Снова то работал, то гулял. Пытался торговать, но прогорел. Ольга заплатила за него часть долгов и спустила с лестницы слишком назойливых компаньонов, грозивших поджечь квартиру. «Я вам подожгу!» Тогда впервые ударила человека. Не жалея, кулаком в пах. И второго сшибла, врезав ногой в челюсть. Тот катился по ступенькам, гремя башмаками. Ковыляя, убегали через двор, и соседские мальчишки свистели вслед: «Ну дает тетя Оля!»

Компаньоны оставили мужа в покое (к тому же с запозданием узнали, что Ольга работает в милиции). А муж запил опять, и она выгнала его уже навсегда, вместе со всеми шмотками и новым фотоаппаратом, подаренным свекровью, чтобы снимать счастливую семейную жизнь. С тех пор жила одна. С мужиками, конечно, встречалась, но так, для тела или когда становилось скучно. А последнее время скучать не приходилось. Дочке стукнуло шестнадцать.

В экипаж Земцова попала по собственному желанию. Кандидатур было несколько. Не зная, в чем суть задания (куда-то ехать, кого-то ловить), напрашивались две-три сотрудницы, но Николай, уже назначенный старшим группы, выбрал Ольгу. После долгих колебаний. Не хотел подвергать риску женщину, у которой, кроме дочки, никого на свете не было. Случись что с Ольгой, та останется одна. Уговорила подполковника. Не на войну же идем, а кроме того, единственный это шанс для нее получить наконец звездочки. Двенадцать лет в сержантах ходит. Земцов почесывал широкую скулу. Сидел в форме, со всеми регалиями — случай редкий. Обычно надевал их только на День милиции. Институтский ромбик, какие-то значки и давнишний, полученный еще в советские времена, орден Красной Звезды.

— Вам идет форма, Николай Иваныч.

Что-то вроде попытки кокетничать. Но Земцов не отреагировал, думая о чем-то своем. Наконец заговорил:

— Оля, нам нужна женщина в группе, но дело пахнет керосином…

— Что за дело?

Смотрела ему прямо в глаза, похлопывая густо накрашенными ресницами. Накрасилась специально. «Симпатичная, невезучая в жизни баба. Но товарищ надежный, и уровень милицейской подготовки выше, чем у любого мужика». Земцов медлил с ответом, и Ольга переспросила:

— Так что за дело?

— Убийства на трассе.

— Ну и берите меня, Николай Иваныч. Стреляю я не хуже вас, драться тоже умею.

— Мы стрелять не собираемся.

— Тем лучше.

— Понимаешь, Оля, башку совать в самый гадюшник придется. Ты знаешь, сколько на них трупов?

— Не знаю, догадываюсь…

— На моей памяти таких «отмороженных» раз-два и обчелся. Ну, шайки тоже с оружием. Грабили, машины жгли и в наших стреляли… А эти сволочи мочат налево и направо, никого не щадят.

— Какой смысл совершать столько убийств?

— Для них смысл есть, а у нас — ни одного толкового свидетеля. У меня создается впечатление, что главарь идет ва-банк. Рискует, но срывает куски, один жирней другого. Мужик он неглупый, знает, что долго это не протянется. Набьет карманы и отвалит в сторону. Вот я и хочу успеть его хлопнуть. Ладно, думай сама, Ольга.

— Я уже все обдумала. Если что случится, Наташка двадцать годовых окладов за меня получит. По крайней мере, будет обеспечена.

— Ольга, ты что, дура? — Земцов покрутил пальцем у виска. — Зачем ерунду болтаешь!

— Может, и дура. Но в вашей группе сгожусь.

— Ладно, посмотрим…

— Чего смотреть? Лучше все равно не найдете. Разве что из Москвы выпишите.

С Земцовым шутить можно. Он из своих, понимает, что к чему. Да и догадывалась, решение он уже принял. Вот и оказалась сержант Будникова в КамАЗе-ловушке вместе с подполковником Земцовым и капитаном Костей Савиным. Ночью ворочалась в маленькой палатке и теребила брезентовый автоматный ремень. Нервничала и подсмеивалась сама над собой. Героическая ты баба, куда ж тебя понесло? Потом незаметно засыпала.

Владельцы угнанного «Форда» до дома в тот день не доехали. Их подобрал попутный автобус. На первой же остановке Толян и Серега купили бутылку водки, пива и пирожков. Потом добавили еще. Оба были возбужденные, злые. За языком не следили, пошел мат-перемат, вспоминали козлов, угнавших их машину, костерили во все лопатки. Кто-то из пассажиров сделал замечание. Серега послал того подальше. Ну и завязалась свара.

На пьяных парней ополчился весь автобус. Водитель, чтобы не доводить дело до греха, остановился у первого же поста ГАИ. Серегу и Толяна с автобуса сняли и стали разбираться. У Толяна сразу нашли газовый револьвер, купленный в Воронеже. Мало того, что разрешения не имелось, в барабан еще были вставлены патроны с дробью. А это статья Уголовного кодекса. Еще больше гаишников насторожили таможенные документы на «Форд», оказавшиеся в кармане Сергея. Мирон в спешке забрал не все бумаги.

А где сама машина? В показаниях оба стали путаться, и гаишники передали парней в уголовный розыск. Там их допросили по отдельности и быстро выяснили, что с ними произошло. Правда, рассказали парни немного. На трассе на них напали какие-то люди в масках, угрожали пистолетом и, отобрав машину, которую они гнали на продажу, смылись. Никаких примет нападавших оба парня не запомнили. Серегу вскоре отпустили, а против Толяна возбудили уголовное дело и посадили в камеру. Можно было и отпустить под подписку: газовый револьвер и дробовые патроны — не слишком великий грех. Но что-то в показаниях ребят насторожило оперативников, и решили копнуть поглубже.

Серега, вернувшись домой, сразу пошел к родителям Толяна. Рассказал про неудачную поездку, но про нападавших в масках умолчал: угнали их «Форд» со стоянки, пока обедали. Зевнули! Из-под носа увели. А Толика через неделю-другую выпустят. Статья слабенькая, больше чем на условный приговор не потянет. Посоветовал сразу же нанять адвоката.

А сам уже прикидывал, что делать дальше. Надо продавать свою «восьмерку» и срочно рассчитываться с долгами. В гараже есть кое-какие запчасти и две пары новых покрышек. Тоже продать можно. Остальные деньги придется занимать под проценты и срочно рвать в Москву за очередной машиной. Жить на что-то надо, да и Толяна выручать деньги нужны.

Так рассчитывал и прикидывал Серега. В последующие дни он продал покрышки, кое-что из запчастей и договорился с клиентом насчет «восьмерки». Дал матери двести рублей на еду и на всякие мелочи, а больше ничего не успел, потому что эти дни были в его жизни последними.

Глава 5

КамАЗ шел на юг. От горизонта до горизонта тянулась степь. Выгоревшая на солнце, прорезанная редкими балками, где хилые деревца почти не давали прохлады. На очередной заправке залили сотню литров солярки, взяли в вагончике-забегаловке минералки и печенья. Здесь в апреле останавливался контейнеровоз «Шкода». Водитель, молодой парень, недавно отслуживший в армии, исчез, а контейнеровоз нашли сгоревшим под Железноводском. Парень считался без вести пропавшим, но в живых его уже наверняка не было.

В вагончике, за стойкой, уставленной бутылками вина, пива, воды и яркими пачками заграничных сигарет, торговал здоровенный мужик с корявым морщинистым лицом. Фамилия его была Михалев. В прошлом он имел две судимости за кражи. Его проверяли особенно тщательно.

Участковый и местные ребята из уголовного розыска поймали Михалева на изготовлении самопальной водки и на две недели упрятали в камеру.

Копали возможные связи с «пятеркой». Перетрясли все телефонные номера, по которым Михалев звонил последние полгода, но ничего интересного не обнаружили. Находился ли он в забегаловке в тот апрельский день, когда на площадке останавливалась «Шкода», установить не могли. Кроме Михалева (он был хозяином), здесь работали две женщины. Никаких графиков не велось. Женщины ни «Шкоду», ни пропавшего водителя не помнили.

За Михалевым продолжали вести наблюдение. Был он себе на уме, воровал по мелочи и покупал краденое, делал из дешевого осетинского спирта самопальную водку и сам же ее продавал. Милицию, и в том числе своего участкового, терпеть не мог. Особенно после отсидки и крупного штрафа, наложенного на него за водку.

Вызывал подозрение тот факт, что Михалева не трогали ни местные, ни заезжие рэкетиры. Да и поселковая шпана, сшибавшая у торгашей бутылки и курево, к Михалеву не привязывалась. По слухам, имел он связи среди крутых ребят в городе и вел с ними какие-то дела. Но опять все писано вилами по воде. Дела могли быть торговыми.

По этим причинам и решил Земцов остаться на стоянке возле поселка Раменское подольше. Покопаться в машине, перекусить, отдохнуть, а если удастся, пообщаться с Иваном Герасимовичем Михалевым.

И была у Земцова еще одна причина побыть здесь. Личная.

Раменское — село большое и бестолковое. Лет двести ему, если не больше. Дома и домишки из самана, глины и послевоенные, из красного и силикатного кирпича, понатыканы как попало. Выделяются две-три прямые улицы, застроенные одинаковыми блочными домами, которые по какой-то партийной программе возводили в семидесятые годы. В период застоя.

С начала девяностых вымахнул вверх десяток двухэтажных коттеджей местного начальства и деловых людей, которые покруче. На их фоне еще беднее и неуютнее гляделось серое пыльное село, где все ветшало и разваливалось.

От Раменского до заправки меньше километра. Хорошо видны дома с редкими деревьями во дворах. Кругом солончаки, деревья растут плохо. Крошечная речка на окраине к июлю пересыхает, превращаясь в цепочку мелких мутных луж. Летом задувает сухой, зарождавшийся где-то в прикаспийских песках, ветер. Пыль горчит на губах, воздух становится тяжелым и горячим. Здесь хорошо весной. Гусиные и журавлиные клинья идут прямо над селом, а за околицей тянется на все четыре стороны степь. Никогда бы не подумал Земцов, что целыми полянами могут расти тюльпаны, вбирающие в себя десятки оттенков, от бледно-желтого до фиолетового, почти черного.

Все это крепко запомнилось Николаю, хотя прошло двадцать четыре года с тех пор, как жил он в Раменском. Посылали из автоколонны на посевную, и в тот год на уборочную. Вернее, на уборочную он сам напросился. Из-за Татьяны Завьяловой.

Познакомился, когда подвозил ее на своем ЗИЛе до села. Сколько ему тогда было? Двадцать два, как раз здесь в Раменском и стукнуло. Татьяне на год меньше. Ну и началась у них любовь. Местные парни смотрели на Земцова косо. Предупреждали, чтобы отстал, однажды, подкараулив ночью, когда возвращался от нее, крепко поколотили.

Но он не отстал. И после, когда посевная кончилась, едва не через день слал письма. Приехал сюда же в Раменское на уборочную. Встречались с Татьяной каждый день, и родители, догадываясь, что дело у них зашло далеко, намекали о женитьбе. Татьяна на эту тему не заговаривала, а Земцов по молодости и легкомыслию не задумывался.

Подошла осень, кончилась уборочная. Водителям дали команду собираться домой. Татьяна спросила:

— Как дальше у нас с тобой будет?

И Коля Земцов ничего не нашел умнее, как тоже задать вопрос:

— Ты, случайно, не беременна?

Татьяна усмехнулась.

— Случайно, нет.

— А-а-а…

На этом идиотском «а-а-а» и расстались. Земцов что-то бормотал, мол, скоро опять приедет, и тогда они все решат. Своим словам он верил. Расставаться с Татьяной не хотел, но и принимать какое-то решение не хватило духа.

Опять слали друг другу письма. Потом Татьяна замолчала. С месяц подождав, Николай собрался наконец в Раменское. Татьяна встретила его со злой отрешенностью. На Рождество готовилась свадьба. Пришел с флота одноклассник, сделал предложение, согласилась.

— А я? — растерялся Земцов. — Вот и вся цена твоим словам! Любишь, говорила, и другого никогда…

— Хватит, Коля, — отрезала она. — Мотылек ты, болтаешься сам по себе. Ладно, чего уж теперь.

Вынесла пачку его писем, перевязанную красной тесемкой, и ушла, притворив за собой калитку. В дом не пригласила.

Вот такая история была связана у Земцова со степным селом Раменское. И сейчас прошлое снова напомнило о себе. Ему вдруг захотелось увидеть Татьяну. Хотя бы издалека. А надо ли? Двадцать четыре года прошло. Каким-то шестым чувством угадал Николай, что вряд ли когда-нибудь попадет сюда снова. Может, поэтому и тянуло его хоть одним глазком увидеть давно ушедшую любовь. Поколебавшись, он все же спросил Михалева:

— Не знаешь, Татьяна Завьялова по-прежнему в Раменском живет? — и сразу поправился. — Это девичья фамилия. Сейчас у нее, наверное, другая.

— Нигде она не живет, — отозвался тот, запихивая бутылки с пивом в холодильник. — Умерла Татьяна.

— Давно?

— Года полтора назад. От женской болезни. Ее фамилия по мужу Ивченко была.

— Дети остались?

— Две дочки. Да у нее и внуков уже двое или трое. Девки рано замуж выскочили.

— А где похоронена?

— На кладбище, где же еще! Ты ее знал, что ли?

— Давно. Еще в молодости.

— Любовь, значит, была, — догадался владелец забегаловки.

— Вроде того.

— Знаешь, где кладбище?

— Знаю.

— В калитку войдешь, метров пятьдесят прошагаешь и сворачивай направо. Там недалеко от ограды увидишь памятник. Из мраморной крошки. Ночевать здесь будешь?

— Здесь.

Прошлое мешалось с настоящим. Умершая любовь его юности. Михалев — возможный наводчик «пятерки». Ночевать, конечно, надо здесь, на стоянке. Поговорить, подкинуть ненавязчивую информацию о ценном грузе. И проведать Татьяну…

— Мы сейчас на кладбище съездим и назад. Поужинаем у тебя, если найдется, что.

— Сын через часок плов привезет и окрошку холодную. Жена готовит. Тут, кроме вас, машины еще ночевать будут. Водки возьмете?

— У нас своя. Вечером, если захочешь, вместе посидим. Зовут-то тебя как?

— Иван.

— А меня Николай. А это Костя и Ольга. Михалев изобразил некое подобие улыбки. Была она у него какая-то звероватая, а уж веселостью от него не пахло. Ушлый мужик. Так писал в рапорте участковый. Ничего не пропустит, где плохо лежит. А жадность, она до чего только не доведет…

Раменское кладбище, унылое и серое, как выгоревшая пыльная степь вокруг. Дождей здесь почти не бывает, и солнце безжалостно выжигает любую растительность, кроме жесткой, пахучей даже в жару, полыни. Кое-где в низинах, вытягивая остатки весенней влаги, растут поодиночке и редкими кучками акации, мелкие степные вязы, желтеют возле сонных луж островки сухого чакана и камыша.

На огороженном ветхим штакетником кладбище тоже прижились несколько акаций. Под одной из них могила Татьяны. Здесь же полузасохший куст сирени. Но могила прибрана, посыпана песком, а в жестяной вазе торчат несколько искусственных цветов.

Татьяна улыбалась с овальной керамической рамки знакомой улыбкой. Фотографию взяли давнишнюю. Конечно, не той поры, когда встречалась она с Николаем. На фотографии ей лет тридцать. Лицо осталось таким же. Только изменилась прическа. Вместо длинных волос — шестимесячная, модная в семидесятые годы завивка. И пряди посветлее. Наверное, красилась.

Костя остался в КамАЗе, стоявшем за оградой. С Земцовым напросилась Ольга.

— Не помешаю, Николай Иваныч?

— Нет.

Ей было по-детски любопытно, что за женщина похоронена здесь. Но вопросов не задавала. Даже деликатно отошла в сторонку, разглядывая покосившийся металлический крест, под которым покоилась какая-то древняя старушка.

— Иди сюда, Ольга, чего там стоишь, — позвал Земцов. Они молча постояли у могилы Татьяны и двинулись назад.

— Вот так, Олюня. Не виделись четверть века, а довелось встретиться на кладбище. Жизнь…

Ольга вопросов не задавала. Все и так поняла.

Переночевали на стоянке. Михалев, как и обещал, накормил их неплохим ужином. Земцов выставил бутылку водки. Костя не пил — завтра с утра пораньше за баранку. Наливали больше Михалеву.

Тот не отказывался, опрокидывая стопку за стопкой. Разговор крутился вокруг трассы. Соглашались, что у дальнобойщиков жизнь, конечно, собачья. Все время в напряге, толком не отдохнуть. Не знаешь, что тебя ждет за следующим поворотом. Да и торговать на трассе — занятие муторное. Налоги плати, всякое дорожное начальство ублажай. То санитарная инспекция заявится, то милиция. Со всеми надо ладить.

— Шпана не пристает?

Земцов выставил вторую бутылку водки. Хотя Михалев пил больше всех, он почти не пьянел, только сильнее багровело мясистое широкое лицо.

— Пусть попробуют! — владелец забегаловки показал огромный задубевший от крестьянской работы кулак. — Своих я и сам разгоню. А если чужие, то нас в селе трое братьев, не считая двоюродных, да три кума, еще зятья… я целый взвод в момент подниму.

Земцов не слишком верил, что родня кинется в драку ради Ивана Герасимовича и его добра. Не тот он человек, чтобы его братья и сватья сильно любили. Сам-то он больше для себя живет. Замкнуто и настороженно. И в доме у него мало кто бывает. Эти мелочи тоже отразил в своем рапорте участковый инспектор, мужик наблюдательный, хорошо знающий, кто чем дышит в Раменском. Только есть вещи, которые раскопать трудно. Михалев тоже не из дураков. Если и связан с «пятеркой», то прячет концы ой как глубоко!

— Напарник твой не пьет, — Михалев обратил внимание на Костю. — Молодец!

— В ваших краях на дорогах спокойно? — спросил Земцов.

— Вроде ничего, — пожал плечами Михалев. — Последнее время не слышно, чтобы кого-то сильно обижали.

— А не сильно?

— Как везде. Платить иногда приходится. Так водилы говорят.

— Кому?

Михалев ответил не сразу, глядя на Земцова почти трезвыми, внимательными глазами.

— Они своих фамилий не называют.

— Ясно…

Когда, поужинав, встали из-за стола, Земцов достал бумажник.

— Сколько за харчи должны?

Михалев глянул на остатки водки во второй бутылке и поскреб затылок.

— Как с вас брать-то? Целую поллитру мне споили. Давай, что ли, десятку, перед бабой оправдаться. А так на трассе харчи дорогие. Нормальный ужин на человека в двадцатку, а то и больше встанет.

Ночевали на дальнем конце стоянки. Ольге уже в темноте натянули палатку. Она ушла, захватив с собой фонарик и автомат, завернутый в одеяло. Костя заснул, как всегда, быстро, а Земцов все ворочался, рассеянно вслушиваясь в звуки августовской ночи. Мысли снова возвращались к прошлому. Когда-то, давным-давно, в другом мире, он увозил Татьяну в степь, и занимались они любовью под этими же звездами. Целая вечность прошла, а звезды остались такими же. И ковш Большой Медведицы, и самая яркая Полярная звезда, и широкая полоса Млечного пути.

Из огромного, как сарай, «Рено» доносился приглушенный женский смех. Два контейнеровоза «Рено», остановившиеся здесь на ночь, шли на Москву. Кроме водителей, в обоих сидели молодые девки. По виду из дорожных подруг. Ну что ж, путь длинный, с женским полом веселее. Только не нарваться бы вам, ребята, на «пятерку». Мы ее специально ищем, а она, по закону подлости, нас не видит. Хватает другие куски…

А Михалев — мужик непонятный. Впрочем, Земцов и не ставил цели до чего-то докопаться. Проездом за полдня и ночь много ли чего выкопаешь? Если хозяин забегаловки связан с «пятеркой», информация уйдет по назначению. Если нет… ну что ж, охота есть охота! Будем искать дальше.

Глава 6

Команда Земцова заметно выдохлась. Жара и постоянное напряжение делали свое дело. Обгоревший до черноты Савин осунулся, на небритых щеках выпирали острые скулы. Земцов потерял килограммов пять и тайком от Кости и Ольги пил энам — таблетки от давления. Сорок шесть — это не тридцать! На одной из остановок, когда спрыгнул с подножки, его вдруг повело в сторону, а в глазах заплясали черные точки. Сосчитал пульс: бухало сто двадцать в минуту — полторы нормы. Немного посидел в тени, оклемался.

У Ольги шли месячные. Старалась, чтобы никто из мужиков не заметил. Но приходилось просить остановиться и бежать в посадку. Савин пробовал острить:

— Что, критические дни, девушка? «Олдейз-плюс» — лучшая защита. Полный комфорт!

Ольга отшучивалась, потом, не выдержав, обругала его матом, когда тот, дурачась, предложил свою помощь.

— Как хотите, мадам, — пожал плечами Костя, которого трудно было вывести из себя. — Друзей по оружию так не приветствуют. Хотя лично я прощаю дамам все… кроме измены и невнимания.

— Много ты хочешь, — уходя, буркнула Ольга. — Жена, врачиха, любовница…

— Соседка, секретарша, — продолжил Костя, — излишек внимания никогда не помешает.

— Доиграешься, выгонит тебя жена. Как я своего когда-то.

— Все может быть. И разбегались, и снова живем.

— Ну и живи! Думаешь, ты кому другому нужен?

— Пока нужен. А лет через пять… неизвестно.

Земцов в этих разговорах участия не принимал. Старый уже, сыну двадцать лет. Какие там разводы да уходы!

КамАЗ свернул на восток, начиная описывать на карте полукруг. Еще через сутки он повернет на север и покатит в сторону города, откуда они начали свой пока безрезультатный путь.

Ночевали, в основном, на обочине или пустынных стоянках. Если «пятерку» наведут на их груз, пусть нападает без опаски. Свидетелей поблизости нет. На этом участке трассы было особенно пустынно. Когда-то здесь во множестве сновали машины мелиораторов и нефтяников, возили трубы для газопровода, оборудование для скважин и кирпич для новых поселков. Теперь все замерло. На большой скорости мимо изредка пролетали легковые машины, они везли в отдаленные поселки зерно и фураж. Здешние земли родят плохо, народ живет, выращивая скот. От горизонта до горизонта тянулась степь, серо-голубая, с проплешинами солончаков и промытыми талой водой неглубокими оврагами.

Днем по-прежнему стояла жара и дул, почти не меняя направления, юго-восточный, с Каспия, ветер. Прохлады он не приносил, а от непрерывного гудения нагретого воздуха начинало ломить в висках. Зато хорошо стало ночами и утром. Воздух быстро остывал, а к рассвету ложилась на траву густая роса. Луна, убывая, превратилась в тощую горбушку, и ночью ничего не было видно даже в десяти шагах.

В одну из таких ночей возле КамАЗа вдруг резко затормозила легковая машина. Земцов, спавший чутко и беспокойно, проснулся мгновенно. Передернул затвор автомата и подгреб ближе к коленям световые гранаты «Заря». Штука для ночного боя эффективная. Взрываясь, дает ослепительную вспышку, которая на несколько минут отключает сетчатку глаз. И Костя, очнувшийся на секунды позже, уже нашарил и взвел свой автомат.

— Не торопись! — предупредил капитан.

А из машины, приземистой скоростной «Хонды», лезли двое пьяных мужиков. Земцов разглядел их при свете фар. Забарабанили кулаками по дверце кабины. Ольга, выбравшись из палатки, стояла с другой стороны КамАЗа, автомат прижат к ноге стволом вниз.

— Эй, братаны, на Кара-Сай правильно идем?

— Правильно, — не раздумывая, отозвался Земцов, хотя название помнил смутно. Знал, что где-то есть впереди такой поселок.

— А сколько до него?

— Не помню.

Чувствовал, что Костя нервничает. В «Хонде» сидели еще люди, а пьяные могли мгновенно протрезветь и выхватить из-под одежды стволы. Так не раз действовала на ночных стоянках «пятерка». А если это просто пьяные, то ума у них явно не хватает. Разве можно лезть ночью напролом к дальнобойщикам! Получат без лишних разговоров монтировкой по башке или заряд картечи по ногам. Шоферы тоже огрызаться научились.

— Братаны, атлас автомобильных дорог есть? — продолжал допытываться один из пьяных.

— Нет у нас атласа.

— Хреновые вы водилы…

Костя тяжело дышал в затылок от злости и возбуждения. Только, дай знак, Николай Иваныч, и разлетятся оба гостя по асфальту! Но разговор с нотками пьяного вызова неожиданно принял другой оборот.

— Выпить хотите? — предложили снизу. — У меня у самого брат водила, знаю вашу собачью работу.

— Ой, Витя, да отстань ты от людей, — раздался женский голос. — Дай им поспать.

— Может, они выпить хотят!

— Нет, спасибо. Нам отдыхать надо. В пять подъем.

— Ну, ладно…

— Вот видишь! Садитесь в машину.

Пьяные долго и бестолково заталкивались в машину. Взвыл на высоких оборотах мотор, и ночные гости, посигналив на прощание, исчезли в темноте. Земцов вытер пот со лба и, включив в кабине свет, осторожно разрядил автомат. Снизу, как мышь, заскреблась Ольга.

— Я к вам.

Тоже разрядила свой АКСУ и закурила сигарету. Костя жадно пил из канистры тепловатую, так и не успевшую охладиться за ночь воду. Потом глянул на часы. Было без десяти четыре.

— Ну, кто скажет, что ментовский хлеб легкий? — отдуваясь, заявил он. — Думал, сейчас начнется заваруха. Запасной магазин приготовил. Все нервы, сволочи, вымотали!

— Что, подремлем еще или будем собираться? — спросил Земцов.

— Какой уж сон! На двадцать верст ни огонька, ни села, а тут машина на полном ходу тормозит. Что угодно в башку придет.

— Может, кофе на спиртовке сварить? — предложила Ольга.

— Давай.

— Руки-то не дрожат? — засмеялся Костя.

— Лучше на свои глянь.

— Ладно, ребята, — усмехнулся Земцов. — Ерунда! Будем считать, что была учебная тревога. Народ к бою готов.

Ехали, не сильно торопясь, весь день. Дважды останавливались на заправках. Залить солярки, перекусить, поболтать с людьми, в одном месте продавщица киоска, где покупали сигареты, настойчиво интересовалась грузом.

— Если водка, куплю ящика два. Но не дороже тринадцати рублей. Земцов для поддержки разговора продал ей десять бутылок. Сообщил, что больше нет. Везут они компьютеры, а водку захватили, подработать на харчи.

— Ночевать не у нас будете? — допытывалась продавщица.

— Нет.

— Что, ночью погоните? Дело-то к вечеру.

— Отъедем еще километров с полсотни, там где-нибудь и переночуем.

— Ну, как хотите. А то я и ужин горячий могу организовать.

— Спасибо, некогда.

Как и обещали, проехали полста километров и настороженно ждали всю ночь, засыпая по очереди. Вдруг не просто так проявляла любопытство продавщица. Но никто к их КамАЗу не подъезжал. Машины, легковые и грузовые, проносились мимо.

Утром снова двинулись в путь. Костя неудержимо зевал. Ольга, с красными от бессонницы глазами, дремала, но заснуть так и не смогла. Во второй половине дня Земцов высмотрел пустынную стоянку и приказал Косте сворачивать с дороги.

— Часа два-три спать, а там видно будет.

Экипаж на известие об отдыхе отреагировал вяло. Костя поставил машину в тень огромного тополя и, перебравшись на заднее сиденье, мгновенно заснул. Ольга устроилась под деревом на одеяле и тоже уснула. Земцов, взяв с собой автомат, завернутый в рубашку, хотел осмотреться.

Стоянка представляла собой укатанный пятачок метрах в семидесяти от трассы. Судя по всему, машины останавливались здесь нечасто, предпочитая более людные места. Вокруг стоянки блекло-зелеными свечками торчали с полдесятка высохших тополей. В низине виднелся небольшой пруд, окруженный сухим камышом и редкими кустами ивняка. Когда-то на его берег высыпали несколько самосвалов песка, сделав подобие крошечного пляжа. Пруд был мутный, покрытый тиной, но все же это была вода — единственный водоем на много километров вокруг.

Земцов долго бродил вокруг стоянки. Тянуло в сон. Чтобы чем-то занять себя, он разобрал и почистил пистолет. Разбирать автомат, который тоже требовал смазки, Земцов не стал. Команда крепко спала, он оставался за постового, и хрен знает, что может произойти через минуту, через час… От долгого ожидания притупляется чувство опасности, а хищник, которого караулишь, всегда появляется в неожиданный момент.

Как бы он сам стал действовать на месте «пятерки», знай, что в безлюдном месте стоит контейнеровоз с грузом на сто с лишним тысяч баксов? Наверное, на полном ходу на площадку влетит машина и из нее выскочат двое-трое со стволами. Нет, скорость им снижать придется. Скажем, километров до шестидесяти, иначе можно перевернуться. И все равно, больше чем десять-пятнадцать секунд у его команды в запасе не будет.

Только вскочить успеют, а гости тут как тут. И хоть автоматы под рукой, встреча будет неожиданной. Земцов чертыхнулся и, притащив большую сухую ветку, бросил ее поперек дороги, ведущей с трассы на стоянку. С маху теперь не проскочишь.

Солнце клонилось к закату. Проснулась Ольга, за ней Костя. Бодрости сон не прибавил, оба выглядели вялыми, и Земцов их хорошо понимал. Мотаются вторую неделю, а результатов никаких! Пока они раскатывали со своими хитростями, автоматами да спутниковым телефоном, «пятерка» плевать на них хотела. Ухлопала еще двух человек и уползла в свою нору зализывать раны. А ловушка едет дальше, и будет ли от этого толк? Такие вот мысли читал подполковник Земцов в глазах Савина и Будниковой, и настроение экипажа ему не нравилось.

— Встали? Теперь осталось проснуться. Вон пруд, шагайте купаться. Потом чистить оружие. Ужин я сам сготовлю. Молодая картошка в мундире, помидоры, банка тушенки и банка горбуши. Попразднуем!

— А какой сегодня праздник? — спросил Костя.

— Суббота.

— А я и забыл, что субботы бывают. И по сто граммов выпьем?

— Выпьем.

— А помидоры помялись, — Ольга показала Земцову пакет. — На них кто-то сумку с консервами положил…

— Ну и черт с ними. Мне жена банку баклажанной икры положила. Домашняя. Мы ее вроде не трогали. Чем не закуска?

Ольга собрала полотенце, мыло, еще какие-то вещи и вопросительно посмотрела на Земцова:

— Я пойду, Николай Иваныч?

— Иди, конечно.

Костя притащил еще сухих веток для костра, торопливо их порубил и, помявшись, сказал:

— Я тоже схожу… искупаться.

На Земцова он не смотрел.

— Девке не помешаешь? Может, она там голая сидит или белье стирает.

— Если помешаю, уйду.

То, что Савин заигрывает с Ольгой, Земцов видел. Иногда она отталкивала Костю, а иногда не имела ничего против. Лезть в их дела было бы глупо. Сами разберутся. Николай Иванович промолчал, и Костя, прихватив полотенце и автомат, боком двинулся к пруду.

Отсутствовал он минут двадцать. Пришел с мокрыми волосами, держа под мышкой несколько веток. Земцов варил в котелке картошку.

— Сходи искупнись, Николай Иваныч.

— Попозже… — Помимо воли, ответ прозвучал сухо.

* * *

Ольга хорошо понимала, что, оказавшись одна, в постоянном окружении двух мужчин, она неизбежно столкнется с подобной ситуацией. Кто-то, а может, оба сразу, начнут оказывать ей более чем дружеское внимание. Земцов ничего подобного себе не позволял, хотя Будникова знала, она ему нравится. Это проявлялось раньше в мелочах, а однажды, года полтора назад, Земцов предложил ей встретиться после работы. Предложение было сделано в полушутливом тоне, но Ольга поняла, что он напряженно ждет ответа. Будникова, поддерживая нужный тон, со смехом ответила, что подумает. У нее был в разгаре роман с красивым капитаном из военкомата, и про Земцова она совсем не думала. Николай, видимо, все понял, и разговоров на эту тему больше не заводил.

Костя чем-то напоминал Ольге военкоматовского капитана. Прошедший роман оставил легкую грусть, а Савин что-то задевал в душе. Ольге только не нравилась его самоуверенность. Своих отношений с женщинами он не скрывал. В воинской части, где они проходили подготовку, Костя ухаживал сразу за двумя: молоденькой связисткой и врачом-хирургом. Связистка, узнав, что Костя женат, встречаться с ним не захотела, тогда он переключился на врача. И та, конечно, перед ним не устояла.

Поддразнивая Савина, Ольга позволяла ему то обнять себя, то прижаться. Улыбалась двусмысленно, с намеками, шутками, и, наверное, зря. Сейчас, возле пруда, Костя вел себя уже как партнер, который считает, что первый этап пройден и пора делать более решительные шаги. Самое удивительное, что Ольга едва ему не уступила, хотя еще с воинской части дала себе зарок, Костю всерьез не принимать. Во-первых, он моложе ее лет на пять, во-вторых, его непостоянство…

Сейчас она вздрагивала, невольно загораясь от поцелуев, чувствуя, как ей передается возбуждение, охватывающее мужчину. Руки, обнимавшие ее, сползали ниже, к бедрам. Пальцы потянули резинку трусиков, и это последнее движение вдруг разозлило ее. Как и молчаливая атака уверенного в себе мужика. Он лезет к ней потому, что рядом нет другой женщины. Ольга оттолкнула его.

— Все, наигрались!

— Олюня, ты мне нравишься… я хочу тебя…

Костя, не владея собой, лез, как молодой бычок.

— Я же сказала, пошел вон!

Рывком согнула его кисть, Савин отступил, трезвея от злости, звучащей в голосе женщины. Ольга понимала, что сама дала повод, но оправдываться и уговаривать Костю не собиралась. Савин молча взял одежду и двинулся к машине. Ольга окликнула его:

— Эй, ты, Дон Жуан! Хоть искупнись, а то Николай Иваныч черт те что подумает!

— Тебе это так важно? — огрызнулся Костя, но поплелся на другой конец пруда.

Поужинали вполне мирно. Земцов выставил бутылку водки, картошка оказалась вкусной и рассыпчатой, а Костя, как ни в чем не бывало, рассказывал анекдоты. Слегка подвыпившая Ольга смеялась и с облегчением думала, хорошо, что все так закончилось с Костей. Он молодой, скрывать ничего не умеет. Лез бы в открытую обниматься, всячески показывая, что у них с Ольгой свои, особые отношения. И раскололась бы их группа на две части. Земцов, и так не слишком разговорчивый, замкнулся бы совсем. Притворяться в такой ситуации трудно.

Двинулись в путь едва рассвело. Ольгу отправили на спальную полку. Досыпай, справимся без тебя! Земцов листал свои карты.

— Километров через сорок будет место, где постреляли гаишников. Там вроде памятник стоит.

— Наверняка поставили.

— Ты сильно не гони, чтобы не проскочить.

— Ладно.

Солнце поднималось над горизонтом все выше и выше, и утренняя прохлада быстро таяла, уступая место обычной в здешних краях жаре. Проехали какое-то маленькое село. Возле кирпичной остановки ждали автобуса или попутную машину две женщины и мальчишка лет двенадцати. Пастух на лошади, прикрывая ладонью глаза от солнца, проводил взглядом КамАЗ и не спеша затрусил к стаду коров. Тихо и мирно было вокруг. В такое утро не верится, что кого-то можно убивать, насиловать, сжигать в машинах.

— Вон он, памятник, — сказал Костя. — Слева… Скрип тормозов и толчок остановившейся машины разбудили Ольгу. Все трое спрыгнули вниз. Металлический, покрашенный серебрянкой обелиск, три фотографии, рулевое колесо и звездочка сверху. На двух фотографиях молодые парни в милицейской форме, на третьей широколицый пожилой мужчина в старомодном пиджаке — водитель такого же КамАЗа.

— Трое… как и нас, — сказал Костя.

— Дурак ты, Костя, накаркаешь!

Ольга расправила венок с надписью: «Спите спокойно, ребята. Мы их найдем». Земцов долго рассматривал фотографии, потрогал пальцем обгоревшее рулевое колесо от «Жигулей», на которых ехали погибшие гаишники. В одном месте стальной обод был перебит. Наверное, пулей.

— Зевнули ребята, — наконец проговорил подполковник. — Молодые, не почувствовали сразу, что к чему. А потом поздно было.

Сержанты районного ГАИ и шофер-дальнобойщик из Самары погибли седьмого марта. Три женщины стали вдовами как раз под праздник.

Происходило все примерно так. КамАЗ остановили на вершине плоского холма, когда тот, преодолев подъем, еще не успел развить скорость. Был пасмурный морозный день, уже начинало смеркаться. Двое сержантов, проезжавших мимо, почувствовали неладное и, остановив машину, вышли разобраться.

Их расстреляли прямо у машины. Били из автомата и двух пистолетов: Макарова и ТТ. На одном из сержантов был надет бронежилет. Он удержал несколько пуль, сержант успел выхватить пистолет и тут же свалился. У него были пробиты ноги, четыре пули угодили в лицо. Второго гаишника буквально изрешетили и разбили пулями автомат, который он пытался сорвать с плеча.

Тела сержантов и шофера из Самары, убитого ударами монтировки, затолкали в «Жигули» и подожгли. КамАЗ с грузом на тридцать тысяч долларов бесследно исчез.

Глава 7

Прежде чем уничтожить документы, отобранные у парней, Мирон еще раз просмотрел их. Он пока и сам не знал, что встревожило его.

Эти парни сидели. По крайней мере, тот, с татуированными руками. Мирон имел за спиной три судимости, а значит, они могли встречаться на зоне или в следственном изоляторе. У него была хорошая память на фамилии и лица. Сергей Уфимцев и Анатолий Деревянко. Жаль, что он тогда поторопился. Прежде чем отпустить парней, надо было задать им несколько вопросов. Впрочем, сейчас легко рассуждать. А тогда надо было действовать как можно быстрее. Иначе могла повториться мартовская история с гаишниками.

Деревянко… Дерево… Нет, не слышал он такой фамилии. Уфимцев… Уфа… Серега… Что-то выплывало из памяти. Может быть, ростовский следственный изолятор, где Мирон сидел в позапрошлом году? Или зона строгого режима под Ульяновском? Зона, вряд ли… Это было четыре года назад. А Уфимцеву всего года двадцать два. Не мог он тогда на строгом режиме сидеть. Наверное, все же Ростов!

Мирона в ростовском изоляторе раза четыре перебрасывали в разные камеры. Десятки лиц, кличек, фамилий. В памяти оставались обычно авторитетные уголовники, потому что сам Мирон имел вес и крутился среди верхушки. Мелочевка быстро выпадала из памяти, а Уфимцев (если это был он!) наверняка принадлежал к мелочевке. И все же фамилия где-то звучала. Возможно, на перекличках.

Когда вопрос касался собственной безопасности, Мирон не жалел никаких денег, действуя быстро и решительно. Сейчас он был твердо уверен, что с Уфимцевым они раньше встречались. Почти животным своим чутьем Мирон понял, тот его узнал или, по крайней мере, пытался узнать, угадав голос или лицо, не так уж и надежно прикрытое полупрозрачной маской-чулком.

Да, с Уфимцевым он определенно прокололся! И проколы начинают опасно накапливаться. Эта шумиха с полковником. Убитый Баклан, мать которого дважды прибегала к Вагифу: куда пропал сын? Ее сумели убедить, что Баклан уехал. Но пройдет неделя или две, и она снова начнет привязываться. А если побежит в милицию? Вагиф и Ханенок додумались бросить в горевшую машину пистолет полковника с опустошенной обоймой. В ментовке не дураки, поймут, что была перестрелка и кто-то из нападавших убит или ранен. Свяжут исчезновение Баклана с тем случаем на дороге и начнут трясти все его связи… Ладно, с матерью Баклана будем разбираться позже. Сейчас самое главное — Уфимцев и Деревянко.

В тот же день Мирон пошел к человеку, занимавшему должность в областном суде. Чиновник за хорошие деньги не раз оказывал Мирону различные услуги. Сейчас, выложив толстый конверт, в котором виднелась пачка сторублевок, Мирон попросил срочно выяснить следующие вопросы: содержались ли в изоляторе № 1 города Ростова Уфимцев Сергей и Деревянко Анатолий, где они прописаны в настоящее время, не поступали ли от них какие-либо заявления в милицию или прокуратуру?

Чиновник был многим обязан Мирону. С его помощью он почти за бесценок купил новую машину, поменял в квартире мебель и имел валютный счет в банке. Конверт с сотенными сработал и на этот раз. Через сутки Мирон получил ответы на все три вопроса.

В следственном изоляторе № 1 Ростова Сергей Уфимцев содержался за квартирные кражи и сидел он в то же время, когда там находился Мирон. Прописаны Уфимцев и Деревянко в городе Майкопе. Никаких заявлений от них ни в милицию, ни в прокуратуру не поступало. Деревянко в настоящее время находится в следственном изоляторе. Против него возбуждено уголовное дело за незаконное хранение газового револьвера и боеприпасов. Чиновник, отрабатывая сотенные, даже поинтересовался, чего ради за какой-то газовый револьвер держат парня в переполненном и без того следственном изоляторе. Преступление не Бог весть какое серьезное. Обычно ограничиваются подпиской о невыезде. Ответа на этот вопрос чиновник не получил. Ему лишь намекнули, что делом заинтересовался областной уголовный розыск. Все это он добросовестно передал Мирону. Ох, не зря чуяла душа! Крепко запахло жареным…

В отличие от сдвинутого Ханенка Мирон не получал никакого удовольствия и даже не возбуждался, убивая кого-то. Просто, когда было выгодно и сравнительно безопасно, он избавлялся от человека. Первый раз убил лет двенадцать назад. Бежал из Челябинска. Его разыскивали. Не было денег, места, где спрятаться, и даже зимней одежды.

В вагоне познакомился с кидалой. Тот ехал с удачного дела. Признав в Мироне своего, пригласил выпить. Кидала, краснорожий, с мощными волосатыми руками, много ел, пил и почти не пьянел. Хвалился, что при деньгах, тусовал сиреневые двадцатипятирублевки с портретом вождя и посылал Мирона за водкой. Тот бегал, а когда «Московская» все же свалила случайного дружка, выволок его проветриться в тамбур. Улучив момент, переложил деньги в свой карман и вытолкнул собутыльника в дверь, прямо под обледенелый речной откос. Чтобы наверняка! Кто следы искать будет? Пьяный выпал из вагона…

Мирон тогда прокантовался зиму в Адлере, у теплого моря. Денег как раз до весны хватило. А всех делов их заработать — полчаса. Позже Мирона все же посадили. Но не за кидалу. За кражи. А кидала так нигде и не всплыл…

Полтора года назад, освободившись из ростовского изолятора, переехал в другой город, где его почти никто не знал. Сколотив бригаду и выбравшись на трассу, понял: здесь можно заработать хорошо. Главное — не оставлять опасных свидетелей. Прошлой осенью, когда охранник схватился за пистолет, Мирон застрелил его и приказал задушить шофера. Сразу дал понять своей бригаде, что останавливаться ни перед чем не будет. Дела, в общем, шли удачно. И вот теперь эти двое парней: Уфимцев и Деревянко. Надо было срочно исправлять ошибку.

Мирон рассказал ситуацию Вагифу и Ханенку. Оба помощника слушали внимательно и молча. Вагиф — из полукровок. Отец — дагестанец, мать — русская. Через Вагифа установлены надежные связи с Дагестаном и Осетией. В России такое количество товара не сбудешь. Вагиф числился директором брокерской конторы, в которой занимают должности Мирон, Ханенок и другие члены бригады.

И одет Вагиф по-директорски. Темные, аккуратно выглаженные брюки, белая рубашка с галстуком, английские туфли строгого покроя. На запястье матово желтеют золотые швейцарские часы. Типичный шеф небольшой доходной конторы. Он и секретаршу было завел, но Мирон, углядев, чем они занимаются на директорском столе, велел секретаршу немедленно уволить, а на ее место посадить жену Еремы. Баба сообразительная и бойкая вела фиктивную бухгалтерию конторы и исполняла роль диспетчера. Мирон ценил ее больше, чем мужа, туповатого, надутого от сознания собственной силы, бывшего спортсмена-каратиста.

Ханенок, в джинсах и расстегнутой на груди яркой рубашке, неторопливо курил «Кэмэл». Толстые татуированные кисти рук лежали на подлокотниках кресла. Пальцы, тоже в синих разводах татуировки, тихонько постукивали по подлокотнику. Эта татуировка всегда раздражала Мирона. Сам он, отдавая дань традициям, выколол положенные купола, кресты и надписи на плечах и груди, но хоть руки никому в глаза не бросаются. А этот разрисовался как туземец, любой мент сразу видит, кто перед ним.

— Хватить барабанить! Ты, что ли, додумался пистолет полковника в машину сунуть?

— А че?

Пистолет приказал бросить Вагиф, но Ханенок ничего валить на других не привык. Лучше промолчит.

— Хрен через плечо! Надо было в воду его или закопать подальше. Теперь менты догадались, что полковник отстреливался. Все больницы в области перетрясли…

— Это я ему сказал пистолет в машину бросить, — наконец выдавил Вагиф.

Он уже там, на месте, понял свое ошибку, но было поздно.

— Ладно. Что сделано, то сделано. Ты, Вагиф, у нас директор, мать Баклана — твоя забота. Делай, что хочешь, спи с ней, весели ее, но чтобы она сына не искала. Доведи до нее умно, что сынок прихлопнул в драке кого-то из блатных и дружки убитого его ищут. Поймают, сразу башку снимут. Организуй пару звонков ей домой. Подбери образину татуированную, вроде Ханенка, пусть вечерком к ней заглянет, поспрашивает про сына. В общем, шевели мозгами.

— Понял, — кивнул Вагиф.

Они сидели в двухкомнатной квартире, нанятой под офис их фиктивной конторы. На улице уже стемнело. Мирон поднялся, бесшумно прошагал взад-вперед по ковру. Открыл холодильник.

— Выпьем?

— Конечно, — оживился Ханенок.

Мирон достал початую бутылку молдавского коньяка, два апельсина и упаковку крабовых палочек. Ханенок принес из серванта хрустальные стопки. Выбрал, которые побольше. Мирон поморщился, но ничего не сказал. Ханенок мог выпить много, но свою норму знал и лишнего никогда не молол.

— За удачу!

— Ее самую!

Помощники, видя, что шеф настроен добродушно, не тычет в глаза их промахами, повеселели. Ханенок проглотил одним махом коньяк, разорвал упаковку и вытряхнул на тарелку бело-розовые палочки.

— Сделано в Словакии, — прочитал он на упаковке. — Откуда там крабы. Они вроде в Японии водятся.

— Так Япония же рядом со Словакией, — сказал Мирон. — Соседи.

Ханенок юмора не понял. Географию, как и другие науки, он знал плохо. С аппетитом сжевал несколько палочек и показал Мирону на бутылку.

— Может, по второй?

— Наливай. И принеси из холодильника колбасы, а то сожрешь все и нам закуски не оставишь.

— Да тут на один зуб!

Когда выпили по третьей и закурили, Мирон спросил, глядя на Вагифа:

— Что будем с этими ребятами делать?

— Ты уже, по-моему, решил. Избавляться надо. По крайней мере, от Уфимцева.

— Ну хорошо. Если все все поняли. Значит, Ханенку ехать завтра в Майкоп. Справишься один или Ерему с собой возьмешь?

— Справлюсь, — отозвался с набитым ртом Ханенок. У него всегда был хороший аппетит и крепкий сон, даже после совершенных убийств.

— Вагиф, дай Виталию тысячу пятьсот рублей командировочных и выдели из арсенала двуствольный обрез. Патронов с крупной дробью штук пять. Никаких автоматов, пистолетов! А лучше, Виталий, если ты обойдешься железякой. Обрез для страховки. Все должно выглядеть, как обычное ограбление или сведение счетов. Вывернешь карманы, заберешь деньги. И рубашку надень с длинными рукавами. А то тебя на каждом вокзале в ментовку таскать будут, на твои наколки любоваться.

Ерема развез всех троих по домам. Мирон недавно женился, взяв в жены восемнадцатилетнюю девочку, которая не догадывалась, чем он занимается. Думала, что каким-то бизнесом. Он любил жену, баловал дорогими подарками и только ради нее купил роскошную двухэтажную дачу в престижном районе на водохранилище. Хотя знал, что из города уезжать придется. Оставаться здесь все равно нельзя. Слишком много дел и трупов за спиной. Их не спишут.

Менты пока не знают, в какой области базируется его бригада, но круг неизбежно будет сужаться. Каким бы трижды осторожным он не был, а ошибки накапливаются. Значит, надо готовиться к отъезду. Искать новые паспорта себе и жене. Продавать дачу и, дождавшись, пока жена родит (она ходила на седьмом месяце беременности), исчезнуть.

Но перед этим взять еще пару-тройку машин с грузом. Пока налажена и действует система сбыта. А деньги на новом месте ему понадобятся. Ни с какой уголовщиной он связываться не будет. Займется торговлей или купит автомастерскую. Мирон исчезнет. Появится Иванов или Петров, против которого нет и не будет никаких улик. Господи, а ведь он начинает уставать…

Ханенок с поручением справился быстро. В Майкопе остановился в частном секторе, сняв комнату у какой-то старушки. Не теряя времени, в первый же вечер отправился к дому Уфимцева. Проторчал во дворе и чуть не попался патрулю вневедомственной охраны. Из машины вылез сержант и окликнул Ханенка:

— Эй, парень, подойди на минутку!

Ханенок, насвистывая и делая вид, что не слышит, зашагал прочь. За поясом, под легкой курткой, у него торчал обрез, в руке он держал завернутый в газету железный прут.

— А ну, стой!

Двое милиционеров бросились за ним. Ханенок вломился в кусты и побежал, не разбирая дороги, ему помогла темнота. Фонари, в целях экономии, нигде не горели. В своей комнате Ханенок выпил полбутылки водки и, успокоившись, рассудил, что менты попались случайно. Никто о его приезде в Майкоп знать не мог. Надо идти завтра с утра пораньше и заканчивать дело. Обрез он решил с собой не брать. Обойдется железкой.

Сергей Уфимцев вышел из подъезда часов в девять. Крепкий, широкоскулый парень, понюхавший, как и он, не одну тюрьму, напомнил Ханенку самого себя. И уверенной быстрой походкой, и спортивной фигурой, и возраст у них примерно одинаковый. Шевельнулась мысль, а, может, зря Мирон это затеял? Подойти, переговорить… О чем? Мы отобрали у тебя тачку, но ты не обижайся и не вздумай ничего болтать ментам? Глупо! Мирон, как обычно, прав. Это свидетель. И пока не поздно, его нужно убрать.

Ханенок догнал парня на асфальтовой дорожке и ударил сзади прутом. Уфимцев в последнюю секунду, почувствовав опасность, обернулся. Железка, завернутая в газету, пришлась на левую руку, которой Уфимцев пытался прикрыть голову. Удар был сильный, но парень устоял.

— За что? Подожди…

Левая рука бессильно повисла вдоль туловища. Второй, правой, Уфимцев что-то лихорадочно нашаривал в кармане. Нож! Пружинный, небольшой нож, с ярко-красной рукояткой, блеснул выкидным лезвием. Не успеешь! Железный прут опустился на голову парня. И тот, вскрикнув, свалился на асфальт. Ханенок ударил его еще несколько раз. Старушка с плетеной сумкой, шедшая навстречу, застыла, с испугом глядя на Ханенка. Потом, вскрикнув, побежала прочь.

Ханенок вернулся на квартиру, собрал вещи и, сообщив хозяйке, что командировка закончилась раньше, чем планировал, отправился на автостанцию. Купив билет на автобус, взял в кафе две порции шашлыка, несколько чебуреков и торопливо все съел, запивая пивом. Через час в городе его уже не было.

Ханенок привык к жестокости еще с первой своей отсидки в следственном изоляторе, и позже, в детской колонии, где вначале били его, а потом начал бить он сам. В колонии Ханенок насиловал своих сверстников, получил за это довесок в полтора года и, перейдя затем во взрослую зону, прошел полный курс криминального ликбеза.

Освободившись, он снова стал воровать. Взламывал гаражи и сараи, грабил по вечерам пьяных, а потом перешел на рынок, где вышибал с торговцев деньги для хозяина. Ханенок никогда ничего не читал и не задумывался о своей жизни. Он никого не любил, в том числе и свою мать, слезливую, часто пьяненькую вдову. Ханенок мог не разговаривать с ней неделями. Не потому, что злился или обижался. Просто она была для него пустым местом. Когда мать просила денег, Ханенок ей давал. Но с такой же легкостью мог отыскать ее спрятанную зарплату и пропить за вечер в баре.

Однажды мать стала на него кричать. В другое время Ханенок молча ушел бы на улицу, но в тот раз было холодно и он хотел спать. Ханенок молча ударил ее кулаком в челюсть. Мать продолжала кричать, но уже от боли. Тогда он сдавил ей горло и пообещал задушить. С тех пор она стала бояться сына.

И все же одного человека Ханенок любил. Правда, давно. В памяти осталась толстая добродушная тетка, старшая сестра матери. Она всегда приносила конфеты и печенье, однажды на день рождения подарила ему велосипед «Орленок». Ханенка она жалела и, подвыпив вместе с матерью, гладила его теплой пухлой ладонью. Тетка рано умерла от болезни сердца, и Ханенок даже плакал на ее похоронах. Последний раз в жизни.

Года два назад, движимый каким-то непонятным чувством, он пришел в теткину квартиру, где жила ее дочь с мужем и ребенком. С собой Ханенок принес бутылку ликера и конфет. Они немного выпили с двоюродной сестрой, но разговор не получался. Ханенку были неинтересны ее рассказы о родственниках, о школе, где она работала, и где когда-то учился Ханенок. Он молча слушал сестру, ел картошку с печенкой, селедку, а уходя, прихватил с собой перстенек, лежавший в вазе.

Сестра потом приходила к нему с мужем, спрашивала про перстень, но Ханенок отмалчивался. Сестра начала ругаться. Тогда Ханенок встал и, схватив мужа за шиворот, выволок на лестничную площадку. Сестра оглядела татуированные руки Ханенка и, плюнув ему в лицо, вышла из квартиры. Он хотел ее ударить, но раздумал и вытер плевок полотенцем. Больше никто из родни к нему не приходил.

С Мироном он сошелся после второй ходки в зону. Ханенок мечтал о машине — одно из немногих желаний в его жизни. До этого он довольствовался малым. Вволю поспать, поесть (Ханенок не был слишком разборчив в еде), посидеть в баре, где он обычно пил дешевые коктейли или водку. Женщины интересовали Ханенка мало. Он с ними общался лишь в компании, а когда организм требовал разрядки, находил или покупал девицу попроще. Однажды, когда под рукой не оказалось женщины, он по старой лагерной привычке нашел какого-то гомика и переспал с ним. Платить обещанные тридцать баксов не стал и оставил в награду за услуги пачку сигарет.

С появлением в его жизни Мирона все изменилось. У Ханенка появились машина, деньги, а главное — настоящий хозяин. Мирон угадал в нем черты умелого, беспощадного бойца и сразу приблизил к себе. Вместе с ним и Вагифом Мирон совершил первое нападение на трассе и разделил поровну вырученные деньги — по четыре тысячи долларов на каждого. Еще восемь тысяч пошло в общак и на открытие их фиктивной конторы.

Первое нападение было без крови, но во второй раз пришлось стрелять в охранника, схватившегося за пистолет. Его уложил очередью из автомата сам Мирон. Шофера, по приказу Мирона, прикончил обрезком трубы Ханенок.

Новенький автомат АК-74, купленный за триста баксов, был сразу утоплен в речке. Мирон ввел железное правило: немедленно избавляться от «мокрых» стволов. Таким же неукоснительным законом стало дня всех полное подчинение Мирону. Это сразу испытал на себе Ерема. Здоровенный, как шкаф, он несколько лет занимался карате, едва не закончил физкультурный институт и мог одним ударом замертво свалить человека. По этим причинам Ерема привык смотреть на остальных свысока: «копошатся там внизу всякие»…

Во время одного нападения на грузовики (для Еремы оно было первым) он не подчинился в какой-то мелочи Мирону. Мирон промолчал. Когда тюки с кожаными куртками были перегружены в КамАЗ, присланный из Дагестана, преподал всей бригаде короткий и жестокий урок. Подозвав к себе огромного Ерему, он, улыбаясь, показал ему пальцем на какой-то предмет за спиной.

— Глянь-ка!

Туповатый и высокомерный от сознания собственной силы Ерема неторопливо повернулся. Мирон точно и сильно ударил его кулаком в пах. Вскрикнув от дикой боли, каратист свалился на мерзлую землю. Минуты две он катался, зажимая пальцами мошонку, ругаясь и подвывая. Наконец выдавил:

— Что же ты делаешь, сволочь?

— Я — сволочь? — удивился Мирон. — Ханенок, ты слышал?

— Ну…

— Отрежь ему для начала ухо.

— Шутишь, шеф?

— Во время работы никаких шуток. Быстрее!

В вытянутой руке Мирон держал автомат. Точно из такого он месяц назад застрелил охранника. Ханенок, уже ездивший на новой машине, подаренной Мироном, нерешительно топтался. Мирон бросил ему короткий шведский нож с рифленой рукояткой. Ханенок подобрал его и, попробовав пальцем лезвие, сказал:

— Пусть Вагиф поможет. Ерема вон какой бычара.

— Он будет лежать смирно.

Мирон передернул затвор и выстрелил. Пуля ударилась в землю в трех сантиметрах от головы Еремы. Крошки льда и мерзлой земли рассекли в нескольких местах лицо. Ерема, выпучив глаза, смотрел то на Мирона, то на приближавшегося к нему Ханенка.

— Какое ухо? Левое или правое? — обернувшись, спросил Ханенок.

— На твой вкус.

— Понял…

Ханенок уже наклонился, когда Мирон скомандовал:

— Отставить! Дай сюда нож.

Отточенное лезвие, коротко сверкнув, располосовало кожаную куртку Еремы. Еще один взмах. Ерема кричал, зажимая мгновенно набухшую кровью рубашку.

— Это тебе на всю оставшуюся… чтобы не выделывался. Ханенок навсегда запомнил тот день. Голый зимний лес, кучка людей и лежащий на снегу окровавленный Ерема. Мирон в расстегнутой короткой дубленке продолжал держать автомат на весу. Ствол был нацелен в лицо Еремы. Ханенок всей своей шкурой ощущал: Мирон еще не до конца решил, нажимать на спуск или нет, каратист обреченно всхлипнул:

— Мирон… прости.

Прошла еще одна долгая томительная минута. Мирон опустил ствол.

— Баклан, возьми бинт в аптечке и перевяжи его, — говорил негромко, короткими отрывистыми фразами. — Без дисциплины — сгорим. Мне в тюрьме гнить не хочется. Кто попробует свое «якало» выставить, заказывай сразу гроб. Впрочем, гроб не нужен. Утопим или закопаем.

Располосованный ниже пупка живот Еремы долго и болезненно заживал. Возможно, он собирался отомстить Мирону, но не рискнул. Зная, с какой легкостью Мирон расстрелял охранника, а Ханенок по его приказу разбил голову шоферу, понял, лучше не связываться, в этом его убедила и сумма, полученная каждым из них после продажи добычи. Мирон подмял под себя Ерему, а в наказание за строптивость долго держал его на вторых ролях.

Отношения восстановились лишь благодаря жене Еремы, которую взяли вести бухгалтерию конторы. Оказалась она бабой пронырливой, очень неглупой и вскоре стала получать свою долю за выполнение разных поручений. Про убийства на трассах ей никто ничего не говорил. Возможно, о чем-то она и догадывалась, но большие деньги делали свое дело. За полгода семья Еремы сменила квартиру и купила «Волгу».

Убийство охранника и водителя «Рено» очень не понравилось Вагифу. Он не хотел крови и не ожидал такого исхода. Вагиф всегда был больше коммерсантом, чем уголовником. Примкнув к Мирону, он рассчитывал, что его роль ограничится сопровождением и продажей грузов. С первым контейнеровозом так и вышло. Вагиф проводил КамАЗ до Нальчика, получил деньги и через сутки вернулся домой. Навар оказался неплохой, сделано было все аккуратно и быстро.

Но второе нападение и убийство сразу двух человек встревожило Вагифа. Было жутко. Охранник, прошитый пулями, никак не хотел умирать и ползал по снегу, оставляя огромные кровяные пятна. Водитель кричал и пытался поймать сломанными пальцами монтировку, которой молотил его по голове Ханенок. Позже, когда оба трупа горели в кабине, вдруг треснули и распахнулись двери. Тело охранника выбросило наружу огненным вихрем. Черный, обугленный куль, шипя, тлел в луже растопленного снега.

Вагифу сделалось дурно. Первой мыслью было скрыться куда-нибудь подальше. Но добыча от продажи электроники, которую вез огромный «Рено», оказалась такой богатой, что Вагиф смирился. Он надеялся, что больше убийств не будет. Однако ошибся. Мирон безжалостно избавлялся от свидетелей. Вагиф понял, если он попытается уйти в сторону, Мирон уничтожит и его, как свидетеля.

У Вагифа хватило ума не показать своей слабости, и он по-прежнему оставался ближайшим помощником Мирона. Вскоре он заметил, что невольно привыкает к убийствам. По крайней мере, не оставалось свидетелей. А кроме того, побеждала жадность. За год Вагиф скопил сорок тысяч долларов. Такую сумму он не заработал бы больше нигде.

— Ну вот и встретились, — пробормотал Земцов. На пустынном перегоне, посреди степной трассы, КамАЗ-ловушку догнали и умело «взяли в коробочку» две легковые автомашины: небольшой зеленый «Форд-эскорт» и потрепанный светлый «жигуленок».

Из «Форда», шедшего впереди, высунулся лобастый, коротко стриженный парень, лет двадцати пяти, и сделал знак рукой остановиться. Из левого заднего окна прямо в ветровое стекло КамАЗа смотрел ствол автомата АКМ. Из «жигуленка» тоже махали какими-то железяками.

— Долго мы вас, ребята, ждали, — Земцов цепко следил за машинами. Автоматы, извлеченные из тайника, лежали у всех троих на коленях. — Спокойнее, Оля…

Будникова хотела сказать что-то бодрое в ответ, но в горле пересохло, и она только кивнула. Земцов высунулся в окно и крикнул:

— Сейчас остановимся, не стреляйте!

Прижимая автомат к коленям, Ольга осторожно потянула затвор. Хорошо смазанный механизм вытолкнул из магазина желтый блестящий патрон и дослал его в ствол. От напряжения ныл тянущей болью низ живота. Сейчас КамАЗ остановится и начнется что-то страшное… Эти люди в машинах — убийцы. Господи, но ведь я не боюсь… я знаю, что мне надо делать.

Земцов положил ей руку на локоть и повторил:

— Спокойно, все будет хорошо.

— Тормозить? — спросил Костя.

— Давай потихоньку…

Глава 8

В начале лета Косте стукнуло двадцать девять. Он считался одним из перспективных офицеров Управления по борьбе с организованной преступностью.

В милицию Савин пришел сразу после армии. Работал шофером в охране, потом его сманили в только что созданное Управление водителем оперативной машины. Жена хотела видеть в нем нечто большее, чем простой водитель, и настояла, чтобы он поступил в школу милиции. Учиться Костя не рвался. Его вполне устраивала своя должность, компания молодых инспекторов, с которыми он выезжал на задания. С ними вместе он проводил и свободное время. Мотался по веселым компаниям и турбазам. Но водкой не увлекался. Регулярно ходил в спортзал, имел первые разряды по борьбе и волейболу. Уступая жене, сдал экзамены в школу. Учеба, как спорт и многое другое в жизни, давались ему легко, и вскоре Савину предложили офицерскую должность. Стажировку он прошел успешно, получил «младшего лейтенанта» и за пять лет быстро вырос до капитана.

Но если на службе дела у Кости шли вполне успешно, то семейная жизнь складывалась куда сложнее. Первые шесть лет все было нормально. Родилась дочь, потом сын. Дети росли, любили родителей. Родители любили детей и друг друга. Сплошная идиллия!

Но однажды, возвратившись поздно вечером из командировки, Костя застал в квартире рядом с женой давнего приятеля. Получилось как в хреновом анекдоте. Только в анекдоте все выглядит смешно. Кто-то прячется в шкаф или выпрыгивает с балкона, а здесь три оторопевших от неожиданности человека смотрели друг на друга, и дело явно пахло драмой. У Кости имелся с собой табельный пистолет. Счастье приятеля да и Кости тоже, что не вспомнил он о нем. Бросился было с кулаками, но в последний момент сдержался. Разряжая нахлынувшую ненависть, смахнул со стола бутылку, закуску и заорал:

— У…те! Ну! А то сейчас с балкона полетите!

От шума проснулась дочь. Кинулась к матери, заревела. Жена тоже заплакала, приятель куда-то исчез, а Костя, хлопнув дверью, убежал из дома. На работе ничего не знали. Иначе бы отстранили, отобрали пистолет — в таком состоянии человек что хочешь натворит! Месяц прожил у матери. Ходил по старым и новым подругам, пил, проматывая кое-какие сбережения, оказавшиеся на книжке, потом начал приходить в себя.

Злость отступала. Зашевелилось раскаяние. Ты-то сам разве мало погулял? На глазах у жены волочился за ее подругами. А она что, не догадывалась о его приключениях, почему поздно ночью или утром возвращается домой? И слезы, и скандалы были. Грозилась уйти к родителям… Ну вот и доигрался!

Месяца через два теща и свекровь, объединившись, где хитростью, где настырностью подтолкнули молодых к примирению. Главным аргументом были дети, бросать которых Костя не хотел. Стали опять склеивать треснувшую семейную жизнь. Оглядываясь назад, видел Костя, что и после, когда помирились, дурил он больше меры.

Прикрываясь работой, шатался от одной подруги к другой. Психовал неделями, демонстративно показывая, что все помнит и пока не простил. Тогда не выдерживала жена: хватит выделываться! Ну, виновата я, только и ты не лучше. Хочешь вместе жить, веди себя по-человечески. А нет, — выметайся, проживем с детьми без тебя!

Костя присмирел, и понемногу снова стала налаживаться семейная жизнь. Хоть и склеенная, но лучше, чем никакая…

— Чего надо, мужики?

Земцов, свесившись, разглядывал окруживших кабину крепких парней в спортивных брюках и футболках. У одного — автомат АКМ старой модели со спиленным прикладом, у двоих — пистолеты, еще один, рыжеволосый с сухими крепкими мышцами, перекидывал с руки на руку массивные нунчаки, навинчивая в воздухе свистящие круги. Пятый, в камуфляже, с жезлом, предусмотрительно встал на дороге. Отгонять любопытных. Мелькнула мысль: а может, свои? Нет, рожами на милиционеров не похожи.

Здоровяк, с литыми плечами и воловьей шеей, держал в татуированной смуглой руке пистолет Макарова:

— Вылазьте все! Быстро!

— Сейчас…

Посыпались в открытые двери. В правую — Земцов, в левую — Савин, следом — Ольга.

— Бросай оружие! Спецназ МВД!

Что-то выкрикнул Костя, и с грохотом рванули две шумовые гранаты. Штука противная, бьющая по ушам таким резким звуком, что человека глушит на несколько секунд, как рыбу. Только в «пятерке» ребята бывалые, одним звуком их не возьмешь. Костя с маху впечатал прикладом в скулу здоровяку с пистолетом ПМ. Удар безжалостный, ломающий кости. Бой с вооруженными бандитами диктует свои законы. Здесь не до эффектных приемов с вывертами и воплями «ха»! Люди дерутся насмерть.

Лобастому с автоматом жить оставалось считанные секунды. Земцов его щадить не собирался, зная, что тот одной очередью может завалить всю его группу. Палец Николая уже давил на спусковой крючок, но лобастый вдруг закричал тонко и пронзительно, не делая попыток стрелять. Это его и спасло. Пули веером прошли над самой макушкой. Лобастый присел, загораживаясь автоматом. Земцов вырвал его у него из рук и пинком опрокинул парня на асфальт.

— Лежать, мордой вниз!

Не удержавшись, пнул еще раз. Полежи, успокойся! Бросился на помощь Ольге. Но с другой стороны уже набегал Костя, отрубивший в первые же секунды своего противника. Бритый, в черной майке, даже не почувствовал Ольгиного удара кроссовкой в бок. Вскинул пистолет.

— Брось пушку, сволочь!

Это Ольга. Про автомат забыла. Бритый выстрелил. Пуля прошла над головой. Может, промазал, а может, испугался… Ольга ударила его ногой в пах, тот стал оседать на асфальт. Пистолет, зажатый в руке, снова выстрелил. Пуля отрикошетила от прокаленной солнцем глинистой обочины и с гудением пошла вверх. Костя выбил пистолет и, сунув его за пояс, заломил бритому руки за спину. Ольга дергала и никак не могла отцепить застрявшие в кармане наручники.

— Мать его…

Рванула, выдирая их вместе с подкладкой, и ловко защелкнула на запястьях — прыгай сколько влезет! Земцов держал на мушке парня в камуфляже. Стволом показал на обочину, где уже в ряд лежали трое:

— Ложись рядом. Мордой вниз, руки вперед!

— Только не стреляйте!

— Не буду, — пообещал Земцов.

Рыжий с нунчаками бежал в сторону лесополосы. Ольга с колена ударила вслед длинной очередью. Пули взбили фонтанчики земли у ног бегущего.

— Стой!

— Стой, гад! — орал Савин, тоже пристраивая на колене автомат. Ольга снова нажала на спуск. Рыжий выпустил нунчаки, свалился, снова вскочил, но следующая очередь перехлестнула его по ногам.

— У-ой-ой…

Он катался по земле, сжимая ладонями колено. Костя побежал к нему, легко взвалил на плечи и потащил к КамАЗу. Проезжавшая мимо «Волга» замедлила было ход. Водитель в клетчатой рубашке и сидящая рядом женщина с любопытством обозревали происходящее. Разглядев оружие, владелец «Волги», как подстегнутый, нажал на газ. Машина взвыла на высоких оборотах и, задымив от мгновенной пробуксовки шинами, рванула прочь.

Костя положил рыжего на землю, вспорол ножом плотный нейлон ярких оранжево-голубых спортивных брюк, слипшихся от крови. Ольга, закусив губу, смотрела на раненого через плечо Кости.

— Крепко ты его подковала…

Рыжий, вскрикивая, сжимал и разжимал кулак. Правая нога сантиметров на десять ниже колена была перебита. Из раны, пузырясь, текла кровь и торчал острый осколок кости. Вторая пуля прошла под кожей навылет через мякоть левой ноги. Земцов отодвинул Костю и кивнул на лежавших в ряд четверых налетчиков.

— Держи их под прицелом. Рыжего мы с Ольгой перевяжем.

Будникова, приходя в себя, достала из кабины заранее приготовленную аптечку.

— Сначала промедол, — подсказал Николай. — Быстрее! Он вспомнил красивую женщину-хирурга, учившую их, что надо делать в подобных случаях. Впрочем, это был не первый тяжелораненый, с кем приходилось заниматься Земцову. Ольга воткнула шприц в мускулистую руку рыжего. Николай туго затянул два резиновых жгута выше ран. Тот дернулся и застонал. Палками веселее махать было, сучонок! Не ждали теплой встречи… Пока Ольга бинтовала раны, Земцов сбегал в лесопосадку и принес толстую сухую палку — сделать шину на перебитую ногу.

На ходу подобрал нунчаки. Тяжелые, хорошо отполированные, соединенные между собой металлической цепочкой. Один из водителей был убит нунчаками. Так предположила экспертиза. Может, рыжий и убивал. Но сейчас, когда проходила горячка от короткой схватки, Земцов понял, что это не «пятерка». Слишком легко и просто все получилось. Вон они, четверо, лежат мордой в асфальт, а пятого, подстреленного, бинтуют.

За «пятеркой» — самое малое, десятка полтора трупов. Оружие пускают в ход, не раздумывая. Когда наложили шину, Земцов обошел лежавших на обочине парней. Поднял автомат, отсоединил магазин и, дернув затвором, выбросил патрон. Так и есть, учебный. Повертел удлиненную, без пули гильзу с завальцованным дульцем. Автомат — не более чем пугач. Но выглядит внушительно. Поди разберись сразу, когда тебе его в морду суют — учебный он или нет.

Теперь пистолеты. «Макаров» совсем новый, с блестящим вороненым стволом. Патрон в патроннике. Ах, сволочь! Осторожно разрядил, сунул в карман. Второй пистолет поменьше. «Вальтер». Выщелкнул обойму. Ясно, переделка из газового. Повертел в пальцах извлеченный из ствола патрон с самодельной свинцовой пулей калибра восемь миллиметров. В ближнем бою человека из него ухлопать очень даже просто. Ну что же, ребята для разбоя на большой дороге подготовлены вполне… но это не «пятерка»!

Один из лежавших зашевелился, что-то сказал соседу. Костя наступил кроссовкой на кисть руки, украшенную браслетом.

— Вякнешь еще слово, вышибу зубы. Понял?

— Понял.

Земцов уже доложил по телефону о случившемся и ждал прибытия следственно-оперативной бригады. Ольга курила, устроившись на раскладном стульчике. Автомат лежал у нее на коленях. Левое предплечье пересекала длинная глубокая царапина. Блузка была заляпана кровью.

— За железку зацепилась, — перехватив взгляд Земцова, пояснила она. — А блузка, это когда подстреленного перевязывали, ловко мы их, а?

— Ловко…

Происходившее все меньше нравилось Земцову. Мимо проезжали машины. Водители, замедлив ход, глазели на происходящее. Костя с автоматом под мышкой махал им, чтобы они не останавливались. Николай подошел к смуглому здоровяку с воловьим загривком, угадывая в нем главаря.

— Как зовут?

— Витька… Бычок, — с трудом двигая челюстью, отозвался тот.

— Начальник, дай закурить, — попросил бритый. Черная майка задралась почти до лопаток, обнажая мускулистую спину со шрамом на боку.

— Костя, дай ему сигарету, — с досадой сказал Земцов. И сплюнул от злости на обочину. Злился на себя и на жару, и на весь несусветный шум, который они подняли ради какого-то паршивого Бычка. Кличка Земцову была знакома. Пара судимостей, вышибание дани с шоферов-дальнобойщиков. Маловероятно, что трупы на трассе — дело рук Бычка. А там, черт его знает! Надо проверять.

После приезда следственно-оперативной бригады, прокурора, всевозможного начальства и заполнения необходимых в таких случаях документов Земцов мрачно спросил у обоих своих подчиненных:

— Сказочку про хренового кузнеца читали?

— Нет.

— Читали, да, наверное, забыли. Мужик принес кузнецу кусок железа и заказал борону выковать. Тот стучал, стучал и говорит: «Бороны не получится, я тебе лучше топор сделаю». Ну, мужик согласился. Опять кузнец стучит и снова ничего не выходит. Почесал в затылке: «Давай-ка я тебе шило сделаю. Хоть и мелочь, а в хозяйстве пригодится, вещь полезная».

— Слыхал, — отозвался Костя.

— А у кузнеца и шила не получается. Махнул рукой: «Сейчас хороший пшик сотворим!» Бросил оставшийся комочек в бочку с водой, а тот как зашипит! Хороший пшик получился…

— Смешная сказка, — прикуривая новую сигарету, сказала, усмехнувшись, Будникова. — А вы, Николай Иваныч, прямо, как Пушкин. Сплошные аллегории. Может, еще чего расскажете…

Ольга была на грани истерики. Почти две недели пути по раскаленным южным дорогам, ночевки с автоматом в обнимку, постоянное напряжение… вот-вот. Сегодня в нее стреляли, и пуля прошла в десятке сантиметров над головой. Ольга вдруг всхлипнула. По векам, размазывая тушь, потекли слезы.

— Хватит, Оля, все нормально.

— Чего же нормального? Сами говорите… пшик получился.

— Это я так, от жары. Шайку бычковскую мы лихо повязали. И стреляла ты, как надо.

— Прокурор по-другому думает, целый час допытывался, зачем да почему.

— Его бы сюда, к этим рожам, — подал голос Костя Савин. — В белой рубашке прикатил, при галстуке. Извините — подвиньтесь! Бычок бы ему решку навел.

Помощники принялись дружно ругать всех прокуроров и понемногу успокоились. Машина шла в сторону города. Домой! А что там дальше — видно будет…

Глава 9

Ликвидация шайки Бычкова не оценивалась коллегами Земцова, как пшик. За Бычком охотились давно. Знали, чем он занимается, но ухватить не могли. Не было свидетелей. Между тем бывший борец и кидала Бычков, сбив кучку своих прежних приятелей по спорту, контролировал довольно обширную территорию. В отличие от «пятерки» Бычок на «мокрые» дела не шел, груз тоже не отбирал. Но дань (и немалую) за проезд по «своим» дорогам выколачивал исправно.

Ходили слухи, что строптивых водителей или тех, у кого не оказывалось денег, Бычок «наставлял на путь истинный» жестоко и бесцеремонно. Избивал, подвешивал за руки в лесу, а любимой его угрозой была угроза изнасиловать. Когда не оставалось времени на «обработку» водителя, Бычок и его ребята быстро вышибали в машине стекла и протыкали шины. Даже если тебя не избили, легче от этого не станет. Каких трудов стоит разбортировать, заклеить и снова установить десяток пробитых колес на КамАЗе, знают только шоферы.

Бычка ненавидели и боялись. Избегая открытых грабежей и убийств, он не слишком маячил в поле зрения уголовного розыска. Водители, которых обдирал Бычок, предпочитали отстегивать назначенную дань и молчать. Они мало верили в демократическое правосудие, полагая, что Бычок, как всегда, откупится, будет оправдан или получит условный приговор. Таскаться по судам и выслушивать угрозы бритоголовых братков никому не хотелось.

Поэтому весть о том, что шайку Бычка наконец-то накрыли, а сам он со сломанной челюстью валяется в тюремной санчасти, и милиция, и водители восприняли удовлетворительно. Правда, с известной долей скепсиса: откупится гад! Но пока, несмотря на все старания адвоката, Бычок хлебал через трубку баланду и слал записки корешкам на волю — выручайте!

Рыжему владельцу нунчаков сделали операцию, он оклемался и обещал подать в суд.

Однако перспективу уголовного дела против Бычка и компании специалисты из управления расценивали не слишком высоко. По указу Президента все пятеро месяц отсидят или отлежат, а потом… что потом? Ухватиться можно лишь за статью о незаконном хранении оружия. Да к удаче оперативников в кармане рыжего нашли несколько граммов анаши.

Но судьба бригады Бычка уже мало интересовала Земцова. Когда стало окончательно ясно, что к убийствам на трассе она отношения не имеет, он снова поднял вопрос о продолжении операции «Пятерка». Формально ее никто не отменял. Командировка Земцова, Савина и Будниковой продолжалась. Но начальство с разрешением на выезд тянуло, и Николай хорошо понимал причины.

Прежде всего, они засветились. О машине-ловушке знали не только многие в милиции, но и компания Бычка. Наверняка пошел слух о КамАЗе, набитом спецназовцами, который разъезжает по трассе, и этот слух мог дойти до «пятерки».

Но мог и не дойти, неизвестно ведь даже, в каком городе базируется эта проклятая «пятерка». Никаких новых сведений о ней не поступало, если не считать нападения на двух парней, промышлявших торговлей иномарками, — Уфимцева и Деревянко.

И вдруг поступила информация об убийстве Уфимцева в Майкопе. Не слишком оно походило на заказное. Больше — на ограбление. Уфимцеву нанесли несколько ударов металлическим прутом. С потерявшего сознание парня сорвали золотую цепочку, часы, вывернули карманы, в которых, по словам матери, находилось около тысячи рублей. В это утро Сергей шел отдавать долг. Спустя три часа Уфимцев умер в больнице, не приходя в сознание.

Земцов чувствовал, что это не простое ограбление. Наверняка убийство связано с недавним ограблением на дороге. В совпадения подполковник не верил.

С Толей Деревянко Земцов разговаривал в камере следственного изолятора. Женщина-конвоир привела высокого худого парня с синяком под глазом и вышла, прикрыв за собой дверь. Минуты две они молча разглядывали друг друга. Земцов положил на стол пачку «Примы» и спички.

— Кури.

— Спасибо.

— Кота за хвост тянуть не буду. Бумажки писать тоже не собираюсь. Перейдем сразу к делу. Ты уже знаешь, что твоего друга Сергея Уфимцева убили?

— Знаю.

— Кто, по-твоему, мог это сделать?

Деревянко пожал плечами. Светлая рубашка заскорузла от пота и была покрыта плохо отстиранными пятнами грязи. Острый подбородок топорщился щетиной. На бывалого зека парень совсем не походил и, видимо, был крепко придавлен атмосферой тюрьмы. Синяк заработал уже здесь. Наверное, получил по морде от уголовника.

— Скоро меня выпустят? Я что, самый опасный преступник? Мне ребята не верят, что из-за какого-то газовика в камере держат.

— За это и по физиономии получил?

— Может, и за это! — спохватившись, добавил: — Никто меня не бил.

— Сам упал, — подсказал Земцов.

— Упал.

— Ну ладно. Оставим твой портрет в покое. Сидишь ты за газовик, но дело не только в нем.

— Правильно. Меня ограбили и меня же за решетку сунули, хорошие у нас законы!

— Толя, давай времени на пустую болтовню не тратить. Долго ты здесь не просидишь, это я точно тебе скажу. Но вот будет ли тебе лучше на воле, я не уверен.

— А вы сами в камере денек-другой покантуйтесь, тогда узнаете, где лучше.

В голосе Деревянко звучал надрыв. Пальцы, сжимавшие сигарету, тряслись.

— А ты не боишься, что на воле тебя, как и Сергея, убьют?

— За что меня убивать? Я никому ничего плохого не сделал.

— Может, что-то лишнее знаешь…

— Ничего я не знаю.

— Это ты так думаешь. А другие могут считать иначе. Твоего друга встретили в девять тридцать утра. Ему размолотили всю голову железным прутом, шесть ударов, чтобы наверняка. Не по пьянке, не из-за мести и вряд ли из-за денег. Хотя карманы для показухи вывернули, я уверен, что убийство связано с ограблением на дороге. Может, ты или Сергей кого-нибудь узнали из нападавших?

— Да нет! Я уже сто раз повторял. Все четверо были в масках. На руках перчатки. Их даже по татуировкам нельзя было узнать.

— А по голосу?

— Я никого не узнал.

— А Сергей?

— Тоже нет.

Последние слова были произнесены торопливо. Даже излишне торопливо. Земцову показалось в них что-то фальшивое. Так ручаться можно за себя, а не за другого.

— Толя, перескажи мне весь ваш разговор с теми людьми в масках. Припомни каждое слово.

— Я уже сто раз рассказывал.

— Давай сто первый.

Парень монотонно стал излагать то, что Земцов уже читал в протоколах допроса. И все-таки Николая не оставляло ощущение, что Деревянко говорит не все. Обычно потерпевшие, да еще лишившиеся такой суммы денег, более словоохотливы. Как бы ни был человек настроен скептически по отношению к милиции, но в глубине души он надеется на удачу. А вдруг машину найдут? В «Форд» они вложили все имевшиеся у них деньги и тридцать тысяч рублей заняли. У Деревянко жена недавно родила, живут они небогато. Удар для семьи ощутимый.

— Как долги отдавать собираешься?

— Когда освобожусь, буду думать.

— Не дадут тебе думать, — глядя прямо в глаза парню, жестко проговорил Земцов. — Я врать не стану, долго ты на свободе не погуляешь.

— Значит, буду сидеть.

— Они тебя рано или поздно и здесь достанут.

— Кто они?

— Тебе фамилии назвать? — усмехнулся Земцов. — Так я их фамилий не знаю. Но ребята серьезные. Кроме твоего Сереги, на них еще трупы висят.

— Чего вы меня пугаете!

Деревянко и Уфимцев учились в одном классе, были друзьями и лет шесть назад получили условный срок за угоны мотоциклов. Деревянко на этом решил завязать, закончил школу и отслужил армию. Уфимцев попался за кражи еще два раза, отсидел, а с осени прошлого года они вместе с Деревянко занялись перегоном машин из Белоруссии на юг.

Толя Деревянко был далек от уголовного мира, в котором несколько лет подряд крутился Уфимцев. Но одну истину, внушенную покойным другом, усвоил твердо. Ничего, никогда не говори ментам и не верь им!

Серега был для него не только лучшим другом, но и покровителем. После армии Деревянко сменил несколько мест работы. Повсюду не везло. В строительном кооперативе обещали хорошую зарплату, но через пару месяцев кооператив развалился. Перешел в автоколонну. Заказов не хватало, и водители неделями сидели без дела. Да и деньги выплачивались с такими перерывами, что впору было идти воровать.

Серега давно уговаривал: «Давай займемся продажей машин. Хватит за гроши горбатиться!» Все колебался, надеялся, что станет лучше. Но когда в очередной раз получил копейки, на которые и неделю не проживешь, плюнул на автобазу. Директор восемь «лимонов» в месяц гребет без всяких задержек, не считая премий, шелухи да поборов, и правильные слова говорит: «Потерпите, ребята, всей стране тяжело». Тебе, рожа, действительно тяжело, второй дворец для своей семьи достраиваешь!

После автоколонны Толя Деревянко вместе с дружком Серегой взялся за нелегкий и небезопасный промысел. Покупали в Бресте иномарки и гнали для продажи в свой город. Навар с первых же поездок получился вполне приличным. Серега купил себе «жигуленка», а Толя — однокомнатную квартиру. В древнем двухэтажном доме, растрескавшемся снизу доверху, зато свой угол. Приоделись с женой, начали копить деньги на машину и вдруг все пошло прахом.

Редкий перегон обходился без приключений. И дань рэкетирам платили, и на таможнях их мурыжили, но Серега знал, с кем и как надо разговаривать. Мелкую местную шпану, хозяйничавшую возле районных центров, не боялся. Несмотря на устрашающий вид и бычьи шеи, выходил с монтировкой один против троих-четверых. Те, побурчав, сплевывая себе под ноги, признавали в Сереге силу.

И вот все рухнуло. Даже, если его освободят, где зарабатывать деньги? Сереги ведь рядом нет…

И все же Земцов сумел надавить на нужную точку. Разговора в тот день у них не получилось. Но уходя, сказал:

— Молчишь и молчи, черт с тобой! Но вспомни хоть про друга своего, или тебе уже все равно? Убили, закопали и хрен с ним!

— Не найдете вы их.

— Здрасьте, пожалуйста! А за какой хрен мне тогда деньги платят?

— Не знаю, за что вам платят, — подумав, очень серьезно отозвался Деревянко. — Людей убивают… а вы ничего сделать не можете. Ладно, что зря болтать. Приходите завтра, может, что вспомню. Сигареты заберите.

— Оставь себе.

— Не надо, — торопливо замотал головой Деревянко. — Еще подумают в камере что-нибудь.

— Придется отчитываться?

— Конечно.

— Ну, хорошо. Только ты про мои вопросы не сильно распространяйся. Здоровее будешь.

— Вы следователь?

— Нет, я из уголовного розыска.

— По-о-нятно, — протянул Деревянко. — Разыскиваете тех самых, которые на трассе шустрят.

— Про трассу помалкивай. Ты здесь за газовый револьвер сидишь.

— Понятно, — повторил он.

На следующий день Толя Деревянко заговорил. Сказал он не слишком много. Но тонкая ниточка появилась. В двух вещах Земцов был уверен. В том, что покойный Сергей Уфимцев узнал, несмотря на маску и перчатки, кого-то из нападавших. И второе. На какой-то заправке или стоянке по маршруту следования «Форда» имелся человек, который передавал нужную информацию «пятерке».

Земцов с помощью Деревянко нанес скрупулезно на свою карту все точки, куда на последнем отрезке в шестьсот километров заезжали они с Уфимцевым. Брал участок трассы с солидным запасом, некоторые заправки и стоянки Деревянко не помнил. Тогда Земцов отмечал несколько штук подряд, чтобы не проскочить мимо нужной.

Теперь оставалось получить «добро» на продолжение операции «Пятерка».

Разрешение продолжить операцию пришлось снова брать у заместителя начальника УВД. Заместитель, старый приятель Земцова, разрешение дал, но Николай чувствовал, делает это он против воли.

— До конца командировки шесть дней, — сказал заместитель. — Сделаешь круг и возвращайтесь.

— Что, считаешь, пустая затея?

Полковник сморщился, как от кислого. Посмотрел на обросшего бородой, обгоревшего на солнце старого своего коллегу, с кем начинал много лет назад службу на одном участке.

— Знаешь, Николай, ко мне твоя жена приходила.

— Понятно. Боится?

— Она думает, тебя опять на Кавказ отправили, боится, конечно. Может, хватит, говорит. У него гипертония, ранен был.

— Валентин Васильевич, ну к чему эту тему продолжать? Десяток дней еще поездим и назад.

— Шесть.

— А неделю в городе потеряли? Пока на Бычка бумаги оформляли да отсыпались. Дней десяток мне понадобится.

Земцов невольно усмехнулся. Прозвучало почти героически. Начальство не пускает, а он рвется башкой в пекло. Шесть дней мало, давай все десять!

— Ладно, шесть так шесть.

— В авантюру мы с тобой лезем, Николай. Не теми методами банды ликвидируют. Сейчас не двадцать первый год.

— Конечно, не двадцать первый, — согласился Земцов. — В двадцать первом бандиты хоть прятались. А теперь открыто по улицам разъезжают. Вот «пятерка» наша что-то таится.

— За Бычка — спасибо, — сменил тему разговора зам, — подготовим приказ по УВД.

— Спасибо. Там, в моей команде, Ольга Будникова. Может, дашь задание кадровикам какую-нибудь должностенку ей подыскать, заслужила баба. Двенадцать лет в сержантах ходит.

— Ладно, посмотрим.

На этом закончилось хождение по начальству. Земцов отправился к себе в отдел, где его ждали Савин и Будникова. Спросил, усаживаясь за стол:

— Ну что, едем?

Команда молча кивнула. А что еще оставалось делать? Сами соглашались на участие в операции, теперь назад ходу нет. Впрочем, Савин рвался в бой. За неделю он хорошо отоспался, успел съездить на рыбалку и поругаться с женой. Сидеть в городе ему надоело.

Ольга втайне рассчитывала, что их долгий путь на КамАЗе-ловушке уже закончен. Дочь перешла в одиннадцатый класс, и на носу был учебный год. Нервы ей изрядно потрепал внезапно свалившийся банковский кризис. Почти все дни, проведенные в городе, она потратила на то, чтобы снять с книжки свои небогатые сбережения — пять с половиной тысяч рублей. И купить на них доллары. Дочка под шумок выдурила себе новые модные туфли, и Ольга ругала себя за бесхарактерность, потому что обуви у любимого чада хватало с избытком.

Шесть дней. Это немного. Раз, два, три… и домой. Так считала Ольга. Ни она, ни Земцов, ни Савин не знали, что все закончится раньше. События покатятся, как снежный ком, и для кого-то из них эти дни станут последними…

— Все, совещание закончено, — объявил Земцов, когда обсудили все мелочи предстоящей поездки. — Завтра в десять утра получаем в дежурке оружие и в гараж. Отсыпайтесь напоследок.

Но команда отсыпаться не торопилась. Мялась, чего-то выжидала.

— Слышь, Николай Иванович, — сказала Ольга, — тут предложение поступило собраться напоследок перед дорогой, я курицу в духовке зажарю.

— Часок-другой посидим, выпьем, поболтаем, — поддержал сержанта Будникову Костя.

— Когда собираться-то будем? — спросил Земцов.

— А прямо сейчас. Ольга курицу жарить пойдет, а мы с вами в магазин сходим.

У Ольги засиделись. Под курицу и грибы выпили бутылку коньяка, бутылку водки и прикончили запас сухого вина.

— Может, не все гладко у нас идет, — говорил Костя, размахивая фужером с вином, — но не зря же мы катаемся! Бычка взяли и «пятерку» дожмем. Правда, Николай Иваныч?

— Правда, — коротко согласился Земцов. — Давай, наверное, по домам собираться.

Но получилось так, что первым ушел Костя. А Земцов остался. Попросила Ольга. Вы чего, мужики, все сразу уходите? Кто-нибудь помогите со стола убрать. Намек был сделан Николаю, и Костя, мгновенно обувшись, уже бежал вниз по лестнице, не дав Земцову опомниться. В этих делах капитан был опытным и реагировал сразу.

А со стола убирать пришлось лишь через два часа, когда Николай и Ольга встали с постели. Прощаясь, она поцеловала Земцова в щеку.

— До завтра. И ничего не бери в голову.

Снова дорога. Последние дни августа. Солнце припекает по-южному горячо, но уже нет такой одуряющей жары. Жить можно. Снова три человека в машине-ловушке. Удачи вам, ребята!

Глава 10

Километров за пять до забегаловки Тофика Земцов сказал:

— Тормози. У нас ремонт.

Постояли с часок, изображая неисправность. Потом двинулись на малом ходу к харчевне азербайджанца. Тофик их сразу узнал.

— Ха! Старые друзья! Как дела?

— Как сажа бела! — огорчил «друга» Земцов. — Не дали машину в порядок привести и снова в рейс.

— Что случилось?

— У нее одна беда. Электричество.

— Вроде не старый КамАЗ…

— Ладно, это ерунда. За часок-другой поправим.

— Ночевать у меня будете?

— Вообще-то не собирались, — Николай почесал затылок, — но придется.

Все было как в прошлый раз. Оба вагончика пустовали, и маленький Тофик, несмотря на инфляцию, сбросил цену. Шестьдесят рублей за два места в вагончике. Земцов насторожился — чего ради «друг» таким добрым стал?

— КамАЗ опять сторожить будете? — между прочим поинтересовался азербайджанец.

— А как же!

— Снова видики?

— Не только. Компьютеры, ксероксы…

— Платят вам, наверное, хорошо?

— Не жалуемся. Груз того стоит. Пока довезешь, все нервы измотаешь. Шкурой ведь за него отвечаем.

— Не боитесь без охраны?

— Мы и водители, мы и охрана. А специально кого-то нанимать — слишком дорого. Так хозяева считают.

Азербайджанец поцокал языком и сообщил, что в такие рейсы без оружия ходить опасно. Впрочем, сейчас оружие не проблема. Особенно здесь, на юге. Можно купить недорого, если кто интересуется…

За этим намеком могло быть все, что угодно. И выход на активных торговцев стволами, и ловушки какой-нибудь банды… например, «пятерки». А, скорее всего, предприимчивый кавказец являлся лишь посредником в длинной цепи продавцов оружия. «Ладно, на стволы отвлекаться не будем. Их продают где угодно. За всеми не угонишься».

— У нас шестизарядка двенадцатого калибра, — успокоил заботливого «друга» Земцов. Картечь сыплет, как подметает.

В вагончике снова ночевала Ольга. Уходя, выразительно посмотрела на Николая. Сделал вид, что не заметил. Долго ворочался на спальной полке. Костя щелчком выбросил окурок и, зевнув, деликатно проявил заботу:

— Может, проветритесь, Николай Иваныч. Пивка попьете. Все равно я спать не собираюсь, а «пятерка» здесь шустрить не рискнет. Народу много.

Николай это знал и сам. «Пятерка» сюда не полезет. На площадке стучали на малых оборотах дизели двух «супермазов». Поодаль чернели огромными глыбами еще два дальнобойщика, шведские «Вольво»-холодильники. Светлыми пятнами выделялись на фоне тополей легковые машины.

Во втором вагончике компания автотуристов праздновала очередной день пробега. Земцов ничего не ответил Косте и поворочался еще с полчаса. Потом, фальшивя, сообщил, что, пожалуй, и, правда, сходит на полчасика прогуляться.

Дверь в вагончике была открыта.

— Долго ты собирался, — засмеялась из темноты Ольга.

Земцов шагнул на голос. С грохотом свалился невидимый стул, задетый ногой. Обнаженное тело женщины смутно белело на узкой кровати.

* * *

Весь следующий день ехали не спеша. Останавливались на ремонт, держа под рукой автоматы. Ночевали на обочине. Палатку не разбивали, спали все втроем в кабине. Вернее, дремали, вслушиваясь в звуки ночной трассы. На рассвете, умывшись из канистры, пили горячий кофе. Опять пусто!

Через сутки добрались до Кубачей. Ушастого владельца заправки на месте не оказалось. За стеклом заправки сидела толстая тетка, которая сообщила, что хозяин приедет к вечеру и сменит ее.

Ремонт. Избитая, но надежная уловка, чтобы пробыть на стоянке и дождаться Ишкова. Нападение на Уфимцева и Деревянко произошло в ста десяти километрах южнее Кубачей. На этом отрезке они останавливались еще на одной стоянке. Купили пирожков, пепси-колы, а затем их ограбили. Междугородных звонков с обеих стоянок в тот день не было, но Паша Ишков или люди на той, второй стоянке, могли обойтись и без них. «Пятерка», возможно, была тогда неподалеку…

Ишков встретил дальнобойщиков радушно. Узнав, что собираются ночевать, предложил свежей баранины. Недорого. Если надо, даст казанок или кастрюлю.

— Водка у вас опять своя?

— Своя, — сказал Земцов. — К чему на трассе переплачивать? А мяса, пожалуй, килограмма три возьмем.

— Не сигареты везете? — спросил Ишков.

— Нет.

— Жаль. А то бы я купил блоков двадцать. В город ехать времени нет, а у меня в ларьке запас кончается.

— Сочувствуем. Портативный ксерокс или видик хоть сейчас продадим, — предложил Земцов. — Со скидкой. А за компьютером в город приезжай.

— Ладно, — засмеялся Ишков.

Соблазнять или купить Будникову он не пытался. Хотя галантно с ней раскланялся и угостил тоником, который в связи с инфляцией подорожал на рубль.

Переночевали на краю площадки и с утра двинулись в путь. Ишков на прощание помахал рукой. А перед этим у них с Земцовым состоялся небольшой разговор.

— Вечером в Минводах будете? — спросил Паша, зная пункт назначения груза.

— Нет, — отрицательно помотал головой Земцов. — Дай Бог, до Ставрополя добраться. А скорее всего, как бы не пришлось на дороге куковать. Электропроводка замучила.

— Возвращайтесь назад, пока не поздно.

— Какой смысл? Вон сколько уже отмахали. Если совсем забарахлим, вызовем аварийку.

— У вас телефон в машине? — быстро спросил Ишков. А, может, Земцову показалось, что вопрос был задан излишне быстро. Давали знать напряжение и нервы. Но Земцов ответил так, как и должен был ответить дальнобойщик, везущий ценный груз.

— А тебе это зачем знать?

— Да незачем! — засмеялся Ишков.

— Нет у нас телефона, — подумав, отозвался Земцов. — В том-то и дело, что нет. Слишком дорогая штука. Решили, что хватит с нас ружья. Ладно, найдем по дороге, откуда позвонить, если что.

— Конечно, найдете. Были б деньги.

На том и расстались. А Земцов еще долго размышлял о чем-то своем. Молчал и Костя. Ольге это скоро надоело, и она затормошила обоих.

— Чего закисли? Не можете одну женщину развеселить.

— Почему не можем, — отозвался Савин. — Сейчас анекдот расскажу.

— Про то, как муж из командировки раньше срока вернулся?..

— А чего! Интересная тема, я на себе испытал.

По радио какой-то финансовый специалист объяснял причины кризиса. Их было много. Специалист сообщил, что во всем мире это явление вполне обычное. И ничего, живут. Костя сплюнул, и, не отрывая глаз от дороги, поймал другую волну. Снова передавали хит месяца «Крошка моя». Музыкальную программу решили оставить. Все веселее, чем рассуждения о деньгах, которых постоянно не хватает.

Километрах в сорока от Кубачей заехали еще на одну стоянку. Последнюю, на которой побывали Уфимцев и Деревянко перед тем, как у них отобрали «Форд». Они купили здесь четыре пирожка с капустой и, постояв несколько минут, поехали дальше.

Экипаж КамАЗа-ловушки тоже попробовал местные пирожки. Только постояли немного подольше.

— Купи арбузов, сынок, — предложила Косте сморщенная бабка, сидевшая на табуретке возле кучи глянцевых темно-зеленых арбузов.

— На обратном пути, — ответил Савин. — Сейчас ни к чему.

— Ну, на еду купите, — настаивала бабка.

Земцов толкнул его в бок, и Костя пошел выбирать арбуз. Выбирал он долго. Когда вернулся с арбузом под мышкой, бабка уже знала про Савина все. Что он неженатый, зарабатывает хорошо, КамАЗ идет в Минводы и везут они телевизоры (слово «компьютер» бабка могла не понять). Земцов не сомневался, что через десяток минут после их отъезда, об этом будут знать все на стоянке. Он только не был уверен, что информация попадет куда надо.

Километров через пятьдесят Земцов показал Косте на небольшую тополевую рощу.

— Остановимся здесь…

В общей сложности они колесили по дорогам больше двух недель. И каждый день готовились, ждали встречи с «пятеркой». Но произошло все стремительно и совсем по другому сценарию.

Мирон уже знал про КамАЗ с грузом электроники, следовавший в город Минеральные Воды. Знал он также, что у водителей имеется помповое ружье. Это не являлось препятствием для нападения, но после случая с полковником Крайновым он стал гораздо осторожнее.

За рулем японского микроавтобуса «Тойота» сидел Орлик. Рядом с ним Мирон. Вагиф, Ерема и Ханенок — позади.

— Готовьтесь, — сказал Мирон.

Три человека торопливо надели маски, перчатки, проверили оружие. Ханенок докурил сигарету и, погасив ее, подтянул поближе АК-74 со складным прикладом. На кисти правой руки болталась самодельная резиновая дубинка — кусок шланга, надетый на арматурный прут. Ерема, в тесноватой спортивной безрукавке, сидел рядом с ним, тоже держа на коленях автомат. Он не любил оружие, предпочитая действовать кулаками, — в драке редко кто мог устоять против него. Но сегодня были вооружены все, кроме Орлика. Ему разрешалось влезать в потасовку только в крайнем случае. Главной задачей Орлика было вести захваченный КамАЗ к месту назначения.

Орлику было двадцать семь лет. Красивый блондинистый парень, в прошлом таксист, долго слонялся без дела. Его приметил и потихоньку прикормил Мирон. Убедившись, что Орлик хорошо водит машину, умерен в питье и любит деньги, стал давать ему мелкие поручения. Первым настоящим делом, в котором участвовал Орлик, было нападение на двух парней, перегонявших «Форд». Орлик тогда отогнал иномарку на границу с Чечней, передал каким-то людям, а через несколько дней Мирон отсчитал ему три тысячи долларов. Таких денег Орлик отродясь не видел и без колебаний согласился работать с Мироном дальше.

Когда грузились, Орлик спросил у Ханенка, заталкивающего под сиденье лопату.

— А это зачем? Дождей месяц не было.

— Жмуров закапывать, — сообщил Ханенок.

Орлик не понял, шутит он или всерьез, но лопата всю дорогу внушала невольный страх. За прошедшие недели Орлик уже кое-что понял, но отступать было поздно. Если он струсит или проявит нерешительность, его пристрелят на месте. Об этом Орлику постоянно напоминал Ханенок, который к любому новичку относился с подозрением.

В сегодняшнем деле Ханенку и Ереме отводилась главная роль. Мирон знал, что оба будут действовать без всяких размышлений и добычу из рук не выпустят. Вагиф, после случая с полковником Крайновым, был отодвинут на задний план и подчинялся Ханенку. И оружие он получил на сегодня не слишком серьезное — обрез старого двуствольного ружья. Мирона раздражало его нытье и постоянные опасения. Скис!

Заместителя надо менять. Вагиф, конечно, мужик хитрый, но смелость явно подрастерял.

Мирон вдруг увидел КамАЗ. Оценивая ситуацию, он на ходу изменил план действий. Свернуть с трассы к КамАЗу означало мгновенно насторожить дальнобойщиков. Схватятся за свое помповое ружье, поднимутся шум, возня, и дело завалено. Продолжая следить за контейнеровозом, быстро заговорил:

— Орлик, через двести метров, на повороте, сбавлю скорость. Ханенок, Ерема и Вагиф, прыгайте на ходу и бегом вдоль лесополосы к КамАЗу! Я подъеду через пять минут.

Первый прыгнул Ханенок. Не удержав равновесия, упал, но тут же вскочил и побежал к лесопосадке. Его догонял Вагиф, легкий и быстрый в движениях. Ерема, выскакивая из машины, уронил автомат. Раззява! Мирон напряженно следил за трассой. Навстречу шел молоковоз ГАЗ-53. Не хватало колхозникам увидеть их десант. Быстрее! Ерема, неуклюже пригибаясь, шмыгнул в смородиновые кусты, за которыми тянулись вдоль дороги пыльные пожелтевшие вязы. Кажется, проскочили незаметно. Ну, ребята, теперь не зевать. Этот КамАЗ упускать нельзя!

Глава 11

Костя навсегда запомнил все, что произошло в тот день. Врезалась в память даже песенка, которую исполняла по радио Ирина Салтыкова:

Приди ко мне, моя звезда!

А я сказала — нет,

Хотя глаза сказали — да…

Запомнил он и время. Когда помог Ольге натянуть палатку и шел к КамАЗу, мельком глянул на часы. Было без двадцати шесть. Земцов сидел в кабине и что-то отмечал на своей карте. Он вообще редко вытаскивал документы из машины. Костя рубил ветки для костра, когда услышал звук шагов. Кто-то шел к машине. А может, показалось.

Не до конца осознанное чувство тревоги заставило его тронуть рукоятку пистолета в кобуре за спиной. Он прислушался.

— Николай Иваныч, кажется, кто-то идет…

Других машин поблизости не было, да и шаги больше не слышались. Костя замер, готовый мгновенно выхватить пистолет, но было уже поздно.

— Не шевелись!

Савин медленно повернул голову. Здоровяк в спортивной безрукавке и серой вязаной маске стоял в пяти шагах от него. Ствол автомата АКМ (Костя различил его по характерному срезанному наискось надульнику) был направлен ему в грудь. На таком расстоянии не промахнешься. Савин переступил с ноги на ногу, лихорадочно соображая, что делать дальше.

— Эй, в кабине! Сидеть и не шевелиться. Стреляю сразу в лоб.

Это скомандовали Земцову. Человека, который держал на мушке подполковника, Костя не видел. Тот стоял по другую сторону КамАЗа. Зато Николай хорошо видел всех троих. Застывшего на краю поляны Савина, человека в маске, держащего Костю под прицелом, и второго, тоже в маске и тоже с автоматом, целившегося в него, Земцова.

Когда Савин сказал, что слышит чьи-то шаги, подполковник успел положить рядом с собой автомат и сбросить предохранитель. Это была привычная реакция на возможную опасность — мгновенно приготовить оружие.

Но Земцову не хватило секунды передернуть затвор. Человек в маске появился слишком быстро. Коренастый, широкоплечий, он стоял, расставив ноги, прижимая к плечу рамочный приклад АК-74. Значит, клюнула «пятерка»! Земцов не сомневался, что это те, за кем они охотились, так же, как не сомневался и в том, что коренастый мгновенно нажмет на спуск при первом подозрительном движении. И все же движение придется делать.

Нападавших наверняка не двое, а больше. Они подошли к КамАЗу со стороны лесопосадки, но неподалеку осталась их машина, и там есть еще люди. Действовать надо прямо сейчас, пока «пятерка» еще не в полном составе. Где Ольга? А стрелять придется вначале в здоровяка, который держит на мушке Костю. Земцова хоть как-то защищает кабина и металлические листы, а Савин получит очередь в упор в первые же секунды.

Такие мысли промелькнули у подполковника. Пальцы нащупали, потянули затвор АКСУ. Хорошо смазанная пружина податливо сжималась, блеснул желтый остроконечный патрон.

— Эй, дед, а ну руки вверх! (Дед — это Земцов).

— Ребята, подождите, я вылезаю…

— Шевелись, сука!

Коренастый действует быстро и безжалостно. Так показывали оставшиеся в живых свидетели. Наверняка на нем не один труп. Жаль, сучонок, если уползешь. Где же Ольга? Ну, все…

Коренастый услышал щелчок затвора. Очередь прошила стекло и панель кабины. Уходя от пуль, Земцов нырнул с сиденья вниз, и тут же, вскочив, выпустил очередь, целясь в здоровяка. Стреляли все трое. Здоровяк тоже успел нажать на спуск, но длинная беспорядочная очередь его автомата ушла вверх, сшибая листья и ветки с тополей.

Здоровяк шатнулся и стал падать назад.

Земцов, перебросив ствол влево, стрелял в коренастого. Нет, гаденыш, не уползешь. Пальцы давили на спусковой крючок, но собственных выстрелов подполковник почему-то не слышал. Он и не мог их слышать, потому что автомат выпал из рук, но мозг не воспринимал происходящее. Ненависть нажимала на воображаемый спусковой крючок, а тело, пробитое десятком пуль, сползало на пол кабины.

Ханенок торопливо менял магазин. Савин, сдавив ладонью рану на боку, пытался передернуть ствол пистолета. Левая рука не слушалась. Ханенок его пока не видел. Мешали трава и колеса КамАЗа.

Ольга разбирала в палатке вещи, когда раздались торопливые шаги. Она выглянула наружу. Прямо в лицо ей уставился сдвоенный черный зрачок ружейного обреза.

— Тс-с-с! Ни звука.

Человек в камуфляжной куртке и маске с разрезами для глаз и рта прижимал палец к губам. Ольга застыла. Поза была неудобной. Она стояла на корточках, упираясь ладонями в землю. Прозевала! Пистолет лежал в кобуре под свитером. Да и не поможет он в такой ситуации. Человек в маске опередит ее в любом случае. Ольга молча вылезла наружу, не сводя взгляда с обреза. Возле кабины КамАЗа что-то происходило. Она услышала голоса. Значит, их всех застали врасплох. Но ведь никакая машина к ним не подъезжала…

На руке звонко тикали часы. Проходили секунды. Ольга вымученно улыбнулась. Господи, неужели вот так приходит смерть! Возле кабины КамАЗа оглушительно затрещала автоматная очередь. Еще одна. Человек в маске повернул голову. Мамочка… Наташка…

Ольга бросилась вперед. Намертво вцепилась в кисть. Крутанула изо всех сил, выворачивая чужую противно-теплую руку. Согнув кисть на излом, рванулась вперед, помогая себе всем телом. Что-то хрустнуло. Человек в маске, вскрикнув, выпустил обрез. Гуляй без руки, сволочь! На поляне взахлеб били сразу два или три автомата. Пинком отшвырнула подальше обрез, выдернула из палатки пистолет и наручники. Человек пытался подняться, прижимая к груди сломанную руку. Куда, тварь! Ударила сверху по темени рукояткой ПМ и приковала наручниками к молодому тополю.

Подбежала к кабине. Земцова не видно. Костя, весь в крови, возился у колеса КамАЗа. Коренастый парень в камуфляже и серой вязаной маске перезаряжал автомат.

— Бросай, сволочь!

Не бросит. Не те ребята в «пятерке», чтобы бросать оружие. Ольга и не ждала. Стреляла с ходу, тяжело, прерывисто дыша. Мушка прыгала перед глазами, обойма вылетела за несколько секунд. Последний выстрел с лязгом отбросил ствол в заднее положение. Ольга, достав из кармана джинсов запасную обойму, сменила расстрелянную.

Коренастый ворочался, пытаясь подгрести к себе автомат. Ольга подняла АК с земли, рывком стащила вязаную маску. Плосколицый, коротко остриженный парень, лет двадцати трех, кривя лицо от боли, смотрел на нее.

— Ментовка…

Умирающий Ханенок понял, с кем они столкнулись.

— Перевяжи… чего лупишься.

— А пошел ты! — Ольга подбежала к Савину.

— Ранен?

— Немного…

Вместе с Ольгой они открыли кабину. Земцов лежал на полу.

Скрюченная рука торчала как палка. Остекленевший глаз был широко открыт, второй — выбит. Еще одна пуля разбила челюсть. Рот подполковника кривился в жуткой мертвой ухмылке. Сиденье, стекла были забрызганы кровью. Лужа густой, бьющей в нос парной крови разлилась по полу, стекая вниз темно-вишневым ручейком. Ольга всхлипнула:

— Коля, миленький… что с тобой? — она осторожно, словно боясь обжечься, тронула лоб, потом попыталась нащупать пульс. — Господи, он мертвый… я так и знала. У меня было предчувствие с самого утра.

Она бормотала что-то еще, бессвязно и торопливо. Никогда в жизни Будникова не видела, чтобы из человека вытекло столько крови. Спазмы сдавили горло, перегнули ее пополам. Ольга давилась рвотой, но желудок был пуст. Изо рта текла горькая, с желчью слюна.

— Оля, хватит! Слышишь! Лезь в кабину, доставай автоматы и телефон. Я не смогу.

— С-сейчас…

Она вытерла подбородок и, передав Косте автомат коренастого, полезла вверх. В кабине все было издырявлено пулями. Клетчатая рубашка Земцова, пропитанная кровью, лохматилась пробоинами. Ольга потянула за ствол автомат, торчавший из-под тела подполковника. Он не поддавался, Будникова дернула сильнее, но мертвый Земцов наглухо зажал оружие своим телом.

Она переползла на заднее сиденье. Достала и передала Косте два других автомата, запасные магазины к ним, аптечку и спутниковый телефон. Потом, стараясь не смотреть на обезображенное лицо Земцова, слезла вниз. Пока Костя передавал их координаты, Ольга бинтовала его. Пуля пробила живот с левой стороны и вышла сбоку. Крови было немного, но могло начаться внутреннее кровотечение. Это было опаснее всего.

На другом конце телефона продолжали допытываться:

— Кто груз «двести»? Сообщите, я слушаю!

Дежурный хотел собрать больше информации для доклада начальству, а Савин не хотел произносить фамилии Земцова, записывая его мертвым, как груз «двести».

— Ждем помощи. Конец связи.

Костя по памяти набрал номер ближайшего поста ГАИ. Лейтенант, старший смены, отреагировал быстро:

— Выезжаем.

— Тут у нас раненые есть… тяжелые.

— Понял. Свяжемся со «скорой».

До поста было шестьдесят пять километров, а значит, помощь могла прийти не раньше чем минут через сорок. Ольга закончила бинтовать Костю и туго затянула повязку.

— Кишки пробило, да? — спросил он тоскливо. Савин всегда боялся раны в живот, считая, что это самое хреновое место для пули.

— Если встаешь, значит, не пробило.

— Да-а-а, — недоверчиво протянул Костя. — С такими ранами люди даже ходят, а потом раз — и готово…

— Лежи спокойно. Все будет хорошо. Промедол нужен?

— Нет. Боюсь, сознание потеряю или засну. Тогда точно умру.

— Не умрешь. Через полчаса врачи здесь будут.

Но инъекцию делать не стала. Если может, пусть терпит. Плосколицый был еще жив. Ольга перевязала его оставшимся бинтом и разорванной на полосы майкой. Одна из пистолетных пуль, выпущенных Будниковой, попала ему в верхнюю часть живота, вторая — в грудь.

Здоровяк в спортивной безрукавке был убит наповал Земцовым. Рядом валялся старый автомат АКМ с разбитым пулями казенником. Ольга сорвала с него вязаную маску. Широкое массивное лицо показалось ей знакомым. Где она его видела? Может, на стадионе? Похож на спортсмена. Был похож… Коротко, под машинку стриженный, он смотрел мимо нее невидящими широко открытыми глазами. Ольга вернулась к машине, зарядила автомат, сунув за пояс запасной магазин. Второй автомат положила рядом с Костей.

Савин с трудом облизал пересохшие губы. Он вдруг вспомнил красивую докторшу-хирурга из воинской части и их недолгий роман. При ранениях в живот пить нельзя. И все равно он попросил:

— Оля, глоток…

Ольга тронула ладонью лоб, покрытый испариной.

— Нельзя тебе воду. Давай все же промедол введу. Легче станет.

— Про-ме-дол… Тогда я отрублюсь и ты останешься… одна. — Костя произносил слова с хрипом, пересохший язык едва ворочался.

— Через полчаса здесь будут ребята из ГАИ и врач. Но этих тридцати минут у Савина и Будниковой уже не оставалось.

Мирон мог лишь догадываться, что происходило у КамАЗа. Автоматных очередей и выстрелов было слишком много. Значит, водители грузовика оказали сопротивление. А если засада? Непохоже…

— Поехали, — скомандовал он Орлику.

Мирон верил своей интуиции. Она почти никогда не подводила. Полная опасностей жизнь, три отбытых срока обострили его подсознание, которое часто срабатывало быстрее, чем мозг. Он чувствовал угрозу издалека и заранее. Какая-то смутная угроза виделась ему и сейчас. Там, у КамАЗа, палили, как в тире. С полсотни выстрелов, не меньше. Он знал, что Ханенок, встречая сопротивление, становился бешеным, и лупит налево и направо, не считая патронов.

А если все же засада? Как бы то ни было, а ехать надо срочно. Выстрелы могли слышать проезжавшие мимо. Это была ситуация, когда приходилось отбрасывать осторожность и рисковать. «Тойота» с маху вылетела на боковую колею и, подпрыгивая на ухабах, неслась к тополевой роще. Светлый короб фургона был хорошо виден. Мирон держал наготове заряженный автомат АК-74 с подствольным гранатометом. Свой «глок» он отдал Орлику.

— Тормози! — Орлик мгновенно сбросил газ и нажал на тормоза.

— Стреляй в любого, кого увидишь. Кроме наших, конечно.

— Маску надевать?

— На кой черт! Бегом. Обходи КамАЗ слева.

— Понял.

Орлик смотрел на него широко открытыми от возбуждения, а может, от страха глазами. Но пистолет держал уверенно. Не должен бы подвести! Орлик, пригнувшись, исчез за деревьями. Мирон, секунду помедлив, тоже побежал, забирая правее. Он решил зайти к КамАЗу со стороны степи.

Ольга поспешила, а может, начинающий бандит, по кличке Орлик, оказался просто везучим. Автоматная очередь срезала несколько веток в метре от него, одна из пуль полоснула по бедру, но он успел плюхнуться за толстый тополевый ствол. Он не видел, кто стрелял в него, а голову поднять не решился. Выставив «глок», Орлик нажал на спуск.

Австрийский пистолет бил короткими очередями, ввинчивая пули над головой Будниковой. Она невольно пригнулась и с колена выстрелила в то место, куда упал Орлик. Костя Савин, отталкиваясь рукой от контейнера, ковылял к заднему борту. Орлик лежал в двадцати шагах от него. Виднелись голубые джинсы и рука с длинноствольным пистолетом.

Короткие очереди трещали сухо и торопливо. Костя сделал шаг вперед и стал поднимать автомат. Для этого ему пришлось опереться спиной о задний борт. Пистолет замолчал. Видимо, стрелок в синих джинсах менял обойму. Левая рука онемела и почти не слушалась. Костя набросил на кисть ремень и поднял автомат до нужной точки.

Везение Орлика кончилось. Автоматные пули перехлестнули джинсы, взбили столб сухой земли и мелких веток. Страшная боль пронзила бедро, низ живота. Убегая, спасаясь от нее, Орлик вскочил и тут же свалился снова. Он катался, сдавив рану, а по ногам стекала кровь, смешанная с мочой.

— Нельзя… так нельзя…

Он заработал на первом деле три тысячи долларов. Мирон обещал, что за сегодняшнюю работу он получит раза в два больше. Орлик недавно женился и копил деньги на квартиру. Простую, двухкомнатную… он сам простой, хороший парень. За что его?

— За что?..

Ольга, держа у плеча автомат, сделала несколько шагов. На краю поляны, за тополями, бился, что-то выкрикивая, человек в голубых джинсах и темной рубашке.

— Костя, ты жив?

Костя был жив, но отдача от выстрелов и сделанные им шаги что-то стронули внутри. Боль согнула его пополам и опрокинула на примятую колесами траву. Савин не чувствовал ног. Но все же он был жив.

А Ольге жизнь оставила лишь несколько минут.

Мирон, быстрый и точный в движениях, шел, замыкая полукруг. На поляне застучал автомат. Потом он услышал короткие очереди своего «глока». Теперь Мирон бежал. Гадать, что там происходит, не оставалось времени. Вдруг отчаянно закричал Орлик. Мирон остановился на краю поляны. Первый, кого он увидел, был Ерема. Огромное тело бывшего борца разбросалось по траве. Маска валялась рядом, безрукавка, пропитанная кровью. Мертвый!

К Орлику осторожно шла женщина в светло-зеленой майке. Автомат с откинутым прикладом она прижимала к плечу. Еще Мирон увидел Ханенка, тоже окровавленного, перевязанного каким-то тряпьем. Засада? Или такая крутая охрана?

Ольга, что-то почувствовав, обернулась. Поздно! Длинная очередь ударила вразброс, с завышением, но одна из пуль попала Будниковой в лицо. Она дернулась от мгновенной острой боли и нажала на спуск, ответив такой же длинной, наугад, очередью. Мирон надавил на спусковую скобу гранатомета. Взрыв подбросил женщину, как тряпичную куклу, и опрокинул на землю. Вот так… полежи, отдохни… Из открытой кабины КамАЗа торчала рука. Еще один труп. Рядом с колесом валялся японский спутниковый телефон. Значит, они успели сообщить о нападении. Мирон ударом каблука разбил продолговатую коробочку. У заднего борта контейнера лежало еще одно тело. И еще один автомат. Слишком много автоматов… Значит, засада!

Мирон пошарил в карманах брюк убитого, достал удостоверение, обернутое в целлофан. Управление по борьбе с организованной преступностью… капитан милиции Савин Константин Владимирович. Савин шевельнулся и застонал. Мирон отбросил удостоверение на траву. Добить? А что это даст? Еще один труп мента на шею… Надо сматываться. Мирон подошел к Орлику. Тот лежал, скрючившись, зажимая ладонями низ живота. Широко открытые глаза молили о помощи.

— Врач… нужен врач.

— Потерпи. Сейчас.

Ханенок без сознания и вряд ли выживет. А где Вагиф?

— Вагиф!

— Я здесь. Меня наручниками к дереву приковали. Отчетливо понимая, что времени в обрез, Мирон действовал быстро и собранно. Выстрелом перебил цепочку наручников и, не обращая внимания на Вагифа, который что-то пытался рассказать, побежал к «Тойоте». Подогнав ее к КамАЗу, погрузил в салон Ханенка. Вагиф, с вывернутой правой рукой, больше мешал, чем помогал.

Теперь Ерема. Кое-как перевалил на пол тяжеленное тело. Орлик легче. Положил его тоже на пол, сунул под голову куртку. Надо смываться быстрее. Мельком глянул на убитую им женщину. Она лежала лицом вниз. Оторванная взрывом нога валялась в пяти шагах. Джинсы и зеленая майка были изорваны в клочья осколками и пропитались кровью.

— Сука! — качая отдающую пульсирующей болью руку, выругался Вагиф.

Он чуть было не сказал, что это она сломала ему руку и приковала к дереву, но вовремя спохватился — Мирон сейчас как бешеный. Возьмет и пристрелит сгоряча. С бабой не справился! Но Мирон ни о чем его не спрашивал, лихорадочно прикидывая, что делать дальше. На трассу нельзя. Она уже наверняка перекрыта. Только в степь, и уходить по проселкам, как можно дальше от этого места. Сколько осталось бензина? Почти полбака… Хватит!

Минут двадцать гнал молча, потом отрывисто проговорил:

— Там, в бардачке, коньяк. Открой бутылку.

«Тойота» неслась по проселку, оставляя за собой шлейф рыжей глинистой пыли. Вертолет их найдет в два счета. Скорее бы темнело. Позади, на полу, стонал и ворочался Орлик. В салоне пахло мочой. Раза два Мирон останавливался и вливал в рот Орлику несколько глотков коньяку. Пытались перевязать, но поняли, что бесполезно. Три автоматные пули пробили ему таз, мочевой пузырь и промежность.

Близился вечер. Мирон боялся сейчас лишь одного — в любую минуту их могли засечь с вертолета. Сентябрьский закат опускался неторопливо. Плоские холмы отбрасывали длинные тени, в открытые окна машины тянуло вечным запахом полыни.

Умер Ханенок. Незаметно, как уснул, так и не приходя в сознание. Смерть прибрала его тихо, без мучений, словно отпуская ему все грехи, прощая жестокость и мутную никчемную жизнь. Зато, вскрикивая и плача от боли, тяжело умирал Орлик. Просил воды, анаши, звал жену. Наконец успокоился и он.

Уже в темноте Мирон остановил «Тойоту» у степного илистого озерца и с помощью Вагифа, который действовал одной рукой, стащил все три трупа в воду. Через день-два их найдут, быстро установят личности и по связям покойников выйдут на Мирона и Вагифа. И все же пара дней в запасе есть. Чтобы исчезнуть, скрыться из города. Если, конечно, удача окончательно не отвернется от них.

Глава 12

Они добрались до города ночью. А уже на следующий день Вагиф ехал в поезде на Астрахань, откуда рассчитывал попасть в Махачкалу. Там родные края. Власть России кончается…

Гремели на стыках колеса. Вагиф с закованной в гипс рукой устроился на верхней полке. Здесь никто ему не мешал. В кармане лежали шесть тысяч долларов (остальные решил пока не трогать), а под плоской вагонной подушкой тысяч двадцать рублей и сберкнижка на предъявителя. Жаль, не успел продать машину! Уже не оставалось времени. Хорошо хоть сумел вырваться из города. Хватит с него нападений, трупов, стрельбы. Лучше заняться торговлей.

Он закрывал глаза, и, словно наяву, возникло желтое мертвое лицо Ханенка, женщина с оторванной ногой, которая сломала ему руку, умирающий Орлик… Вагиф тряс головой, успокаивая себя, что все это в прошлом. Все забудется, и начнется нормальная жизнь.

В Астрахани его задержали. Вызвала подозрение сломанная рука.

— Может, у тебя огнестрельное ранение?

— Какая ерунда! Порвал связки. Если не верите, режьте гипс!

Майор из линейного отдела пересчитал валюту и деньги, лежавшие на столе, затем сложил их в целлофановый пакет. Денег было много, но торгаши перевозили с собой и не такие суммы. Деньги ни о чем не говорили. Дело было в другом. Человек с поврежденной рукой ехал из города, откуда вчера пришла ориентировка об убийстве двух сотрудников милиции. На трассе произошла перестрелка. Среди преступников наверняка имелись раненые.

Майор смотрел на задержанного. Тот спокойно смотрел на майора.

— Мы вас задержим…

— На какое время?

— Суток на трое. Надо кое-что проверить.

— У меня сорвется сделка. Я выставлю счет в суде на пятьдесят тысяч. Отвечать придется лично вам.

— Выставляйте, — пожал плечами майор. — Это ваше право.

— Так в чем меня обвиняют?

— Пока ни в чем. Мы должны установить вашу личность.

— Документы я вам предъявил, они не поддельные. Отпустите, пожалуйста. Я действительно тороплюсь. Половину денег оставьте себе.

Майор повертел в руке паспорт. Может, он был и не против забрать половину денег, но что-то подсказывало ему, что с этим человеком связываться не надо. Пусть его проверяют те, кому положено. Он вздохнул и приказал увести задержанного.

Камера была тесной и душной. Вагиф хорошо знал Процессуальный кодекс. Под указ Президента он не подпадает, улик против него нет. Значит, сидеть ему трое суток. На большее они не имеют права. Мирон уже далеко, наверное, за границей, а остальные мертвы. Нигде нет ни одного отпечатка пальцев. В квартире тоже ничего подозрительного.

Надо продержаться. Всего трое суток…

Вагиф ошибался. Мирон не смог уехать из города.

Группа, почти год хозяйничавшая на дорогах, была полностью засвечена. Областное управление, подключив все службы и районные отделы милиции, наверстывало упущенное. Утром с вертолета обнаружили трупы Ханенка, Еремы и Орлика. И уже через пару часов всплыла фамилия Мирона.

Мироненко Борис Сергеевич, ранее трижды судимый… Из архивов были срочно извлечены его фотографии. Машина розыска раскручивалась стремительно, не оставляя Мирону времени исчезнуть из города. Днем он сделать этого не успел, собирая спрятанные в разных местах деньги и драгоценности, а вечером было уже поздно. Фотографию Мирона и его жены каждый час показывали по местному телевидению. Вокзалы и дороги были перекрыты.

Он сделал самое разумное, что можно было придумать в данной ситуации. Укрылся с женой в однокомнатной квартире, про которую не знал никто из его окружения. Квартиру Мирон купил еще весной, оформив через посредников на надежного человека. Тот жил в другом городе и, получив за услуги хорошие деньги, про квартиру тут же забыл.

Мирон обладал достаточным терпением и твердо решил отсидеться здесь полторы-две недели, пока не спадет напряжение, и тогда он сделает попытку вырваться из кольца. Труднее было с женой. Услышав по телевизору, что ее муж разыскивается «за совершение ряда тяжких преступлений, в том числе за убийства водителей на трассе и других граждан», она ничего не поняла. Удивленно смотрела на фотографии, потом с ней началась истерика.

Мирон терпеливо выслушал бессвязные выкрики, молча налил ей рюмку коньяка.

— Мне нельзя…

— Люда, выпей и успокойся. Думай сейчас только о нашем ребенке.

— Неужели это правда?

— Нет, — покачал головой Мирон. — Я похож на убийцу?

— Н-не знаю… но почему тогда они это говорят?

— Фирма должна партнерам двести с лишним тысяч. Кроме того, я не смог уплатить ежемесячную взятку областной администрации и милицейскому начальству. У нас не очень хорошо шли дела. Я тебе об этом говорил. Ждать они не захотели и вот теперь ищут способы вырвать свои деньги и заодно дать урок другим…

Как не примитивна была ложь, но маленькая девочка-женщина в нее поверила. Она не верила государству, которое убило в Грозном ее старшего брата, давно не платило зарплату ее отцу, разделило мир на богатых и нищих, а теперь хотело отнять у нее мужа, щедрого, сильного человека. И вместе с мужем отнять будущее, о котором год назад она даже не мечтала.

— Не включай больше телевизор, — попросила она.

— Ладно, буду смотреть его, когда ты на кухне. По телевизору он последний раз увидел лица Ханенка, Еремы и Орлика. Потом объявили розыск Вагифа, который скрывался совсем под другой фамилией. Он смотрел похороны Земцова и Будниковой. Шла огромная толпа, над могилами говорили речи. Мирона они раздражали, и он выключил телевизор.

Как-то раз, ночью, жена заметила, что он не спит, и поняла это по-своему.

— Иди ко мне, — сказала она, приподнимая одеяло.

— Тебе нельзя. Вдруг что-нибудь случится с ребенком.

— Ничего не случится, — засмеялась женщина-девочка. — Только не наваливайся. Лучше сбоку.

Жена переносила заточение в квартире спокойно. Много и с аппетитом ела, спала, листала журналы. Изредка Мирон выходил из квартиры. В ближайших киосках покупал продукты, сигареты, журналы. Он отрастил усы, собирался перекрасить волосы и прикидывал, что, пожалуй, пора выбираться из города. Наметил даже маршрут, где не будет постов. Новые паспорта: свой и для жены — уже давно были приготовлены.

Но события приняли совсем другой оборот. Мирона искала не только милиция.

Люди, которые в конце концов вычислили убежище Мирона, терпели убытки.

Милиция трясла мелкоту и уважаемых авторитетных людей. Многих сажали. Многим намекали, что им не будет покоя, пока не найдут Мирона. Поимка главаря банды, оставившей после себя два десятка трупов, и в том числе четырех милиционеров, стала вопросом престижа МВД. Борис Сергеевич Мироненко был обречен, и трое авторитетных людей, решавших его судьбу, понимали это куда лучше Мирона.

Один из троих уже лишился подпольного водочного завода, разгромленного спецназом. У другого накрылась крупная партия контрабандного товара, а вчера он имел неприятный разговор в налоговой полиции, который сулил еще большие убытки. У всех троих тормозились дела и торговые операции. Раздражала атмосфера нервозности.

— Они не успокоятся, пока не найдут Мирона, — сказал один из них. — А найти никак не могут.

— Сволочь «отмороженная!» — проговорил с раздражением второй. — К чему без нужды валять столько трупов!

— Выдавать, конечно, не будем, но что-то надо думать.

Решение ими было уже принято, однако никто не хотел говорить о нем первым. Повисло недолгое молчание.

— Ладно, чего тянуть время, — сказал один из троих. — У меня есть человек, которому можно поручить разобраться в этом деле. Потребуются только небольшие расходы.

Двое других молча кивнули, соглашаясь с ним.

Мироненко вышел из подъезда около восьми часов утра. За полторы недели заточения он отрастил небольшие усы. Связываться с бородой или черными очками не стал, считая, что это привлечет больше внимания. Одетый в легкую светлую куртку, джинсы и кроссовки, он шагал не спеша, настороженный, готовый мгновенно выхватить пистолет и стрелять.

— Борис Сергеевич!

Киллер был опытным специалистом, но Мирона он недооценил и едва не поплатился собственной жизнью. Прежде чем обернуться, Мирон выхватил из-за пояса свой автоматический «глок», который носил заряженным и снятым с предохранителя. Киллер успел нажать на спуск первым, целясь Мирону в голову. Он опасался, что клиент носит бронежилет. Десятимиллиметровые пули короткоствольного автомата «бушман» опрокинули Мирона на асфальт. Он попытался встать и снова упал. Киллер выпустил в Мирона для верности еще две очереди и, бросив автомат на газонную траву, зашагал прочь. Глушитель действовал эффективно, и выстрелов никто не слышал.

В том числе девочка-женщина Люда. К окнам, как учил ее муж, она не подходила. Девочка не спеша позавтракала чипсами с апельсиновым соком и легла с журналом мод на диван. Потом незаметно задремала. Муж все не возвращался. Наверное, улаживал какие-то дела.

Ольгу Будникову и Николая Земцова похоронили среди сосен на краю быстро разраставшегося городского кладбища. Место мы выбирали сами. Отсюда со склона горы на десятки километров видна степь. Цепочка озер на горизонте, запах хвои и полыни…

Кости Савина на похоронах не было. Он лежал в госпитале. Мы встретились с ним на сорок дней. Народу приехало много. Мы выпили с Костей по полстакана водки и отошли в сторону покурить. Савин, осунувшийся, с бледно-желтым лицом человека, пробывшего несколько недель в помещении, опирался на палку.

— Николай Иванович чувствовал, что это его последняя дорога, — сказал Костя. — И в Раменское заезжал, и другие места вспоминал…

У могилы Ольги плакала дочь. Ее успокаивали какие-то женщины, наверное, родственницы.

— Жалко их. И Николая, и Ольгу. Привыкли друг к другу, как родные, — Костя хотел сказать что-то еще, но махнул рукой.

— Как рана? — спросил я.

— Заросла. Спина вот только. Ходить тяжело. В санаторий посылают, на грязи. Врачи говорят, пройдет… А может, брешут. Попрошусь тогда в кадровики. Научусь бумажки писать.

Он засмеялся. Был один из последних дней бабьего лета. Сосны на кладбищенской аллее стояли по-прежнему зеленые. Но тополя и клены внизу у железной дороги пестрели желтым и красным.

— А знаешь, такого у меня в жизни больше не будет… Ладно, чего там!

Припадая на плохо гнущуюся ногу, он медленно зашагал по аллее.

───

Уважаемые читатели!

Объединенная редакция МВД России начала издание книг серии «Криминальный роман». Красочное оформление, захватывающее содержание, низкие цены.

Нашими авторами являются известные писатели, мастера детективного жанра Н. Иванов, Н. Крамной, Э. Кондратов, О. Логинов, В. Привалихин, Э. Хруцкий, И. Черных, Б. Яроцкий и другие.

В этом году выйдут романы «Женский пляж» Н. Иванова; «Покушение на зеркало» Э. Кондратова в 2-х томах; «Стерегущие золото грифы» В. Привалихина; «Ошибка киллера» В. Турунтаева; «Тайна расстрелянного генерала» А. Ржешевского в 2-х томах; «Час волка» Е. Ерхова.

Книги можно приобрести в наших киосках, а также в отделе распространения по адресу: ул. Ивановская, д. 18 или заказать по телефону 976-21-72.

Content

Владимир Першанин. ЛАБИРИНТ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Владимир Першанин. ЗАСАДА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12