Геннадий Сорокин

Пропавших без вести – не награждать!

Часть первая

С миру – по нитке

Глава 1

Сталин отложил в сторону сводку за 4 апреля 1944 года. За прошедшие сутки советские войска, разгромив румынские и немецкие дивизии, вплотную приблизились к Одессе. Передовые части 51-й армии 4-го Украинского фронта начали подготовку к штурму Крымского перешейка. На других участках советско-германского фронта существенных изменений не произошло.

Перед прочтением информации о состоянии дел в промышленности Сталин решил сделать короткий перерыв. Вызвав порученца, он велел принести стакан свежезаваренного чая с лимоном, достал из коробки папиросу, закурил. Как праздное чтиво, как раз годящееся для перерыва между важными делами, раскрыл папку с подборкой документов по использованию электромагнитного излучения в военных целях. Первым был обзорный меморандум, составленный Академией наук СССР. Доклад умещался на одном листе машинописного текста. Большего формата для документов такого рода Сталин не признавал и не читал: кому есть что доложить, способен сделать это в сжатой форме; кому нечего сказать, будет лить воду между строк.

Еще одной особенностью письменных докладов Сталину была их простота и доходчивость. Так, он считал, что офицеру-артиллеристу не надо знать химическую формулу пороха и марку стали, из которой изготовлен ствол его орудия. Для артиллериста важен калибр орудия, дальность стрельбы, поражающие свойства боезаряда и требуемое количество солдат в орудийном расчете. Руководителю военно-промышленного предприятия, обеспечивающего пушками действующую армию, всего перечисленного знать не надо. Его должны интересовать сроки изготовления орудия и его стоимость. Соответственно, доклады от артиллериста и от промышленника должны быть разными и касаться только вопросов, входящих в их компетенцию.

«Электромагнитная индукция – это явление возникновения электрического тока в замкнутом контуре при изменении магнитного потока, проходящего через него. Замкнутым проводящим контуром будет являться любой металлический предмет, независимо от его размеров. С 1891 года сербско-американский ученый Никола Тесла неоднократно демонстрировал беспроводную передачу электромагнитных волн на расстояние и заявлял, что изобрел передатчик электромагнитного излучения «Т»-диапазона, способного в замкнутом контуре вызвать мощное электрическое поле. Под воздействием электрического поля внутри замкнутого контура происходит «дипольный сдвиг» молекул в жидкостях. Энергия электромагнитных колебаний поля приводит к постоянному сдвигу молекул, и происходит превращение электрической энергии в тепловую. Содержащаяся внутри замкнутого контура жидкость закипает».

Сталин умел абстрагироваться. Он прикрыл глаза и представил, как невидимые глазу электромагнитные лучи захватывают летящий в небе самолет. Секунда-другая, и от нагрева в аэроплане взрываются баки с горючим. Лучи переходят на другой самолет, потом на третий… Ничего себе перспективы войны в воздухе! Не надо ни истребителей, ни зенитных орудий. Сиди себе в защищенном бункере да жги всю авиацию в зоне действия «Т»-излучения. Кстати, буква «Т» в названии излучения значит «Тесла»? В честь себя назвал? Бахвал, как и все иностранцы!

Какой же вывод делают наши «ученые мужи»?

«В настоящих условиях создание передатчика необходимой мощности невозможно».

Невозможно! Это ретроградское словечко. Все возможно, если к исполнению приложить соответствующее материальное обеспечение и жесткое руководство. Волю нужно приложить, тогда все исполнится. Кто двадцать лет назад всерьез воспринимал ракеты? Никто. Все считали их применение в военных целях прожектерством. А сейчас неуправляемые реактивные снаряды, те же «катюши» – одно из эффективнейших средств уничтожения противника.

Как бы то ни было, ракетное оружие стало реальностью. То же может быть и с лучами Теслы.

За меморандумом ученых лежал рапорт начальника НКГБ СССР.

«Источник в английском военном министерстве сообщает, что с конца 1942 года на побережье Норвежского моря, севернее городка Намсус, действует секретная немецкая лаборатория по исследованию передачи электромагнитной энергии на расстояние. Результаты экспериментов неизвестны».

Второй год немцы экспериментируют с лучами, способными уничтожать все живое, находящееся внутри танка, самолета, корабля, а товарищу Сталину это становится известно только сейчас! Что пишут из наркомата обороны?

«Министерство вооружения Германии увеличило секретную смету расходов на исследование в области передачи энергии на расстояние. Предположительно в 160 километрах к северу от норвежского города Тронхейм, на берегу моря, построен секретный объект по исследованию воздействия “Т”-лучей на людей и военную технику. Для охраны данного объекта из Тронхейма переброшены два малых противолодочных корабля и катер-тральщик. На аэродром Намсуса перебазирована эскадрилья истребителей. Непосредственную охрану объекта осуществляет батальон войск СС, усиленный двумя ротами горных егерей. Строительные работы на объекте ведутся военнопленными. В какой стадии находится разработка передатчика “Т”-лучей, неизвестно».

Интерес к работам покойного Николы Теслы возник у Сталина совершенно случайно. Позавчера за ужином Клим Ворошилов обмолвился, что в конце двадцатых годов смотрел фильм, как студенты-революционеры с помощью мифических икс-лучей подожгли броневик белогвардейцев. Сталин тоже видел этот фильм: чепуха, низкопробная агитка, но для интереса затребовал информацию о перспективах использования лучевой энергии в военных целях. Информация – вот она. Информация настораживающая: немцы в столь сложный для них период войны перебрасывают в тыловую Норвегию части СС, самолеты, корабли. Зачем? Охранять чудачества фантазеров от науки? Непохоже. Гитлер давно запретил финансирование всех научных исследований, которые неспособны дать практический эффект в течение полугода. У Гитлера теперь каждая рейхсмарка и каждый человек на счету. Ему сейчас не до теоретических исследований.

Сталин еще раз представил армаду бомбардировщиков, идущих плотным слоем на выполнение задания. Внезапно то один, то другой самолет превращается в огненный клубок. Противника экипажи бомбардировщиков не видят, что происходит – не понимают. Начинается паника. Самолеты сбрасывают бомбы куда попало и возвращаются на аэродром базирования. Если, конечно, будет кому возвращаться.

Звонком Сталин вызвал секретаря.

– Подготовьте на завтра совещание по данному вопросу, – он протянул Поскребышеву папку с изученными материалами. – Персональный состав участников совещания принесите на утверждение.

Оставшись вновь один, Сталин на большом глобусе нашел Тронхейм. Между ним и Нарвиком населенных пунктов не было.

«Видать, совсем мелочный городишко, этот Намсус, – подумал он, – вроде Туруханска. Такие ни на карту, ни на глобус не наносят».

Сравнивая Намсус и Туруханск, товарищ Сталин немного лукавил. Намсус действительно найти на карте непросто, а вот Туруханск, из уважения к революционному прошлому вождя, был отмечен на всех географических картах Советского Союза.

Глава 2

К началу июля 1941 года немецкая армия, разгромив основные силы Западного фронта, стремительно продвигалась в направлении Москвы. Очередным опорным пунктом на пути танков Гудериана стал белорусский город Могилев. Оборонять его было поручено войскам 61-го стрелкового корпуса генерал-майора Бакунина.

Линия фронта в районе Могилева была очень условная. На штабных картах все советские войска стояли в единой цепи, плечом к плечу. В реальности никакой сплошной линии обороны не существовало, фронт распался на отдельные очаги боев: где-то советские части, проявляя чудеса мужества, бились с наступающим врагом до последней капли крови, а где-то, не ставя никого в известность, отступали на восток. Некоторые, подчас очень крупные, воинские соединения «были рассеяны превосходящими силами противника», что в переводе с официального военного языка означало: разбежались кто куда.

4 июля 1941 года в штаб генерала Бакунина поступило сообщение, что за линией фронта, в тылу немецких войск, в районе деревни Осиновка, в полном окружении держит оборону неустановленное крупное воинское соединение – предположительно стрелковый полк. Связь с окруженным полком отсутствовала. Командующий корпусом приказал: во что бы то ни стало установить сообщение с окруженной частью и передать им приказ идти на соединение с основными силами армии.

Легко отдать приказ, который выполнять другим! Как установить связь с окруженной частью, если радиосвязь отсутствует, а проводной связи нет в помине? На самолете к осажденным не прорваться – в небе безраздельно господствует немецкая авиация. Моторизированную группу не послать. Остается направить в тыл к врагу разведчика-одиночку, рейдовика.

В подчинении начальника разведки 61-го стрелкового корпуса полковника Антонова из пяти рейдовиков оставался один, остальные были или убиты, или пропали без вести еще в самом начале войны. Единственного рейдовика звали Монгол. На вид ему можно было дать лет тридцать. Роста он был выше среднего, худощав, но физически очень вынослив. Жилистый. Кличку свою Монгол получил за слегка раскосые карие глаза и смуглый цвет лица.

Как только стемнело, Монгола привезли к бреши в линии фронта. Среди сопровождавших его штабных офицеров был заместитель комиссара корпуса Терехин.

Пока представители корпусной разведки принимали доклад об отсутствии инженерных препятствий на пути рейдовика, Терехин отозвал Монгола в сторону.

– В той части, которая держит оборону, тебе может встретиться вот этот человек, – политработник в свете автомобильных фар показал рейдовику фотографию молоденького лейтенанта-пехотинца. – Если ты его встретишь, то…

Монгол взял фотографию, поднес к глазам, рассмотрел.

– Как я понимаю, это сын члена Военного совета? Похож, похож, ничего не скажешь. Вы, Сергей Ильич, доложите начальству, если я его встречу, то переведу на нашу сторону. Еще пожелания у руководства есть?

– Больше нет. Возвращайся живым.

– Ну, давай, дружище, – напутствовал Монгола начальник разведки. – Надеюсь, скоро вернешься.

– Я-то вернусь, – ухмыльнулся в темноту рейдовик. – Главное, вы меня на месте дожидайтесь!

Пока намек доходил до штабных офицеров, разведчик юркнул во мглу и был таков.

– Вот ведь сволочь! – выругался офицер оперативного отдела. – Он на что намекает, что мы опять отступать будем?

Ему никто не ответил. Враг теснил советские войска с каждым днем. Помощи ждать было неоткуда.

На вторые сутки, утром, Монгол вышел к месту предполагаемой обороны неизвестного полка. Перед ним простиралось широкое поле, переходящее в лиственный лес. Справа от поля шла проселочная дорога, сразу же за которой были болото и редкий березняк.

Через все поле, перпендикулярно дороге, проходила наспех выкопанная линия окопов. У дальнего леса виднелся остов немецкого подбитого танка. За спиной у рейдовика были две раскуроченные взрывом пушки-сорокапятки.

Дул легкий ветерок. По небу проплывали редкие облака. Солнце начинало припекать.

Монгол поднес к глазам оптический прицел немецкой снайперской винтовки, заменявшей ему бинокль. Осмотрел окрестности. Сделал выводы. Прикинул, как бы эта местность выглядела на топографической карте и где бы он расположил командный пункт обороняющихся войск.

«Значит, так, – размышлял рейдовик, направляясь на предполагаемый КП. – Фронт обороны здесь не больше километра. Окопы отрыты в одну линию, запасных позиций нет. Здесь оборонялся не полк, а остатки полка численностью не больше стрелкового батальона. Дорогу наши заминировали, и немцам ничего не оставалось, как атаковать их через поле. Бой был дня три назад, так что я изначально опоздал».

Он обошел лежащий ничком труп красноармейца. Приближаться к убитому, не задержав дыхания, было невозможно – на июльской жаре тело быстро разлагалось.

Раскурив трубку, Монгол перебросил автомат за спину и неспешно, осматривая все вокруг, двинулся вдоль линии окопов.

Убитые были повсюду. Но среди трупов встречалось подозрительно мало командиров. Обычная история – кто-то стоит до конца, а кто-то при первой возможности «организованно отступает».

На командном пункте рейдовик не обнаружил никого: ни убитых, ни раненых. Порывшись на узле связи, он нашел запорошенный землей журнал боевых действий и несколько полевых карт. Журнал Монгол забрал себе, карты сжег.

Недалеко от КП, в жиденьком перелеске, он набрел на разбитую полевую кухню. Около прошитого осколками варочного котла валялся распотрошенный металлический ящик, в котором должна была храниться полковая казна. Ящик был пуст. Ничего не поделаешь: война войной, а деньги деньгами! Не поленился же кто-то в разгар боя, перед тем как бросить своих товарищей, обворовать их. За такие преступления по законам военного времени полагался расстрел на месте, но кто теперь найдет мародера, коли все свидетели мертвы!

Пошарив вокруг кухни, рейдовик собрал три банки консервов, погрызенную мышами буханку черного хлеба и полпачки соли, схватившейся в единый комок. Соль была редкостной добычей. На соль за линией фронта можно было выменять любые продукты, даже водку.

Сложив всю добычу в брезентовую сумку через плечо, Монгол решил еще раз осмотреть окопы. В одном месте он нашел брошенное противотанковое ружье и три патрона к нему. Немного поодаль, на дне окопа, валялся разбитый пулемет «максим». Убитых бойцов рядом не было.

«Как только взрывом опрокинуло пулемет, так оборона в этом месте захлебнулась. С ПТР вражескую пехоту не остановишь, а ручных пулеметов я что-то здесь нигде не встречал».

Перепрыгнув через окоп, Монгол пошел в сторону дальнего леса, откуда немцы начали свое наступление. Не успел он отойти на сотню метров, как с запада послышался гул сдвоенных авиационных моторов.

– «Рама»! – воскликнул он, и в ту же секунду из-за леса вынырнул низколетящий самолет-разведчик «Фокке-Вульф-189».

Падать и притворяться мертвым было бесполезно – пилот наверняка заметил одинокого воина. Теперь все зависело от задания летчика: если он шел дальше на восток, то рейдовик был в безопасности. Если же немец пришел осмотреть место недавнего сражения, то жизнь Монгола висела на волоске – пилоты люфтваффе любили попрактиковаться в стрельбе по наземной мишени.

Не раздумывая, рейдовик бросился назад, к окопам.

«Рама», заложив вираж над полем, пошла на боевой заход. В первый раз летчик, ударив по бегущей цели из двух пулеметов, промазал. Пули взметнули землю метрах в пяти от бегуна, не причинив ему никакого вреда.

Рейдовик спрыгнул в окоп у перевернутого пулемета. Сердце его стучало так, что готово было выпрыгнуть наружу. Воздуха не хватало. Пот слепил глаза. Руки подрагивали. Но Монгол умел сконцентрироваться в критической обстановке. Несколько раз глубоко выдохнув, он восстановил дыхание, приложил козырьком руку ко лбу и нашел в небе «раму». Заходя со стороны солнца, параллельно линии окопов, немецкий летчик вновь готовился атаковать его.

– Твою мать! – рейдовик едва успел упасть на дно окопа, как пулеметные очереди расшвыряли глину с бруствера над его головой.

– Нет, так дело не пойдет! Он меня теперь до ночи станет обстреливать, а потом, если патроны кончатся, бомбить начнет!

Приговаривая так, рейдовик поднял противотанковое ружье, подобрал с земли увесистый патрон, обтер его о штаны, дослал в патронник. Валявшуюся на дне окопа балясину он перекинул через верх, сделав навесной упор для стрельбы. Теперь он мог стрелять из ПТР вверх, в сторону солнца, откуда, ревя двигателями, вновь заходил крылатый убийца.

Стрелять с земли в «Фокке-Вульф-189» – занятие бесполезное. Двубалочная конструкция фюзеляжа сбивает стрелка с толку: куда целиться, если посредине самолета дыра? Обычно, пока зенитчик наводил орудие на короткую гондолу между крыльями, «рама» успевала пройти вперед, и снаряды или пули летели позади кабины в пустоту. Но сейчас был другой случай – самолет шел, прижимаясь к земле, пилотская гондола визуально увеличивалась, пустота между балками в лобовой проекции исчезала.

Монгол упер приклад ПТР в плечо, проверил свободный ход курка. Как опытный стрелок, он задержал дыхание, до самого приближения самолета смотрел на дно окопа, берег четкость зрения. Когда, по его подсчетам, «рама» вошла в сектор обстрела, он вскинул голову, поймал в перекрестие прицела кабину и выстрелил.

Могучая пуля противотанкового ружья легко, играючи прошила насквозь пилотскую кабину, разворотила летчику грудь и вылетела с другой стороны кокпита. Некоторое время неуправляемый самолет летел на заданной высоте, потом, за дорогой, клюнул носом и врезался в болото. После удара «фоккер» развалился на части. В живых из экипажа не осталось никого.

– Мать его! – завопил Монгол. – Да я «раму» завалил!

Рейдовика захлестнула минутная эйфория: тело приобрело необычайную легкость, по жилам заструилась кипучая энергия – захотелось немедленно действовать, воевать и побеждать. Нервное напряжение сменилось плещущей через край радостью. Выскочив из окопа, Монгол погрозил кулаком в сторону упавшего самолета:

– Что, недоносок, понял, как воюют в Красной армии? Это тебе не по беженцам стрелять!

Внезапно во внешнем мире что-то изменилось. Еще ничего не поняв, повинуясь только инстинкту, подсказывающему, что наступает опасность, Монгол спрыгнул в окоп. Прислушался. Осмотрелся. Вроде бы ничего: в лесочке ветер шевелил листву; над полем, потрескивая крылышками, сновали стрекозы, в траве стрекотали кузнечики. На вспотевшее лицо пытались сесть комары. На солнце набежала тучка.

Безмятежность. Тихий летний день.

Но что-то в округе поменялось, что-то удерживало Монгола в укрытии минуту, пять, десять.

Вот оно! Из-за дальнего леса на дорогу выехал мотоцикл с коляской. За ним еще один. Следом крытый грузовик с солдатами и замыкающий колонну полугусеничный бронетранспортер.

Если бы ветер дул со стороны дороги, то рейдовик услышал бы шум моторов гораздо раньше, чем увидел колонну. А так техника появилась внезапно, и не сиди он в окопе, то наверняка попался бы в поле зрения пулеметчику с переднего мотоцикла.

– Какой черт вас сюда принес, ребята? – пробормотал рейдовик. – Уж не за моей ли «рамой» вы пожаловали?

Появление немецкой колонны нарушало все его планы – Монгол намеревался пробраться на место падения «фоккера» и по возможности забрать документы у убитых летчиков. Если ни документов, ни нашивок с формы пилотов достать не удастся, то рейдовик удовлетворился бы любой деталью с самолета, свидетельствующей, что он одержал победу в неравном поединке. Без вещественного доказательства никто бы не поверил, что разведчик-одиночка из случайно найденного ПТР смог сбить самолет.

Достав снайперский прицел, чуть-чуть высунувшись над бруствером, рейдовик стал наблюдать за непрошеными гостями.

Остановившиеся посреди дороги немцы заняли оборонительную позицию: два мотоцикла с пулеметами блокировали путь вперед, бронетранспортер прикрывал хвост колонны. Из грузовика высыпали солдаты. Закурили. Вид у них был беспечный. Никакого любопытства в сторону болота, где упала «рама».

«Ничего, подожду, – успокаивал себя рейдовик. – Передохнут солдатики и дальше поедут, а я к “раме” наведаюсь. Только какого черта они встали посреди дороги, на солнцепеке? В лесу бы сподручнее было перекур организовывать».

Завидев что-то, солдаты построились в две шеренги, привели себя в порядок. К колонне подъехал легковой автомобиль.

– Это что еще за явление свиньи в господский дом? Кого на сей раз принесло? – Монгол попытался рассмотреть звание вылезшего из автомобиля офицера, но не смог. Расстояние было слишком велико для его оптики.

Офицер осмотрел строй, дал солдатам указание проверить оружие и растянуться цепью вдоль дороги, лицом по направлению к окопам. Один из мотоциклистов развернул в сторону Монгола пулемет. Здорово смахивало, что немцы собираются прочесывать бывшее поле боя, но рейдовик был спокоен: пока солдаты дойдут до его позиции, он сто раз успеет ноги унести.

Минут через пять на дороге показалась колонна военнопленных, человек сто, не меньше. Сопровождали пленных всего четверо солдат с винтовками. Никто из бывших бойцов Красной армии не пытался бежать или нарушить строй. Никто не разговаривал между собой. Каждый из узников знал: за попытку побега одного казнят пятерых. За разговоры в строю – расстрел.

Бывшие красноармейцы безучастно и обреченно брели по пыльной дороге. На плечах у первой шеренги – багры, у последующих рядов – лопаты.

– Похоронная команда! – прошипел рейдовик. – Мать его, ни раньше, ни позже! Сейчас они разбредутся по всему полю и вытеснят меня в лес. Плакала моя «рама», не подобраться мне к ней! Останусь я, мать его, без заслуженной награды.

Немцы построили военнопленных длинной цепью вдоль дороги. По команде офицера похоронная команда двинулась вперед: вначале пленные с баграми – стаскивать убитых в ямы. За ними могильщики с лопатами. Следом пленные россыпью – собирать оставшиеся на поле боя оружие и боеприпасы. Замыкающими пошли немецкие солдаты с винтовками наперевес. Офицер, водители и мотоциклисты остались на месте.

Монгол почувствовал себя обворованным. Совсем рядом, в болоте, лежала «рама». Один отломанный от ее приборной панели кусочек сулил ему орден или медаль. К правительственной награде за сбитый двухмоторный самолет полагалась солидная премия. Почет. Уважение. И все это у него из-под носа увели какие-то тыловики. Обозники. Штрафники. (Любой фронтовик в похоронную команду идти побрезгует. Наводить на бывшем поле боя порядок – удел неудачников.)

Если бы Красная армия не отступала по 40–50 километров в сутки, то рейдовик ушел бы в лес и переждал там до вечера. Вечером немцы, воюющие строго по расписанию, к шести часам свернут все работы и уедут в расположение своей части ужинать. Вечером путь к «раме» будет свободен. Но, потеряв в ожидании целый день, рейдовик увеличивал расстояние, которое придется пройти на обратном пути. Погнавшись за трофеями, можно надолго погрязнуть во вражеских тылах, и тогда сведения, которые удалось собрать во время рейда, потеряют свою ценность.

Что поделать! Придется попрощаться с «рамой» и двигаться домой. Задание должно быть выполнено, а своевременное возвращение – это часть задания.

Под оклики немецких солдат похоронная команда медленно двигалась к Монголу. Рейдовик проверил амуницию, содержимое наплечной сумки, протер от пыли автомат. Неспешно вернулся к брошенному противотанковому ружью, зарядил его бронебойно-зажигательным патроном. Закинув ПТР на плечо, Монгол перешел на новую огневую позицию.

– Ну что, крысятники, держите плюху! – рейдовик прицелился и выстрелил в ближайший грузовик.

Пуля, совершенно случайно, попала в бензобак. Нагревшиеся на солнце пары бензина рванули с мощностью минометной мины. Оболочка бензобака разлетелась на куски. Стоявших спиной к грузовику солдат насмерть посекло осколками. Автомобиль сгорел дотла.

В наступившем хаосе пулеметчик с переднего мотоцикла не потерял самообладания. Он заметил, как над бруствером окопа сверкнуло пламя, и дал по этому месту длинную очередь. Но его запоздалая неприцельная стрельба не могла причинить вреда дерзкому бронебойщику. Монгол не собирался вести бой. Низко пригибаясь, он поспешил вдоль окопа к спасительной роще.

Через двое суток Монгол пересек линию фронта в обратном направлении. Результаты рейда он доложил в подробном рапорте. О собственноручно сбитом самолете «Фокке-Вульф-189» рейдовик не упоминал. Зачем? Все равно никто не поверит.

Глава 3

Профессор Прашкевич, известный ученый-физик, впервые видел Сталина вживую. Вождь Страны Советов сидел перед ним за своим рабочим столом и, словно не замечая постороннего в кабинете, аккуратно набивал трубку табаком. Мысли в голове профессора путались, скакали одна через одну:

«Будет что рассказать детям и внукам. У него на лице следы оспы. Зачем Сталин велел вернуть меня после совещания? Никого из академиков он не оставил, а меня…»

– Товарищ Прашкевич, – Сталин, не поднимая глаз на собеседника, раскурил трубку, бросил сгоревшую спичку в пепельницу, – сегодня на совещании все однозначно высказались, что электромагнитные лучи «Т»-диапазона нельзя использовать в военных целях. Вы предпочли отмолчаться. Вы что, не согласны с мнением своих коллег?

Отставив дымящуюся трубку в сторону, Сталин, прищурившись, посмотрел на гостя.

– Да, товарищ Сталин, не согласен, – чувствуя, что от напряжения стала кружиться голова, профессор оперся рукой на спинку ближайшего стула. Что дальше отвечать главе государства, Прашкевич не знал.

Сталин заметил, что ученый находится в предобморочном состоянии. Свободной рукой он указал профессору на место напротив себя, осведомился, не желает ли гость чаю.

– Расскажите мне, товарищ Прашкевич, все, что вы знаете о лучах Теслы, и поясните, почему вы считаете свои суждения верными, а мнение остальных ученых – ошибочным.

Чтобы не смотреть Сталину в глаза, но в то же время не показаться невежливым, Прашкевич стал рассказывать, сосредоточившись на третьей сверху пуговице кителя Верховного главнокомандующего.

– Никола Тесла действительно мог передавать электромагнитную энергию на расстояние. Еще в прошлом веке он неоднократно демонстрировал, как беспроводным способом зажигает электрические лампочки. Если не вдаваться в технические подробности, то выглядит это так, – профессор выставил перед собой руки с вытянутыми указательными пальцами. – Вот этот палец – провод с фазой «ноль» или «земля», а вот этот палец находится под напряжением, которое вырабатывает генератор. Если соединить пальцы, то контур электрической цепи замыкается, и по ней проходит ток. Если цепь разъединить, то движение тока прекращается, так как воздух электроток не проводит. Тесла с помощью своего аппарата смог не передавать ток на расстояние, а как бы заново генерировать его около фазы «ноль». Далее он стал развивать свое учение и неподвижную фазу «ноль» заменил лучом-приемником. Теперь схема выглядит так: функции этих рук не меняются, но они представляют собой невидимые лучи. Если лучом, передающим энергию, нащупать в воздухе луч, по которому она пойдет на фазу «ноль», то энергия станет перетекать по лучам.

– На каком расстоянии можно передавать энергию?

– Тесла утверждал, что расстояние для него значения не имеет. Но, я думаю, передача энергии возможна только в пределах радиогоризонта, то есть по 70–80 километров для каждого луча.

– А каким образом, если лучи невидимые, можно скрестить их? Как высчитать точку их пересечения?

– В военных целях точкой пересечения будет уничтожаемый объект. Например, самолет, – далее профессор рассказал Сталину, как под воздействием электрического поля внутри замкнутого металлического контура произойдет превращение электромагнитной энергии в тепловую. – В принципе ничего особенно сложного в создании аппарата, аналогичного индуктору Теслы, нет. Все в его учении о передаче энергии на расстояние материально и укладывается в существующие законы физики.

– Если, – усмехнулся Сталин, – создать аппарат по передаче энергии на расстояние так просто, то почему вы, товарищ Прашкевич, до сих пор его не создали?

Профессор, опустив голову, промолчал. Внутренне он уже приготовился к самому худшему, но Сталин не стал развивать неприятную тему.

– Как я понял вас, для передачи энергии нужны две антенны, которые потребляют много электроэнергии. Если бы вам, товарищ Прашкевич, на территории, подконтрольной нацистской Германии, довелось размещать эти антенны, какое бы место вы бы выбрали?

– Норвегию.

– Почему Норвегию? – в голосе Сталина впервые за время разговора почувствовалась заинтересованность. – Потому, что остальная территория Германии подвергается систематическим бомбардировкам?

– Нет, товарищ Сталин. Норвегию я бы выбрал из-за дешевой электроэнергии. В Норвегии полным-полно горных рек, на любой из которых можно в кратчайшие сроки построить гидроэлектростанцию необходимой мощности.

– Товарищ Прашкевич, есть у вас на примете человек, который бы по внешнему виду смог определить, что перед ним – антенны передатчика Теслы или муляж?

– Товарищ Сталин, – профессор как по команде вскочил со своего места, – я сам лично готов выехать в любую точку мира, куда вы прикажете. Мне одного взгляда будет достаточно, чтобы понять, настоящий это передатчик или его имитация.

– Товарищ Прашкевич, вы читали книгу о бравом солдате Швейке? Не берите с него пример. Не надо. Не надо показывать мне комсомольский задор. Я не для этого вас сюда вызвал.

Профессор пристыженно понурил голову.

– Никто, товарищ Прашкевич, не сомневается в вашей готовности выполнить любой приказ советского правительства. Но вы, – Сталин ткнул мундштуком трубки в сторону ученого, – вы не годитесь для выполнения задачи в тылу врага. Какой из вас разведчик, товарищ Прашкевич? Вам уже 63 года, вы страдаете одышкой. У вас избыточный вес. Вы много лет не поднимали ничего тяжелее портфеля с бумагами. Вы кабинетный ученый, ваше место за письменным столом, а не в поле, с вещмешком на плечах.

Сталин затянулся трубкой, но она успела потухнуть. Пришлось вновь раскуривать.

– Кого бы вы, товарищ Прашкевич, порекомендовали вместо себя?

– Игорь Якушев, мой аспирант. Ему 29 лет, физически развит. Занимался спортом. Сейчас он находится в действующей армии, где точно, не знаю.

– Расскажите мне о нем подробнее.

Сталин никогда не делал никаких пометок во время беседы. Его память была уникальна, безгранична. Единожды услышав о некоем аспиранте Якушеве, Сталин запомнил о нем все, что нужно: физик-практик, увлекался теориями Теслы, холост, из порядочной семьи.

Не прошло и суток, как лейтенант Якушев был отозван с фронта в Москву. Профессора Прашкевича, в целях соблюдения режима секретности, изолировали до конца войны. Прямо из кабинета Сталина его перевезли в один из закрытых институтов в Подмосковье, где он в комфортных условиях смог продолжить свои научные изыскания.

Глава 4

При подходе немецких войск к Могилеву в июле 1941 года в городе прекратили работу все партийные и хозяйственные учреждения, заводы и фабрики. Всех мужчин, способных держать в руках оружие, мобилизовали и направили в части народного ополчения. Из личного состава могилевской милиции сформировали пехотный батальон.

На фоне наспех сколоченных и необученных частей народного ополчения батальон милиции смотрелся очень даже неплохо: во-первых, все бывшие сотрудники милиции владели навыками стрельбы из огнестрельного оружия, были дисциплинированными, привыкли выполнять поставленную задачу. Во-вторых, на линию фронта милицейский батальон прибыл в собственном форменном обмундировании и с собственным табельным оружием. И, в-третьих, что немаловажно для боевой слаженности, бойцы и командиры батальона хорошо знали друг друга по прошлой работе.

При формировании милицейского батальона Николаю Егоровичу Лоскутову, бывшему заместителю начальника могилевского уголовного розыска, досталась должность командира взвода. 11 июля 1941 года ему исполнилось 35 лет. Свой юбилейный день рождения Лоскутов встретил на передовой, в двадцати километрах от родного города.

В этот день, сразу же после общего утреннего построения, Лоскутова вызвал к себе начальник штаба батальона Филиппенко. Поздравив сослуживца с днем рождения, Филиппенко велел ему взять двух бойцов и направиться в Могилев, на гарнизонный склад, для получения дополнительного сахарного довольствия на весь батальон.

– Александр Николаевич, – нахмурился Лоскутов, – может, сейчас не время для сахара? Если немцы сегодня начнут наступление, то я хочу их встретить со своими бойцами в окопах, а не в очереди за мармеладом. Давайте, я вместо себя кого-нибудь из сержантов в город пошлю?

– День рождения у тебя, значит, в город пойдешь ты. Этот вопрос решенный и не обсуждается, – отрезал Филиппенко. – Слушай далее: после того как вы получите сахар, бойцы вернутся в расположение части, а ты, Николай Егорович, останешься в городе. Вот тебе увольнительная до завтрашнего утра.

– Ничего не понимаю! – озадачился Лоскутов. – С каких это пор в день рождения стали увольнение давать?

Вместо ответа начальник штаба выложил перед ним тощую пачку писем в самодельных конвертах. Штампа военной цензуры на конвертах не было.

Вывозить с фронта письма, минуя цензуру, было уголовным преступлением, приравненным к разглашению государственной и военной тайны. Поручить тайную доставку корреспонденции с передовой в тыл можно было только проверенному и испытанному в деле товарищу. Лоскутов таким был. Ему доверяли.

– Коля, здесь письма только наших, с горотдела. Сам понимаешь, не сегодня, так завтра немец попрет в наступление, и тогда… Словом, Коля, в этих письмах самое сокровенное, что только есть на душе. Кто-то в них кается, а кто-то признается в запоздалой любви. И никто, Коля, никто не хочет, чтобы эти интимные послания попали в руки цензоров.

Лоскутов молча спрятал письма во внутренний карман гимнастерки.

– Слушай далее, – продолжал Филиппенко, – письма передашь адресатам лично в руки. Если кого не застанешь дома – письмо уничтожь, сожги. Никаких почтовых ящиков, никаких соседей. Сам понимаешь, время сейчас такое, что никому нельзя доверять. И еще, если попадешься комендантскому патрулю и будут обыскивать, скажи, мол, нашел конверты на дороге и решил их, как бумагу, пустить на курево.

– Я не попадусь, – заверил Лоскутов. – Сахара-то много получать?

– По 20 граммов на человека. Меньше пуда. Два бойца в сидорах донесут.

До Могилева команда Лоскутова добралась на попутной машине. Город встретил их пустынными улицами, заколоченными фанерой окнами домов, баррикадами посреди улиц. Расклеенные по всему городу плакаты призывали: «Превратим Могилев во второй Мадрид!» Как там было в Мадриде, во времена гражданской войны в Испании, никто не знал, но ничего хорошего для горожан такие плакаты не предвещали.

Недалеко от железнодорожного вокзала бывшим милиционерам повстречалась колонна бойцов народного ополчения. Новоявленные защитники города были одеты и обуты кто во что горазд, в форме был только возглавляющий колонну офицер. Передние ряды ополченцев были вооружены винтовками Мосина образца 1891/1930 годов. Средние ряды несли на плечах лопаты и кирки. Замыкающие колонну шли с одними вещевыми мешками. Ни винтовок, ни лопат для них не нашлось.

Над городом, описывая широкие круги, парила одинокая «рама». К ежедневному визиту немецкого самолета-разведчика все привыкли и перестали обращать на него внимание. Обычно, осмотрев город и его окрестности, «рама» улетала, выбросив напоследок сотни листовок.

Немецкими листовками город был просто усеян: они лежали на газонах, крышах домов, забивались в штакетины заборов и ставни домов частного сектора. Содержание листовок было однообразным: «Солдаты Красной армии! Не верьте своим комиссарам-жидам! Они из страха перед азиатом Сталиным и его еврейской камарильей гонят вас на убой. Еще никто не смог противостоять натиску доблестной германской армии. Вермахт непобедим!» И все в таком духе. Заканчивалась каждая листовка призывом сдаваться в плен. На обороте листовки, на русском и немецком языках, было напечатано: «Пропуск. Предъявитель сего добровольно сдается в плен немецкой армии».

Бумага, из которой были изготовлены листовки, на передовой пользовалась спросом: из нее скручивали цигарки, разжигали костры, за неимением ветоши протирали оружие. Некоторые, эстетствующие интеллигенты, еще не огрубевшие от фронтовой жизни, использовали продукцию доктора Геббельса в гигиенических целях. Словом, листовки можно было подбирать и хранить, но при одном обязательном условии – каждая листовка должна была быть порванной на четыре части. Целая листовка-пропуск свидетельствовала о намерении сдаться в плен. Порванная листовка считалась обычной бумагой.

Привокзальная площадь Могилева была пуста. Железнодорожное сообщение не работало. Само здание вокзала, с заклеенными крест-накрест окнами, производило тягостное впечатление. Чувствовалось, что ему недолго осталось стоять с целыми стенами.

И еще: в городе встречались мужчины и женщины, старики и старухи, но не было ни одного подростка – ни парня, ни девушки.

На гарнизонном складе, представляющем собой просторный сарай, Лоскутов с бойцами занял место в очереди на получение довольствия. Очередь не двигалась, так как начальник гарнизонного склада, сержант-кавказец, вел спор со смуглолицым старшим лейтенантом. За спором присматривал, но не вмешивался в него майор-артиллерист. Глядя на майора, самого старшего по званию, помалкивали остальные.

– Не было у вас, товарищ старший лейтенант, никакой соли при задержании! – складчик старался сохранять спокойствие, но ему это плохо удавалось. – Вот ведомость принятого имущества. Что здесь? Автомат ППШ, патроны, нож, пистолет, банка консервов – все вам возвращено. Но соли здесь никакой нет, и никогда не было!

– Да плевать я хотел на твою обезьянью бумагу! – горячился смуглый незнакомец. – Была у меня соль. Полпачки было! Где она? Прикарманил, паскуда? Пропить хочешь?

Спорщики хаотично перемещались вокруг стола начальника склада, яростно жестикулировали. Понаблюдав за их хороводом, Лоскутов понял, что старлей с раскосыми глазами «шоркает» складчика, «забалтывает» его, точно так же, как опытный вор-карманник забалтывает в базарной толкучке богатого заезжего простачка.

«Интересно-то здесь как, в кино ходить не надо!» – подумал Лоскутов.

Майору нескончаемое препирательство надоело, и он крикнул:

– Монгол, хватит уже! Пошли в управление. Я тебе нашей соли насыплю.

Вдалеке послышался нарастающий гул сдвоенных моторов «рамы».

– Да на хрена мне ваша соль нужна, когда у меня своя была! – выкрикнул Монгол, но последние слова его потонули в грохоте взрыва. Вволю налетавшись над городом, «рама» пошла домой, попутно сбросив единственную бомбу где-то рядом со складом.

Деревянный сарай здорово тряхнуло. С потолка посыпались ошметки дранки и пакли, поднялась пыль. В дальнем конце склада с треском лопнула стойка стеллажа.

Воспользовавшись моментом, Монгол одним неуловимым движением вытащил у складчика из кобуры пистолет и бросил его в свою наплечную сумку. Отряхивающийся от мусора сержант ничего не заметил. Лоскутов, ожидавший развязки, видел все.

Похитив ствол, Монгол сделал вид, что смирился с потерей соли. Горестно вздохнув, он расписался в ведомости и вышел из склада. Майор последовал за ним. Лоскутов не стал вмешиваться в происходящее. Ни к чему время терять. Еще письма разнести надо.

С уходом скандалиста очередь пошла быстрее. Но, когда до заветного стола Лоскутову оставалось сделать пару шагов, в склад ворвался комендантский патруль.

– Кто начальник склада? – грозно спросил лейтенант, начальник патруля.

– В очередь встань! – велел хамоватый складчик, в суете не рассмотревший красных повязок на рукавах.

– Ты сейчас у меня сам в очередь встанешь! – начальник патруля вплотную подошел к складчику. – Документы!

Перепуганный сержант дрожащими руками достал книжку красноармейца. Лейтенант бегло изучил ее, сверил фотографию с оригиналом.

– Где ваше личное оружие, сержант Мовсисян?

Складчик привычным жестом хлопнул по кобуре и побелел. Утрата оружия в военное время – расстрельная статья.

В поисках пистолета начальник склада открыл выдвижной ящик стола, увидел там нечто, поразился до глубины души и замер, как парализованный.

– А ну, в сторону! – приказал лейтенант. – Что ты здесь прячешь?

В столе оказалась целехонькая немецкая листовка-пропуск.

– К фашистам намылился, гад? Ждешь не дождешься, когда твои хозяева в город войдут?

– Да я… – залепетал складчик.

Но офицер жестко оборвал его:

– Молчать! Солдаты, арестовать изменника Родины и доставить в комендатуру!

– Товарищ лейтенант! – запротестовали конвойные. – На кой черт с этим холуем фашистским через весь город таскаться? Начнут немцы обстрел, он же сбежать сможет! Давайте его за сарай отведем, да там и порешаем.

– И то верно! – согласился старший патруля. – Пошли, иуда! Настал твой час.

Лишившись начальника, личный состав гарнизонного склада категорически отказался работать. Мол, начнем без нового начальника выдавать продукты – сами под статью угодим. Все, шабаш, ребята, склад закрыт!

Очередь разошлась. Лоскутов остался. Он не привык бросать начатое на полдороге.

Не обращая внимания на протесты солдат-кладовщиков, Николай Егорович велел своим бойцам вскрыть ближайший мешок с сахаром, насыпать полные сидора и возвращаться в часть. Его приказание было исполнено.

Проводив сослуживцев до ближайшей развилки, Лоскутов отправился по адресам. Везде его ждал практически одинаковый прием: вначале испуг, настороженность в глазах, потом слезы.

– Господи, как вы там? Прости, Коля, что вначале не разобрала, зачем ты пришел. Думала, все, похоронку принес! Коля, подождешь немного? Дай я ответ напишу. Возьми гостинец. Папиросы передай. Коля, там на деньги ничего купить нельзя? Хлеба-то вам хватает?

Николай Егорович отработал в милиции всю жизнь и считал себя человеком с крепкой, закаленной психикой. Зря считал. К концу дня от слез и причитаний он так морально и физически вымотался, что напрочь забыл и о собственном дне рождения, и о том, что в мире вообще существуют какие-то добрые, светлые праздники.

В прошлом остались праздники. Впереди только слезы.

С такими невеселыми размышлениями Лоскутов незаметно для себя вышел к зданию могилевского управления милиции. После мобилизации всех сотрудников здание пустовало.

– Прощаешься с бывшим местом работы? – спросил кто-то сзади.

Николай Егорович не стал оборачиваться. Он узнал голос дерзкого старлея с раскосыми глазами. Как его звали? Как-то же причудливо. Монгол. Не имя, а кличка какая-то.

– Второй этаж, третье окно слева – мой кабинет, – сказал Лоскутов.

– Приглашаешь зайти? Скажи лучше, там, на складе, ты наблюдал за мной из профессионального любопытства или как?

– Я понял, что ты хочешь что-то стегануть у складчика, только не мог догадаться, что именно. Тебе не жалко его? Все-таки он наш, советский человек.

Лоскутов повернулся к собеседнику.

– Наши, советские люди, соль у товарищей не воруют, – рейдовик сплюнул в придорожную пыль. – Скажи мне как бывший мент, зачем складчику мои полпачки соли, если у него этой самой соли не один мешок? Не знаешь? А я знаю – это инстинкт воровать все, что плохо лежит. В военное время такой инстинкт лечится пулей. Другого лекарства еще не изобрели.

Монгол достал трубку, повертел в руках, но закуривать не стал.

– Забудь о том, что видел на складе. Это не твое дело. Не лезь в него.

– Честно говоря, даже не собирался.

– Тогда бывай, дружище! – рейдовик хлопнул Николая Егоровича по плечу. – Как знать, может, еще свидимся.

Ощутив душевную пустоту, Лоскутов решил залить ее водкой, но магазины не работали, и пришлось идти к знакомой бабке-самогонщице. Купив две бутылки первача, Николай Егорович дошел до городского рынка взять закуски, но крестьяне из окрестных деревень заламывали за продукты такие цены, что у Лоскутова хватило денег только на маленький кусочек сала и полбулки черного хлеба.

Теперь перед ним встал вопрос: с кем и где выпить. Но никого из друзей в городе у Лоскутова не осталось: все были или на фронте, или в эвакуации, или неизвестно где. Распивать спиртное с кем попало не хотелось. Поразмышляв, он пошел на выезд из города – ловить попутную машину на передовую.

12 июля 1941 года немцы начали штурм Могилева. В первых же боях батальоны народного ополчения были практически полностью истреблены механизированными частями вермахта. От милицейского батальона в живых осталось только несколько человек. Вместе с частями 61-го стрелкового корпуса они отступили с занимаемых позиций в Могилев, где были окружены противником. Несколько суток в городе шли уличные бои. В ночь на 26 июля остатки советских войск, защищавших Могилев, смогли вырваться из окружения. Чудом уцелевший в могилевской мясорубке Николай Лоскутов покидал город в числе последних.

Глава 5

8 апреля 1944 года на совещании в кабинете Сталина присутствовали Георгий Маленков, секретарь ЦК ВКП(б), ведавший кадровыми вопросами; начальник Генерального штаба РККА маршал Василевский, начальник разведывательного управления Генштаба РККА генерал-лейтенант Ильичев. Все приглашенные разместились за столом для совещаний: военные – с одной стороны, Маленков – напротив. Сталин, в мягких кавказских сапогах, бесшумно прохаживался за спинами генералов. Ильичев, с раскрытой папкой в руках, стоя зачитывал доклад. Со стороны было похоже, что начальник советской военной разведки докладывает Маленкову, а Сталин вообще не участвует в совещании.

– В 1908 году в интервью газете «Нью-Йорк таймс» Никола Тесла заявил, цитирую: «Энергетические установки, под действием которых любая область земного шара может быть превращена в непригодную для проживания, можно построить уже сейчас». Естественно, никто не воспринял сказанное им серьезно, так сказать, в практическом смысле слова. Еще раз к теме оружия невиданной мощности Тесла вернулся сразу же после начала Первой мировой войны. Тогда он публично заявил, что не за горами создание такого энергетического оружия, которое будет способно одним ударом уничтожить одну или несколько армий противника. Все, больше он, до самой смерти, о создании оружия, основанного на новых физических принципах, не говорил.

– Не говорил, – недовольно пробурчал Маленков, – совершенно не значит, что не работал над созданием такого оружия.

– У нас нет никаких, ни малейших сведений о том, что Тесла создал оружие, работающее на лучевой энергии, либо был близок к созданию такого оружия. А что до его хвастливых высказываний, то он как-то заявил, что взрыв Тунгусского метеорита – это на самом деле его рук дело.

– Вы, товарищ Ильичев, сейчас пытаетесь убедить нас, что в ситуации с лучевым оружием держали все под контролем. Но ведь это не так, – Сталин подошел к своему столу, выбил давно погасшую трубку о пепельницу. – Вы контролировали конечный результат и упустили саму возможность работ над таким оружием. Предположим, что генератор лучей «Т»-диапазона уже построен и находится в опытной эксплуатации. Что, по-вашему, генератор в экспериментальном виде не является оружием? Кинжал, который выковал мастер, даже без ножен и рукоятки является опасным оружием.

– Товарищ Сталин, – вступился за подчиненного Василевский, – если бы Тесла вел работы по созданию лучевого оружия, то это было бы известно в американских военных кругах.

– Не факт, – вставил Маленков.

– После смерти Теслы, – не обращая внимания на реплику второго человека в партии, продолжал Василевский, – американцы не нашли никаких материалов о его работах по созданию лучевого оружия.

– Не нашли! – Сталин ткнул мундштуком трубки в сторону военных. – После его смерти вообще ничего не нашли, никаких архивов. Всю жизнь он занимался изобретательством, имел множество патентов, но после его кончины вдруг оказалось, что после 1934 года Тесла ничего нового не изобрел. Он что, бездельничал чуть ли не целое десятилетие? Голубей в парке кормил да в бильярд по вечерам играл? Это чепуха, товарищ Василевский! Всю жизнь Тесла работал не покладая рук, и он просто физически не мог остановиться на половине пути.

Сталин покосился на коробку папирос, но в присутствии посторонних закуривать не стал, приходилось поддерживать годами созданный образ профессионального революционера. А удел курящего революционера, многократно побывавшего в царской ссылке, – это или вульгарная самокрутка, или дешевая курительная трубка. Папиросы в ссылке покупать не на что, а трубку в случае необходимости можно и табаком от окурков набить.

Но ссыльные времена давно прошли, и Сталину хотелось затянуться «Герцеговиной флор». От трубки сегодня что-то горчило во рту.

– Вся жизнь Теслы в Америке, – продолжил Сталин, – это цепь провокаций против него со стороны империалистического англо-саксонского истеблишмента. Американские капиталисты не могли позволить себе, чтобы ученый-иммигрант сербского происхождения создал оружие, которое сделает бессмысленным тысячи самолетов и сотни кораблей. Если бы такое оружие появилось, то все американские финансово-промышленные корпорации, зарабатывающие сейчас на поставках обычных вооружений миллионы долларов, попросту бы остались без барышей.

Сталин прошел за свое место, велел принести чаю.

– Когда Тесла начал работать над лучевым оружием, мы не знаем. Но можем предположить и, основываясь на фактах, сделать определенные выводы. Итак, о чем говорят факты? В 1895 году дотла сгорает лаборатория Теслы в Нью-Йорке. В огне гибнут весь его архив и все приборы, на разработку которых он потратил несколько лет. Причина пожара – поджог. Лишившись плодов многолетних исследований, Тесла не унывает. Он назло завистникам заявляет, что в состоянии восстановить весь архив по памяти. И восстанавливает. Далее он уезжает от врагов и конкурентов в глушь, в штат Колорадо, где проводит серию опытов по передаче энергии на расстояние. В 1903 году он строит свою знаменитую башню «Уорденклифф» и раздает интервью, что способен создать оружие невиданной мощности. Как только он заговорил об оружии, так на него тут же начинаются гонения. Под прессом американского правительства промышленник Морган, финансировавший его исследования, прекращает помощь. Работы в башне приостанавливаются. В 1917 году президент США приказывает взорвать башню Теслы. С этого времени между Теслой и американскими властями контакты прекращаются.

Помощник-грузин внес поднос с чаем. Поставил стакан в подстаканнике перед Сталиным, бесшумно удалился.

– Когда у Теслы сгорела лаборатория, ему было около сорока лет. Он был относительно молод и, вполне возможно, хранил результаты своих исследований в голове. Но в тот год, когда у него взорвали башню, Тесле уже было за шестьдесят. Он должен был, в силу своего возраста, делать какие-то пометки, вести научные дневники, но ничего этого нет!

– Архив Теслы могли украсть немцы, – по тону, каким Маленков сделал это предположение, Василевский догадался, что вопрос об архивах уже обсуждался среди высшего руководства партии и государства. Что же, он был готов к такому развитию событий.

– Если архив Теслы был, могли его немцы украсть? Могли, – Сталин отхлебнул чаю, откашлялся. – Товарищ Ильичев, вы свободны. Материалы оставьте у Поскребышева.

– Товарищ Сталин, – Василевский поднялся с места, – разрешите доложить план разведывательных мероприятий в отношении немецкого секретного объекта в районе населенного пункта Намсус. Кодовое название плана «Посох Тора».

– «Посох Тора»? – насторожился Сталин. – Почему посох? Товарищ Василевский, как вы себе представляете древнескандинавского бога Тора?

– Пожилой такой мужчина, – слово «старик» Василевский сказать не решился, – с бородой. Одет в тогу через плечо. Посох, сандалии на босу ногу…

«Приеду, того, кто придумал такое название, на куски разорву», – решил для себя начальник Генштаба.

– Товарищ Василевский, – улыбнулся Сталин, – судя по вашему описанию, бог Тор очень похож на товарища Калинина, только без очков. Бог Тор, товарищ Василевский, – это физически очень крепкий молодой мужчина. Оружие его – не меч, не пика, а молот. Вы представляете, как должен выглядеть воин, сокрушающий своих врагов молотом? Представили? А вы ему посох!

– Виноват, товарищ Сталин! Название исправим.

– Название не исправим, а сократим. Назовем операцию короче – «Посох». Нам понятно, о чем идет речь, а остальным знать происхождение названия ни к чему.

– Разрешите продолжать, товарищ Сталин? Разведку объекта «Посох» мы планируем провести силами дальней авиации и флота. Как запасной вариант оставляем проведение наземной разведывательной операции. Временный штаб по руководству операцией «Посох» будет дислоцирован в Мурманске.

После ухода Василевского Сталин закурил папиросу, с наслаждением затянулся.

– Прохлопали архив Теслы! – уверенно, как о свершившемся факте, заявил Маленков.

– Может, прохлопали, а может, и нет, – философски заметил Сталин. – Возьми проведение операции под личный контроль.

– Кадровые решения принимать будем?

– Ограничимся выговором по партийной линии. Чтоб жирком не обрастали. Василевскому – устное замечание… Георгий, ты только представь дедушку Калинина с молотом. С пудовым!

Соратники озорно засмеялись. Дела на фронтах и в государстве шли успешно. Было от чего пребывать в хорошем расположении духа.

Глава 6

Прорвавшись с боями из осажденного Могилева, стрелковый полк, к которому прибился Николай Лоскутов, был отведен в район Смоленска, где вновь вступил в бой и был разгромлен в течение суток. С отступающими частями Красной армии Лоскутов дошел до Подмосковья. В сентябре месяце, когда в полосе действия 13-й армии наступило временное затишье, в штабах стали наводить порядок и с удивлением обнаружили, что командир пехотного взвода в 307-й стрелковой дивизии Лоскутов Н.Е. вовсе не военнослужащий, а бывший сотрудник милиции, формально к армии отношения не имеющий. Данная оплошность была немедленно исправлена: Лоскутову присвоили воинское звание лейтенант и поставили на все виды довольствия. Денежное содержание с момента мобилизации и до внесения в списки действующей армии выплачивать не стали. Не положено.

В декабре в составе той же 13-й армии Лоскутов участвовал в Елецкой наступательной операции, был тяжело ранен и отправлен в тыл на лечение. В мае 1942 года, направляясь к новому месту службы, он побывал в Москве, где познакомился с вдовой своего бывшего командира. Двадцатишестилетняя Дарья приняла Николая как родного. Три дня он прожил у нее.

В начале июня лейтенант Лоскутов прибыл на Волховский фронт, в распоряжение 2-й Ударной армии, от которой боеспособными остались только две стрелковые дивизии. Сама армия была окружена и уничтожена еще весной, во время проведения Любанской наступательной операции. Командующий армией генерал-лейтенант Власов сдался в плен и перешел на сторону врага.

Несмотря на провал зимне-весенней операции по деблокированию Ленинграда, командование Красной армии решило повторить прорыв на более узком участке фронта: от поселка Гайтолово, вдоль Ладожского озера на Синявино, и далее, через Московскую Дубровку, на соединение с войсками Ленинградского фронта.

19 августа 1942 года войска Волховского фронта пошли в наступление и завязли в боях в районе станции Мга. 8 сентября в прорыв была брошена 2-я Ударная армия. Вернее, то, что от нее осталось.

Не прошло и месяца с момента летнего наступления, как история с трагедией 2-й Ударной армии повторилась. Все войска, принимавшие участие в Синявинской наступательной операции, были отрезаны от основных сил и уничтожены.

Полк, в котором сражался Лоскутов, в первом же сражении был смят наступающим противником и рассеян. Сам Николай Егорович в составе сборной группы бойцов под командованием батальонного комиссара Сергиенко отступил на юг, к болотам у реки Мойка. На третий день отступления группа Лоскутова оказалась в ловушке – авангард отряда уперся в болото, простиравшееся на километры налево и направо.

Бегло проведенная проверка показала, что болото непроходимо, но через него в глубь топей ведет узкая бревенчатая гать. Посылать по гати разведчиков не было времени – немцы поджимали. Посовещавшись с командным составом в лице лейтенантов Лоскутова и Горелова, комиссар принял решение двигаться вперед.

Стояла середина сентября. Утро. Перед отрядом Сергиенко – топкое болото, за спиной – чистое поле. Где-то там, в глубине полей, уже рыскали в поисках отступающих красноармейцев немецкие мотоциклисты-разведчики. Если стоять на месте, то не пройдет и часа, как они обнаружат бойцов Сергиенко, обстреляют с дальней дистанции и вызовут основные силы – пехоту на бронетранспортерах и грузовиках. Принимать бой малочисленным плохо вооруженным отрядом – самоубийственно. Отступать – только в болото.

Болото представляло собой огромнейшее залитое мутной водой поле. Слой воды в нем местами достигал метра, но в основном был не выше сапога. Под водой – зыбкая топь, трясина, которая засасывает все живое, что попадает в нее. Самостоятельно выбраться из трясины невозможно. Человек, плашмя упавший в болото, тонет в жиже практически мгновенно. Вертикально слетевший с гати боец до полного погружения может трепыхаться пару минут.

Кое-где на болоте возвышались островки суши, поросшие одинокими березами и ивняком. Некоторые островки были совершенно сухими, на других почва под ногами чавкала и хлюпала.

Над поверхностью болота, монотонно гудя, висели тучи комаров и мошек. Воздух был пропитан тошнотворными миазмами. Было душно. От ядовитых испарений легким не хватало кислорода.

Неизвестно кем и для чего настеленная бревенчатая гать извилисто шла от островка к островку. Некоторые участки гати проходили под водой.

Лоскутов вступил на «тропу смерти» в середине колонны. Сергиенко остался прикрывать отход.

Сделав первый шаг на гуляющий под ногами настил, Лоскутов сдернул с плеча винтовку и стал использовать ее в качестве палки. Идти приходилось очень осторожно, мелкими шажками, перенося тяжесть тела с места на место только после нащупывания ведущей ногой твердой опоры.

Кровососущие насекомые препятствовали движению: они липли к лицу и шее, жалили и кусали, старались забиться в рот и нос. Отогнать комаров от себя не было никакой возможности – размахивать руками на танцующей скользкой гати было смертельно опасно.

Сколько времени Николай Егорович шел по настилу, ничего, кроме гати, перед собой не видя, он не знал. Какое расстояние прошел – не ведал. Но путь сквозь трясину показался ему бесконечно долгим, нереально растянутым во времени и пространстве.

В какой-то момент, почувствовав, что силы оставляют его, Лоскутов сел передохнуть на небольшом островке размером меньше комнаты в коммунальной квартире. Рядом с ним примостился красноармеец Лукин, хитрый белорусский мужичок лет пятидесяти. До войны Лукин как-то был связан с лесом: то ли работал лесником, то ли варил в лесной чащобе самогонку, то ли браконьерствовал – словом, в природе он разбирался.

– Лука, – Лоскутов откинулся на землю, прикрыл глаза, – сколько мы прошли? Километров пять будет?

Белорус засмеялся.

– Бог с тобой, Николай Егорович! Пять километров! Дай-ка, гляну, – за неимением своих, он посмотрел на наручные часы Лоскутова. – Мы шли всего час тридцать. Прошли, если мерить напрямую, не больше версты. Это болото, Николай Егорович! В нем время течет медленно, а расстояния скрадываются водой.

– Лука, скажи, почему такая фигня: меня всего искусали, аж морда опухла, а тебя хоть бы одна тварь цапнула?

– Тут вот какое дело, Николай Егорович, – Лукин ловко скрутил «козью ножку», прикурил, – у меня кровь ядовитая.

– Чего, чего? – Лоскутов приподнялся с земли, отобрал у земляка самокрутку, пару раз глубоко затянулся.

– Кровь, говорю, у меня ядовитая. Если какой комар моей крови напьется, то махом копыта отбросит. С детства так. Особенность организма. Как в 10 лет самогонку в первый раз попробовал, так комары кусать перестали.

В начале гати застучал пулемет «максим», защелкали винтовочные выстрелы.

– Все, нагнали нас немчики, теперь покоя не будет.

– Немцы в болото не сунутся, – Лоскутов вернул цигарку товарищу. – Сегодня они кордон у гати поставят, а завтра «раму» на разведку пришлют. Ну, встаем! Пошли дальше, тину месить.

К вечеру красноармейцы остановились на большой сухой поляне посередине болота. По краям поляны росли деревца, в центре пробивался родничок. Порубив на дрова чахлые березки, солдаты разожгли костры, поставили кипятить воду на чай. Дым от костров разогнал мошкару. Стало по-домашнему уютно.

– Райское местечко! – решили все, кто добрался до поляны. А добрались далеко не все.

В перестрелке с мотоциклистами было убито шесть красноармейцев, один тяжело ранен. Его оставили на милость победителю. Нести раненого с собой, через гать, не было никакой возможности. Два бойца утонули при переходе. Три человека пропали без вести (скорее всего, воспользовавшись суматохой, спрятались в кустах и остались дожидаться немцев).

Вечером, при свете костра, командир отряда устроил военный совет.

– Подведем итоги, товарищи, – обратился он к Горелову и Лоскутову. – В наличии мы имеем: офицеров, включая меня, – три человека, сержантов и красноармейцев – 36. Пулемет ручной – один, без боеприпасов. Запасов продовольствия на четверо суток. Если будем экономить, то растянем на неделю.

– Товарищ комиссар, как вы предлагаете экономить? – Лоскутов ткнул пальцем в сторону солдат, сушивших вещи у костра. – Сейчас каждый боец сам за себя, никто свою пайку в общий котел не отдаст. Своя рубашка ближе к телу.

– Коля правильно говорит, – поддержал Горелов. – Общего запаса продовольствия у нас нет, а если попробуем его создать путем реквизиции, то…

Офицеры помолчали. Любая попытка сгрести остатки пайков в общий котел могла закончиться неповиновением, последствия которого трудно предсказать.

– Пока отступали, я пригляделся к бойцам, – Лоскутов говорил вполголоса, так, чтобы его могли слышать только офицеры. – У нас есть красноармеец Рочев, бывший уголовник. Причем, судя по наколкам, очень авторитетный уголовник.

– Что поделать, – вздохнул комиссар, – при мобилизации брали всех подряд. В анкеты не смотрели, не до того было.

– Сейчас рядом с ним постоянно крутятся Чакиев и Светлов, тоже судимые, – продолжал Лоскутов. – Эта троица явно что-то замышляет. Сдается мне, они для нас сейчас большая опасность, чем немцы.

– Внутренний враг всегда опаснее, – согласился Сергиенко.

– По-моему, эти трое только и ждут повода, чтобы поднять бунт, перебить всех несогласных и сдаться врагу. Уголовники, они ведь свою шкуру ценят дороже всего на свете.

– Вы думаете, все так серьезно?

– Пока – нет. Как только лягушек начнем жрать, тогда они нам в спину и вдарят.

– Что же, у нас остается один выход – завтра начать искать продолжение гати. Ведь кто-то же ее проложил до этого островка. Какой-то же смысл был проделывать дорогу сквозь болото.

– А если, – пессимистично предположил Горелов, – гать проложили до сего места, а потом плюнули на нее и не стали дальше мостить?

– Завтра, – отмахнулся комиссар. – Все проверим завтра! Ты, Николай Егорович, присматривай за Рочевым. Ты у нас специалист по уголовникам, тебе и карты в руки.

Перед сном Лоскутов подозвал земляка.

– Пока я сплю, от меня не отходи ни на шаг. Под утро поменяемся местами.

– Этих опасаешься? – Лукин кивнул в сторону компании Рочева. – Я тоже им не верю.

Лоскутов расстелил на земле шинель, свернулся калачиком и уснул. Браконьер-белорус, с винтовкой на коленях, бдил до восхода солнца.

Батальонный комиссар Виктор Андреевич Сергиенко был перед войной инструктором райкома комсомола, учил подрастающее поколение преданности делу партии и Советского правительства. В людях с криминальным прошлым Сергиенко не разбирался, опыта работы с ними не имел. Об эффекте перемены лидера в «замкнутом пространстве» даже не догадывался.

Лоскутов же, по роду службы, прекрасно знал, что в любом обособленном от остального мира коллективе жизнь идет по своим правилам.

В окружении врагов, на болоте, власть командиров среди солдат постепенно утрачивает свою силу. Безысходность положения требует появления нового, авторитетного и инициативного лидера. Судя по всему, таким лидером решил стать Рочев.

Утром, как только над островком развеялся туман, к Лоскутову подошел Горелов.

– Коля, ну его на хрен, бери командование в свои руки! Коля, ты сам видишь, наш комиссар не командир, а тряпка. Ему бы в детском саду воспитателем работать, а не солдатами командовать. Коля, или мы возьмем рочевскую шайку за горло, или за горло возьмут они нас.

– Комиссара пока менять не будем, но на путь истинный его наставим. Рано еще нам в открытое противоборство вступать. Скажи лучше, сколько у тебя надежных людей?

– Ни одного. Здесь все из других батальонов, так что я никого толком не знаю.

– У меня двое. Земляки. Пойдут за мной в огонь и воду. Еще ко мне жмутся два еврея. Этим, сам понимаешь, сдаваться нельзя, их немцы даже в лагерь для военнопленных не поведут, тут же, у гати, расстреляют. Итого, нас семеро. Теперь давай прикинем, сколько против нас. Рочев, Чакиев, Светлов. Три солдата-кавказца сто процентов с ними, вернее, с Чакиевым, куда он – туда и они. Итого, их шестеро. Пока силы примерно равны.

– А дальше?

– А дальше все будет зависеть от того, к кому примкнут остальные бойцы. Ты заметил, что этой ночью наши уголовники ни одного сидора не обчистили? Каждую ночь воровали, а тут притихли. Репутацию порядочных парней себе создают.

Лейтенанты не стали посвящать комиссара в свои разговоры. По совету Лоскутова Сергиенко построил весь личный состав и каждому определил задачу на день: часть людей была направлена искать продолжения гати, часть занялась рубкой дров и обустройством временного лагеря.

– Виктор Андреевич, – наставлял комиссара Лоскутов, – пока солдаты хоть чем-то заняты, им некогда думать о создавшемся положении. Чем больше работы, тем меньше дурных мыслей!

Около обеда со стороны противника заработала звуковещательная установка.

– Русский Иван! Сдавайся! Тебе не выйти из болота. Иван, всем, кто сдастся, мы сохраним жизнь! – и далее, все в том же духе.

Первую часть «радиопередачи» вел немец, коверкающий русские слова. За ним, после некоторого перерыва, выступил перешедший на сторону врага красноармеец.

– Братья солдаты! Не верьте комиссарам! Немецкое командование относится к добровольно сдавшимся солдатам очень хорошо! Братья, выходите с болота! Вам всем сохранят жизнь!

Закончилось радиовещание песней «Валенки» в исполнении Лидии Руслановой. По мнению немецких пропагандистов, знакомая всем мелодия должна была вызвать воспоминания о доме и, как следствие, желание остаться в живых. Срок для сдачи противник установил не позже 12.00 часов следующего дня.

Поиски гати к успеху не привели. Выхода с острова не было.

Вечером Горелов предложил новый план:

– Коля, Рочев весь день с солдатами общался, что-то им втолковывал. Кавказцы, сам видел, ни на шаг от Чакиева не отходят. Сколько человек в отряде перешло на их сторону, я не знаю, но немцев все внимательно слушали. Коля, давай возьмем грех на душу, перестреляем всю «головку» заговора.

– Поздно. Они все начеку. У всех оружие. Убьем первого, второго, остальные перебьют нас. Если уж идти в наступление, то всем на всех. Да только комиссар нас не поймет! Для него, как я погляжу, все бойцы так и остались доблестными воинами Красной армии, о сдаче в плен не помышляющими. Давай ночь переждем, а завтра…

– Что завтра? Ночью давай сонных перебьем!

– На ночь они свой караул выставят, внезапно напасть не получится. Подождем до завтра. Пока еда в лагере есть, мы в относительной безопасности.

Перед сном Лоскутов отрезал правый карман у шинели. Теперь он мог, не вынимая рук из карманов, стрелять через распахнутые полы шинели (бандитский метод, известный со времен Гражданской войны).

На следующий день построение и развод на работы прошли как обычно. Но, как только комиссар скомандовал разойтись, из шеренги вперед вышел Рочев.

– Погодь немного, Андреевич! – фамильярно начал он. От такого вступления у Сергиенко отвисла челюсть. – Мы тут с ребятами покумекали и решили, если вам охота на болоте подыхать, то сдыхайте, воля ваша. А нам, молодым и здоровым, еще пожить охота!

С правой руки от Рочева встал Чакиев с винтовкой наперевес. За ним трое земляков с хмурыми решительными лицами. Светлов отошел по левую руку. Все с оружием. Все готовы к схватке.

– Я так думаю, народ, нечего нам комиссарское вранье слушать! Нет отсюда иного выхода, как тот, по которому мы сюда пришли. А коли иного пути нет, то надо возвращаться.

– Вы собрались атаковать противника? – ошарашенно спросил комиссар.

– Начальник, ты дурак, что ли? – изумился Рочев. – Мы сдаваться собрались. Сам слышал, что немцы всем жизнь пообещали. Тебе если надо, то ты и воюй, а мы свое отвоевали. Баста! Как говорил товарищ Ленин: «Штыки в землю!»

– Как ты, изменник, смеешь трогать священное имя Ленина! – Сергиенко полез за пистолетом, но от волнения не смог открыть кобуру.

Стараясь сохранять невозмутимое выражение лица, Лоскутов нащупал пистолет за ремнем.

«Первая пуля Рочеву, а там как получится!» – решил он.

– Что, комиссар, ручки дрожат? – рассмеялся Рочев. – Оставь шпалер в покое. Я тебе пока предлагаю миром разойтись. И вы, офицерики, не вздумайте за пушки хвататься!

Сергиенко бросил возиться с кобурой, выпрямился и замер, сверля глазами вожака взбунтовавшихся солдат. Что делать дальше, он не знал. И никто не знал, что делать дальше. Все были в такой ситуации в первый раз.

Над поляной повисло тягостное ожидание развязки. Сколько бы они так простояли, неизвестно, но со стороны болота вдруг раздался насмешливый голос:

– Бог в помощь, православные! Сегодня вроде не ярмарочный день, а вы, никак, кулачные бои устраивать собрались? Чего вы встали, стенка на стенку? Места на поляне мало?

Все обернулись на появившегося неизвестно откуда военного. Явление его было так неожиданно, а внешний вид так странен, что толпа (а войско без дисциплины – это толпа), безмолвно замерла. Всеобщее чувство глубочайшего изумления выразил Павел Воротилов, простодушный набожный крестьянин с Вологодской области:

– И явился архангел твой, Господи, и лик его был черен!

Лицо у «архангела» было действительно черным, но не от гнева, а от грязи. Одет незнакомец был в камуфляж без знаков различия, на груди – немецкий десантный автомат, слева на бедре – брезентовая сумка через плечо.

Лоскутов, узнав незнакомца, сделал шаг в сторону, отделился от остальных офицеров.

«Монгол. Точно он! Только одет как немецкий диверсант».

Первым на поляне в себя пришел Рочев.

– Ты кто такой? – рыкнул он. – Чего тебе здесь надо?

– Вам телеграмма из райсобеса, – совершенно серьезно ответил Монгол и достал из сумки сложенный вдвое листок.

– Чего-чего, какая на хрен телеграмма? – сбавил тон Рочев. Вид простой бумажки подействовал на него обескураживающе. Умом он понимал, что никто на болото телеграмму не отправит, но, с другой стороны, вот же, пришел человек, и в руках у него какой-то документ.

– Есть еще заказное письмо, – продолжая идти к толпе, рейдовик сунул бумажку в сумку и вытащил оттуда взведенный пистолет.

Не сбавляя хода, «накатом», Монгол открыл беглый огонь по мятежникам. Первым рухнул Чакиев, следом, так ничего не поняв, завалился на бок Рочев.

Один из кавказцев машинально вскинул винтовку, но его опередил Лоскутов. Откинув полу шинели, он, согнув руку в локте, трижды выстрелил в бунтовщика. Светлов, как только загрохотали выстрелы, бросился бежать к гати, но был сражен Гореловым, выпустившим ему в спину половину обоймы из табельного “ТТ”.

Итог скоротечной перестрелки на поляне: трое убитых, один смертельно раненный.

– Товарищ, вы кто такой? – пришел в себя Сергиенко. – Товарищ, вы же наш, советский? Вы военнослужащий? Товарищ, у вас есть при себе документы?

– Конечно же есть! – всплеснул руками рейдовик. – Как же, по немецким тылам да по болотам без документов ходить? У меня при себе есть паспорт, профсоюзный билет, свидетельство о разводе и пропуск на склад вторсырья. Что желаете почитать?

– Товарищ, вы не хамите! Я батальонный комиссар!

– Вижу, что не балерина.

– Монгол, брат мой! – Лоскутов с распростертыми объятиями пошел навстречу рейдовику. – С Могилева, с 1941 года не виделись! Вот так встреча!

Монгол, широко улыбаясь, обнял Лоскутова и на ухо ему прошептал:

– Как отвратительно получилось в этом Могилеве! Я даже имени твоего не узнал.

– Николай меня зовут. Монгол, ты давно здесь?

– С час, наверное. Промок весь, пока в кустах сидел. Мошка в глаз укусила, но это мелочи! Сколько еще в вашем балагане осталось желающих сдаться в плен?

Они отошли в сторонку, Лоскутов разъяснил рейдовику расклад сил.

– Монгол, ты выведешь нас отсюда?

– Выведу, но далеко не всех. Я, Коля, могу вывести вас к партизанам, но там свои порядки. Там за малейшее малодушие карают пулей без суда и следствия. Сам понимаешь, в немецком тылу трус да предатель страшнее и опаснее любого врага. Ссыкунов я к партизанам не поведу. Так что всех, кто подумывал о сдаче, оставим здесь. Бунтовщиков нейтрализуем.

Со стороны гати заговорила немецкая звуковещательная установка. Репертуар был прежний.

– Николай, собери всех, кому доверяешь, за кого можешь лично поручиться. Объясни, что к чему. Комиссара в расчет не бери, я с ним сам потолкую. Вот еще что. Прикажи второму офицеру разоружить всех солдат. Любого, кто откажется сдать оружие, ликвидировать на месте.

Оставшийся не у дел Сергиенко сидел в одиночестве. Рейдовик отыскал его, встал рядом.

– Для командира любого подразделения, на мой взгляд, нет более тяжкого проступка, чем потеря управления войсками в боевой обстановке. Если вы помните, то именно за потерю управления войсками в начале войны судили и расстреляли все руководство Западного фронта во главе с генералом Павловым. Но у генерала Павлова в подчинении были тысячи и тысячи солдат, и он не мог проконтролировать каждого. У вас же, батальонный комиссар, личного состава – раз-два и обчелся. Каждый человек на виду. Что мешало вам ликвидировать назревающий мятеж? Что вам препятствовало установить жесткую воинскую дисциплину? Вам не хватило силы воли или решили плюнуть на все?

– Что я, по-вашему, должен был делать, собственных солдат расстреливать? – не поднимаясь с земли, спросил Сергиенко.

– Мы на войне, и этим все сказано.

Монгол опустился рядом, неспешно набил табаком трубку, закурил.

– После весеннего разгрома армии генерала Власова в немецких тылах оказалось много наших бойцов. Кто-то из них поспешил сдаться в плен, кто-то пошел в партизаны, а кто-то, у кого подленькая душонка, дезертировал и объединился в банды. Ближайшая из них, под видом партизанского отряда, действует неподалеку отсюда, в лесах у села Красноречье. Бандиты эти, все бывшие красноармейцы, грабят население, насилуют, убивают. А знаете, кто повинен в образовании этой банды? Точно такие же «командиры», как вы!

Рейдовик в гневе ткнул в сторону Сергиенко пальцем.

– Если бы подобные вам слюнтяи не поленились расстрелять негодяев, то сейчас у руководства партизанским движением не болела бы голова, как ликвидировать банду. Как объяснить населению, что последний кусок хлеба отнимают у них не советские партизаны, а мародеры и дезертиры? Комиссар, я не поведу вас через болото. Сами вы выйти не сможете, а если сдадитесь в плен, то немцы вас расстреляют. Я советую вам поступить как офицеру, который еще не утратил понятия слова «честь».

Монгол поднялся, не оборачиваясь, пошел к Лоскутову.

– Приказ выполнен, – доложил Николай Егорович. – Все оружие составлено в «козлы», мой земляк, боец Лукин, выставлен в караул.

– Ты, Николай, бери командование отрядом на себя. Меня за командира не считай. Я, хоть и старше тебя по званию, но я – человек тени. Мой номер – два. Мое место не в строю, а немного в стороне.

– Монгол, а ты как вышел на нас?

– Случайно, Коля, случайно.

Монгол не стал рассказывать Лоскутову подоплеку своих путешествий по вражеским тылам. Уже в партизанском отряде Николай Егорович узнал, что рейдовик Монгол летом 1942 года трижды пересекал линию фронта, доставляя партизанам секретные приказы командования Красной армии. Во время переходов по оккупированной немцами территории Монгол наверняка встречал отбившихся от войск красноармейцев, но к партизанам всегда выходил один. Для Лоскутова рейдовик решил сделать исключение.

– Я бы назад повернул, – впоследствии объяснял он Николаю Егоровичу свой поступок, – да вижу, могилевский знакомый попал в западню. Пришлось вмешаться.

На краю поляны, где сидел комиссар, щелкнул одиночный выстрел.

– Строй людей, Николай, начнем сепарирование.

Под руководством Лоскутова оставшиеся в живых солдаты были разбиты на три части. Первая уходила с ним. Вторую, самую многочисленную, оставили на месте. Третью, из четверых активных бунтовщиков, расстреляли у кромки болота. Тела мятежников утопили в трясине, Сергиенко похоронили под березой.

– Мы не дали солдатам выбора, сами всех разделили. Куда им теперь с поляны, только к немцам? – Лоскутов с сожалением осмотрел остающихся бойцов. Будь его воля, он бы постарался всех вывести с болота, но перечить рейдовику не стал. Монголу было виднее, как надо действовать во вражеском тылу.

– Коля, о чем ты? – возразил рейдовик. – Если кто не захочет к немцам, тот через час по нашим следам двинется. Выйдет или нет, это другое дело. Но попытаться-то можно! Так что выбор мы им оставили. Ты взял документы комиссара? Будем считать, что он геройски погиб в бою. Все, пошли!

Монгол первым подошел к кромке болота.

– Бойцы! Все идут за мной след в след: как волки по снежной целине, как крысы по корабельному канату. Никто не отстает. Никто не разговаривает. Запомните: болото – оно, как хищник, пожирает только слабых, а того, кто силен духом, никогда не тронет. Построились? Вперед!

К вечеру рейдовик вывел отряд на твердую землю. Еще через два дня пути они вышли в зону действия партизанского отряда «Красный мститель». Пробыв в отряде сутки, Монгол ушел к линии фронта. Лоскутов остался у партизан.

Глава 7

«Нарочным. Вручить лично. Совершенно секретно. Командующему Северным флотом адмиралу Головко А.Г.

Информирую вас, что решением Ставки ВГК от 9.04.1944 года для руководства Особой разведывательной операцией образован временный штаб под кодовым наименованием “Посох-1”. Местом дислокации штаба определен город Мурманск.

Персональный состав штаба:

1. Начальник – генерал-майор Морозов П.А. (от разведывательного управления ГШ РККА).

2. Замначальника, начальник политотдела штаба – полковник Рогожин Н.С. (от ГПУ РККА).

3. Замначальника – полковник Колесников Р.Е. (от оперативного управления Генштаба).

……

17. Офицер по особым поручениям – капитан Лоскутов Н.Е. (от РУ ГШ).

В оперативные дела штаба не вмешиваться. Обеспечить штаб для проведения операции всеми силами и средствами подчиненных вам флота и войск.

Контроль за деятельностью временного штаба возлагаю на себя. Василевский».

Глава 8

На оккупированной территории Советского Союза немцы оставили в неприкосновенности две вещи: они не тронули колхозы (с них легче собирать продовольственный налог) и оставили в обращении советские рубли. Советскими рублями, с гипсовым профилем Ленина и гербом СССР, немцы платили зарплату полицаям (600 рублей), бургомистрам (до тысячи), техническим работникам военно-гражданской администрации, рабочим промышленных предприятий и служащим железных дорог. Рублями местное население рассчитывалось в магазинах, на рынках и между собой. Точно такие же рубли были в ходу по другую сторону фронта – на всей остальной территории Советского Союза.

В начале марта 1943 года из Пскова в сторону 18-й армии вермахта, державшей в блокаде Ленинград, выдвинулся автомобильный конвой, перевозивший продовольствие и медикаменты. В районе станции Луга автоколонну из засады атаковали бойцы партизанского отряда «Красный мститель». Командовал налетом начальник разведки отряда Николай Лоскутов.

После часового боя, во время осмотра трофеев, бойцы Лоскутова обнаружили в подбитом бронетранспортере два мешка советских денег, предназначавшихся для выплаты фашистским прихвостням. Деньги и захваченное продовольствие были погружены на подводы и увезены в базовый партизанский лагерь, располагающийся в глухом лесу к востоку от Луга.

Разобиженные полицаи, оставшиеся без зарплаты, обратились с жалобой к командующему 18-й армией генералу Линдеману. Взвесив доводы заявителей, генерал вызвал к себе командира дивизии СС «Полицай» и попенял ему, что в зоне действия вверенных ему войск процветает бандитский произвол. Вернувшись в расположение дивизии, взбешенный нагоняем генерал-майор войск СС Фриц Шмедер приказал готовить широкомасштабную операцию по ликвидации партизанских формирований на юго-западе Ленинградской области.

Между тем в базовом лагере отряда «Красный мститель» в штабной землянке изъятые у нацистов деньги были пересчитаны комиссией в составе командира отряда, комиссара, начальника разведки и начальника тыла. Денег оказалось миллион двести тысяч рублей. Оставив небольшую сумму на закупку продовольствия и содержание агентуры, командир отряда приказал все деньги запаковать обратно в немецкие прорезиненные мешки и поместить на склад вооружения под круглосуточную охрану.

Свидетелем ажиотажа вокруг захваченных денег стал рейдовик Монгол, остановившийся в отряде «Красный мститель» на суточный отдых.

В апреле, как только проселочные дороги и полевые аэродромы просохли, полки дивизии СС «Полицай», сформированные из бывших сотрудников германской полиции, усиленные танками и артиллерией, начали наступление на подконтрольные партизанам территории. В первый же день немецкого наступления, во время бомбардировки базового лагеря, погибли комиссар отряда и начальник тыла. Понимая, что перед силами превосходящего противника позиций в лесу не удержать, командир «Красного мстителя» дал приказ на прорыв в сторону Эстонии. Перед уходом из базового лагеря отбитые у немцев деньги были закопаны в укромном месте.

Через две недели тяжелых боев, потеряв больше половины личного состава и почти весь обоз, остатки «Красного мстителя» оторвались от преследования и обосновались в лесисто-болотистой местности в окрестностях рабочего поселка Сланцы. Командир отряда при отступлении был тяжело ранен и перед смертью передал командование самому опытному офицеру – Лоскутову. Так, в мае 1943 года Николай Егорович стал командиром партизанского отряда.

К июню активные боевые действия между партизанами и немецкими войсками закончились, стороны разошлись зализывать раны и готовиться к новым схваткам.

Для разъяснения обстановки в «Красном мстителе» советское командование послало через линию фронта разведчика-рейдовика Монгола, лично знавшего Лоскутова. 6 июля Монгол был на месте. С собой он принес копию приказа об утверждении Николая Егоровича в должности командира «Красного мстителя». Отметить радостное событие Лоскутов решил на уединенном хуторе, вдали от своего базового лагеря, практически на границе контролируемой им территории. В основном лагере никаких торжеств не было, шла обычная партизанская жизнь.

На праздничном ужине кроме Монгола и Лоскутова присутствовали вновь назначенный комиссар отряда, начальник разведки и начальник медицинской части – единственный доктор в отряде – тридцатипятилетняя стройная брюнетка Оксана Шутова. Своего заместителя и начальника тыла Николай Егорович оставил «на хозяйстве». Охрану хутора обеспечивали проверенные в боях телохранители.

Хозяйка хутора, вдова убитого эсэсовцами лесника, приготовила гостям барский ужин: жаренную на сале картошку, яичницу, квашеную капусту, целиком запеченного в русской печи петуха. Спиртное Лоскутов привез с собой.

Первым с краткой поздравительной речью выступил Монгол.

– Товарищи, – поднялся он из-за стола, – от лица командования Волховским фронтом имею честь сообщить вам о двух приятных событиях. Первое. Моему боевому товарищу и вашему командиру присвоено очередное воинское звание – старший лейтенант. Второе.

Монгол жестом прервал поздравления.

– За мужество и героизм, проявленные при отражении вражеского наступления, и умелые действия при руководстве партизанским отрядом Николай Егорович Лоскутов награжден орденом Красной Звезды. Коля, друг мой, ни звездочек, ни ордена я тебе принести не мог, так что прими поздравления с пустыми руками.

– А вот и нет! – комиссар отряда достал из кармана две заранее приготовленные звездочки и бросил их в кружку Лоскутову. – Командир, по обычаю, до дна! Все до дна, товарищи!

Кружки с водкой сдвинули, выпили. Николай Егорович выловил звездочки, спрятал в карман гимнастерки.

– А что-то у нас товарищ рейдовик не до конца выпил! – решил навести порядок комиссар. – Обычай требует за очередное звание всем и до конца.

– Это русским обычай требует пить до конца, а я, как видишь, – полукровка. Во мне половина русской крови, а половина – тунгусской. Нам, тунгусам, спиртное пить вообще нельзя, вот я и пью только половину дозы. За русского. За тунгуса пропускаю.

После упоминания о тунгусах все стали вспоминать забавные истории, связанные с жизнью и обычаями коренных народов Сибири. Говорили исключительно о событиях, происходивших до войны. О войне, во всех ее проявлениях, вспоминать никто не хотел.

С наступлением темноты Монгол вышел на крыльцо выкурить трубочку на свежем воздухе. Сзади к нему бесшумно подошла Оксана.

– Грустишь в одиночестве? – спросила она.

– Философствую, – рейдовик показал мундштуком трубки на звездное небо. – Как-то один мой учитель, безбожник и материалист до мозга костей, выдвинул теорию, что у человека все-таки есть душа, которая, по его мнению, после смерти человека улетает к звездам. Красивая теория, жизнеутверждающая. Но в ней нет ничего о конечной цели путешествия. Предположим, я умер, и душа моя достигла некоей точки сортировки: герои – направо, трусы и подлецы – налево. Куда меня направят, вот в чем вопрос! Вдруг я окажусь на звезде, где собрались одни активисты и партработники? Главным у них, естественно, Карл Маркс. Всех, кто не прочитал до конца его полное собрание сочинений, он велит варить в кипятке тысячу лет подряд. А я Маркса вообще не читал. Вот вляпаюсь!

Шутова засмеялась:

– А куда бы ты хотел попасть?

– Я бы хотел путешествовать между звездами. Скучно на одном месте сидеть.

С шумом открыв дверь, на крыльцо вышел разгоряченный спиртным комиссар.

– Вот вы где притаились! Воркуете, как два голубка. Пошли в дом, а то водка стынет.

– Пошли, – согласился Монгол, – посетим планету пьяниц.

Наутро партизаны убыли на базу. На хуторе остались только командир отряда с отделением автоматчиков и рейдовик.

– Вот что, Коля, – оставшись один на один, сказал Монгол, – вчера народу было много, а сейчас самое время поговорить. На тебя, друг мой, в НКВД заводят уголовное дело по расстрельной статье.

– За что? – помрачнел Лоскутов.

– За похищение государственного имущества в особо крупном размере.

– Ты рехнулся, что ли? Какое на хрен хищение, когда я уже год безвылазно сижу за линией фронта, во вражеском тылу? Я где здесь государственное имущество надыбаю?

– Обоз, Коля, денежный обоз.

– Ты про этот миллион? Так я его у немцев отбил.

– А немцы где эти деньги взяли, в городе Берлине напечатали, вместо рейхсмарок? Шире надо смотреть, Коля, шире! Ты же бывший мент и должен быстрее меня провести логическую цепочку. Где немцы взяли советские рубли? Захватили при наступлении в каком-нибудь госбанке. От того, что немцы захватили советские рубли, они не перестали быть госсобственностью. Это, как ни крути, народные деньги, а ты их куда дел? Переписал, составил акт и закопал?

– Ну да, так все и было. Мы же посылали соответствующее донесение на Большую землю.

– Грош цена твоему донесению! – Монгол нервно постучал кончиками пальцев о крышку стола. – Где свидетели пересчета денег? Все погибли. Где бойцы, которые закапывали деньги? Никого нет! Все мертвы. Ты один знаешь, сколько денег отбили у немцев и где они закопаны. При таком раскладе товарищам из «органов» показалось очень подозрительным, что обладателем тайны миллиона рублей остался ты один.

– Откуда в НКВД известно, что погибли все имевшие отношение к деньгам?

– Понятия не имею. Стучит кто-то, кто в теме. И каким образом на тебя доносы через линию фронта передают, я не знаю. Даже предположить не могу. Но одно тебе точно могу сказать, стукач этот – из твоего окружения. Это, Коля, кто-то из вновь назначенных тобой командиров старается. Твое место для себя готовит.

– Пусть старается, за мной греха нет, – Лоскутов помолчал. – Слушай, Монгол, а может, мне комиссару с заместителем нарисовать схему, где деньги зарыты?

– Не стоит. Не вводи ближнего в искушение – голова целее будет. Миллион рублей, Коля, как ни крути, большие деньги. Огромные. Я даже не представляю, что можно на них купить.

Весь день партизаны помогали хозяевам хутора по хозяйству, а рейдовик готовился к обратному переходу. Лоскутов, чтобы отвлечься от черных мыслей, работал наравне с остальными. Вечером, уставший от непривычного крестьянского труда, он выпил самогонки и рухнул спать.

Ночью ему снились бывшая жена и зануда-теща.

– Коля, – увивалась вокруг него жена, – выкопаешь деньги после войны и заживем по-человечески! Домик у моря купим, патефон с пластинками. Будем по вечерам танцы устраивать!

– Нет у меня денег! – Лоскутов пытался во сне отогнать жену. Но она снова возникала из пустоты и нашептывала:

– Коля, ты сапоги себе хромовые справишь, а мне чулки шелковые и платье в горошек.

– Уймись! Не твои это деньги и не мои!

– Зря ты так, зятек, – по-змеиному зашипела теща. – Мы ведь можем и прокурору написать, что ты народное добро припрятал и все хочешь на уличных девок извести. Скажи по-хорошему, где ты деньги закопал?

Неприятный сон прервал рейдовик.

– Вставайте, граф, вас ждут великие дела!

В утреннем тумане, по росе, партизаны выдвинулись к опушке леса, за которой начиналась территория, контролируемая немцами.

В намеченной рейдовиком точке перехода, на проселочной дороге, партизаны обнаружили препятствие – у обочины стоял сломавшийся немецкий автомобиль. В другой бы раз отряд обошел автомобиль стороной, но у машины, опасливо посматривая в сторону леса, стояли двое полицаев.

– Командир, полицаи! – возбужденно прошептал за спиной Лоскутова Сизов, недоучившийся студент.

– Машина из саперной части, – уточнил рейдовик, рассматривая автомобиль в снайперский прицел. – Водитель немец, а эти два охламона ему в охрану выделены. Совсем, видать, плохо дела идут у наших «друзей», если полицаев в эскорт снаряжают. Будете брать?

– Монгол, ты уж извини за задержку, но долг требует! – Лоскутов жестом велел автоматчикам разойтись в стороны и приготовиться к атаке.

Рейдовик пожал плечами: задержка так задержка! Действуйте, если долг велит.

Во время войны на оккупированной территории СССР случалось, что партизаны проявляли по отношению к немцам гуманизм. Например, не добивали раненых на поле боя или не нападали на госпитали. Но к полицаям было совсем другое отношение. Долг партизана – это беспощадное истребление полицаев всеми силами и средствами. Тут ни о каком гуманизме или милосердии речи быть не могло: встретил полицая – убей его! Не место этой твари на нашей священной земле.

По команде Лоскутова бойцы одновременно, в полный рост, вышли из кустов на обочину.

У грузовика лицом к лесу покуривал пожилой полицай. Второй, помоложе, стоял к лоскутовцам спиной и что-то объяснял товарищу. Водитель-немец копошился в моторе, из капота выглядывали только его обтянутые галифе ягодицы.

Увидев партизан с автоматами наперевес, пожилой полицай неспешно отбросил окурок и поднял руки вверх.

– Ты чего? – изумился молодой и тут же рухнул на землю от удара прикладом в голову.

– Эй, братан, приехали! – один из партизан звонко хлопнул немца по заднице. – Шабаш работать, фюрер перекур объявил.

– Ты чего такой смурной? – «участливо» спросил Лукин пожилого полицая. – День с утра не задался? Бывает.

– Стрелять будете?

– Нет, по головке тебя, сволочь, гладить будем, – со злостью замахнулся на полицая партизан Волчек, имевший к предателям личные счеты.

– Погоди ты, чего завелся? – Лукин не дал ударить пожилого. – Командир, куда его?

– Этого и немца в лес, а этого в кузов. Волчек, Сизый, займитесь им, пока в себя не пришел!

Лукин и еще трое партизан повели пленных в лес. Волчек ударом ножа прикончил лежащего на земле полицая и с недоучившимся студентом закинул его в кузов автомобиля. Лоскутов и боец, до войны бывший шофером, стали осматривать двигатель. Рейдовик проверил груз и обнаружил ящики с взрывчаткой. Килограммов двести аммотола, не меньше.

«Ого! К нашему наступлению готовятся. Мосты минировать будут», – решил он.

До леса конвоиры и пленники шли молча, в лесу разговорились.

– Ты скажи вот что, – спросил у пожилого полицая Лукин, – как нынче в городе с ценами? Водка сколько стоит?

– Хорошей водки, довоенной, днем с огнем не найти. На базаре только самогонка, и та паршивого качества.

– А с едой как? Почем хлеб на базаре?

– Килограммовая буханка черного хлеба рублей 500 выйдет. Кило коровьего масла – тысяча. Стакан постного масла можно рублей за сто пятьдесят сторговать.

– Как же вы живете на такую зарплату, при таких ценах? Воруете, поди?

– У кого воровать-то, нищие все кругом!

– Лука, хорош с ним лясы точить! – вмешался в беседу один из партизан. – От дороги отошли, пора и дело делать.

– Помолиться напоследок дадите? – тяжело вздохнув, попросил полицай.

– Ты, коли такой набожный, шел бы в церкву, попом служить, а ты в полицаи подался, – Лукин стволом автомата показал пленному повернуться к нему спиной. – Раньше креститься надо было, теперь уже поздно. Атеистом помрешь.

Услышав двойной, заглушенный лесом звук выстрела, Лоскутов спрыгнул с бампера, подошел к кузову.

– Монгол, что там?

– Взрывчатка здесь, полгорода снести хватит.

– Еды никакой нет?

– Еды нет, – насмешливо ответил рейдовик. – Немцы есть.

– Какие еще немцы? – Лоскутов приподнялся на подножке и посмотрел в сторону, куда указывал рейдовик. По дороге, поднимая успевшую просохнуть пыль, двигался легковой автомобиль в сопровождении двух мотоциклов с пулеметами.

– Придется и этих кончить, – философски заметил Монгол. – Незаметными нам никак не уйти.

– Сизов, Федор, в кузов! – скомандовал Николай Егорович. – Остальным залечь на обочине. Волчек, со мной, под колеса.

– Я начну первым, – предложил рейдовик. – Мне сверху стрелять удобнее.

– Монгол, взрывчатка не рванет?

– Если рванет, ты об этом не узнаешь.

Приближаясь к грузовику, мотоциклисты сбавили ход. Монгол через щель в опущенном тенте наблюдал за ними.

– Федор, я стреляю в первого пулеметчика, ты во второго. Студент, стреляй через лобовое стекло в водителя автомобиля. Готовы? Немного еще подпустим… Огонь!

Перестрелка длилась недолго. Захваченные врасплох немцы не успели оказать сопротивления. Через минуту шквального огня все было кончено.

Соблюдая меры предосторожности, партизаны вскрыли легковой автомобиль. На заднем сиденье, прижимая к животу портфель, сидел мертвый майор-пехотинец. Правая рука его была скована с портфелем никелированной цепочкой.

Тело майора вытащили на дорогу, убитого водителя оставили на месте.

– Как портфель-то от него отцепить? – спросил простоватый Федор. – Руку отрезать или ключи искать будем?

– Ключ может быть только у получателя документов, – резонно заметил Монгол и ножом взломал замок. – Командир, да тут пакет с сургучными печатями! Кажется, мы зацепили крупную рыбу. Так, что написано? Студент, иди сюда, переведи вот эту надпись.

– План операции «Мотылек», – морща нос, прочитал Сизов.

– Тут больше слов написано! – возмутился рейдовик. – Остальные что, не можешь перевести? Зря на твое обучение советская власть деньги тратила! Две строки прочитать не можешь, грамотей. Еще в институте учился!

– Что написано, то и перевел, – обиженно пробурчал студент-недоучка.

– «Дер план, дер флаттер»! Да я с обезьяньего языка «дер план» на русский перевести смогу, а ты…

– Кончай базар! – скомандовал Лоскутов. – Студент, перекладывай бумаги в сидор и пошли отсюда!

– Погоди минуту, – Монгол обшарил майора, вытащил из внутреннего кармана удостоверение личности и чернильную ручку с колпачком.

– Держи, Николай Егорович! – рейдовик протянул Лоскутову ручку. – Будет чем приказы подписывать.

Лоскутов подарок оценил. В отряде уже месяц не было ни капли чернил, так что все документы писали карандашами. Карандаши, кстати, тоже заканчивались.

– Значит, так, – Монгол собрал партизан вокруг себя, – если этот майор вез особо важные документы, то необходимо сделать так, чтобы враг не догадался, что они попали в наши руки. Есть предложения, как это сделать? Нет? Тогда слушайте меня. В кузове этого автомобиля полно взрывчатки. Сейчас мы соберем всю технику и разместим ее рядом с грузовиком. Потом взорвем грузовик, и со стороны все будет выглядеть как несчастный случай: ехал майор мимо грузовика, а в том взрывчатка детонировала, и всем крышка! Как вам такой план?

– Если немцы будут делать тщательный осмотр места происшествия, то обнаружат, что легковушка и мотоциклы пробиты пулями, – задумчиво возразил Лоскутов.

– Командир, – Монгол постучал по кузову, – я даю тебе гарантию, аммотол рванет так, что долго-долго будет обломки по дороге собирать. Да и кто осматривать-то место будет? Из гестапо специалистов пригласят? Так они не дураки, возле леса с лупой ползать. Приедут, глянут со стороны и побыстрее назад. Только как взорвать аммотол, у нас запала-то нет.

– От гранаты он взорвется? – спросил Волчек. – Тогда так, вы расставляйте технику, покойничков рассадите, а я на одном из мотоциклов шнур потяну.

– Дельно! – поддержали партизаны.

Легковой автомобиль и поврежденный мотоцикл подкатили вплотную к грузовику. Между ящиков с взрывчаткой закрепили гранату – «лимонку». Шнур от гранаты зацепили к исправному мотоциклу. Дождавшись, пока все отбегут на безопасное расстояние, Волчек дал по газам.

Взрыв аммотола был такой силы, что земля под партизанами, залегшими метрах в пятидесяти, покачнулась, куски металла со шрапнельным свистом пролетели над головами и посшибали ветки с деревьев в лесу. От грузовика осталась только воронка посреди дороги. Легковушку разорвало пополам, а про мотоцикл и говорить нечего. Волчека взрывной волной сбило с сиденья, но он отделался легкими ушибами.

– Кажется, перестарались, – пробурчал Лукин, осматривая обломки. – Где они теперь майора найдут? Даже подметок от него не осталось. И портфельчик с планом испарился. Все шито-крыто, комар носу не подточит.

Из базового лагеря, до которого добрались только ночью, рейдовик лично, воспользовавшись известным только ему одному шифром, отстучал радиограмму в разведотдел штаба Волховского фронта. Ответ не заставил себя ждать. Штабом фронта Лоскутову было приказано подготовить место для приземления самолета У-2. Монголу с захваченными документами предписывалось вылететь в расположение наших войск.

– Вот дела! – Лоскутов почесал давно небритый подбородок. – За все время, что я в партизанах, к нам ни разу самолет не присылали. Парашютистов, бывало, бросали, но так, чтобы самолет садился, такого еще не было… Монгол, отвезешь Дашке письмо?

– На самолете-то что не отвезти! Не через линию же топать.

За успешное проведение операции по захвату особо важных планов противника Николай Егорович Лоскутов был награжден орденом Отечественной войны II степени. Монгола не наградили, так как он не разрабатывал плана нападения на штабной автомобиль и не руководил действиями диверсионной группы на месте боя.

В октябре 1943 года Лоскутов был ранен, и Оксана Шутова настояла на его эвакуации на Большую землю. Учитывая, что Николай Егорович один знал место захоронения денег, за ним выслали самолет. После недолгого лечения в госпитале Лоскутова направили для дальнейшего прохождения службы в разведывательное управление Генерального штаба РККА. В марте следующего года он с группой сотрудников НКВД, Госбанка и Ленинградского обкома ВКП(б) побывал на освобожденной территории и указал тайник. Отбитые когда-то у немцев деньги были выкопаны, пересчитаны и сданы в казначейство. За спасение народного имущества, похищенного немецко-фашистскими захватчиками, Лоскутова досрочно повысили в воинском звании до капитана и выписали скромную премию. На покупку патефона ее бы не хватило.

Глава 9

Около 10 часов утра 14 апреля 1944 года на аэродром «Ваенга-1», расположенный недалеко от Мурманска, прибыл военно-транспортный самолет Ли-2. Солдаты из аэродромной обслуги, разузнавшие о прибытии высокого московского начальства, при виде заходящего на посадку самолета разбрелись от греха подальше кто куда. Офицеры, которым по долгу службы предстояло встречать столичных гостей, выстроились на взлетно-посадочной полосе в порядке старшинства.

Как только перестали вращаться винты самолета, был подан трап. Первым по нему спустился генерал-майор Морозов. Сухо поздоровавшись с встречающими, генерал распорядился препроводить его в штаб 9-го гвардейского минно-торпедного авиационного полка, располагавшийся недалеко от аэродрома, в поселке Ваенга. От предложения командира 9-го гвардейского МТАП полковника Филаретова пообедать и передохнуть с дороги генерал отказался.

В кабинете командира авиаполка Морозов собрал секретное совещание руководителей разведки Северного флота и 14-й армии. Отдельным приглашенным был Филаретов. Заслушивание о положении дел начали с него.

– Согласно приказу Ставки Верховного главнокомандования, 10 апреля на разведку объекта «Посох», расположенного предположительно в окрестностях города Намсус, на самолете Ил-4 вылетел экипаж капитана Караваева, – полковник Филаретов прошел вдоль висящей на стене карте Скандинавского полуострова. – С нашего аэродрома борт Караваева направился на север, далее вдоль побережья Норвегии к «Посоху». В расчетное время борт на аэродром не прибыл, судьба его неизвестна. Предположительно самолет или уничтожен противником, или потерпел катастрофу. До полного выяснения обстоятельств экипаж Караваева будет считаться пропавшим без вести.

– Они связывались с вами по радиосвязи? – спросил полковник Рогожин, представитель Главного политического управления.

Рогожин ничего не смыслил ни в разведке, ни в техническом оснащении самолетов, но был политически подкованным товарищем, способным с одного взгляда определить, кто все силы приложил для выполнения задания Родины, а кто отнесся к исполнению приказа с прохладцей.

– Наши Ил-4 не оборудованы радиосвязью, – полковник Филаретов старался сохранять невозмутимость.

Проблемы с оснащением самолетов авиации Северного флота радиостанциями были всем известны, но никак не решались. Борьба с кораблями противника традиционно считалась задачей второстепенной, так что снабжение морской авиации радиостанциями происходило по «остаточному» принципу, то есть никак.

– Почему ваши самолеты не оборудованы радиостанциями? – с подозрением спросил политработник. Он, кажется, уже стал находить изъяны в подготовке к выполнению приказа Ставки.

– Николай Сергеевич, – повысил голос Морозов, – продолжим заслушивание. Вопросы о радиостанциях надо задавать не командиру полка, а тому, кто их распределяет. Продолжайте, полковник.

– 12 апреля на разведку объекта «Посох» вышел экипаж майора Старченко, командира второй минно-торпедной эскадрильи. Согласно полетному заданию, Старченко шел над морем вне зоны досягаемости радиолокационных немецких станций, установленных вдоль побережья Норвегии. На пути следования, на немецких аэродромах в Альте и Буде, активности не наблюдалось. На перехват борта Старченко истребители противника не поднимались. Но при подходе к «Посоху» Старченко уже поджидали две пары истребителей «Фокке-Вульф-190». Никакой возможности пройти над объектом или вблизи него у Старченко не было, и он, уклонившись от боя, ушел обратным путем.

– Так этот ваш Старченко смалодушничал, уклонился от выполнения задания партии и Советского правительства, – недобро прищурившись, заметил Рогожин.

– Николай Сергеевич, – вновь вмешался генерал, – у нашего Ил-4 для обороны три пулемета, а у каждого из «фоккеров» – по четыре пушки и два пулемета. Если бы Старченко попытался прорваться к «Посоху», то «фоккеры» бы его в клочья разнесли. Давайте смотреть на вещи реально – бомбардировщику нечего тягаться в огневой мощи с четверкой истребителей.

– Из вашего доклада, – продолжал Морозов, – я делаю следующие выводы: первый – объект «Посох» и окрестности городка Намсус прикрыты плотным радиолокационным полем. Второй – объект с воздуха охраняется современными мощными истребителями, а значит, представляет для противника большую ценность. На охрану мелочовки и «мессершмидтов» бы хватило. И третий вывод – борт, вылетевший на разведку первым, будем считать безвозвратно утерянным.

Генерал достал пачку, вытряхнул папиросу, размял, но прикуривать не стал.

Все присутствующие почувствовали, что наступает кульминация совещания. Сейчас или полетят головы с плеч, или будет поставлена новая задача. Но какая? Опять штурмом прорываться к неизвестному объекту, охраняемому немцами как зеница ока? Что там за объект такой, черт побери?

– Товарищи офицеры, – присутствующие дружно встали, – объявляю боевой приказ! Полковник Филаретов!

– Я! – командир авиаполка вытянулся у карты.

– Полковник, завтра силами вверенного вам подразделения вы проведете воздушную разведку объекта «Посох» и доставите мне фотоснимки объекта. Как вы будете действовать, меня не касается, но мой приказ должен быть выполнен любой ценой. Вам ясно? Если вы считаете, что ваши подчиненные не в состоянии пролететь над «Посохом», то сами садитесь за штурвал – и вперед! Надеюсь, пилотировать Ил-4 вы еще не разучились?

– Никак нет, товарищ генерал-майор! Лично готов возглавить головной экипаж.

– Филаретов, ты мне тут каблуками не щелкай, не на плацу! Я вижу, как ты готов: один экипаж утерян, второй и близко к объекту не приблизился. Это не планирование боевой разведывательной операции, а разгильдяйство! Мне от тебя, полковник, не личная храбрость нужна, а фотоснимки. Мне результат нужен, понятно? Иди, полковник, и через час представишь мне план проведения операции. Реальный план. Выполнимый.

После ухода командира полка Рогожин спросил:

– А почему бы не послать на сопровождение самолета-разведчика наши истребители? Я уверен, они бы надрали уши этим хваленым «фоккерам».

– До Намсуса, вокруг Норвегии, лету около 1700 километров. Ни один наш истребитель такое расстояние не одолеет. Ил-4, без бомб и с полными баками горючего, и тот едва-едва укладывается в перелет.

– Капитан первого ранга Шмаков, что у нас с морской разведкой? – продолжил совещание Морозов.

– Товарищ генерал-майор, – к карте подошел начальник оперативного отдела разведки Северного флота, – наша подводная лодка «Комсомолец Башкирии» завтра войдет во фьорд Намсуса и через перископ произведет фоторазведку побережья.

– Надеюсь, – пробурчал политработник, – подводникам самолеты не помешают.

– Долго! – недовольно поморщился Морозов. – Пока они произведут съемку, пока дойдут до базы, неделя пройдет.

– Для встречи подводной лодки мы можем выслать сторожевик или эсминец. Сутки выиграем.

Пока генерал и флотский разведчик обсуждали возможности ускорения доставки фотоснимков, Рогожин подошел к карте и нашел новое решение проблемы.

– Товарищи, а что, если наши самолеты-разведчики в сопровождении истребителей полетят не над морем, а вот так, напрямую, через горы Скандинавского полуострова? На такой-то перелет у них горючего хватит?

– Николай Сергеевич, вы проложили маршрут над территорией Швеции.

– Вот черт, – искренне озадачился Рогожин, – про нейтралов-то я и не подумал. Придется над морем лететь.

Ровно через час с докладом явился Филаретов.

– Разрешите доложить, товарищ генерал-майор? – полковник занял место у карты. – Мы предлагаем на разведку объекта «Посох» вылететь тремя Ил-4. Экипажам торпедно-бомбовое вооружение не брать. Головной самолет оборудовать автоматической фотокамерой. Маршрут движения прежний: из аэродрома базирования на север, далее над морем, вдоль побережья Норвегии на юг. На объект «Посох» заходить со стороны городка Намсус. При подходе к цели самолеты сплотятся и полетят сомкнутым треугольником. На экранах немецких радиолокационных установок наши самолеты должны высвечиваться как одна крупная цель. На перехват самолетов немцы поднимут пару дежурных истребителей, для подстраховки, возможно, еще пару.

– Немцы поднимут пару истребителей на перехват одного самолета или трех? – вмешался Рогожин. – Почему вы уверены…

– Докладчика не перебивать! – рявкнул генерал. – Полковник, продолжайте.

– Рассмотреть, один самолет идет на объект или три, немцы смогут, только установив с ними визуальный контакт, то есть уже в воздухе.

Филаретов подошел к генералу, выложил на стол три коробка спичек. Сдвинул их между собой.

– Это наши самолеты на подлете к Намсусу. Это Намсус. – Город изобразила перевернутая фуражка. – Это немцы.

Роль вражеских истребителей досталась зажигалке и курвиметру. Объект «Посох», за фуражкой, – позаимствованная у генерала пачка папирос «Казбек».

– Около Намсуса головной самолет резко уйдет вверх, а два сопровождающих бомбардировщика, наоборот, опустятся эшелоном ниже. При подлете немецких истребителей наши нижние самолеты разойдутся в разные стороны, имитируя подготовку к бомбардировке аэродрома. Истребители прикрытия бросят головной самолет и погонятся за нижними самолетами: на каждый бомбардировщик придется по паре «фоккеров». Если повезет, то по одному. Пока истребители будут преследовать наши самолеты, головной борт проскочит через горную гряду, снизится и выйдет с юга на объект «Посох».

Спичечный коробок в руке Филаретова прошелся над «Казбеком» и приземлился на краю стола. На два остальных коробка, преследуемых зажигалкой и курвиметром, присутствующие на совещании офицеры старались не смотреть. Участь спичек была предрешена. Хотя на войне всякое случалось! Могут и уйти. Если повезет.

– Что ж, на первый взгляд план неплохой, – генерал вытряхнул из объекта «Посох» папиросу, прикурил. – Кто поведет головной самолет?

– Разрешите мне, товарищ генерал-майор! – Филаретов вернул фуражку на голову, вытянулся по стойке «смирно!».

– Головной самолет поведет Старченко, – как вопрос, не подлежащий обсуждению, заявил Рогожин. – Старченко в прошлый раз струсил и провалил ответственное задание. Я считаю, мы должны дать ему шанс искупить свою вину перед советским народом.

– Согласен, – Морозов руководствовался другими соображениями. Старченко уже пролетал неподалеку от Намсуса, так что второй раз группу поведет уверенно, с учетом ранее допущенных ошибок.

– Филаретов, готовьте самолеты на вылет. Мне – канал засекреченной связи с Москвой.

В Москве, в разведуправлении Генштаба, несмотря на наступившую ночь, еще не спали. Заместитель начальника советской военной разведки, выслушав Морозова, план нового рейда на объект «Посох» одобрил. Предполагаемая потеря двух бомбардировщиков с экипажами его не смутила.

15 апреля подводная лодка «Комсомолец Башкирии» на перископной глубине вошла во фьорд севернее городка Намсус. Название фьорда на норвежском языке было труднопроизносимо, так что в вахтенном журнале его зафиксировали как «фьорд Намсус-норд».

Несмотря на раннее утро и туман над морем, противолодочные силы немцев не дремали.

– Слышу приближение цели! – доложил акустик. – Отставить! Двух целей. Классифицирую их как скоростные катера-охотники. Обе цели движутся к нам.

– Боцман, погружаемся на глубину 20 метров! – скомандовал капитан подлодки Аванесов. – Штурман, сколько нам идти до объекта?

– Не могу знать, товарищ капитан-лейтенант! – с ехидцей ответил штурман. Действительно, где именно расположен объект «Посох», не знал никто.

– Твою мать! – выругался капитан. – Ты не умничай, Валентин, а толком скажи, мы вошли в этот фьорд или стоим у его устья?

– Пока мы на входе. Дальнейший курс без всплытия я не проложу. Капитан, у нас нет лоцманских карт фьорда, и я не маг, чтобы проложить курс в этом каньоне без визуальной привязки к местности. Капитан, вслепую мы воткнемся в скалы.

– Охотники на расстоянии мили! – доложил акустик.

– Машина, стоп! Тишина в отсеках!

Подводная лодка замерла на глубине.

– Без всплытия мы к объекту не подойдем, – прошептал капитану замполит лодки. – Что будем делать?

– Ждать! – прошипел Аванесов.

Не доходя до подводной лодки трех кабельтов, морские охотники наугад сбросили несколько глубинных бомб. Для экипажа подводной лодки это было предупреждением: «Или вы уберетесь к чертовой матери, или мы начнем бомбить по-настоящему!»

От взрывов глубинных бомб корпус подлодки содрогнулся, в сальнике левого вала появилась небольшая течь.

Капитан вопросительно посмотрел на замполита, штурмана, старпома. Все офицеры кивнули в знак согласия. Решение было принято единогласно. Помирать в далеких норвежских водах, когда участь войны была предрешена, не хотел никто.

– Вахтенный! Занести в журнал: «Обнаружен противником и атакован двумя катерами-охотниками. Близкие разрывы глубинных бомб. Сильная течь в сальнике левого вала. Повреждения корпуса. Вынужден отступить».

Отбомбившись по пустому месту, катера сбросили ход и стали ждать результатов атаки. Как немцы и предполагали, неизвестная подводная лодка тихим ходом ушла в открытое море. Преследовать ее они не стали.

Тем же утром, как только над аэродромом «Ваенга-1» развеялся туман, техники 9-го гвардейского МТАП стали готовить к вылету три бомбардировщика Ил-4. Первыми к самолетам подошли топливозаправщики и наполнили полные баки. Теоретически горючего должно было хватить на 3800 километров пути. В реальности же, учитывая отсутствие на самолетах бомбовой нагрузки, время пребывания в воздухе возрастало, возможности для маневра увеличивались. После заправки топливом были проверены и снаряжены боепитанием пулеметные установки бомбардировщиков: крупнокалиберная носовая и две для защиты задней полусферы.

Снабдив самолеты горючим и боеприпасами, техники проверили исправность двигателей, приборов, электропроводки и внутренней связи. Об окончании предполетной подготовки старшие техники доложили командиру полка. После их доклада к бомбардировщикам был выставлен караул, и больше, до самого вылета на задание, ни один человек на аэродроме не мог приблизиться к самолетам.

В шесть вечера в удаленном ангаре начальник службы воздушно-боевой подготовки собрал стрелков-радистов и пулеметчиков кормовой установки. Выслушав их доклад о готовности к вылету, офицер еще раз проинструктировал стрелков о секторах обстрела и действиях в непредвиденной обстановке.

Младших членов экипажей сменили штурманы.

– После вылета на север вы смените курс на запад, – указка в руке начальника штурманской службы авиаполка скользила по разложенной на столе карте Скандинавского полуострова. – На расстоянии 100 километров от побережья смените курс на юг. Расчетное время в пути – пять часов. На широте Намсуса одновременное снижение ниже кромки облаков, заход на сушу на расстояние 5—10 километров и разворот на северо-запад. По нашим подсчетам, вы выйдете к Намсусу в пять утра, в момент восхода солнца. Здесь же вы разделитесь. Вперед пойдет только Старченко. Что будет дальше, я спрогнозировать не могу. С того момента, как вы разойдетесь в стороны, каждый будет действовать сам за себя.

– Мне уходить строго над горами или, миновав фьорды, можно двигаться в сторону моря? – уточнил штурман экипажа капитана Хоренкова.

– Как только Старченко начнет снижение в сторону объекта и погони за ним не будет, можешь следовать, куда душа пожелает. Если погоня будет, то ваша задача – преградить путь истребителям. И еще, помните, в воздушное пространство Швеции вторгаться строго воспрещено.

– Еще вопрос, товарищ майор! Объект «Посох» что из себя представляет? Это здание, группа зданий или стоящий на якоре корабль?

– Что представляет собой объект «Посох», не твоего ума дело. Твоя задача тыл Старченко прикрывать. Еще вопросы, только по теме? Если нет, то «Кругом! Разойдись!» До вылета все свободны.

Последними в этом же ангаре инструктаж проходили командиры экипажей. Не преминул перед ними выступить и полковник Рогожин.

– Товарищи офицеры! За всю войну у вас не было более ответственного задания, чем сегодняшний вылет, – Рогожин, вопреки ожиданиям, не стал в своей речи упоминать ни партию, ни Сталина, ни Родину, ни долг. Не тот случай. С летчиками, идущими на выполнение смертельно опасного задания, нужна только конкретика. – Товарищи, все отличившиеся при выполнении задания будут представлены к высоким правительственным наградам. Старченко, лично тебе обещаю: выполнишь задание – получишь орден Красного Знамени. Вернешься без фотоснимков – пойдешь под суд. Второй раз с пустыми руками тебе лучше не возвращаться. Второй раз никакие оправдания тебе не помогут. Всем все понятно?

В горле у политработника запершило, он закашлялся и уступил место командиру полка. Филаретов еще раз повторил с летчиками курс, высоту и очередность маневров над Намсусом.

– Ждем вас, – комполка посмотрел на часы, прикинул расход горючего, – не позднее 11 часов 30 минут завтрашнего дня. Желаю вам всем удачи!

Оставшееся время до вылета экипажи бомбардировщиков посвятили написанию прощальных писем домой. Вернуться живым не рассчитывал никто.

В полночь самолеты оторвались от взлетной полосы аэродрома «Ваенга-1» и через минуты были над морем. Полет проходил без происшествий. На широте Намсуса, проведя в воздухе около пяти часов, бомбардировщики развернулись на обратный курс.

С первыми лучами солнца в небе появились истребители противника. Да не два-три, а сразу же шесть, по два на каждый бомбардировщик.

– Ну вот, дождались, – пробурчал Хоренков.

«Фокке-вульфы» вели себя странно: они не шли в атаку, не заходили в заднюю полусферу. Они вообще не приближались к советским самолетам. Разбившись на пары, немцы выстроились равносторонним треугольником: две пары – по бокам, третья – замыкающей. Расстояние между углами треугольника было в пределах прямой видимости, но слишком большим для атаки.

– Серега, – штурман показал Хоренкову на боковое сопровождение, – а ведь они не препятствуют нам двигаться вперед. Они нас эскортируют.

– Вижу, – Хоренков начал запланированный разворот, но «фокке-вульф», шедший немного сзади, длинной трассирующей очередью загнал его на место. – Мать его, они нас стадом гонят прямо на объект! Смотри!

Слева истребители так же пресекли попытку экипажа Семенова выйти из строя. Старченко по каким-то причинам решил взять эшелоном выше, но задние «фоккеры» огнем из четырех пулеметов преградили ему путь наверх.

– Может, на зенитную батарею гонят нас? – спросил штурман.

– Зачем? Они же не знают, что мы идем без бомб. Они ничего о нашем задании не знают, но ведут нас всех кучей, как стадо баранов на бойню. Странно это.

– Ловушка это, Серега, только не пойму какая!

– Сейчас увидим.

Над фьордом «Намсус-норд» первым в огненный цветок превратился самолет Старченко. Все члены экипажа капитана Хоренкова могли поклясться, что немцы по головному бомбардировщику огонь не открывали ни с воздуха, ни с земли. Мало того, у башенного стрелка создалось впечатление, что ближайшие к нему истребители отошли в сторону, расширяя треугольник с советскими самолетами в центре.

Вторым, без всяких видимых причин, взорвался Ил-4 Семенова.

Хоренков приготовился к худшему. Умом он понимал, что немцы каким-то образом сбили его товарищей, но как, даже предположить не мог.

Внезапно кабина бомбардировщика наполнилась неприятным запахом нагретой электропроводки. По телу летчиков пробежали острые иглы. Стало невыносимо жарко.

– Серега, – штурман, спасаясь от удушья, рванул ворот гимнастерки, – рви в облака! Они нас живыми зажарить хотят!

Теряя сознание, Хоренков увеличил обороты двигателей до предела, заложил крутой вираж и направил самолет вверх, в спасительную облачность. Маневр его стал неожиданностью для истребителей. Промешкавшись несколько драгоценных секунд, «фокке-вульфы», строча из всех пушек и пулеметов, попытались пресечь бегство бомбардировщика, но было поздно: Ил-4 скрылся в густых облаках, шедших с гор в сторону моря.

Сколько неуправляемая машина набирала высоту, в пилотской кабине не знали – и штурман, и Хоренков были без сознания. Первым пришел в чувства командир экипажа. Отстранив штурвал от себя, он прекратил подъем и выровнял самолет. Проверил показания приборов. Датчик уровня горючего показывал большой перерасход топлива – верный признак пробитого где-то бензобака. Прикинув, сколько еще сможет продержаться в воздухе, Хоренков начал тормошить сидящего рядом штурмана. Привел его в чувство.

– Задание сорвано. Куда летим?

– Серега, что это было?

– Откуда я, мать твою, знаю, что это было? Куда летим, я тебя спрашиваю? До какого аэродрома у нас хватит горючего?

Штурман велел на минуту подняться выше облаков, сверившись по положению солнца и компасу, сделал вычисления.

– Командир, в лучшем случае нам хватит хода до шведского аэродрома в городе Кируна. В худшем – можешь сейчас направлять самолет в море. Или в скалы. Кстати, как там наши парни?

По внутренней связи штурману никто не ответил. Оба стрелка были мертвы.

Хоренков долго не раздумывал. Набрав высоту, достаточную для прохождения скандинавских гор, он повернул направо, в нейтральную Швецию.

На аэродроме Кируны экипаж советского самолета был арестован шведской полицией, оба задержанных летчика препровождены в Стокгольм и интернированы там до конца войны. Убитых стрелков похоронили на городском кладбище. Самолет отогнали на дальнюю стоянку, а после войны разобрали на металл. Принимать обратно поврежденный бомбардировщик Советский Союз отказался.

В лагере для интернированных лиц с экипажем Хоренкова встретились советские дипломаты. Внимательно выслушав историю гибели разведгруппы 9-го гвардейского МТАП, они сообщили в Москву о странном состоянии пилотов во время рейда на Намсус.

По дипломатическим каналам доклад поступил в МИД СССР только 21 апреля.

Еще точно не зная о полном провале разведывательного вылета, но понимая, что случилось непоправимое, в пять вечера 16 апреля генерал Морозов связался с Москвой.

Начальник разведуправления Генштаба генерал-лейтенант Ильичев, оценив полученную информацию, приказал Морозову начать подготовку к проведению наземной операции.

– О возвращении в Москву забудь! Пока у тебя на руках не будет фотографий объекта, даже думать не смей о возвращении! Понял? И учти, если и с наземной операцией ничего не выйдет, то готовься командиром полка отправиться на фронт. Мне генералы, которые не могут выполнить поставленную задачу, не нужны.

Положив трубку телефона засекреченной связи, Морозов посмотрел в окно.

В Москве в день его отъезда было тепло и солнечно, по улицам гуляли по-весеннему нарядно одетые девушки. В ресторанах (для кого надо) подавали хорошее марочное вино. В столице остались семья генерала и студентка мединститута Зина, с которой у Морозова стали завязываться интересные отношения.

Над аэродромом «Ваенга-1» шел мокрый снег, было сумрачно, промозгло. Беспросветно. Одиноко.

Собрав членов штаба по проведению операции «Посох», генерал Морозов отдал приказ о перебазировании в Мурманск. На аэродроме больше им делать было нечего.

– Полковник Колесников, – обратился Морозов к своему заместителю, – завтра к полудню представьте мне проект плана о проведении наземной операции.

– Можем не успеть, товарищ генерал. Пока доберемся до Мурманска, пока разместимся на новом месте, уже и ночь наступит.

– Завтра в полдень у меня на столе или проект плана в письменном виде, или ваш рапорт о неспособности выполнить приказ Ставки. Вам все понятно, товарищ полковник? Дважды повторять не надо?

Выйдя от генерала, Колесников вызвал Лоскутова.

– Капитан, завтра утром, не позднее девяти ноль-ноль, представишь мне первоначальный план проведения наземной операции. Успеешь?

– А чего мне успевать, я его еще в Москве продумал.

– Вот и хорошо! За ночь отпечатаешь в двух экземплярах и утром мне на стол.

Глава 10

Кабинет, который предоставили Лоскутову для ночной работы, располагался на третьем этаже в здании штаба Северного флота. От услуг машинистки Николай Егорович отказался, так как вполне обоснованно полагал, что женщина в ночной работе не помощник. Днем – другое дело. А ночью, ночью, в крохотном кабинете – в этом замкнутом пространстве – любая секретарша-замухрышка вмиг превратится в сказочную принцессу, и тогда уже будет не до текста.

Рядом с печатной машинкой Лоскутов выложил пачку папирос, спички, атлас мира, линейку, сорок второй том Большой Советской энциклопедии за 1939 год, разведывательные сводки и справки. Документы с грифом «секретно» Николай Егорович прикрыл сверху кожаной папкой. Заведенный в штабах режим секретности требовал, чтобы никто даже случайно не мог увидеть документы, с которыми работает офицер-разведчик.

Согрев на спиртовке чай, Лоскутов приступил к работе.

За образец плана наземной операции Николай Егорович взял самый значительный документ, в работе над которым ему довелось принимать участие, – «Обзорная справка о состоянии борьбы с бандитизмом в Могилевской области в 1937–1938 годах». Документ Могилевское управление НКВД готовило в Москву, так что меморандум для подражания был выбран подходящий.

С первым ударом по клавишам машинки Лоскутов погрузился в странствия по Норвегии.

«I. Географическое положение объекта. Населенный пункт Намсус, севернее которого предположительно располагается объект “Посох”, расположен на берегу Норвежского моря в центральной части Норвегии, провинция Нур-Треннелаг. Население поселка около 3000 человек без учета гарнизона немецких оккупационных войск. Промышленности нет. Самодеятельное население занимается рыболовством и овцеводством. От поселка до границы со Швецией напрямую, по западному склону Скандинавских гор, 75–80 километров. Около поселка в море впадает река, на которой выше по течению расположены две гидроэлектростанции (название реки Лоскутов не смог отыскать ни в атласе, ни в энциклопедии, так что оставил ее безымянной). Побережье в районе Намсуса, а следовательно, и объекта “Посох” представляет собой лабиринт фьордов, островов и островков. Берег в основном пологий, но местами скалы подходят непосредственно к урезу воды.

II. Климат. На климатических условиях Намсуса сказывается проходящее вдоль побережья Северо-Атлантическое течение. Лето в данном районе прохладное, дождливое. Температура воздуха в июне-июле + 10–16 °C. Температура воды в море + 10–12 °C. Преобладают ветра с моря на побережье. Влажность воздуха повышенная. Туманы.

III. Природа. Узкая полоска побережья каменистая, без высокой растительности. В горах и на склонах гор преобладают хвойно-лиственные густые леса. Животный мир представлен медведями, волками, лисами, зайцами, оленями и другими животными, характерными для данных климатических условий. Прибрежные воды богаты рыбой. В случае необходимости небольшое разведывательное подразделение сможет прокормиться охотой, рыбалкой и сбором съедобных растений.

IV. Войска противника. Основные силы немецких ВВС и ВМС базируются в Тронхейме и Тромсё. В районе Намсуса оккупационных войск, за исключением небольших подразделений, несущих гарнизонную и патрульную службу, нет. В самом Намсусе базируется эскадрилья из 12 истребителей “FW-190”, 2 самолетов-разведчиков “FW-189” и частей аэродромного обеспечения. Данный аэродром прикрывает объект “Посох” с воздуха. С моря объект охраняется 2–3 малыми противолодочными кораблями и катером-тральщиком. На противолодочные корабли возложено патрулирование побережья.

Непосредственно объект “Посох” охраняется отдельным батальоном войск СС в составе: штаб, штабная рота, три гренадерские роты, роты тяжелого вооружения и снабжения. Общая численность батальона – около 900 человек. Для действия в горно-лесистой местности батальон усилен ротой горных егерей, осуществляющих патрульные и противодиверсионные функции.

V. Силы Сопротивления. Спецификой норвежских сил Сопротивления является отсутствие постоянно действующих партизанских формирований. Военная организация сил Сопротивления – “Милорг” – считает своей главной задачей не ведение боевых действий с оккупантами, а подготовку инфраструктуры для высаживающихся в Норвегии английских и канадских разведывательно-диверсионных групп. В политическом плане руководство “Милорга” ориентировано на выполнение указаний норвежского правительства в изгнании, то есть фактически “Милорг” полностью подконтролен руководству английских вооруженных сил. Зимой 1942–1943 годов гестапо удалось арестовать большинство руководителей “Милорга”. В настоящее время организация как боевая единица фактически бездействует.

Партизан, ориентированных на Советский Союз, в Центральной Норвегии нет».

Закончив вводную часть плана, Лоскутов вскипятил чай, покурил и далее, руководствуясь опытом, накопленным в партизанском отряде, начал излагать свои собственные предложения.

«Способы доставки разведывательной группы (РГ) к объекту “Посох”.

А. Сухопутный – непригоден ни в каком варианте из-за расстояния до объекта.

Б. Воздушный – непригоден. Десантирование с воздуха, парашютным способом, невозможно ввиду лесисто-гористой местности, на которой расположен объект. Если для доставки по воздуху воспользоваться гидросамолетом, то он во фьорде не сможет близко подойти к берегу, и высадку придется осуществлять с помощью резиновых надувных лодок. Резиновая лодка тихоходна и имеет небольшую полезную нагрузку. Десантирование РГ с гидросамолета на берег с помощью лодки может затянуться на несколько часов, и группа будет обнаружена противником».

«Да и не долетит ни один гидросамолет до цели, немцы собьют», – хотел вставить Лоскутов, но передумал.

«В. Высадка с моря представляется единственно возможным способом доставки РГ.

Боевые корабли и подводные лодки для высадки РГ малопригодны: подводная лодка имеет очень ограниченный внутренний объем и как транспортное средство не годится. Десантников и их груз в подлодке просто негде будет разместить. Боевой корабль на пути следования к объекту “Посох” наверняка будет обнаружен авиацией противника, и немцы сделают все, чтобы не подпустить его к берегу. Остается транспортный корабль небольшого водоизмещения, оборудованный шлюпками для мобильной переброски десанта на берег.

Предложения: разведывательную группу направить к объекту “Посох” на транспортном корабле. Сам корабль или гражданский сухогруз до широты Намсуса должен двигаться в составе конвоя в Англию и со стороны выглядеть как часть конвоя. В условной точке севернее Намсуса наш транспортный корабль должен оторваться от конвоя и в одиночку подойти к берегу на расстоянии не более 60–65 километров до объекта. Высадившаяся со шлюпок РГ пешим порядком совершит переход к объекту и на расстоянии 8—10 километров от него разобьет базовый лагерь. Транспортный корабль после высадки десанта на полном ходу должен выйти в открытое море и далее действовать по своему плану».

Какой «свой план» может быть у транспортника, Николай Егорович не представлял: вряд ли одинокому сухогрузу в целостности удастся догнать конвой. Добраться назад, до Мурманска, в одиночку также нереально. Если бы Лоскутов был капитаном транспортника, то он бы погнал его напрямую от побережья Норвегии в океан, а там, уйдя на недосягаемое для немцев расстояние, повернул бы или к Исландии, или к шотландскому побережью. Как-то так. Но о транспортнике пусть у моряков голова болит. Дело Лоскутова – доставка разведгруппы.

Наутро Николай Егорович представил черновик плана Колесникову. Полковник поворчал для виду: мол, слишком поверхностно все изложено, но план оставил себе и отпустил Лоскутова спать. Вызвав машинистку, Колесников стал диктовать ей новый вариант плана. От исходного он практически ничем не отличался, но стиль изложения был военно-штабной, а не расхлябанный гражданский.

Генерал Морозов бегло просмотрел план, вычеркнул из перечня зверей лису и поставил в углу утверждающую закорючку.

– Плану присвоить гриф «совершенно секретно». Текст зашифровать и передать в Москву. На восемнадцать ноль-ноль подготовьте совещание офицеров штаба. Вопросы к совещанию: состав разведгруппы, необходимое снаряжение и вооружение. Записали? Кстати, полковник, у вас похвальные знания по географии Норвегии.

– Готовился, товарищ генерал. Изучал соответствующую литературу. Разрешите идти?

* * *

На вторые сутки пути пассажиры поезда «Москва – Мурманск» обвыклись в вагонах, перезнакомились между собой. В офицерском купе, где ехал Якушев, с утра играли в карты. Игорь от участия в игре отказался, лежал на верхней полке, дремал. Мысли его скакали от дома к событиям последних дней и обратно.

Всю жизнь Игорь Якушев плыл по течению, всю жизнь ему кто-то указывал, куда двигаться и что делать дальше. Вначале это были родители, потом к ним присоединились учителя в школе и комсомольцы-старшеклассники. По их настоянию Игорь хорошо учился, занимался спортом, не якшался со шпаной и помогал отстающим делать уроки. Достиг бы он и успехов в общественной деятельности, но природная робость мешала ему быть публичной фигурой, трибуном. По окончании школы на семейном совете, где единственное и решающее слово принадлежало отцу, было принято решение поступать в Московский институт имени Баумана, на факультет проектирования и производства электронной аппаратуры.

– Будущее за электроникой! – решил отец.

«Хорошо хоть от дома недалеко», – подумал сын, но высказывать своего мнения не стал.

По окончании института Игорь поступил в аспирантуру и стал углубленно заниматься проблемами электромагнитной индукции. За год до войны он женился. Жену ему тоже выбрали родители: «Хорошая девушка, из приличной семьи, не вертихвостка какая-нибудь. Москвичка. И имя красивое – Капитолина!»

В первую брачную ночь супруги Якушевы боялись прикоснуться друг к другу.

– У тебя когда-нибудь было это? – прошептала Капитолина. – Давай попробуем. Как-то же у других получается.

Попробовали. Получилось. Обоим понравилось. Причем супруге это так понравилось, что вскоре о ней поползли нехорошие слухи. На проводах мужа на фронт Капитолина не выплакала ни слезинки.

Фронт! От призыва у Якушева была бронь, но к концу 1942 года в армию стали брать и ученых, и аспирантов. Людей на фронте катастрофически не хватало. Игорю повезло, он попал в армейскую мастерскую по ремонту радиоаппаратуры. Жизнь в ремонтной мастерской была спокойной и размеренной. Бои шли где-то далеко, разрывов бомб и снарядов Якушев не видел. В армии он даже ни разу не стрелял по мишени. Необходимости не было.

Через год службы от супруги пришло письмо с просьбой дать согласие на развод. Игорь, не раздумывая, согласился.

В апреле 1944 года Якушева внезапно, без всяких объяснений, вызвали в Москву, в наркомат обороны. В родной город Игорь не ехал, а летел, предвкушая радость встречи с родителями, с друзьями. Но ничего не сбылось. Прямо на вокзале его усадили в автомобиль и увезли на уединенную дачу, где двое хмурых субъектов целый день расспрашивали его об учебе в школе и институте, о службе в армии, о семье, о знакомых. На смену мрачным контрразведчикам пришел улыбчивый майор-связист. Тот без предисловия предложил рассказать все, что Якушев знал о Николе Тесле и его изобретениях.

– Ты сможешь на местности распознать антенны излучателя «Т»-диапазона? – спросил майор.

– Смогу, – не раздумывая, ответил Якушев.

Да и как бы он ответил иначе, если во время разговора то и дело упоминали профессора Прашкевича?

– Лейтенант, – голос майора перестал быть участливым, стал жестким, сухим, – с сегодняшнего числа для дальнейшего прохождения службы ты переводишься в разведуправление Генштаба. Для начала тебе предстоит командировка в зону действия 14-й армии.

– Это где такая? – спросил Якушев, ощущая, как от нехорошего предчувствия у него засосало под ложечкой.

– Далеко. Отсюда не видно.

Перед отправкой в Мурманск Игорь дал подписку о неразглашении сведений, составляющих государственную тайну. За нарушение подписки в военное время была предусмотрена только одна мера наказания – расстрел.

До отъезда родителей Якушев так и не повидал.

За окнами поезда потянулся однообразный лесисто-озерный пейзаж. Стало заметно холоднее. Временами шел снег. Убаюканный размеренным стуком колес, Игорь задремал.

В том же поезде, в прокуренном солдатском вагоне, ехал в Мурманск бывший партизан Лукин.

* * *

На вечернем совещании первым выступил генерал Морозов.

– Товарищи офицеры, внесите в ваши планы коррективы: вместо специалиста-фотографа в разведывательной операции участие будет принимать военный инженер, который на месте определит, что собой представляет объект – муляж или действующий образец. Кто у нас ведет протокол?

– Я, товарищ генерал-майор, – из-за стола приподнялся лейтенант, владеющий навыками стенографии.

– Садитесь. Слово предоставляется полковнику Колесникову. Пожалуйста, полковник!

Колесников вышел к карте Скандинавского полуострова, коротко обрисовал морской способ доставки разведгруппы на побережье.

– Состав группы предлагается следующий: командир, военный инженер, радист, шифровальщик, медик и сапер, специалист по установке и снятию минно-взрывных устройств. Все указанные члены группы должны обладать «смежной» воинской специальностью и в случае необходимости дублировать друг друга. Все члены группы должны уметь оказывать первую медицинскую помощь и иметь навыки выживания в лесу.

Планируемая экипировка разведгруппы. Личное оружие: у каждого разведчика автомат ППШ, пять магазинов к нему, пистолет, 4 гранаты, десантный нож, стальная каска. Средства связи: радиостанция с запасным комплектом электробатарей. Приборы наблюдения: два бинокля. Продукты питания – сухой паек на трое суток. Предметы личной гигиены, теплые вещи и плащ-палатки. У каждого из разведчиков с собой будут индивидуальная аптечка и фляжка для воды. Всего вес оружия и амуниции должен составить около 30 килограммов на каждого человека.

Пока Колесников зачитывал доклад, присутствующие офицеры делали пометки в блокнотах для секретных записей. Лоскутов свой блокнот даже не открывал. Морозов заметил это.

– Товарищи офицеры, – обратился он к членам совещания, – среди нас есть человек, который совсем недавно руководил партизанским соединением в тылу врага. Давайте послушаем его мнение. Капитан Лоскутов, выходите к карте и выкладывайте, с чем вы не согласны.

– Только по делу и без всякой «партизанщины»! – вмешался в ход совещания Рогожин. – Мы обсуждаем разведывательную операцию, а не налет на дом деревенского старосты.

Лоскутов вышел к карте, одернул гимнастерку, достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо листок.

– Начну с вооружения. Вес автомата ППШ чуть больше 4 килограммов. Каждый снаряженный магазин к нему весит по 550 граммов. Пистолет ТТ с двумя магазинами – еще килограмм. 4 гранаты Ф-1 по 600 граммов. Каска стальная 600 граммов. Плюс нож. Итого, вес планируемого вооружения на каждого бойца составит более 10 килограммов, или треть от запланированного груза. К чему я это говорю: у каждого человека есть две особенности. Первая – его, так сказать, грузоподъемность, то есть вес, который он способен нести долгое время.

– Найдем физически крепких бойцов, – вставил Колесников. – 30 кг на человека – это не так уж много.

Не обращая внимания на реплику, Николай Егорович продолжил:

– Вторая особенность любого человека – это оправление естественных надобностей.

В зале заулыбались.

– Раз в сутки, кто чаще, а кто реже, любой человек присаживается на корточки. Пока он сидит в такой позе, он беззащитен. Оправлять естественные надобности, чтобы не быть застигнутым врагом врасплох, нужно в надежно охраняемом месте. Итак, у нас в группе шесть человек. Трое ушли на разведку объекта. У одного прихватило живот, и второй человек пошел его сопровождать. Кто остался охранять базовый лагерь? Один человек? А кто ночью нес дежурство?

– У вас, капитан Лоскутов, какая-то туалетная тематика, – возмутился адъютант Морозова. – Мы о боевом рейде рассуждаем, а не о поносе.

– Да и я про то же! – дерзко парировал Николай Егорович.

– Капитан, не забывайтесь! – адъютант, привыкший к штабной субординации, посчитал своим долгом поставить на место невесть откуда взявшегося выскочку. Но просчитался. У Лоскутова на груди, над двумя боевыми орденами, отливали золотом две нашивки за тяжелые ранения. Две нашивки за ранения – это тяжкий опыт, полученный под пулями врага. К обладателю нашивок, как минимум, стоило прислушаться.

– Продолжайте, капитан, – приказал Морозов.

– Для тех, кто ухмыляется над моей «туалетной» тематикой, я вот что хочу сказать: в разведывательном рейде мелочей нет! Рейд – это не прогулка по бульвару и даже не действия в составе подразделения на линии фронта. Рейд – это особый мир, где каждая оплошность карается смертью всей группы. Я, лично я, – Николай Егорович, постучал себя пальцем в грудь, – одним из первых побывал на месте разгрома партизанского отряда «Красный луч». Весь отряд эсэсовцы сонными вырезали только потому, что часовые уснули от усталости. Командир «Красного луча» гнал своих людей на задание без отдыха и передыха, и вот результат – наступил предел физической выносливости бойцов, и весь отряд уснул. Я знаю случаи, когда человек отлучался по нужде в кусты, его похищали, зверски пытали и узнавали все секреты. Я за год в партизанском отряде столько навидался, что не вам…

– Дальше, Лоскутов! – остудил распалившегося Николая Егоровича генерал.

– Минимум личного состава в группе – 12 человек. Я изучал наш опыт и опыт немецких диверсионных групп и со всей ответственностью могу заявить: 12 человек – это минимум. Но нам, в рейде вокруг фьорда, понадобится еще больше, – Лоскутов успокоился, но на адъютанта старался не смотреть. – Что значит «взаимозаменяемость»? Кто заменит инженера? А медика? А шифровальщика? Все эти специалисты будут в единственном числе. Каждый из них понесет свой груз: медик – лекарства, сапер – взрывчатку. Плюс личное оружие, плюс продукты – итого, планируемые 30 килограммов на человека. А кто в группе понесет палатки и шанцевый инструмент? Или в базовом лагере разведчики будут спать не в укрытиях, а на голой земле? А если дождь? А он наверняка будет и не один раз. Кто будет круглосуточно охранять базовый лагерь? Медик с шифровальщиком? А если случится боестолкновение, чем отбиваться от врага? Шестью автоматами? Поверьте моему опыту, без двух ручных пулеметов организованный отход группы обеспечить невозможно. Два пулемета – это четверо бойцов.

– Какую численность группы вы предлагаете?

– 12 человек – разведгруппа, плюс взвод морских пехотинцев для прикрытия и несения караульной службы.

– Да это же целый партизанский отряд! – возмутился адъютант.

– Рейд разведгруппы по удаленной вражеской территории и рейд партизанского отряда по тылам врага принципиальной разницы не имеют.

– В разведгруппу в обязательном порядке надо включить политработника в ранге заместителя командира группы, – неожиданно поддержал Лоскутова Рогожин. – Мы в таком ответственном задании ни в коем случае не должны пускать на самотек партийно-политическую работу.

– Итак, – подытожил Морозов, – отбросив словесную шелуху, которой нас досыта накормил капитан Лоскутов, стоит признать, что его предложение об увеличении личного состава разведгруппы заслуживает внимания. Действительно, в рейд пойдет инженер, замены которому нет. Я думаю, что инженер не должен нести продукты и шанцевый инструмент. Радист не должен нести запасные батареи. Медик не должен заступать в караул, а замполит группы готовить пищу. До завтрашнего утра план переработать и к девяти ноль-ноль представить мне на утверждение. Все свободны! Стенографист, ко мне!

– Из протокола совещания уберешь все рассуждения Лоскутова об отхожем месте. Изложи коротко: капитан Лоскутов предложил усилить состав группы. Свои коррективы в план внес полковник Рогожин. Совещание одобрило предложения товарищей Лоскутова и Рогожина. Все понял? Иди, переписывай.

На первом этаже Колесников остановил Николая Егоровича.

– Если бы ты, сукин сын, работал в моем управлении, я бы тебя в порошок стер! Ты почему, стервец, со мной не поделился своими выкладками? Еще раз допустишь такую выходку, я на тебя начальнику Генштаба докладную напишу. Понял?

– Проект личного состава группы мне писать? – улыбнулся Лоскутов.

Глава 11

Поезд с военнослужащими прибыл на мурманский вокзал по расписанию. Якушев, согласно полученным инструкциям, поехал в штаб Северного флота. Лукин покидать вокзал не спешил. Наметанным глазом он вычленил из праздношатающихся по перрону граждан торговцев спиртным и уже решил прикупить бутылочку, чтобы вечерком отметить приезд, как из центральных дверей вышел комендантский патруль. Завидев Лукина, начальник патруля направился к нему.

«Что за странный город! – подумал белорус. – Не успел я приехать, как уже чем-то патрулю не угодил. На перроне военных полным-полно, а они ко мне решили придраться».

Стараясь не смотреть на «комендачей», Лукин полез во внутренний карман за документами.

– Как погода в Москве? – спросил его начальник патруля.

Лукин бросил шариться по карманам, выпрямился.

– Монгол! Ты ли это?

К удивлению окружающих, рядовой-пехотинец и начальник патруля обнялись.

– Лука, здесь не партизанский отряд, – прошептал Монгол. – Обращайся ко мне по званию.

– Так это, – Лукин отстранился, кивнул на погоны, намекая, что звездочек не хватает. При расставании, в прошлом году, Монгол был капитаном, а сейчас он только старший лейтенант.

– Как видишь, так и называй. Ты какими судьбами в наших краях?

– В командировку приехали. Николай Егорович с начальством самолетом вылетел, а я вот догоняю его на поезде. Я нынче, товарищ старший лейтенант, при капитане Лоскутове ординарцем состою.

– Слышал, слышал о московской инспекции.

– А как вы… товарищ старший лейтенант? – Лукин никак не мог заставить себя обращаться к Монголу по званию.

– Только не смейся, я в учебном батальоне, зам по тылу. Завхоз, короче. Сегодня, как видишь, в патруль запрягли. Так. Лука, как разберетесь с делами, заходите ко мне в гости. Давай блокнот, я тебе адрес и телефон напишу. И еще. Поменьше болтай, откуда ты и зачем прибыл. Здесь хоть и тыл, а порядки строгие. Самогонку на вокзале покупать не вздумай. Заметут, греха не оберешься.

* * *

Состав разведывательной группы, направляемой в рейд к объекту «Посох», генерал Морозов утвердил в следующем составе: ядро группы – 12 человек, прикрытие и обеспечение – взвод морской пехоты штатной численностью.

– Взвод обеспечения отберем в бригаде морской пехоты, – объявил свое решение Морозов. – С этим взводом нечего мудрить. Бойцы должны быть профессионально подготовленными, выносливыми, обстрелянными. Больше от них ничего не требуется. Теперь о ядре группы. Есть предложения?

Выступил начальник разведки Северного флота.

– Самой подготовленной частью у нас является 106-й отдельный разведывательный отряд. Предлагаю съездить в расположение отряда и проинспектировать его готовность на месте.

На штабном автобусе офицеры выехали на окраину Мурманска.

106-й отряд дислоцировался на территории бывшего транзитного лагеря НКВД. С началом войны заключенных оттуда эвакуировали, лагерь по периметру расширили и дополнительно укрепили. Теперь в бывшей пересыльной зоне все было как в обычной воинской части: штаб, казармы, столовая, спортгородок.

С приездом московских гостей личный состав отряда выстроили на плацу.

– Полковник Колесников, – осмотрев строй, распорядился генерал, – проверьте офицерский состав на знание уставов боевой и караульной службы. Лукашевич и Остроухов, всех бойцов прогнать через полосу препятствий. Кто не уложится в нормативы, сразу же отсеивайте. Мы с полковником Рогожиным – в штаб.

Для предстоящей работы генерал Морозов выбрал самое просторное помещение в штабе – ленинскую комнату.

– Подполковник Ванин, личные дела готовы?

– Так точно, товарищ генерал! – отрапортовал командир сто шестого отряда.

– Ванин, берите в помощь моих офицеров и раскладывайте личные дела в таком порядке: офицеры отдельно, сержанты и рядовые отдельно. Далее, разделите всех по военно-учетным специальностям. Теперь из всех личных дел откладываем в сторону тех, кто был в окружении, либо имеет родственников, оставшихся на оккупированной территории. Всех, кто не является по национальности русским, украинцем или белорусом, – в сторону!

– Напоминаю: к русским относятся мордва, чуваши и другие немусульманские народы Поволжья, – воспользовавшись паузой, заученно пробубнил один из помощников генерала.

– Далее, откладываем личные дела всех, кто имеет репрессированных родственников, либо родственников, служивших в белогвардейских частях и формированиях.

Генерал Морозов не был бюрократом, слепо соблюдающим предписанные правила. Он, естественно, сознавал, что побывавший в окружении боец может быть более подготовлен в профессиональном отношении, чем его сослуживец с «чистой» биографией. Национальность к уровню разведывательно-диверсионной подготовки отношения не имеет. Репрессированного родственника боец мог не знать и никогда не видеть. Но. Было одно «но», решающее все: в случае провала операции за кадровый подбор спросят лично с Морозова. Рисковать генерал не хотел.

После обеда весь сто шестой отряд разбили на группы по воинским специальностям, и офицеры, прибывшие с Морозовым, начали проверять уровень теоретической подготовки.

– Сержант Кочетов, какова эффективная дальность стрельбы из пулемета «Дегтярева»? А из немецкого пулемета МГ-34? Сколько патронов снаряжается в ленту к немецкому пулемету? Каков их общий вес?

– Рядовой Петров! С завязанными глазами разберите и соберите автомат ППШ. Время пошло!

– Фельдшер Кормухин. У бойца двойной открытый перелом. Ваши действия?

Проверку закончили затемно. Назавтра решили продолжить. Перед отъездом генерал Морозов запретил всему личному составу отряда покидать расположение части.

Лоскутов в этот день работал в штабе. Вечером он встретился с Лукиным.

– Николай Егорович, ты не поверишь, я ведь тут Монгола встретил…

Глава 12

На второй день в сто шестом отряде проверяли офицерский состав. С утра командирам разведывательных подразделений раздали карты с условной местностью и поставили задачу: обойдя заслоны противника, провести разведку тщательно охраняемого объекта. По ходу командно-штабной игры ее участникам давали вводные: об изменении задания, о потерях в личном составе, передислокации сил противника. К обеду по результатам занятий на должность командира разведгруппы были отобраны шесть офицеров, успешно прошедших все испытания.

Лично переговорив с каждым кандидатом, Морозов уехал в Мурманск. По его недовольному виду в свите поняли, что генерала результаты отбора не устраивают.

Поздно вечером Морозов пригласил к себе Рогожина и Колесникова.

– Давайте подведем итоги нашей работы и решим, кому из кандидатов отдадим предпочтение и почему. Я выскажусь последним. Кто из вас будет первым, товарищи?

– Давайте я, – предложил Рогожин.

Колесников охотно согласился.

– По моему мнению, нам не подходит ни один кандидат, – Колесников незаметно посмотрел на генерала. Тот был невозмутим. – Офицеры сто шестого отряда, с которыми мы сегодня познакомились, отличные специалисты своего дела, смелые, решительные, проверенные в деле. Они, даже не зная о характере предстоящего задания, рвутся в бой. И все вроде бы хорошо, все соответствует предписанным инструкциям и правилам, но есть одно «но»! И это «но» мне не нравится.

Политработник, заложив руки за спину, прошелся туда-сюда вдоль стены с картой Скандинавского полуострова. Морозов молча наблюдал за его перемещениями. Колесников сделал вид, что ищет нужную запись в блокноте.

– Все отобранные нами офицеры – это каботажники, а нам нужен капитан дальнего плавания. Что умеют наши кандидаты? Они умеют действовать вблизи линии фронта, с опорой на тыловое прикрытие и обеспечение. Их деятельность – это короткий бросок и быстрое возвращение. А нам предстоит рейд!

Рогожин уверенно нашел на побережье Норвегии район Намсуса и ткнул в него пальцем.

– Вот здесь, в этих фьордах, помощи нашей разведгруппе никто не окажет. Здесь нам нужен не фронтовой разведчик, а опытный командир-рейдовик, привыкший действовать автономно, с расчетом только на свои собственные силы и средства. Рисковать с выбором командира мы не имеем права. Круг кандидатов у нас ограничен. Давайте выберем достойнейшего из тех, кто есть в наличии. Я предлагаю… капитана Лоскутова!

– Лоскутов – хорошая кандидатура, но есть приказ, категорически запрещающий офицерам Генерального штаба пересекать линию фронта, – возразил Колесников.

– Товарищ полковник, давайте подойдем к данному вопросу диалектически, с марксистских, так сказать, позиций. Я надеюсь, против марксистско-ленинской диалектики вы ничего не имеете?

– Николай Сергеевич, ближе к теме, – направил его в нужное русло Морозов.

– Приказ, запрещающий офицерам Генштаба пересекать линию фронта, направлен на предотвращение возможной утечки информации. В основе его заложено предположение, что офицер, носитель совершенно секретной информации, может попасть в плен к врагу и под пытками выдать всю имеющуюся у него информацию. У меня вопрос: а много ли секретов знает Лоскутов? Я не спрашиваю, допуск какой степени секретности он имеет, я интересуюсь: вот если сейчас, в данный момент, он выложит немецкой разведке все, что знает, большой ли ущерб будет нанесен планам Генштаба и действиям наших войск?

– Вопрос, я так понял, мне? – генерал нисколько не смутился нарушению субординации. Деловой разговор есть деловой разговор, формализм в нем совершенно ни к чему. – Лоскутов в Генеральном штабе до января этого года координировал действия наших войск и партизанских отрядов в зоне действия Волховского фронта. В январе, после расформирования Центрального штаба партизанского движения, его переключили на работу по обобщению опыта диверсионной работы в тылу врага силами иррегулярных формирований. Грубо говоря, если завтра Лоскутов попадет в плен, то он сможет рассказать немцам о том, как партизаны совершали диверсии, а не о том, как будут действовать наши войска в будущем.

– Лоскутов был в окружении, – упорствовал Колесников.

– Опять-таки отвечу я. Капитан Лоскутов формально никогда не был в окружении. Отбросим его участие в битве за Могилев. Это было лето 1941 года, и кто там у кого был в окружении, бабушка надвое сказала.

Полковники согласно кивнули. Вспоминать начало войны никто не хотел.

– Второй раз, во время Синявинской операции, подразделение Лоскутова действительно отступило в глубь вражеской территории, но без окружения вырвалось на оперативный простор и влилось в партизанский отряд «Красный мститель».

– Товарищ Колесников, а что вы имеете против кандидатуры Лоскутова? – спросил Рогожин.

– «Товарищ Колесников», – усмехнулся генерал, – планировал после командировки переманить Лоскутова к себе в управление. Доклады за него писать. Так ведь, полковник?

– Был грех, – вздохнул Колесников.

– Подведем итог, – сказал Морозов. – В качестве кандидата на должность командира сводного отряда для проведения операции «Посох» нами единогласно выбран капитан Лоскутов. Полковник Колесников, подготовьте протокол совещания и шифрограмму в Москву. Шифрограмму я подпишу сегодня же, протокол подождет до завтра. Совещание окончено, товарищи. Все свободны!

* * *

Офицерская столовая, где Монгол и Лоскутов договорились вместе пообедать, располагалась в самом начале улицы Радищева, в двухэтажном бревенчатом здании бывшей семилетней школы. Все дома вокруг столовой и на прилегающих улицах были разрушены и сожжены еще летом 1942 года, когда немецкая авиация бомбила Мурманск по нескольку раз в день.

Идя вдоль выгоревших дотла остовов домов, Николай Егорович невольно подумал: «Вот тебе и тыловой город! На всю улицу одно здание чудом уцелело».

Встретившись у входа в столовую, друзья обнялись.

– До которого часа тебе разрешено обедать? – спросил Монгол.

– Наши все уехали с проверкой, так что часа полтора-два у меня есть.

– Вот и отлично! Сегодня в столовой народу немного. Посидим, пропустим по маленькой за встречу, вспомним былое.

Они сели за столик в самом конце зала. Быстро появилась официантка в белом фартуке, приняла талоны на питание и заказ на двухсотграммовый графинчик водки. Водку офицерам отпускали за деньги.

– Ну, давай! – перед тем как взяться за борщ, предложил Монгол.

Они, не чокаясь, выпили. Так же, без тостов и звона стаканов, распивали спиртное за некоторыми соседними столиками. Выпить перед обедом офицерам не возбранялось, а вот устраивать из приема пищи застолье считалось моветоном.

Первым о себе рассказал Лоскутов.

– Работаю в Генштабе. Живу с женщиной, с которой переписывался. Детей пока заводить не думаем. Здесь в командировке.

При словах о командировке Монгол кивнул:

– Готовите рейд в Норвегию?

– Откуда ты знаешь? – напрягся Николай Егорович. Их миссия была строго секретной, а тут первый встречный в курсе предстоящей операции.

– Коля, Мурманск – город небольшой, все друг друга знают, у каждого кто-то служит или в армии, или на флоте. Как только вы стали проверять сто шестой отряд, по городу пошел слух о рейде в тыл врага. Короткий рейд через линию фронта – дело обычное, для его организации московской комиссии не требуется. А вот если планируется дальняя десантная операция, тогда…

– Что говорят о месте высадки? – Лоскутов представил, какой разразится скандал, если в штабе узнают об утечке информации.

– А куда тут можно с моря высаживаться? – Монгол принялся за второе. – Если рядом, то в районе Киркинеса. Если далеко, то где-нибудь у Алты или Тромсе. Хотя в Тромсе морем идти рискованно. Потопят. У немцев разведка хорошо налажена, да и бомбардировщиков хватает.

«Слава богу, что Намсус так далеко, что про него даже слухов нет, – подумал Лоскутов. – Про Алту и Киркинес пусть болтают. Умеренная дезинформация нам только на руку».

Закончив обедать, они вышли на улицу. Лоскутов достал пачку столичных папирос. Закурили. Монгол рассказал о себе.

– Мы, рейдовики, были нужны на первом этапе войны, и потом, для связи с партизанскими отрядами. Вот тогда мы были в фаворе, а сейчас в загоне.

Лоскутов согласился. С началом крупных наступательных операций одиночные рейды практически прекратились. Место полевых романтиков заняли летчики и радиоразведчики.

– Мой последний рейд был на Волховском фронте. Я дважды пытался пройти к одному объекту, но ничего не получалось. Начальство в ярости, требует сведений, а я ничего не могу сделать: ни стороной заслоны обойти, ни сквозь кордоны просочиться. В последний раз полмесяца один в лесу просидел, толку – ноль, так ни с чем и вернулся. Как на грех, в штаб фронта нагрянула московская инспекция. Меня обвинили в преступном бездействии и хотели направить в штрафную роту, да начальник разведки выручил. Отделался я разжалованием в старшие лейтенанты и ссылкой в Заполярье. К разведке меня больше не допускают, так что служу я нынче в учебном батальоне. Работа, честно тебе скажу, – не бей лежачего.

– Послушай, Монгол, а что за объект-то такой был, что даже ты не смог к нему подобраться?

– Объект плевый! – воскликнул рейдовик. – Да стечение обстоятельств было против меня. Потом, уже после разжалования, я узнал, что у немцев тоже была проверка. Получилось – нарочно не придумаешь: с нашей стороны проверяют организацию разведки, а немцы в это же самое время инспектируют системы безопасности и организацию противодиверсионной работы. Я, как дурак, оказался зажат между жерновами.

– Так объект-то какой был?

– Орловскую нефтебазу помнишь, которую ты все сжечь хотел? Вот к ней-то, родимой, я подобраться не смог. Ее немцы во время проверки охраняли так, словно туда весь золотой запас Третьего рейха свезли. Все, Коля, хватит о грустном! Какие планы у тебя на завтра?

– Если мир не перевернется, то к вечеру я буду свободен.

– Отлично. Часикам к семи жду вас с Лукой в гости.

Глава 13

Узел связи Северного флота работал круглосуточно. В семь утра была принята зашифрованная телетайпограмма.

«Секретно. Выписка из приказа Главного управления кадров НКО СССР № 0186 от 20.04.44 г.

п. 46 назначить капитана Лоскутова Николая Егоровича (личный номер 901710) заместителем командира 106-го ОРО СФ, освободив от ранее занимаемой должности в РУ ГШ РККА. Подписал: генерал-полковник Голиков».

Шифровальщик, раскодировав текст телеграммы, автоматически глянул на часы.

«Ого! День еще только начался, а они уже приказы по личному составу издают. Ночью, видать, работают. Под товарища Сталина подстраиваются».

Следующую телетайпограмму без расшифровки передали в штаб генерала Морозова. Расшифровывал ее адъютант генерала.

«Совершенно секретно. Морозову. Кандидатуру Лоскутова утверждаю. Об окончании всех подготовительных мероприятий доложить не позднее 00 часов 26.04.44 г. Василевский».

В девять утра Морозов расписался за получение обеих телетайпограмм.

Глава 14

– Вот тебе, дяденька, и Юрьев день! – воскликнул Николай Егорович, ознакомившись с приказом о переводе. – Из Москвы да в Мурманск, да с понижением!

– Не все коту масленица, – поговоркой на поговорку ответил Колесников. – Пошли к генералу, он тебе кое-что рассказать хочет.

– Капитан Лоскутов, – подобающим случаю строгим официальным тоном начал Морозов, – вы назначаетесь командиром разведывательного отряда для проведения операции «Посох». С сегодняшнего дня приступайте к комплектованию отряда. О полной готовности подразделения письменно доложите мне, – генерал сверился с записью в календаре, – не позднее 12.00 часов 25 апреля. Вам все понятно? Вопросы есть?

– Есть, товарищ генерал, – бодро заявил Лоскутов. – Есть один вопрос.

Лицо Морозова окаменело. Задавать вопросы после получения приказа считалось нарушением всех мыслимых правил субординации.

«Неужели мы ошиблись в нем и он сейчас начнет канючить по утерянной должности? – подумал Колесников. – Понятно, что у парня вся карьера псу под хвост летит, но в руках-то себя держать надо».

– Товарищ генерал, почему из моего доклада вы вычеркнули лису? Не медведя, не волка, а лису? С заданием мне все понятно, я готов к его выполнению. А вот с лисой прошу уточнить.

Морозов подобрел. Колесников с облегчением выдохнул.

– Далась тебе эта лиса, – с укором сказал он.

– Отчего ж, я поясню! – генерал достал из пачки папироску, постучал мундштуком о стол, дунул в него, закурил. – В школе хорошо учился? Историю становления советской власти на Дальнем Востоке изучал? Кто такой барон Унгерн, знаешь?

Николай Егорович кивнул, хотя об Унгерне имел очень смутные представления.

– Барон этот, – продолжил Морозов, – был редкостной сволочью и в своих подручных, которых набирал исключительно из монголов и уйгур, ценил только одно качество – звериную жестокость. Беспощадность. Презрение к чужой крови. Я был у них в плену. Они двое суток пороли меня шомполами и поливали раны соляным раствором. Просто так пороли, для развлечения.

Генерал глубоко затянулся, выпустил густую струю дыма в сторону.

– Сам барон и его свита любили щеголять в меховых малахаях с лисьим хвостом на затылке. С тех пор я лис не люблю. Людей, которые носят лисьи меха, презираю. Еще вопросы есть?

– Больше вопросов нет! Товарищ генерал, разрешите мне сегодня увольнение с шести вечера и до утра. Я встретил фронтового товарища, хочу навестить его.

– То-ва-рищ капитан! – укоризненно произнес Колесников. – Кто же так говорит? Какие еще «шесть вечера»? Извольте выражать свою мысль по-военному точно: «прошу увольнение на сегодня с 18.00 и до 6.00 следующего дня».

– Иди капитан, работай! Увольнение разрешаю.

Николай Егорович двинулся к дверям, но, вспомнив свой разговор с Монголом, остановился.

– Товарищ генерал, а что нашим кандидатам известно о месте проведения операции? Здесь, в Мурманске, поговаривают о десантной операции в Северной Норвегии.

– Никто в 106-м отряде ничего не знает о месте высадки. Слухи про Северную Норвегию появились с нашей подачи. Дезинформация, – генерал указал пальцем на потолок, – первейший метод борьбы с вражеской агентурой.

Выйдя из штаба, Николай Егорович разыскал ординарца.

– Лука, – по партизанской привычке Лоскутов называл белоруса по кличке, – так сложились обстоятельства, что нам придется расстаться. Я получил ответственное задание и думаю, что тебе лучше всего вернуться в Москву.

– Я чем-то не угодил тебе? – нахмурился Лукин.

– Не в этом дело, – Лоскутов в двух словах обрисовал опасность предстоящей операции. – Пойми меня правильно, Лука, я не хочу и не имею права в конце войны зря рисковать твоей жизнью. Короче: личный состав отряда формирую я, и в этом отряде для тебя места нет.

– Короткая память у тебя стала, Николай Егорович, – зло ответил Лукин. – Там, на болоте, ты мне жизнь свою доверял, а теперь считаешь, что я стар стал по горам лазать? А кто спину твою в рейде прикрывать будет, не подумал?

– Я не о том, – отмахнулся Лоскутов.

– А я о том! – рубанул воздух Лукин. – Мы с тобой, Коля, почитай уже два года, как нитка с иголкой: куда ты, туда и я. К чему нам сейчас-то расставаться? Конец войны, говоришь, близится? А не забыл, что нам окончание войны еще в 1942 году обещали? Ну и как, закончилась война? Мир наступил? Выйди ночью на улицу – ни одного огонька не увидишь. Светомаскировка. Все продолжения бомбежек ждут. А ты: «Конец войны! К чему рисковать!»

Белорус от избытка чувств матерно выругался.

– Прилетит завтра «юнкерс», сбросит бомбу на штаб, и обоим нам, без всякого рейда, конец войны наступит. Согласен? От судьбы не уйти. Как на роду написано, так оно и будет.

Они остановились, посмотрели друг другу в глаза.

– Не майся дурью, Коля! Сегодня же запиши меня в отряд. Понял?

Лоскутов пожал плечами и пошел искать транспорт до сто шестого отряда. Лукин, довольный собой, вернулся в казарму и стал составлять список вещей и продуктов, которые наверняка пригодятся в долгом походе.

Глава 15

Монгол проживал в бараке рядом с учебным батальоном. Изначально барак построили как общежитие для женатых офицеров. Условия жизни в нем были обычные: отопление печное, вода в колонке во дворе. После бомбардировок Мурманска в барак стали подселять семьи, лишившиеся крова. Шла война, шла ротация кадров, в бараке менялись жильцы: на место выбывших офицеров селились новые, а «квартиранты» оставались.

Монголу досталась комната, где проживала мать с тремя разновозрастными детьми. Условно комната была поделена на две половины. Левую часть с кроватью, печкой и объемным сундуком занимал рейдовик. Правая часть, с двухъярусными нарами, одежным шкафом и умывальником осталась за женщиной. Стол у окна был общим.

Старшая, шестнадцатилетняя дочь «хозяйки», за неимением места на нарах спала на полу. Как-то само собой получилось, что с приходом рейдовика она перебралась к нему на кровать. Под боком у полного сил мужчины девушка расцвела. Теперь она не простывала каждый месяц (по полу гуляли сквозняки, со всех щелей тянуло сыростью) и могла нормально выспаться, не боясь, что ночью ее придет обнюхивать крыса, жившая за печкой.

По случаю прихода гостей хозяйка ушла к соседям, детей отправила играть во двор. Старшая дочь в этот вечер дежурила в госпитале.

Собравшись за столом, друзья выпили. Монгол, перед тем как поднять стакан с водкой, опустил в него кончик пальца, сбрызнул капли на пол.

– Духам леса, воды и гор! – отчетливо произнес он.

– Крепкая, черт возьми! – Лоскутов поморщился после водки, занюхал корочкой хлеба. – Монгол, мне все время интересно было, что ты такое шепчешь перед выпивкой. Думал, заклинание, а ты, оказывается, духов поминаешь.

– Отдавать первую каплю водки духам – старинный обычай народов Сибири.

– Монгол, – Лукин разлил еще по одной, – коли такой случай, позволь у тебя спросить: а кто ты по нации на самом деле?

– Я – жертва обратного тока крови.

– Это как? – от удивления белорус не донес закуску до рта.

– У кочевых народов Сибири есть обычай: если в стойбище приходит белый человек, то ему предлагают заняться любовью с какой-нибудь женщиной из племени. Делается это не из гостеприимства, как некоторые думают. Все проще. Племя обновляет кровь. Это, условно говоря, прямой ток крови: от белого человека к азиату. Моя мамаша, как я думаю, решила провести эксперимент с обратным током крови и согрешила черт знает с кем: то ли с тунгусом, то ли с бурятом. В результате появился я. Один на всю деревню с раскосыми глазами. Папаша, понятное дело, стал допытываться у жены, с кем она наставила ему рога. Но маманя была крепкой женщиной. Три года она терпела побои, но правды так и не сказала. Отец, устав от насмешек, плюнул на все и ушел из семьи. Мать сошлась с другим мужиком и родила еще двоих, нормальных, голубоглазых детей. В одиннадцать лет я ушел из дома и больше никого из родных не видел. Так что кто мой биологический отец, я понятия не имею.

Монгол задумался, словно вспоминая прошлое, но вместо продолжения о своем запутанном происхождении спросил:

– Коля, тебя назначили командиром разведотряда?

– Твою мать! – выругался Лоскутов. – Откуда ты все знаешь? Мы запретили всему сто шестому отряду выходить за пределы части. Даже офицеры ночуют в казарме. Откуда слухи дошли?

– Я уже объяснял тебе, что в этом городе все друг друга знают. Вы запретили покидать территорию отряда его бойцам, а вот вольнонаемные: повара, электрики, кочегары – они-то каждый день приходят на работу утром и уходят вечером. На них ваш запрет не распространяется.

– И что они говорят?

– Что видят, слышат, то и говорят. Мол, появился в отряде капитан из Москвы, отбирает лучших людей в рейд. Коля, возьми меня с собой. Мне позарез надо в Норвегию, у меня там дело.

– Я был бы рад взять тебя, но это невозможно. Сам посуди, в отряд отбирают кандидатов только с чистой биографией. Ты не подходишь. Тебя политотдел ни за что не пропустит.

– А ты постарайся, Коля, тогда все получится.

– Тебе спокойная жизнь надоела? На кой черт тебе сдалась эта Норвегия?

Монгол неспешно набил табаком трубку, приоткрыл окно, закурил. Чувствовалось, что к этому разговору он готовился.

– В десять лет, – неспешно начал Монгол, – я пошел за грибами и заблудился в тайге около родной деревни. В это трудно поверить, но я действительно заблудился в лесу, где знал каждую тропинку, каждую полянку и каждый пенек. Поняв, что сам я к людям не выйду, я вырыл себе яму, набросал лапника и уснул. Я спал трое суток и видел очень странный сон, в котором разговаривал с духом леса, ходил к скале с белой полосой, видел звезду, на которую после смерти улетит моя душа. Когда меня нашли, то вся земля вокруг меня была истоптана волчьими следами.

После пробуждения я не разговаривал целый год. За год я не проронил ни единого слова. Я ходил в школу, пас скотину, копал огород, но все делал молча. Даже когда отчим порол меня вожжами, я не кричал. Целый год я, как свою главную тайну, хранил сон, который видел в лесу. Спустя год около нашей деревни остановилось кочевое тунгусское племя. Моим родным кто-то шепнул, что в племени есть шаман, который может излечить от немоты. Меня привели к шаману, и он, оставшись со мной один на один, пересказал мой сон. Я был поражен: шаман знал то, что не мог знать ни один человек на свете, но он знал. Еще шаман сказал мне, что рано или поздно на моем пути встретится Отец волков и убьет меня. Я в ответ поклялся шаману, что, как только встречу Отца волков, так это я убью его, кем бы он ни был: человеком или зверем. Пока я Отца волков не встретил и здесь, в Мурманске, точно не встречу. Мне надо в рейд, Коля. Я чую, что он меня поджидает в горах Норвегии.

– Окна, товарищи, окна! – раздался мужской голос из коридора.

Прервавшись на полуслове, Монгол проворно вскочил, нацепил на оконную раму старое солдатское одеяло. Подоткнул края, проверил, чтобы не было щелей. Светомаскировка.

– Монгол, – спросил Лукин, – так ты толком не знаешь, кто этот Отец волков: зверь или человек?

– Даже предположить не могу. Однажды, в самом начале войны, меня по полю гоняла «рама». Я думал, все, крышка! Но ничего, выжил. Пока у меня был бой с «рамой», я ни о чем не думал, а потом стал прикидывать: а вдруг «рама» – это и есть Отец волков? Но нет, шаман не мог знать о существовании самолетов. Отцом волков должен быть или зверь, или человек.

– А летчик в «раме» что, не человек, что ли?

– Летчик был дурак самонадеянный, поэтому я его сбил.

– Ну, щас! – хором усомнились гости. – Больше ты ничего не сбивал? Голой жопой танки не останавливал?

– Клянусь, вы первые люди, которым я рассказал про «раму». Я даже в рапорте о рейде про нее ничего не стал указывать, потому что знал: никто не поверит, что из ПТР можно «раму» сбить.

– Хрен ты «раму» с ПТР собьешь, – упорствовал белорус. – Я раз видел, как по ней с двуствольной скорострелки всю обойму высадили и ни разу не попали. А раз видел, как зенитчики по ней всей батареей долбили, и все без толку.

– Специально для тебя, Лука, я могу начертить план местности, где лежат ее обломки. После войны приведешь к ним поисковую группу и можешь всем заливать, что это твоя работа.

– Монгол, а почему ты решил, что встретишь Отца волков в Норвегии? – вернулся к старой теме Лоскутов.

– Посуди сам: я два года прожил в кочевом племени. Потом год был в геологической экспедиции. В семнадцать лет я ушел в новую экспедицию, искать Тунгусский метеорит. Это еще полтора года в тайге. Я практически всю юность прожил в лесу, но Отца волков не встретил. Логичный вывод: в Сибири его не было. Потом я ушел в армию. Служил на Дальнем Востоке, в Белоруссии, ходил в рейды в Польшу. Нигде его нет.

– Так, может, он и не появится? – предположил Лука.

– Нет! – отрезал Монгол. – Пророчество должно сбыться. Это не тунгусская мистика, не бред больного воображения – это реальность, которая ожидает меня. Шаман не мог выдумать Отца волков. Шаман, он ведь, говоря военным языком, ретранслятор. Что ему духи говорят, то он и повторяет, иногда сам не понимая смысла пророчества. Приведу пример, который вам все объяснит. Однажды шаман сказал мне, что придет время и я уйду искать упавший с неба камень. Никто в племени, ни один человек не понял, о чем идет речь. В 1927 году я завербовался в экспедицию, искавшую Тунгусский метеорит. До экспедиции я ничего о метеоритах не слышал и думал, что предсказание шамана связано или с очень крупным градом, или с глыбой, сорвавшейся со священной горы Актау.

– Монгол, так ты, как язычник, веришь в духов леса? – спросил Лукин.

– А ты на моем месте в кого бы поверил, в Иисуса Христа? Мне в церкви сны не пересказывали.

В коридоре, у дверей комнаты, раздались женские голоса. Монгол прислушался.

– Наталья. Намекает, что пора и честь знать. Ну, давайте закругляться, да я провожу вас!

Они допили, вышли на улицу. Лукин, попрощавшись с Монголом, пошел вперед, Николай Егорович задержался.

– Все взаимосвязано в этой жизни, Коля, и то, что на первый взгляд произошло случайно, на самом деле звенья одной цепи. Посуди сам: вопреки логике войны, мы постоянно сталкиваемся друг с другом. Могилев. Болото. Партизаны. Мурманск. Теперь Норвегия. Это судьба, Коля, от судьбы не уйдешь. Мы должны быть вместе.

– Кроме пророчеств шамана есть доказательства того, что ты должен встретиться с Отцом волков? – серьезно спросил Лоскутов.

– Какие доказательства тебе надо, справку с психбольницы принести? Подумай сам, на кой черт мне выдумывать легенды, чтобы под пули в конце войны попасть?

– После болота для меня выдумывать ничего не надо. Я верю тебе и попробую сделать все, что в моих силах.

* * *

Ночью Николаю Егоровичу снился барон Унгерн: типичный азиат с козлиной бородкой, в малахае с лисьим хвостом. Барон предлагал за миллион рублей показать звезду, на которую улетит после смерти душа Лоскутова.

В следующем фрагменте сна Николая Егоровича допрашивал комиссар ЧК в кожаной тужурке.

– Как ты, подонок, посмел скрыть от нас, что барон Унгерн – твой отец? – спрашивал чекист. – Как ты в милицию попал, документы подделал?

Лоскутов стал объяснять, что, согласно законам Менделя, у кареглазого барона никак не может родиться голубоглазый сын, но его никто не слушал.

Бум, бум! Сквозь сон в сознание Лоскутова пробился отдаленный грохот взрывов. Звякнули стекла.

«Идет гражданская война, – догадался Николай Егорович. – А я-то за кого: за белых или за красных?»

– Признавайся, – наседал чекист, – Унгерн рассказал тебе, куда он спрятал Тунгусский метеорит? Молчишь, сволочь? Думаешь откопать его после войны и продать на рынке? На лисью шкуру обменять хочешь? Не выйдет!

Лучший способ избавиться от неприятного сна – это порывисто, глубоко вздохнуть. Лоскутов так и поступил. Он не хотел досматривать, чем закончится его допрос.

Проснувшись, Николай Егорович вышел в общий коридор, большими глотками выпил кружку отдающей ржавчиной воды из бачка, покурил. Он уже направился к себе в комнату, как на этаж взбежал дежурный по общежитию.

– В какой комнате капитан Лоскутов живет? Это вы? Немедленно на выезд!

– Не ори ты так, я не глухой. Что случилось?

– 106-й отряд разбомбили. Одна бомба попала прямо в казарму. Никто не выжил.

Глава 16

К полудню, когда обстановка более-менее прояснилась, генерал Морозов собрал на совещание членов оперативного штаба «Посох», руководителей разведки Северного флота, представителей СМЕРШ и ПВО 14-й армии. Первым докладывал начальник противовоздушной обороны.

– Около 3 часов ночи одиночный немецкий бомбардировщик, по данным службы воздушного наблюдения и оповещения, двухмоторный «Хейнкель-111», с юга пересек расположение наших войск и вышел к городу Мурманск. На подходе к городу в условиях нулевой видимости пилоты бомбардировщика ориентировались на сигналы радиомаяков, заранее расставленных диверсантами противника. В 3 часа 35 минут бомбардировщик поднырнул под нижнюю кромку облаков и с предельно малой высоты произвел бомбометание по расположению 106-го отряда. Всего были сброшены две осколочно-фугасные бомбы повышенной мощности. Первая бомба разрушила казарму рядового состава, вторая уничтожила административное здание. После бомбардировки самолет ушел в сторону Баренцева моря.

Лоскутов слушал докладчика вполуха. За ночь, проведенную на руинах 106-го отряда, он вымотался, промок. В животе его ныло от голода. Во рту было мерзко от бесчисленно выкуренных папирос.

– Почему на перехват бомбардировщика не были подняты истребители? Почему по нему не открыли огонь зенитные батареи? – раздраженно спросил Морозов.

– Немецкий самолет до Мурманска шел на большой высоте с потушенными огнями. Появился он так внезапно, что ни один истребитель не успел подняться в воздух, а если бы и успел, то отыскать его в ночных условиях нереально. При заходе на бомбометание «хейнкель» появился над землей на считаные минуты. Пока прожектористы пытались нащупать его, он уже вновь ушел за облака.

Генерал заслушал еще несколько офицеров и продолжил совещание в более узком составе. О ходе расследования доложил представитель военной контрразведки.

– Проведенным нами расследованием установлено, что вчера с наступлением темноты в 106-м отряде были проведены все предписанные уставом мероприятия по соблюдению режима светомаскировки: наружное освещение было отключено, окна занавешаны светонепроницаемыми шторами. Примерно около трех часов ночи не установленное следствием лицо ударом ножа в спину убило часового, патрулирующего территорию отряда около хозяйственных помещений. Предположительно этот же человек перед самой бомбардировкой взломал электрощитовую и включил второй, резервный контур освещения. В момент прохождения бомбардировщика над объектом он был освещен, как в мирное время.

– Откуда там взялся второй контур освещения? – спросил Колесников.

– Остался с тех времен, когда объект находился в ведении НКВД.

– Это аварийное освещение на случай побега заключенных, – не вставая с места, пояснил Лоскутов, по прошлой работе знакомый с мерами безопасности в местах лишения свободы.

– Мы считаем, – продолжил контрразведчик, – что один из членов 106-го отряда является вражеским агентом. Именно он убил часового и включил освещение.

– Так-с, – протянул генерал.

– Чепуха! – прервал наступившую тишину Николай Егорович. – В отряде предателя не было. Вы не там ищете.

– А где же искать? – контрразведчик, забыв про генерала, повернулся к Лоскутову. – Мы проверили все записи на КПП. На момент отбоя в расположении отряда не осталось ни одного постороннего человека. Все, кто пришел днем, покинули расположение части в установленное для них время. Убить часового мог только кто-то из своих.

– Что у нас с потерями? – поинтересовался Рогожин.

– 56 человек убито, 40 ранено. Безвестно отсутствуют шестеро. Предположительно один из них немецкий агент, покинувший часть после бомбардировки. С северной стороны периметра взрывной волной опрокинуло забор, там мог уйти кто угодно.

– Не спешите искать среди отсутствующих шпиона, подождите, пока разберут завалы, – посоветовал Лоскутов. – Все пропавшие бойцы на момент бомбового удара спали в казарме. Там они и лежат.

– Товарищи офицеры, – генерал Морозов жестом велел Николаю Егоровичу встать, – после гибели подполковника Ванина капитан Лоскутов исполняет обязанности командира 106-го отряда. Проходите поближе, капитан. Докладывайте ваши соображения.

– Пользуясь опытом, полученным в милиции, я провел собственное расследование. Итак, мои выводы. Около хозяйственных построек сплошной деревянный забор отсутствует, проем затянут колючей проволокой. На проволоку для звуковой сигнализации нацеплены пустые консервные банки. Недалеко от электрощитовой два нижних ряда проволоки оказались перекушенными. Оттуда, извне, проник на территорию отряда диверсант. Этот человек был хорошо подготовлен: он знал месторасположение рубильника запасного освещения и знал, как организована караульная служба в отряде, во сколько происходит смена часовых. Как я думаю, в его первоначальные планы не входило устранение часового, но что-то подвигло его на убийство. Скорее всего, перестраховался.

– А почему в отряде так скверно организована охрана наружного периметра? – спросил Рогожин.

– Разведывательная воинская часть – это не продовольственный склад, который надо охранять от внешнего вторжения. Кто полезет на охраняемую днем и ночью территорию? Никто. Время военное, часовой долго разбираться не будет: вдарит из автомата, а потом пойдет посмотреть, кого подстрелил. Отсутствие реальной угрозы усыпляет бдительность. Любой боец, заступающий в караул, знает, что проникновение на объект маловероятно. Вчера ночью шел мокрый снег. Часовой понадеялся на «звуковую сигнализацию» и спрятался под навес у хозяйственных построек. Диверсанту же снег был только на руку.

– Капитан, вы что же, считаете, что на объект проник совершенно посторонний человек? – отстаивал свою версию контрразведчик. – Откуда же он все знал?

– Я думаю, что диверсию совершил один из приходящих инструкторов. Больше некому.

– А где находился диверсант во время бомбардировки? Неужели он успел обратно под забором проползти? – вновь вступил в беседу Колесников.

– Я осмотрел следы у забора и могу с уверенностью сказать, что назад никто не проползал. Единственное место, где бы, например, я залег на время бомбежки, – это свалка за хозяйственным двором. Рискованно, конечно, зато под завал не попадешь.

– Потом…

– Потом у агента было несколько минут, чтобы в наступившей суматохе беспрепятственно скрыться через обвалившийся забор.

– А если бы забор остался на месте?

Николай Егорович развел руками: дескать, вопрос не ко мне. Я – не диверсант.

Закончив совещание, Морозов оставил у себя в кабинете своих заместителей и Лоскутова.

– Задачу по проведению рейда на объект «Посох» с нас никто не снимал и не снимет. Конвой в Англию отходит двадцать восьмого, значит, у нас для формирования отряда остались считаные сутки. Капитан, сколько погибло из отобранных вами кандидатов?

– Я не считал, товарищ генерал. Дело ведь не в том, сколько погибло человек и сколько осталось. Предательство в отряде полностью изменило расстановку сил.

– Если я не ошибаюсь, несколько минут назад ты утверждал, что в отряде изменника нет.

– Я и сейчас могу это утверждать: немецкого агента в отряде нет, но сам по себе отряд перестал быть боеспособной единицей. И дело не в бомбардировке. Сейчас идет война, и люди к смерти товарищей привыкли. К измене не привыкли.

Лоскутов не выдержал и, не спрашивая разрешения, закурил.

– Сейчас в отряде каждый видит в каждом вражеского агента. Все знают, что бомбардировку подготовил кто-то из своих, а кто именно, неизвестно. Как с таким настроем им идти в рейд? Никак. Отряд в настоящее время деморализован и как боевая единица, ни в целом, ни по частям, для разведывательной работы не годится. Давайте формировать ядро рейдовой группы заново.

– Я дополню мысль Лоскутова, – заявил Рогожин. – Пока мы не выявили вражеского агента, у нас под подозрением должен быть каждый боец 106-го отряда. Каждый! Если окажется, что у нас в рейд просочился изменник, с нас Москва головы поснимает.

– Где мы возьмем людей? – скептически спросил Колесников.

– С миру по нитке – нищему рубаха! – коротко, емко и понятно обрисовал выход из сложившегося положения Морозов. – У нас в распоряжении целый Северный флот плюс 14-я армия. Что, подходящих людей не найдем?

– Два кандидата у меня уже есть, – вставил Лоскутов. – Один из них профессиональный рейдовик, другой проверенный в боях партизан. За обоих могу поручиться головой.

Морозов согласно кивнул. Кандидатуры на первый взгляд подходящие.

– Решено. Формируй новый отряд, капитан. Действуй от моего имени, выбирай, кого хочешь. Но это не все, – прищурившись, генерал ткнул в Лоскутова пальцем. – Капитан, ты можешь не спать ночами, не есть, не пить, ты можешь разорваться на части, но через трое суток ты подготовишь два отряда. Первый – из оставшихся бойцов 106-го отряда, второй – из кого хочешь. Первый отряд мы создадим для отвода глаз. Если немецкая агентура следит за нами, то пусть она сосредоточит свое внимание на ложном отряде. О существовании второго отряда не должен знать никто, кроме нас четверых. Распределим обязанности. С меня – общее руководство. Лоскутов подбирает личный состав. Колесников, ты проработаешь все мероприятия по ложной отправке первой группы. Рогожин, с тебя – замполит для Лоскутова. Всем все понятно? Вопросы есть?

Вопросов, естественно, не было.

На выходе из генеральского кабинета офицеры столкнулись с майором СМЕРШ, курировавшим разведку Северного флота.

– У дороги в город, недалеко от расположения 106-го отряда, обнаружен мертвый инструктор по радиоподготовке Уфимцев, – сообщил он.

– Поехали! – Лоскутов вмиг позабыл про усталость и голод. В нем, как во времена работы в милиции, проснулся инстинкт сыщика, напавшего на след неуловимого преступника.

– Капитан, – осадил его Колесников, – ты бы на себя со стороны посмотрел: на тебе лица нет, в гроб краше кладут, а туда же, место убийства осматривать! Шел бы ты, пока есть время, с часок покемарил.

– Да пусть едет, жалко, что ли! – разрешил Рогожин. Ему было не до Лоскутова. Еще во время совещания Рогожин стал продумывать текст политдонесения в Москву. Ему как-то надо было объяснить наличие в 106-м отряде предателя (а за провалы в организации караульной службы пусть у строевиков голова болит).

– За меня, товарищ полковник, не беспокойтесь, – Лоскутов одернул полы перепачканной гимнастерки. – Во мне жизненной энергии еще надолго хватит.

– Езжай куда хочешь! – Колесников вернулся в генеральский кабинет и доложил, что обнаружен мертвый диверсант и он, Колесников, послал на место происшествия Лоскутова, чтобы разобрался, что там к чему.

* * *

Убитый инструктор лежал в кустах у обочины дороги, ведущей от 106-го отряда в город. К моменту приезда Лоскутова на месте происшествия побывали представители военной контрразведки, милиции и комендатуры. Естественно, все пространство вокруг покойника они затоптали, заплевали и забросали окурками самокруток и папирос. Лоскутова это варварское отношение к осмотру места происшествия не смутило. Привык.

– Кто нашел убитого? – спросил он у милиционеров.

Подошел худенький солдатик-новобранец из весеннего призыва.

– Где лежало тело и как ты его заметил?

Почувствовав в Николае Егоровиче начальника, солдатик преобразился, воспрянул духом. До прибытия Лоскутова он терялся в субординации, не мог понять, кто из собравшихся офицеров главный.

Выслушав очевидца, Николай Егорович заставил его выйти на дорогу и в точности показать: откуда он заметил торчащие из кустов сапоги, с какой стороны подходил к убитому, где остановил попутную машину.

– Товарищ капитан, – обратился к Лоскутову незнакомый лейтенант. – Метрах в пяти от убитого мы обнаружили вещмешок с камуфляжным костюмом. Камуфляж весь в грязи. По размеру совпадает с его телосложением.

– Нож не нашли? Ищите. С той стороны дороги посмотрите, в кустах пошарьте. Где-то тут должен быть нож.

– Какой нож? – переспросил кто-то из солдат. – Как он должен выглядеть?

– Мать его! – выругался Николай Егорович. – Здесь что, под каждым кустом по ножу валяется? Какой нож найдете, тот и несите сюда. Чего встали? Разбились в две цепи и шагом марш прочесывать обочину!

Разогнав солдат, Лоскутов отыскал судебного медика, пожилого мужчину в мятом гражданском костюме.

– Какова причина смерти? – спросил он, угощая эксперта папироской. – Я что-то на нем никаких следов насилия не вижу.

– У него от сильного удара сзади снизу-вверх черепная коробка слетела с позвоночника. Смерть наступила мгновенно, – медик с удовольствием затянулся. – Чем били, даже не спрашивай, навскидку сказать не могу.

– Понятно, – Лоскутов опустился к убитому на колени, тщательно обнюхал его гимнастерку.

Обступившие Николая Егоровича офицеры были немало удивлены его поведением, но ничего комментировать не стали. Медик был более раскован, для него московский офицер – не начальник.

– След хочешь взять? – ехидно спросил он.

– Уже взял. Где камуфляж?

Едва взглянув на вещмешок с содержимым, Лоскутов, никому ничего не объясняя, уехал в Мурманск.

* * *

Вновь в генеральском кабинете собрались Морозов и его заместители. Докладывал Лоскутов.

– С покойником полная туфта! Это не диверсант. Это ложный след. Не буду вдаваться в подробности, остановлюсь только на камуфляже. Я уже говорил вам, что лучше всего переждать бомбардировку отряда на свалке, среди пищевых отходов и бытового мусора. Диверсант так и поступил. От обнаруженного камуфляжа разит гнилой капустой и рыбьими потрохами. А вот от гимнастерки убитого такого запаха нет. Вывод: убитый в камуфляже на свалке не лежал.

– Ты считаешь, – уловил ход мыслей Николая Егоровича генерал, – что диверсант после бомбардировки вышел на дорогу, снял камуфляж, запихал его в вещмешок и подбросил нам в качестве ложного следа?

– Еще он убил инструктора непонятно чем.

– Так инструктор – шпион или жертва? – Рогожин не мог понять, в какую сторону ему переделывать донесение.

– Ночью по пустынной дороге просто так не ходят. Инструктор, скорее всего, сообщник шпиона. Или простофиля, которого немецкий агент обманом выманил ночью на дорогу. Одно могу сказать точно: инструктор и диверсант хорошо знакомы между собой.

– Так-с, – протянул генерал. – Дело усложняется.

– Ничего оно не усложняется, – возразил Рогожин. – Как мы не знали, кто немецкий агент, так и не знаем. У нас появился мертвый инструктор, который в Мурманске наверняка общался не с одним десятком человек. Кто из его знакомых немецкий шпион, мы, если и вычислим, то не скоро. До отъезда точно не успеем.

– Если мы нигде не совершим оплошности, то немецкий агент сосредоточит все внимание на ложном отряде, – Морозов, размышляя, отстучал пальцами дробь по столу. – В наши планы внесем коррективы: формированием ложного отряда займется Колесников, а Лоскутов сосредоточится на ядре рейдовой группы. Капитан, считай, что ты перешел на нелегальное положение: поменьше светись в штабе, побольше работы переложи на своих помощников. Кстати, кого ты там отобрал?

Николай Егорович протянул заранее приготовленный рапорт.

– За обоих ручаешься? – для формальности спросил Морозов. Фамилии Лукина и Монгола ему ни о чем не говорили. Проверять кандидатов времени не было. – Рапорт отдашь в кадры.

Генерал поставил в углу листа подпись и вернул его Николаю Егоровичу.

Добравшись до офицерского общежития, Лоскутов, перед тем как завалиться спать, вызвал ординарца.

– Лука, передай дневальному, чтобы разбудил меня через два часа. Далее, найди Монгола. В семь вечера жду вас обоих у себя в комнате.

* * *

Лоскутов проснулся в тишине. Никого из соседей по комнате не было, все еще находились на службе. Одежда, которую Николай Егорович, ложась спать, бросил у кровати, исчезла. Вместо нее на табуретке был разложен свежий комплект капитанской формы с нашивками за ранения и орденами. Когда хозяйственный Лукин успел перецепить ордена с одной гимнастерки на другую, Лоскутов не слышал, настолько крепко спал.

«Как знать, – подумал Николай Егорович, – быть может, я в последний раз спал в абсолютной тишине. Никто не храпел под ухом, никто не грохотал, вернувшись черт знает откуда посреди ночи. Благодать!»

Он встал, потянулся, отыскал в тумбочке умывальные принадлежности. Словно подводя черту под его размышлениями о тишине, на окраине города залаяли зенитки. Но воздушную тревогу не объявляли.

«Учения проводят или немецкий самолет-разведчик отгоняют», – подумал он.

Дверь без стука распахнулась. Вместо дневального вошли Лука с Монголом. Николай Егорович велел им ждать, сам пошел на первый этаж приводить себя в порядок.

– Значит, так, – вернувшийся после водных процедур Лоскутов был свеж и бодр, насколько «свежим и бодрым» может быть человек, накануне видевший десятки изувеченных человеческих тел. – В утвержденном генералом Морозовым штатном расписании моей группы для вас места нет. Но я обошел формальности и включил вас в рейд. Монгол, ты будешь моим заместителем. Лука, тебя я назначаю старшиной отряда. Теперь распределим обязанности. На мне общее руководство. Лука, ты занимаешься подготовкой продовольствия и снаряжением. Монгол, с тебя сапер, снайпер, повар и три разведчика-наблюдателя. Радиста, шифровальщика и медика искать не будем. Уверен, мы их получим из разведуправления флота. Что еще? Монгол, запомни: ни за что, ни при каких условиях в мою группу не должны попасть общественники-активисты, ярые комсомольцы, стукачи и спортсмены.

– Почему спортсмены? – удивился Лукин. С тремя первыми категориями он был полностью согласен, а вот против спортсменов ничего не имел. Он, кстати, настоящих спортсменов никогда в жизни не встречал. В деревне жил.

– Спортсмен, – пояснил Лоскутов, – это бездельник, у которого от сытой жизни появляется избыток энергии. В рейде мне такие не нужны. Рейд – это не стадион.

Николай Егорович не любил спортсменов по личным причинам – за два года до войны от него ушла жена к тренеру могилевской футбольной команды. Ладно бы сошлась с каким-нибудь слесарем, не так обидно было бы, а то нашла на кого променять – на футболиста-попрыгунчика.

– О спортсменах вопрос закрыт. Решение принято.

Лоскутов подошел к мутному зеркалу, закрепленному гвоздями на входной двери, прошелся расческой по волосам. Недолго, недолго осталось ему форсить аккуратной московской прической. Перед рейдом придется наголо остричься. Волосы в дальнем походе – излишество.

– Командир, – предложил Монгол, – может, пойдем, посидим у меня в батальоне, обсудим все в спокойной обстановке? Поужинаем, дерябнем грамм по сто для аппетита.

– Поужинать бы не мешало, – поддержал Лукин.

Отдельного кабинета в учебном батальоне у Монгола не было, так что они расположились в солдатской столовой. Дежурный повар на скорую руку накрыл на стол, из заначки достал початую бутылку водки. После обсуждения важных дел Лоскутов решил уточнить кое-что, не связанное с рейдом.

– Монгол, – ненавязчиво спросил он, – а ты про барона Унгерна слышал?

– Конечно, слышал! У нас им в деревнях до сих пор маленьких детей пугают: мол, не будешь слушаться, придет барон, утащит тебя в лес и съест.

– А кем Унгерн по нации был, не знаешь?

– Немец, кем же еще такая сволочь может быть!

– Еще вопрос: Унгерн не имел никакого отношения к Тунгусскому метеориту?

– Коля, авторитетно заявляю тебе: Тунгусский метеорит – это вымысел, миф. Не было никакого метеорита. Взрыв в тайге устроил Тесла, американский ученый. Он изобрел луч невиданной силы, направил его на Луну, луч отразился и попал в Сибирь. Поверь мне, мы искали метеорит, но даже следов его не нашли.

Глава 17

«Нарочным. Вручить лично.

Совершенно секретно. Морозову.

Направляю стенограмму опроса интернированных в Швеции летчиков 9 гв. МТАП. Со стенограммой ознакомить Якушева. Василевский».

* * *

Перечитав несколько раз показания Хоренкова и его штурмана о событиях над объектом «Посох», Якушев решил поделиться выводами с Морозовым.

– Могу дать гарантию, что у немцев вышел из строя комплекс принимающих антенн. Скорее всего, отключилось питание. Если бы электромагнитная индукция шла по предписанной дуге, то Хоренков взорвался бы в воздухе, как другие бомбардировщики.

– Я тоже так думаю, – согласился бывший командир кавалерийского полка. – Свои соображения насчет индукции изложи в подробном рапорте на мое имя. Лоскутова введешь в курс дела после начала операции. Но смотри, сильно не умничай: Лоскутов, он парень простой, до войны в милиции работал, в индукциях, я думаю, не силен.

Глава 18

В субботу, согласно выработанному плану, Лоскутов, Рогожин и Колесников разъехались по разным объектам. Николай Егорович обосновался в учебном батальоне, Колесников – в 106-м отряде, а Рогожин – в политуправлении Северного флота.

Лоскутов в учебном батальоне занял старшинскую каптерку в отдаленном бараке. Монгол по очереди заводил к нему кандидатов, коротко докладывал о каждом.

– Сергей Жук, – рейдовик сверился с послужной карточкой, – твой земляк, белорус. Сапер-инструктор, 1905 года рождения. Семья осталась под Минском, связь с ними утратил с начала войны. Пригласить?

Переговорив с Жуком, Николай Егорович отложил его карточку в сторону. Подходит. В минах разбирается. К рейду морально готов. Жаждет отомстить за погибших мать и сестру.

Следующий кандидат был отвергнут им как плохо подготовленный физически. Еще один не ответил на вопросы по тактике ведения общевойскового боя. У одного из кандидатов Лоскутову не понравилось лицо.

– Я не могу брать в рейд человека, чей внешний вид меня раздражает, – пояснил он Монголу свою придирчивость.

В конце «смотрин» рейдовик завел двух одинаковых с виду парней азиатской внешности. Военная форма висела на них мешковато, сапоги не стоптаны – сразу видно, что оба новобранцы из весеннего призыва.

– Это Чук, – представил он одного, – а это Гек. Отличные парни, охотники-промысловики из Сибири. Чука запишем снайпером, а Гека – разведчиком-наблюдателем. Можно наоборот. Разницы нет.

– Какие-то у них странные имена, – удивился Николай Егорович. – Никогда таких не слышал.

– Нормальные тунгусские имена, – без тени смущения ответил Монгол. Разъяснять командиру, что настоящее имя Чука – Чимитдоржи (а у Гека вообще не выговоришь), он не стал.

– Сколько они в армии, месяц, два? – Лоскутова одолевали сомнения.

– Какая разница, сколько они прослужили! Они выросли в тайге, и этим все сказано. – Монгол отправил солдат за дверь. – Коля, пойми, эти парни – следопыты-профессионалы. Для них лес – дом родной.

– Согласен, берем!

Николай Егорович не любил и не читал советских писателей. С детства он был покорен романами Жюля Верна, Рафаэля Сабатини, Стивенсона и Хаггарда. Слово «следопыт» для него было самой лучшей характеристикой человека. Следопыт, по мнению Лоскутова, по определению должен быть смелым бойцом и надежным товарищем. И наоборот: герои современных советских романов отпугивали его своей искусственностью, избыточным показушным патриотизмом. Взять того же Макара Нагульного, книжку о котором по главам зачитывали на политзанятиях в Могилевском УВД. Разве подобного Макару человека можно взять в рейд? Нет, конечно. В рейде от бойца потребуются ум, осторожность, умение жить в коллективе. Нагульному этого не дано.

* * *

Заложив руки за спину, полковник Рогожин взад-вперед ходил по предоставленному ему в политуправлении Северного флота кабинету. Периодически Николай Сергеевич смотрел на портрет Сталина на стене, словно спрашивал у вождя поддержки и совета.

«Дернул меня черт включить в группу Лоскутова политработника! Пусть бы так шуровал, с напутственным словом в кармане. Теперь одни неприятности. Похоже, я сам себе проблемы устроил. Воистину в армии говорят: инициатива наказуема!»

На момент предложения пополнить рейдовую группу замполитом у Рогожина было два кандидата: майор Шипунов, инструктор политуправления, курировавший морскую пехоту, и капитан Барышников, бывший военный корреспондент. Сегодня, придя в политуправление, Рогожин узнал, что Шипунова ночью увезли в госпиталь. Сердечный приступ. Оклемается не скоро. Кандидат номер два на службу не вышел, где находится, неизвестно.

«Вот черт, здоровый мужик, спортсмен, в самом расцвете лет, и на тебе – инфаркт! Как специально слег, не раньше и не позже. Чушь какая-то: война идет, а у него сердце прихватило. Не должно на войне сердце болеть. На войне гражданские болезни должны быть запрещены».

Николай Сергеевич посмотрел на часы. Обстановка нравилась ему все меньше и меньше. Полдесятого утра. Даже если Барышников вчера напился как свинья, то к девяти он просто обязан появиться. Опоздание на работу в военное время – серьезный дисциплинарный проступок, прогул – уголовное преступление. Где он, сволочь, шляется?

Рогожин поднял трубку прямой связи с дежурной частью политуправления.

– Дежурный? Где Барышников? Не знаешь?! – голос полковника завибрировал от злости. – А кто будет знать, я, что ли? Немедленно направь к нему домой автомобиль и доставь его сюда, живого или мертвого, пьяного или трезвого. Понятно? Что не понял? До него долго ехать? Через двадцать минут чтобы он был здесь, и плевать мне на разбитые дороги! Понятно? Или он через двадцать минут будет здесь, или вы оба под трибунал пойдете!

– Скотина безмозглая! – полковник бросил трубку, но вспомнил, что не успел отдать все распоряжения.

– Дежурный? Нет его? А кто это, помощник? Куда дежурный делся? Пошел в гараж? У вас что, кроме него в гараж некому сбегать? Бардак, етит-т-твою мать! Как придет, объяви ему от меня трое суток ареста за отсутствие на рабочем месте. Понял? Повтори…

Николай Сергеевич уже вновь хотел грохнуть трубкой по рычагам, как вспомнил, что звонил совсем по другому поводу:

– Эй ты, помощник, ты еще на связи? Вызови ко мне Васькова и Зингера. И сам ко мне поднимайся. Живо!

Рогожин нервно закурил, поискал на столе пепельницу, но не нашел. Вчера была, а сегодня исчезла. Дневальный, что ли, стащил?

В кабинет, постучав, вошел запыхавшийся капитан, помощник дежурного по политуправлению.

– Товарищ полковник, – вытянувшись, начал он доклад, но Рогожин жестом прервал его.

– Здесь вчера была пепельница, куда она делась? – спросил Николай Сергеевич совсем не то, что хотел спросить.

– Не могу знать, товарищ полковник! Разрешите принести новую?

– Хрен с ней, с пепельницей, – Рогожин о каблук затушил окурок и выбросил в окно. – Раньше Барышников на службу опаздывал? Нет? Так почему вы не подняли тревогу по поводу его отсутствия? У вас пропал офицер, а вы и в ус не дуете. Что за дисциплина у вас в управлении?

Капитан промычал что-то невразумительное. Как вести себя с грозным московским полковником, он не знал.

– Вызови ко мне начальника отдела боевой подготовки флота. Барышникова, как привезут, арестовать и поместить на гауптвахту. Все понял? Иди.

«На кой черт мне сдался этот помдеж, я же мог ему по телефону все сказать? – Рогожин выдвинул ящик стола и нашел пепельницу в нем. – Мать его, да это же я ее сюда засунул! Стоп. Пепельница – верный признак стресса. Я, кажется, начинаю терять над собой контроль. Еще немного, и я тут таких дров наломаю, что потом сам не разгребу».

Манера прятать пепельницу появилась у Николая Сергеевича после работы в Омском горкоме партии. В 1936 году вторым секретарем горкома ВКП(б) был Самуил Куцман, зловредный еврей с дореволюционным партийным стажем. Как-то Куцман начитался популярных журналов о здоровом образе жизни и запретил в горкоме курение. За найденную на столе пепельницу с окурками он устраивал публичный разнос и лишал премии. Сотрудники горкома терпели, терпели издевательства начальника, да и накатали на него донос куда надо: мол, Куцман – скрытый троцкист, всячески порочащий светлый образ товарища Сталина (усы, трубка, френч). В НКВД отреагировали оперативно. Не прошло и месяца, как Куцман в рваной фуфаечке пошел по этапу оздоравливаться в амурские лагеря.

После истории с Куцманом Николай Сергеевич заметил, что, как только он начинает терять контроль над обстановкой, так машинально прячет пепельницу. Рефлекс выработался.

Полковник вышел на середину кабинета, несколько раз, закрыв глаза, глубоко вдохнул-выдохнул, постоял на одной ноге, задержав дыхание. Почувствовав себя в норме, Рогожин вернулся за стол, закурил.

«Черт с ним, с Барышниковым. Надо двигаться дальше».

Рогожин не был бы сам собой, если бы, подготовив двух замполитов, не подыскал третьего – старшего лейтенанта Передина из отдела физической подготовки и спорта. Но Передин после беседы с Николаем Сергеевичем обратился в санчасть с жалобами на пробудившуюся язву. Рогожин, узнав о малодушии старлея, готов был удавить его, но ничего не мог поделать – язва желудка, даже если она была диагностирована много лет назад, всегда могла напомнить о себе, а проверить за пару дней, симулирует язвенник или нет, практически невозможно.

До отправки конвоя оставалось совсем ничего, а все кандидаты уже выбыли.

Пора начинать все с самого начала.

Васьков из отдела кадров политуправления, Зингер, помощник Рогожина, и незнакомый подполковник из штаба флота явились одновременно.

– Слушайте меня внимательно, товарищи офицеры. Сейчас вы общими усилиями найдете мне кандидата в рейд на вражескую территорию. Требования прежние: возраст до 40 лет, отличная физическая подготовка, членство в партии с довоенным стажем и, самое главное, боевой задор в глазах! Кандидат должен быть от политуправления Северного флота или в крайнем случае от 14-й армии. О том, чтобы представить мне офицера из линейного подразделения, даже и не думайте. Понятно? Вариант: выдернуть из батальона морской пехоты штатного замполита и подсунуть мне – не пройдет! Время вам даю… – Рогожин посмотрел на часы.

Громко стукнув в дверь, в кабинет, не спрашивая разрешения, вошел офицер с красной повязкой дежурного по управлению.

– Явился, мать твою! Где Барышников?

Дежурный, ни слова не говоря, кивком головы предложил Рогожину выйти в коридор.

– Время вам даю – три часа, и ни минутой больше.

Николай Сергеевич вышел вслед за дежурным.

– Барышников обнаружен мертвым около своего дома. Он убит по пути на работу.

– Кто занимается расследованием? – спросил Рогожин первое, что пришло на ум.

– СМЕРШ, прокуратура, все там.

– Почему его обнаружили так поздно? – полковник не мог понять, как ему лучше поступить: выехать на место происшествия или сосредоточиться на подборе нового кандидата.

– Его вообще случайно обнаружили. Утром пацаны перед школой зашли покурить в разбомбленный дом, а там он лежит. Ножевое в спину.

«Не надо мне никуда ехать, – решил Рогожин. – Без меня разберутся».

Он отдал дежурному необходимые распоряжения и вернулся в кабинет. Через час ему на стол положили личное дело очередного кандидата. Не задавая лишних вопросов, Николай Сергеевич открыл лист с анкетными данными и оторопел.

– Вы в своем уме? Ничего больше не придумали, как бабу мне подсовывать?

– Товарищ полковник, – вкрадчиво начал кадровик, – с этой «женщиной» надо побеседовать, и тогда вам станет понятен наш выбор. Это, так сказать, не совсем обычная женщина.

* * *

Евгения Галушко родилась в 1912 году в бедной крестьянской семье в Тверской губернии. При крещении родня хотела назвать ее Глафирой, но мать настояла на редком и красивом имени Евгения. Потом, когда с девчонкой стали твориться нелады, родственники попрекали мать: «Нельзя называть девку мужским именем. Отсюда все беды!»

Лет до семи Евгения ничем не выделялась среди сверстников. Когда же настала пора идти в школу, то мать обратила внимание, что у дочери совсем нет платьев. Потребности в них не было – Евгения донашивала вещи за старшими братьями и всегда была одета, как мальчик.

С началом Гражданской войны по деревням прокатилась эпидемия сыпного тифа, и в качестве меры профилактики всех детей остригли наголо. Со временем девичьи прически вернулись к нормальной длине, но Евгения продолжала коротко стричься. Косы и ленточки были ей неведомы.

В период полового созревания, когда у девочек исчезает детская угловатость и появляются приятные мужскому взгляду округлости, Евгения Галушко ничуть не изменилась: грудь ее оставалась плоской, а бедра узкими и тощими. Месячные, начавшиеся в четырнадцать лет, в тот же год и закончились. Родители девочки были обеспокоены ее странным развитием, но старались не подавать виду: мол, подрастет, и все наладится. Остальные жители деревни так не считали и перешептывались, что Женька Галушко – девка бракованная, замуж такую никто не возьмет.

К пятнадцати годам Евгения фигурой, прической и грубыми чертами лица больше напоминала некрасивого парня, чем девушку. Друзей и подруг у нее в деревне не было. Мальчишки, к обществу которых она так тянулась, не принимали ее в свой круг. К девушкам она не тянулась сама. Интересы не совпадали.

Весной 1927 года умер отец Евгении. Старшим в семье стал девятнадцатилетний Иван.

Справив по почившему отцу сорок дней, Иван собрал семейный совет, на котором огласил свое решение: или Евгения выходит замуж и покидает семью с приданым, или пусть убирается на все четыре стороны. Мать стала возражать, но Иван был непреклонен.

– Ты посмотри, кого родила! – кричал он на мать. – Это же не баба и не мужик, это не понять кто! Жучка (обидное прозвище Евгении), убирайся из хаты, я тебя даром кормить не намерен!

– В город поезжай, сердешная, там найдешь, где притулиться, – поддержала Ивана бабка, мать отца. – Нина, дай ей хлеба на дорогу, да пусть отправляется с богом. Нам лишний рот ни к чему.

Так, в пятнадцать лет, неграмотная, совершенно незнакомая с городской жизнью, Евгения очутилась в Твери. Девчонке не дали пропасть комсомольцы с Тверского вагоностроительного завода. Они устроили Женю в сборочный цех, пробили место в общежитии, заставили пойти на курсы ликвидации безграмотности.

В Твери у Евгении Галушко не было личного времени, ее целиком поглотила общественная работа. В 1935 году она стала освобожденным секретарем комсомольской организации завода, еще через год вошла в бюро обкома ВЛКСМ. Активная общественная жизнь компенсировала Евгении полное отсутствие мужского внимания – для лиц противоположного пола она была просто комсомолкой, лишенной определенной половой идентификации, этаким средним родом.

Сама Евгения внешне не тяготилась ролью асексуального существа, наоборот, она всячески подчеркивала свое презрительное отношение к любым вопросам, касающимся взаимоотношений между полами. В восемнадцать лет она сменила фамилию и имя на «Кабо», а в графе отчество стала ставить прочерк. Вежливо называть девушку Кабо ни у кого язык не поворачивался, так что для всех бывшая Евгения Галушко стала просто «товарищ Кабо». Слово «товарищ» в коммунистическом лексиконе половой идентификации не имеет, а имя-фамилия Кабо (производное от клички сталинского сподвижника Камо) может принадлежать как мужчине, так и женщине. Что же на самом деле творилось на душе у бесполой комсомолки, никто не знал.

Война застала Кабо в должности второго секретаря Гомельского горкома ВЛКСМ.

* * *

– Я вижу в ее биографии небольшой пробел. Она не попадала под Гомелем в плен? – спросил Рогожин, изучая личное дело Кабо.

– Вряд ли, – усмехнулся Васьков. – Вспомните 1941 год, товарищ полковник. Немцы без разговоров расстреливали партработников, евреев и всех, кто не вписывался в расовые теории Гитлера. Она, – кадровик постучал по фотографии в личном деле, – с нацистской точки зрения – человеческий брак, средний род: не мужчина и не женщина. Если бы она попала в плен, то ее либо ликвидировали на месте, либо отправили в концлагерь, где немцы делают эксперименты по смене пола. Живой бы она в любом случае не вырвалась.

– Согласен. Что дальше?

– После разгрома наших войск под Гомелем она выходит в расположение частей 21-й армии. Ее наскоро проверяют и зачисляют в политуправление 67-го стрелкового корпуса. Далее она, уже как офицер Красной армии, в составе корпуса участвует в обороне Киева, в наступлении на Харьков и отступает к Сталинграду. Здесь с ней происходит неприятная история. Она подралась с одним из офицеров своего же политуправления.

– Хорошенький кандидат, ничего не скажешь! – Рогожин велел принести чай и бутерброды. Обед на сегодня откладывался. – Причина драки?

– Офицер, из новичков, за глаза назвал ее гермафродитом.

– Слова-то какие знает! Из интеллигентов, поди?

– В ее личном деле об этом ничего не сказано. Разбором инцидента занималось политуправление 21-й армии. По результатам служебного расследования Кабо направили для дальнейшего прохождения службы в тыловые части, а ее обидчика – на передовую.

– А не увильнула ли она таким нехитрым способом от боев в Сталинграде?

– Непохоже. За драку могла бы под трибунал угодить или в штрафную роту.

– В какую штрафную роту! – вмешался помощник Рогозина. – Она все-таки баба, кто ее к мужикам отправит? Или ты слышал что-то о женских штрафных ротах?

– Я был под Сталинградом осенью 1942 года, – поддержал Зингера представитель флота. – За драку бы никого судить не стали, не до того было. Знаю случай: по пьяному делу подрались двое, обоих командирами взводов на передовую отправили, и делу конец. В нашем случае Кабо могли только в тыл отправить, на переформирование. Не в пехоту же ее, взводом командовать.

– Весной 1943 года Кабо перевели к нам в отдел комсомольской работы. Ничего предосудительного о ней сказать не могу, – закончил доклад кадровик.

Рогожин призадумался. Революция и Гражданская война породили немало «бесполых» комсомолок, но все они в мирное время либо стали обычными бабами, либо плохо кончили. Но то было до войны, а сейчас? Сейчас снова возродились женщины, презирающие половые отношения, или Кабо всегда была такой? Что делать, остановиться на ней или мужика поискать?

– Зовите Кабо. Посмотрим, что она из себя представляет. Если не подойдет, то я одного из вас к Лоскутову замполитом отправлю.

* * *

После обеда подполковник Сидорович, один из прибывших с генералом Морозовым офицеров, поднял по тревоге первый батальон 97-го полка морской пехоты. Проверив внешний вид и экипировку построившихся на плацу бойцов, Сидорович объявил:

– Первая и вторая роты, слушай мой приказ! За городом высадился авиационный десант противника. Ваша задача: совершить до места высадки десанта марш-бросок и с ходу выбить врага с занимаемых позиций. Задача понятна? Повзводно, офицеры во главе своих подразделений, за штабным автобусом, бегом, марш!

– Товарищ подполковник, – взмолился командир батальона, – дайте бойцам хоть пару минут, портянки перемотать да амуницию поправить.

– Кто на марше собьет ноги, – закричал Лоскутов, изображающий помощника Сидоровича, – тот получит пять нарядов вне очереди. Офицеры, это касается всех! Вперед, мать вашу, немецкий десант ждать не будет!

Морские пехотинцы, сквозь зубы матеря московских бездельников, устроивших внезапную проверку, трусцой двинулись к воротам воинской части. Сидорович и Лоскутов поехали за ними на автомобиле.

– Капитан, – неприязненно сказал Сидорович, считающий тактические занятия в военное время излишними, вредными, притупляющими чувство постоянной готовности вступить в бой с реальным врагом, а не с вымышленным, – а ты сам пробежаться не желаешь? Встал бы во главе колонны, показал личный пример.

– Я умру, если пробегу с полной выкладкой хоть километр, – честно признался Николай Егорович.

– А их тогда зачем в горы погнал? Ладно бы молоденькие солдатики были, а то ведь у нас в морской пехоте мужики лет под тридцать, бывший плавсостав. Какие с них бегуны? Они привыкли у себя на кораблях вразвалочку ходить, а ты их, как салажат, с полной выкладкой…

Лоскутов промолчал. Он не желал посвящать Сидоровича в свои планы.

На вершине сопки московские офицеры проверили состояние личного состава после марша. Вернее сказать, проверял один Николай Егорович, Сидорович демонстративно стоял в сторонке.

– Первая шеренга первого взвода! Вытряхнуть все содержимое вещмешков на землю! – приказал Лоскутов. – Так, что здесь? Почему НЗ распечатан? Лейтенант, иди ко мне! Это что такое? Почему у тебя боец сожрал половину НЗ? Боец, тебя что, плохо кормят? Пять нарядов вне очереди!

Командир взвода за спиной проверяющего показал матросу кулак: вернемся – по стенам размажу! Это же надо додуматься, покуситься на неприкосновенный запас!

– Почему у тебя в сидоре нет мыла? – пытал Лоскутов следующего краснофлотца. – На курево обменял? Пять нарядов вне очереди!

– А у тебя почему котелок плохо промыт? Дизентерию подхватить хочешь? Пять нарядов на кухню, чтобы научился жир с противней оттирать.

Перейдя ко второму взводу, Лоскутов проверил чистоту оружия. У следующего взвода он проинспектировал наличие ниток с иголками, курительных и гигиенических принадлежностей.

– Боец, где у тебя расческа? Да мне плевать, что ты лысый! Каждый военнослужащий обязан при себе иметь расческу, это тебе известно? Наряд вне очереди.

– Офицеры, ко мне! – закончил Лоскутов смотр личного состава. – Если через неделю или через день я подниму батальон по тревоге и выявлю те же недостатки, что и сегодня, вы у меня из морской пехоты пойдете служить в простую пехоту. А теперь планшеты к осмотру! Лейтенант, где у тебя схема взвода в обороне? Не успел нарисовать? Трое суток ареста от имени генерала Морозова!

Объясняя руководству оперативного штаба «Посох» необходимость поднять батальон морской пехоты по тревоге, Лоскутов рассуждал так:

– У нас два пути. Первый: провести отбор среди морских пехотинцев и сформировать рейдовый взвод из наиболее подготовленных бойцов. Второй: взвод обеспечения выбрать в последний момент методом «случайного тыка». В первом случае мы теряем элемент внезапности, и наши планы могут стать известны врагу. Во втором случае в рейд попадут неподготовленные к походу солдаты. Я предлагаю поступить следующим образом: две роты жестко проверить, а группу обеспечения сформировать перед самым отплытием из оставшихся двух рот.

– У тебя при таком подходе в рейд действительно попадут случайные, плохо подготовленные люди, – заметил Колесников.

– Да плевать мне на их подготовку! Я что, там, в Норвегии, наступательные действия разворачивать буду? Моя задача – скрытно провести разведку объекта, а не устраивать бои местного значения.

– Поднимай батальон, – разрешил генерал Морозов. – Заодно проверим боеготовность морской пехоты.

* * *

Природой заложено в мужчине два стереотипа поведения: если он встречает незнакомую женщину – то готовится флиртовать, если мужчину – то воспринимает его как возможного противника. Для встречи с существом неопределенного пола природа стереотипа не создала.

Кабо выглядела как некрасивая женщина, подстриженная и одетая, как мужчина. С расстояния ее можно было принять за мужика средней комплекции, но вблизи становилось понятно: это все-таки баба.

Перед появлением Кабо Рогожин прикидывал, с чего ему начать разговор с кандидаткой, как обойти щекотливую тему драки в Сталинграде, как с первых слов установить доверительный контакт. Он мысленно заготовил несколько подходящих случаю фраз, но начал разговор совсем не так, как запланировал.

– Почему на тебе мужская форма? – вместо приветствия спросил он.

Кабо, стоя перед московским начальником по стойке «смирно», нисколько не смутилась вопросу.

– Товарищ полковник, – у нее оказался низкий прокуренный голос, – мне часто приходится выезжать по комсомольской работе на передовую. В юбке, товарищ полковник, по сопкам и бездорожью ходить труднее, чем в галифе. И холоднее, честно говоря.

Она, чуть заметно, одними краешками губ, улыбнулась. Рогожину начало разговора понравилось. Он понял, как надо вести себя с этой странной женщиной.

– Расскажи мне о себе. О своем детстве, о комсомольской работе, о своих увлечениях. О сложностях, с которыми пришлось столкнуться во время службы в армии.

Зингер, за спиной Кабо, предложил жестами оставить их вдвоем. Рогожин утвердительно кивнул. Кандидатка никак не отреагировала на уход офицеров. Ей было безразлично, кому рассказывать свою биографию: одному человеку или представительной комиссии.

К концу ознакомительной беседы Рогожин пришел к выводу, что по своим морально-деловым качествам Кабо подходит для рейда на вражескую территорию.

«А почему бы нет? – сам себя убеждал полковник. – Обязанностей у нее не будет никаких. Физически она с дальним пешим переходом справится. С мужиками, как видно, ладить умеет. В походе конечно же возникнут сложности бытового характера, но это мелочи. Главное, ее никто не будет воспринимать как женщину, перед которой так и тянет повыделываться, покрутить хвостом. Я бы лично ни за что не стал. Даже пьяный бы на нее не позарился».

– Что стало с вашими братьями? – листая личное дело Кабо, спросил Рогожин.

– Попали под раскулачивание в 1931 году и были сосланы в Сибирь. Я официально отреклась от них.

– А мать?

– Моя мать – подкулачница, враг колхозного строя.

«Знаем мы таких “врагов”, – про себя усмехнулся полковник. – Во времена Большой коллективизации на любого голодранца можно было навешать ярлык “подкулачника” и выслать за тридевять земель».

– Товарищ Кабо, от имени Главного политуправления РККА я поручаю вам исключительно важное боевое задание. Вы в качестве замполита разведгруппы будете направлены в тыл врага. Все подробности и суть задания узнаете у командира группы.

Глава 19

В воскресенье Сидорович поднял по тревоге две неучаствовавшие в учениях роты 97-го полка. Как и предвидел Лоскутов, в этих подразделениях к проверке подготовиться успели: оружие было вычищено, содержимое вещмешков приведено в идеальный порядок. После строевого смотра Сидорович вывел роты за город и приказал оборудовать полевой лагерь. К вечеру в лагере были установлены жилые палатки, баня, столовая, кухня, временный арсенал. Для охраны лагеря из каждой роты было оставлено по одному взводу. Остальные подразделения вернулись в казармы.

Глава 20

Определяясь с местом высадки отряда Лоскутова, генерал Морозов запросил все карты побережья Норвегии, какие только были в распоряжении Северного морского пароходства, ВМФ и Генштаба. Полученные документы удручали. Нужного участка побережья на них не было.

Так сложилось, что своя морская картографическая служба в Советском Союзе была развита слабо, и гражданский флот СССР был вынужден пользоваться морскими картами Британского Адмиралтейства. На английских картах можно было найти любой участок побережья в Европе, но покупать такие карты приходилось за валюту. Естественно, в довоенную пору никому в голову не пришло приобрести карты побережья от Тронхейма до Буде: торговых портов на этом участке не было, а морские десанты в Норвегии не планировались.

Конечно, по официальным каналам можно было запросить соответствующие карты в Британском Адмиралтействе, но из соображений секретности делать это было категорически нельзя.

Морозов в который раз подошел к огромной карте Скандинавского полуострова. Карта была достаточно подробная, но сухопутная, без указания глубин у побережья и направления течений.

«У сухогруза, с которого будет высаживаться Лоскутов, осадка примерно 5 метров. На какое расстояние к берегу он сможет подойти? Сколько придется на шлюпках добираться с корабля до берега? Если метров 100–150, то ерунда, быстро выгрузятся. А если больше? Как подойти поближе к берегу и не посадить корабль на мель? Вот история будет, если сухогруз во фьорде днище пропорет! Корабль – черт бы с ним, допустимая потеря. А вот экипаж, его-то куда девать? Сколько человек в экипаже?»

Морозов сверился с данными. 35 человек!

«Обалдеть, чем они там все занимаются? Надо будет сократить команду до минимума».

Генерал на миг представил, как у вражеского побережья терпит аварию советское торговое судно. Экипаж высаживается на берег. Куда их девать? Оставить на месте крушения – значит заранее обречь операцию на провал. С собой их Лоскутов никак взять не сможет. Сколько проблем, и только потому, что нет нужной морской карты!

Вечером нарочный из разведуправления Генштаба доставил Морозову большой опечатанный сургучом пакет. Вскрыв его, генерал расцвел. Вот они, самые настоящие адмиралтейские карты, изданные Королевским гидрографическим департаментом! И как вовремя!

Морозов разложил карты по столу. Детализация побережья была превосходная. На картах было все: глубины, течения, приливы, характеристики якорных стоянок и навигационные знаки. Множество обозначений на картах были непонятны для сухопутного генерала, но ему это и ни к чему. Капитан сухогруза разберется.

Отложив карты в сторону, Морозов прочитал сопроводительную записку. Так и есть, после выполнения десантирования карты предписывалось уничтожить.

«Понятненько, откуда дровишки! Сперли, значит, братья-разведчики у союзничков карты. Так им и надо! Не будут рот разевать».

Глава 21

Колесников в 106-м отряде сформировал для проведения мнимой операции десантную группу в составе трех взводов с подразделением обеспечения.

В понедельник он объявил десантникам секретный приказ на проведение разведывательно-диверсионной операции в районе немецкого аэродрома у поселка Альта.

– Утром 26-го числа вы на двух десантных кораблях выдвинетесь в район десантирования. На подготовку к операции даю вам сутки. Обращаю ваше внимание на жесточайшее соблюдение режима секретности.

К вечеру весь Мурманск знал, когда и куда посылают 106-й отряд. Возлюбленные бойцов плакали, жены офицеров тайком ставили свечки в единственной церкви.

Глава 22

Первая встреча Кабо и Лоскутова состоялась в присутствии полковника Рогожина и его свиты. Представляя командиру отряда его заместителя по политической части, Николай Сергеевич был краток: в двух словах он обрисовал жизненный путь Кабо, ее опыт в военно-политической работе, участие в боевых действиях.

– Партия и руководство Северного флота надеются, что вы быстро найдете общий язык. На притирку у вас времени нет.

К удовлетворению Рогожина, Лоскутов отнесся к кандидатуре Кабо спокойно. Он никак не высказал своего удивления ни ее внешним видом, ни самим фактом включения в группу женщины.

– Расскажите мне, товарищ Кабо, каким вы видите роль политработника в разведывательно-диверсионной группе? – спросил Лоскутов.

– Очень хороший вопрос, – похвалил полковник. – Я бы с удовольствием послушал ответ товарища Кабо, но у меня нет времени с вами заниматься. Дела, дела! Голову поднять некогда от этих дел. Васьков, проводи товарищей на выход.

Как только Лоскутов и Кабо покинули кабинет, Зингер, внимательно наблюдавший за их знакомством, спросил Рогожина:

– Вам не кажется, товарищ полковник, что Лоскутов как-то уж совсем безразлично отнесся к ее кандидатуре?

– А чего ему рыпаться, если вопрос решенный? Это как женитьба в старые времена: сосватали тебя к кривой невесте, так прими ее такой, какая есть. Родителям же виднее, с кем тебе век коротать.

– От кривой жены всегда можно налево гульнуть, а от нее в рейде никуда не денешься.

– Тем более сработаются. Если в Кабо женщина не проснется.

– Не проснется. Она в ней умерла.

– Хватит о делах! Пошли обедать.

На выходе из политуправления Кабо остановила Николая Егоровича:

– Я объясню вам, товарищ капитан, мое видение замполита в группе. Я считаю, что замполит обязан исполнять приказы командира и следить за точностью их исполнения всеми остальными подчиненными. Все остальное вторично.

Николай Егорович согласно кивнул. Такой ответ его устраивал.

– Завтра утром будьте готовы к переезду на новое место. Из личных вещей возьмите с собой самый минимум. Проверьте обувь, запаситесь табаком, если курите. Опыт подсказывает, что в рейде человек лучше переносит голод, чем отсутствие курева. Что еще?

– Я все поняла, командир. Пудреницу и бигуди в моем вещмешке вы не найдете.

Глава 23

В девять часов утра 25 апреля в полевом лагере 97-го полка весь личный состав, кроме караулов, был построен на импровизированном плацу у штабной палатки.

Перед морскими пехотинцами выступил Лоскутов.

– Товарищи офицеры, старшины и краснофлотцы! Приказом командующего Северным флотом с сегодняшнего числа образуется новое воинское соединение – отдельный разведывательный отряд. Командовать отрядом буду я – капитан Лоскутов Николай Егорович. Моему отряду предстоит трудное и опасное задание, выполнить которое по силам только бойцам с железной волей и нечеловеческой выносливостью. Часть отряда мной уже сформирована, вторую часть я отберу среди вас. Добровольцы есть?

В полном молчании оба взвода сделали шаг вперед.

– Отлично! От славных бойцов морской пехоты я не ожидал ничего иного. Теперь слушайте меня внимательно. Сейчас вы все пройдете медкомиссию, председателем которой буду я. После прохождения комиссии я объявлю, кто зачислен в мой отряд, а кто не попадет в него без объяснения причин. Для чего я это говорю. Не каждый найдет в себе мужество перед лицом своих товарищей отказаться от выполнения задания. Я даю вам шанс это сделать. После прохождения врачей с каждым кандидатом я буду разговаривать наедине. Если кто из вас, морально или физически, не готов к дальнему опасному рейду, то он должен честно признаться в этом. Даю слово советского офицера – никаких последствий отказ иметь не будет. Все меня поняли?

Морские пехотинцы промолчали: мол, сам намек на отказ от выполнения опасного задания для них оскорбителен.

– Я что, мать вашу, неясно спросил? – взъярился Лоскутов. – Все меня поняли, или кому-то надо персонально повторить?

– Поняли, – нестройно ответили из задних рядов.

– Отряд, упор лежа принять! – скомандовал Николай Егорович. – На счет «раз!» сгибаем руки в локтях, грудь касается земли. На счет «два!» отжимаемся. Упражнение начи-най! Раз, два! Три, четыре! Раз, два! Спину прямее, зад не выпячивать!

После тридцати отжиманий Лоскутов поднял краснофлотцев на ноги.

– Я задавал вопрос, но не услышал ответа. Если не услышу его еще раз, упражнения повторим. Итак, всем понятно, как проходить медкомиссию?

– Так точно, товарищ капитан! – хором рявкнули морпехи.

Дав указания командирам взводов об очередности прохождения комиссии, Николай Егорович прошел в большую палатку-столовую, где расположились врачи.

Медосмотр начался.

Шестым по счету, после прохождения врачей, к Лоскутову подошел высокий крепкий мужчина лет сорока, смуглый, наголо подстриженный, с железным зубом во рту. Кисти рук, предплечья и грудь его украшали татуировки на морскую тематику.

– Товарищ капитан, – вполголоса сказал он, – из кандидатов вычеркните краснофлотцев Киселева и Пешкова. Поверьте мне, как человеку бывалому, подведут они нас в настоящем деле. Слабачки.

– Как ваша фамилия, Мазур? А что, товарищ Мазур, я вас уже зачислил к себе в отряд? – улыбнулся Лоскутов.

– Зачислите, – уверил краснофлотец.

– Кем вы были до морской пехоты? – Николай Егорович указал на татуировки. – На флоте служили?

– До декабря прошлого года я был боцманом на эсминце «Урицкий».

– Понятно. Был боцманом, стал пехотинцем. За что с корабля прогнали?

Мазур характерным движением щелкнул себя по горлу:

– Влетел по этому делу. Подрался с гражданскими. Разжаловали. Списали.

– Кем сейчас в полку? Пулеметчик? Годится. Иди, Мазур. Я прислушаюсь к твоему совету.

Следующий за Мазуром боец, опасливо оглянувшись на врачей, прошептал:

– Тут такое дело, товарищ капитан…. У меня жена осталась с маленькими детьми…

– Дальше не надо! – перебил Лоскутов. – Свободен!

Всего из 48 краснофлотцев и старшин отказались идти в рейд трое, еще 16 человек не пропустили врачи. Следуя указаниям Лоскутова, они отбраковывали даже тех, у кого болели зубы или были потерты ноги. Двоих Николай Егорович вычеркнул по совету Мазура, трое оказались бывшими спортсменами. В итоге в распоряжение Лоскутова поступило 24 человека, которых он разбил на 3 отделения по 8 человек в каждом.

Последними медкомиссию прошли командиры взводов. Оба они были примерно одинакового возраста, оба рвались принять участие в рейде. Поразмыслив, Николай Егорович остановил свой выбор на лейтенанте Коломийце, успевшем побывать в боях на полуострове Рыбачьем.

Все не прошедшие отбор бойцы и командиры для соблюдения режима секретности через три дня были переброшены под Псков и распределены среди частей 42-й армии 3-го Прибалтийского фронта.

К обеду в полевой лагерь на грузовике с вещевым имуществом прибыл Монгол. Кабо, очень коротко подстриженная, приехала отдельно.

– Коля, кто это? – заметив Кабо, спросил Монгол.

– Мой заместитель по политчасти.

– Мать его, это политуправление флота нам такую подлянку подбросило? Мужиков не было? Коля, мне кажется, что если бы она родилась во времена мрачного Средневековья, то ее бы без суда и следствия сожгли на костре как ведьму.

– Сожгли бы, и правильно сделали, – совершенно серьезно сказал Лоскутов.

Монгол встрепенулся.

– Коля, я вообще-то про костер так сказал, без всякой задней мысли. Ты что, полагаешь, что ее надо опасаться?

– Если у твоего Отца волков есть дочь, то считай, что это она. Монгол, лицо распрями и пошли с ней знакомиться. У меня пока в отношении нее ничего нет. Так, одни логические выкладки.

– Логика – наука серьезная. Особенно когда ей чутье подсказывает. Кстати, Николай Егорович, а где мой друг Лукин? Что-то я не вижу его здесь.

– Продукты получает.

* * *

Скандал на центральном продовольственном складе Северного флота начался с момента предъявления накладной на получение довольствия.

– Что это? – поморщился начальник склада, упитанный старшина интендантской службы в очках. – Ваш документ составлен с нарушением приказа наркомата обороны.

– Чего, чего? – не понял Лукин. – Какого приказа?

– Согласно приказу наркомата обороны № 208, сухой паек выдается сроком, не превышающим трех суток. По истечении указанного срока военнослужащие должны быть переведены с нормы продовольственного снабжения № 9 на норму снабжения № 1 и поставлены на котловое довольствие.

– На какое довольствие, котловое? – начинал горячиться Лукин.

– Вот именно, на котловое. Через трое суток вы обязаны накормить военнослужащих горячей пищей. В вашей накладной указано, что сухой паек надо выдать на 14 суток. Я не стану выдавать вам продукты на такой срок. Это нарушение приказа. Идите и пересоставьте накладную согласно действующим нормам снабжения.

– Слышь, я чего-то не пойму, ты дураком родился или тебя таким служба на складе сделала? Посмотри сюда, здесь что написано? 14 суток! Подписи все стоят? Печать есть? Чего тебе еще надо, очкарик? Какие трое суток? Как я тебе полевую кухню в пеший рейд возьму? Тебя туда запрягу?

– Я напишу на вас рапорт за оскорбление должностного лица при исполнении служебных обязанностей.

– Ты не должностное лицо, ты крыса тыловая! Пиши на меня что хочешь! Здесь есть телефон?

– Служебным телефоном пользоваться не положено.

После препираний и взаимных угроз складчик разрешил позвонить.

– Николай Егорович! – Лукин удивительно легко дозвонился до полевого лагеря. – Мне не хотят продукты выдавать…. Позвать начальника склада? Сейчас!

Лоскутова тыловик даже слушать не стал:

– Начальник продовольственной службы флота мог ошибиться и подписать неверно составленную накладную. Все, разговор окончен! Составляйте накладные как положено и приезжайте за пайком завтра в первой половине дня.

Лоскутов перезвонил в штаб к Колесникову, тот доложил генералу. Морозов был занят и велел разобраться с инцидентом Рогожину.

– Здравствуй, Семен Васильевич! Это Рогожин. Ты знаешь, что моим бойцам на твоем складе отказались сухпай выдавать? А, знаешь, уже доложили… Не бережешь ты личный состав, Семен Васильевич, не бережешь! Нельзя так с людьми поступать… Как поступать? А вот так! – взревел в трубку Рогожин. – Если мне через десять минут со склада не перезвонят, то я пошлю туда комендантское отделение, велю твоего начсклада арестовать и предать суду военного трибунала за саботаж. Понял? Что ты мне тут горбатого лепишь про какие-то нормы снабжения? Зажрались здесь, как я посмотрю! Горощенко, если мне сейчас со склада не перезвонят, ты у меня партбилет на стол выложишь, понял? Что ты понял, мать твою? Горощенко, я ведь не поленюсь, я проверю у тебя организацию партийно-политической работы в управлении. Я тогда тебя наизнанку выверну, ты у меня тогда за все ответишь!

Рогожин отшвырнул телефонную трубку.

– Зингер! Езжай на склад. Если они еще не приступили к выдаче пайков, начсклада арестуешь и поместишь на гауптвахту.

Выслушав по телефону начальника продовольственной службы флота, старшина-тыловик погрустнел.

– Меня за растрату под суд отдадут, – обиженно сказал он Лукину.

– Дурак ты, братец! – повеселел Лукин, слышавший весь разговор. – Если ты мне сейчас все по списку не выдашь, то тебе не срок дадут, а лоб зеленкой намажут. Теперь ты понял, что мои начальники – мужики суровые, в бирюльки с тобой играть не станут? Давай, начнем с колбасы.

– Колбаса полукопченая «Минская» 100 гр. на человека в сутки. У меня нет на складе столько колбасы. Может, салом возьмешь?

– Нет колбасы! Мыши всю съели? А ну, пошли со мной! Сейчас я тебе найду и сало, и колбасу, и печень трески в масляной заливке.

Лукин, поднаторевший на грабежах немецких складов, махом отыскал большой промышленный холодильник, велел открыть его.

– Я туда не полезу, – ткнул он пальцем в висящие на крюках ряды замороженных говяжьих туш, – а ты иди, посмотри. В конце холодильника, справа на стеллажах будет колбаса в ящиках, а слева – сало в фанерных коробках. Или давай так, если я туда сам зайду, то вся колбаса будет моя, а ты под суд пойдешь за растрату. Согласен?

Складчик велел солдатам вынести продукты. Началась нудная процедура взвешивания.

– Сало свиное соленое, сверх нормы, в качестве «северного доппайка», по 25 граммов на человека, – Лукин оторвался от накладной, кончиком пальца отодвинул один из кусков сала в сторону. – Этот кусок что, с прошлого года остался? А чего оно такое желтое? Не, братец, сам такое сало жри, а мне нормальное давай.

Вновь зазвонил телефон. Начальник склада, заслышав властный голос, вытянулся по струнке.

– Так точно, товарищ генерал-майор! Никаких недоразумений нет, товарищ генерал-майор! Выдачу продовольствия по норме снабжения № 9 производим согласно представленной накладной. Есть, товарищ генерал-майор!

– Кто это? – насмешливо спросил Лукин.

– Заместитель начальника тыла флота. Голову пообещал оторвать, если ты жаловаться будешь.

– Какие культурные в службе снабжения начальники! Наши, разведчики, если психанут, то только матом разговаривают. Ладно, давай дальше. Консервы мясорастительные по 2 банки на рыло и по банке тушенки.

– Кашу какую будешь брать: гречневую или пшенную? Рисовой нет.

– Давай гречку, в ней мяса больше.

Совместный труд сближает даже врагов.

– Папиросы только казахские. Зато табак россыпью американский, качественный. Бери табак, не пожалеешь.

– Есть курительная бумага? Тогда давай так: треть папиросами, треть табаком, а остальное махоркой. Сахар какой у тебя?

– Могу рафинад дать, могу вместо сахара карамельки с повидлом предложить.

– Карамельки какие, «Дунькина радость»? Два кило давай, вместо сахара.

В склад вошел Зингер, увидел, что все в порядке, забрал со стола у старшины пачку папирос, дал какие-то пустячные указания и уехал.

– Ты вот очки надел, – назидательным тоном заметил Лукин, – а умным от этого не стал. Зачем ты папиросы на столе оставил? Понятно ведь, забежит какой-нибудь начальник и отберет.

– Тут ты не угадал, – усмехнулся складчик. – Это списанные в прошлом году папиросы. Специально для чужаков держим.

Расстались Лукин и начальник склада хорошими друзьями. В знак особого расположения тыловик из личных запасов презентовал новому знакомому бутылку армянского коньяка, положенного только генералам и адмиралам.

* * *

В качестве наглядного образца экипировки разведчика Лоскутов решил избрать рядового Гагина: 19 лет, вес 68 кг, рост 174 см, средней комплекции. В отдельной просторной палатке, в окружении отобранных в отряд «Посох» бойцов, начался процесс сбора разведчика в рейд.

Перво-наперво наголо остриженного и помытого в бане Гагина переодели из морской формы в армейскую.

– Вы теперь не морские пехотинцы, а разведчики, – разъяснил свое решение краснофлотцам Лоскутов. – А посему: бушлаты, бескозырки и тельняшки сдать!

– Неужто пилотки надевать придется? – огорчились бойцы. – Срамота!

– Согласен, пилотка – это самый уродливый головной убор, который придумало человечество. Но все солдаты в них ходят, а значит, и вы походите.

Итак, Гагин был переодет в полевую форму солдата Красной армии: гимнастерка, пилотка, галифе, сапоги. Вместо обычного армейского вещмешка ему выдали объемный ранец, дизайн которого скопировали с немецкого аналога. На дно ранца поместили неприкосновенный запас продовольствия – стандартный сухой паек на 3 суток: 6 банок каши и банку тушенки.

– Принцип «тройки» знаете? – обратился к бойцам Лукин. – Норма мясных консервов на человека – 113 граммов в сутки. В банке американской тушенки – 339 граммов. В обед раскрываете одну банку на троих. На «тройки», я думаю, разобьетесь самостоятельно.

Между консервами и спинкой ранца уложили запасные портянки и пару нательного белья. Котелок Гагину выдали немецкого образца: овальной формы, с крышкой, которую можно использовать как тарелку под кашу. Внутрь котелка помещались железная кружка, соль и сахар. Из гигиенических принадлежностей в ранец уложили холщовое полотенце. Два куска мыла, кремень и чистящие приспособления для оружия Гагин разложил по наружным карманам ранца.

Об остальных предметах гигиены, которыми бойцы привыкли пользоваться в казарменной жизни, Лоскутов сказал:

– Поверьте моему партизанскому опыту – зубной порошок в рейде совершенно бесполезная вещь: то некогда зубы чистить, то негде, то воды нет. Проще рот после еды чаще полоскать да кору черемухи жевать. Бритвенные принадлежности я бы брать не советовал: щетину можно и ножницами обкорнать, а воду греть специально на бритье я никому не позволю.

Около котелка в ранце уложили две водонепроницаемые коробки. В первой – «аварийный комплект»: спички, сухое горючее, увеличительное стекло для разжигания костра, моток лески с рыболовными крючками и грузилами. Во второй – полевая аптечка.

На самый верх ранца поместили сухари, галеты и кисет с табаком.

Объемный ранец получился полупустым, по весу всего килограммов 5, но это было только начало.

Покончив с поклажей, взялись за экипировку Гагина. На поясной ремень ему закрепили два подсумка на три секторных магазина к автомату ППШ, подсумок для трех гранат Ф-1, саперную лопатку в чехле и штык-нож.

Потрогав ремень, весивший со снаряжением более 6 кг, Гагин поморщился:

– Неудобно нести будет, тяжело. Не согнуться, ни сесть, со всех сторон что-то подвешено.

– Понятно. Один подсумок с патронами перекладывай в ранец. Лопатку на спину сдвигай.

Разобравшись с поясом, Гагин через левое плечо надел продуктовую сумку, а через правое фляжку с водой. Накинул на плечи ранец, взял в руки автомат.

– Вставай на весы, – скомандовал Лоскутов. – Сколько получилось? 18 кг? Нормально. Еще пяток килограммов дополнительной поклажи возьмешь. Кто у нас Гагин по расписанию?

– Автоматчик, – доложил Коломиец.

– Добавьте ему в ранец патронов и противопехотную мину. Примерно килограмм оставьте под продукты. Всего расчетный боец должен нести 25 кг с оружием и амуницией.

– Радуйся, Гагин, – похлопал его по ранцу Лукин. – Мы тебе карманы в галифе под личные вещи оставили. Можешь расческу туда положить.

Бойцы захохотали:

– Томик Пушкина с собой возьми, который ты в роте читал! Подушку, подушку, Серега, в сидор запихай, все спать удобнее будет! Да не подушку, а подружку! На загривок ее посадишь, она тебе в пути песни петь будет.

Ранее отобранные в отряд разведчики участие в общем сборе не принимали. Каждый из них прибыл в полевой лагерь уже полностью экипированным. Всеобщее удивление среди бойцов и командиров вызвали Чук и Гек, прихватившие с собой компактные луки и колчаны со стрелами.

– Это что за оружие каменного века? – тыкали в них пальцем десантники. – Вот повоюем, мать его!

Чук и Гек добродушно улыбались, никому ничего не комментируя. Конец зубоскальству положил Монгол. Одного его взгляда хватило, чтобы все разошлись по своим делам. Рейдовика в отряде побаивались.

Пока Лоскутов занимался подготовкой отряда, в штабной палатке раз за разом названивал телефон:

– Генерал спрашивает, отбор провели? Амуницию получили? Продукты завезли? Боевое расписание подготовили? Передайте пофамильный список отобранных краснофлотцев. Передайте список, кого отсеяли. Кто назначен командиром взвода обеспечения? Продиктуйте фамилии коммунистов, зачисленных в отряд, номера их партбилетов и должности, на которые они назначены….

Со всей этой галиматьей Лоскутов поручил разбираться Кабо. Судя по ее общению со штабными клерками, ненормативной лексикой владела она в совершенстве.

После индивидуальной экипировки наступила очередь отрядного имущества: продуктов питания, боеприпасов, мин, шанцевого инструмента, палаток, приборов наблюдения, медикаментов. Все отрядное имущество распределили в шесть прочных ящиков с ручками, как у носилок. По плану Лоскутова ящики должны были нести бойцы взвода обеспечения, меняясь по мере усталости. Остальные члены отряда, кроме командиров, передового дозора и арьергарда, должны были прикрывать их в пути.

– Чую, растянемся, как караван в пустыне, – осмотрев объем груза, резюмировал Николай Егорович.

– Ничего, прорвемся! – Лукин был настроен оптимистично. – Главное, чтобы ничего не забыть. А то вот у меня до войны был случай…

– На корабле расскажешь. Солдатам на сегодня отдых. Я в город. Коломиец за старшего.

Глава 24

Рано утром 26 апреля штурмовые роты, отобранные из 106-го разведывательного отряда, погрузились на десантные корабли и в сопровождении сторожевиков двинулись из Кольского залива. Отойдя от берега за пределы видимости, корабли повернули на восток, в сторону, противоположную вражескому побережью. Через четыре дня они отшвартовались в Архангельске.

Проводив мнимый десант, полковник Колесников еле успел на расширенное заседание штаба по проведению операции «Посох». Докладывал Лоскутов.

– Поименный список отряда мной представлен. Докладываю структуру отряда, которую прошу утвердить. Руководство отряда, офицеры: командир, заместитель, замполит, инженер-разведчик, военврач. Сержантский состав: старшина отряда, радист и шифровальщик. Среди офицеров коммунистов трое. Среди сержантов коммунистов нет, один член ВЛКСМ.

Группа обеспечения: сапер, повар, три разведчика-наблюдателя и снайпер – все рядового и сержантского состава. Коммунистов нет. Комсомольцев два человека.

Взвод огневого прикрытия: командир – офицер, член ВЛКСМ. Состав взвода: три отделения по 8 человек. В каждом отделении пулеметчик, помощник пулеметчика, три автоматчика и три бойца, вооруженных винтовками.

Всего в отряде 39 человек. Членов ВКП(б) – 7, комсомольцев – 11 человек.

– Я утверждаю структуру и список отряда, – Морозов подписал штатное расписание.

– Нет, нет, товарищи, так дело не пойдет, – поднялся со своего места Рогожин. – Товарищ генерал, у нас получается численность комсомольцев и членов партии в отряде менее 50 %. Что же это, мы направляем людей на ответственнейшее задание, а партийно-комсомольская прослойка среди них – раз, два и обчелся?

– Николай Сергеевич, – сказал Морозов, – партийная работа – это ваша епархия, вы ею и занимайтесь.

– Зингер! – поднял помощника Рогожин. – Поезжай в отряд и сегодня же прими в ВЛКСМ не менее десяти бойцов подходящего возраста.

– А как быть с комсомольскими билетами, где фотографии брать?

– Зингер, не надо искать сложностей там, где их нет. Комсомольские билеты вручим после рейда, в торжественной обстановке.

– Еще вопросы есть? – спросил Морозов. – Если вопросов нет, то всех офицеров отряда «Посох» я жду у себя на инструктаж в 14.00. Совещание окончено. Все свободны.

Пока Николай Егорович был в штабе, Монгол развлекал офицеров в полевом лагере.

– Сейчас я покажу вам, что такое эволюция Дарвина и в чем ее недостатки, – рейдовик указал на дерево, усеянное воронами. – Попробуйте подстрелить любую птицу на дереве.

– Чего проще, – лейтенант Коломиец достал пистолет, вскинул вверх, но выстрелить не успел – вороны с презрительным карканьем разлетелись.

– Подожди, сейчас я попробую, – сказала Кабо.

Она дождалась, пока вороны снова рассядутся на березе, украдкой от птиц достала пистолет. Результат получился аналогичный. Не успела Кабо вскинуть оружие, как вороны улетели.

– А если из винтовки попробовать? – предложил Боков, врач отряда.

– Бесполезно. Вороны чувствуют оружие.

Боков подозвал бойца с винтовкой, поупражнялся в прицеливании по дереву. Всякий раз, как только он наводил ствол на ворон, они улетали. Коломиец вместо винтовки прицеливался черенком лопаты. Птицы на деревяшку не реагировали.

– Чук, иди сюда, – подозвал Монгол следопыта с луком. – В прошлый раз вы высмеяли «оружие каменного века», а теперь убедитесь в его эффективности. Чук, подбей ворону.

– Какую, Салихэ?

– Пусть подстрелит вон ту, что сидит самая крайняя слева, – попросила Кабо.

Чук натянул лук, прицелился. Вороны, свесив головы вниз, с интересом наблюдали за его действиями. Они поняли, что люди оказались хитрее их только тогда, когда заказанная Кабо ворона кубарем слетела с ветки, пробитая стрелой.

– Однако тут глупые птицы живут, – сказал Чук. – У нас бы уже улетели.

– Иди, занимайся своими делами, – отправил его рейдовик.

Вороны, покружив над лагерем, вновь уселись на дерево, высматривая, чем бы поживиться с кухни. Бродячая собака, прибившаяся к отряду, отыскала убитую птицу и убежала с ней в кусты. Чук догнал собаку, отобрал добычу, вытащил стрелу.

– Пригодится, однако, – сказал он собаке. – Вставлю новые перья, снова стрелять буду.

Между тем Монгол продолжал лекцию об эволюции.

– Вороны, самые умные птицы на свете, научились распознавать огнестрельное оружие в руках у человека, но разучились бояться летящей стрелы. Отсюда мораль: не уподобляйтесь воронам – не смейтесь, где не смешно.

Когда все разошлись, Кабо спросила у рейдовика:

– Я уже в который раз слышу, что они называют тебя Салихэ. Это что, твое настоящее имя?

– Так меня звали до призыва в армию. На русский язык, с некоторой натяжкой, «Салихэ» можно перевести как «сын вождя».

– Понятно, вождь у нас один, и ты ему не родня. Теперь скажи, Монгол, а ты-то из лука стрелять умеешь?

– Нет конечно же. Стрельбе из лука обучают с пеленок. Зато я умею вот так!

Он неожиданно выхватил пистолет и, не целясь, выстрелил по дереву. Две вороны рухнули.

– Впечатляет! – восхитилась Кабо.

Инструктаж офицерского состава отдельного разведывательного отряда «Посох» много времени не занял. Генерал Морозов, выслушав доклад Лоскутова, коротко переговорил с каждым офицером и направил всех в распоряжение Рогожина.

– Товарищи, в 18.00 всех вас жду на концерте русской народной песни в актовом зале штаба флота. Товарищи, явка обязательна. Попрошу никого не опаздывать.

– Товарищ полковник, – взмолился Монгол, – пожалуйста, освободите меня от концерта.

– Это почему же? Чем ты лучше остальных? – нахмурился Рогожин. Ему не понравилось, что кто-то смеет увиливать от организованного им культурно-массового мероприятия.

– Товарищ полковник, я же не русский, я в вашем народном творчестве ничего не понимаю. Вот если бы вместо русских песен послушать горловое пение, то я бы с удовольствием.

– Что-что «с удовольствием»? – заинтересовался политработник. – Горловое пение? Это что такое?

Монгол задрал голову и издал горлом хрипяще-булькающие звуки, словно в него заливали воду и душили одновременно.

– И это пение такое? – удивленно поднял брови полковник.

– Это старинная тунгусская песня, как парень едет в соседнее стойбище знакомиться с родителями невесты. Я бы еще спел, но у меня не очень-то получается. Звук при горловом пении должен из живота идти, а у меня он откуда-то отсюда идет, – Монгол показал на ямку между ключицами.

Единственный человек, который с легкостью бы разоблачил Монгола, был генерал Морозов, но он работал в своем кабинете и не слышал той ахинеи, что нес рейдовик.

– Пожалуй, тебе и вправду будет скучно на концерте русского народного творчества. Иди, я даю тебе увольнительную до отбоя.

Проходя мимо Лоскутова, рейдовик одними губами шепнул: «Утром приду».

– Товарищ полковник, я тоже не хочу идти на концерт, – сказал Лоскутов.

– Так, все свободны! – разогнал офицеров Рогожин.

Лоскутов остался.

– Товарищ полковник, я не хочу на концерт.

– А тебе-то чего русские народные песни не нравятся?

– Да ну их, нуднятина одна. «Ой, бородушка кудрява, а головушка кучерява!». Меня от этого лубка блевать тянет.

Николай Егорович понимал, что он дерзит, но ничего не мог с собой поделать. Кокошники, накладные косы, наведенный свеклой румянец и песни о березке в поле он считал издевательством над современным русским человеком. Спрашивается, кто-нибудь видел женщину, которая в быту носит кокошник? Никто. А с чего тогда решили, что кокошник – это истинно русский головной убор? Ах, в древности так ходили, при царе Горохе… Так ведь в древности еще и шкуры звериные носили, но никто же не говорит, что невыделанная козья шкура через плечо – это истинно русский наряд.

– Значит, так, – повеселел полковник, – если на концерте тебя затошнит, то выйдешь, поблюешь и вернешься назад. Понял? Не мне тебя учить, что на войне надо любить и ценить маленькие радости жизни: глоток водки, прикосновение руки красивой девушки, задушевную песню. Придешь на концерт и будешь, как все, хлопать в ладоши. Понял?

Переходить грань дозволенного Николай Егорович не собирался. На концерт, так на концерт.

В актовом зале рядом с Лоскутовым сел Васьков. Когда на сцену вышел девичий хор ансамбля песни и пляски Северного флота, Васьков прошептал:

– Выбирай любую из второго ряда.

– Ты чего, серьезно?

– На первый ряд не смотри и вопросов о них не задавай. Второй ряд, капитан, второй.

– Светленькую, ближе к правому краю можно?

– Сейчас хор закончит свое выступление. Спускайся на проходную, она будет ждать тебя там, – Васьков пригнувшись, чтобы никому не мешать, юркнул в запасной выход.

Лоскутов совершенно по-новому посмотрел на симпатичных девушек в военной форме, и русские народные песни предстали ему с другой, приятной и неизведанной стороны. Как он был не прав, отказываясь от концерта! Как душевно звучит: «По муромской дорожке стояли три сосны. Прощался со мной милый до будущей весны»!

Николай Егорович улыбнулся девушке. Она, перехватив его взгляд, понимающе улыбнулась в ответ.

Мать его, как жить-то хорошо на свете, когда тебе улыбается красавица из второго ряда!

* * *

В крохотной комнатушке офицерского барака учебного батальона завывая, как по покойнику, рыдала хозяйская дочка. Рейдовику это надоело, и он прикрикнул:

– Прекрати скулить! Все будет так, как я сказал. Вернусь живым, женюсь на тебе. Если нет – найдешь другого.

– Я не хочу-у-у другого, я не хочу-у-у никого, кроме тебя! – выла девчонка.

– Так-с, – Монгол выложил на стол жестяную коробку из-под леденцов, – здесь все деньги, что у меня есть. На первое время вам должно хватить.

– Мне не надо твоих денег!

– Все, мне это надоело, я пошел.

Монгол не успел сделать и шага, как девчонка бросилась ему в ноги, обхватила колени.

– Не уходи, прошу тебя, не уходи!

Он поднял ее, поцеловал в соленые от слез губы.

– Успокойся, милая. Не оплакивай меня заранее. Я живучий, им меня не одолеть.

– Ага, живучий! А вдруг этот Отец волков на тебя сзади нападет?

– Плевал я на Отца волков. Главное, чтобы немцы не убили… Так, что еще? Продаттестат я на вас перевел, зарплату в конце месяца мать получит. Если меня долго не будет, замуж выходить не спеши, подожди с полгодика.

Девчонка вновь зарыдала.

– Что с ней? – перешептывались жильцы в коридоре.

– Монгола в другую часть переводят, – сказала «все знающая» тетка из соседнего барака.

Глава 25

Утром Лоскутов инспектировал корабль – грузопассажирский теплоход «Дмитрий Ульянов». Казалось бы, чего в этом такого? Пройдись с умным видом по сухогрузу, познакомься с капитаном, осмотри каюты… Кому как. Для Николая Егоровича это было целое событие.

С детства Коля Лоскутов грезил морем, дальними путешествиями, неведомыми странами. С возрастом в его фантазиях стали появляться роскошные красавицы, застолья в кругу друзей на палубе пиратского брига. Сокровища, найдя которые он был бы навсегда избавлен от предстоящего труда на мебельной фабрике, где работали мать и отец.

Сколько парусников нарисовал на досуге Коля Лоскутов – не счесть. А сколько подзатыльников он получил от отца, когда вместо домашнего задания рисовал карты островов, на которых будут происходить главные события его жизни!

И вот в возрасте 37 лет Николай Егорович впервые ступил на палубу настоящего корабля, на котором ему предстояло долгое, полное опасностей путешествие по северным морям. Ступил, и приветственный салют из пушек не грянул; старпом не отрапортовал ему, что команда построена и ждет приказа отдать швартовы. Не случилось ничего, о чем он так мечтал в детстве.

– Товарищ Ивашин, – обратился Лоскутов к встречавшему его вахтенному офицеру, – я знаком с устройством судна только теоретически. Поручите кому-нибудь провести для меня ознакомительную экскурсию по кораблю, а сами занимайтесь своими делами.

* * *

После обеда в полевой лагерь приехали начальник штаба и парторг 97-го полка морской пехоты. Начальнику штаба все члены разведотряда сдали на хранение награды, документы и личные вещи. Секретарь парторганизации полка принял партийные и комсомольские билеты.

До вечера у бойцов оставалось свободное время. Большинство посвятило его написанию писем.

Письмо домой было единственным способом сообщить родным о своем состоянии здоровья и местонахождении, о продвижении по службе или ранении. Письмо приходилось писать аккуратно, в расчете на военную цензуру. Никаких патриотических лозунгов в частных письмах не писали – берегли драгоценную бумагу и время. Публикуемые в газетах «письма с фронта», полные боевого задора и показной ненависти к врагу, составляли штатные корреспонденты военных газет. Солдаты больше писали о чувствах. Вспоминали приятные моменты в жизни. Давали указания женам о ведении хозяйства и воспитании детей.

В 20.00 в лагерь приехал генерал Морозов. Проведя формальный строевой смотр, генерал отдал боевой приказ на проведение разведывательной операции «Посох». Следом за ним выступил Рогожин.

– Я зачитаю вам отрывки из письма немецкой домохозяйки фрау Марты своему мужу на фронт, – полковник развернул лист бумаги и стал читать. Со стороны могло показаться, что Рогожин читает то самое письмо, что немка написала мужу.

– Детская шубка, которую ты прислал из России, оказалась запачкана кровью. Я ходила в химчистку, но они сказали, что засохшая человеческая кровь очень плохо удаляется с меха. Мне пришлось доплатить за специальный реагент 20 марок, но зато теперь шубка как новенькая. В другой раз, когда будешь забирать у русских варваров теплые вещи, будь поаккуратнее, постарайся не пачкать их в крови.

Рогожин разорвал письмо и выбросил клочки перед собой.

– Эту тварь не волнует, что ее муж вначале убил ребенка, а уж потом снял с него, с мертвого, одежду. Она, эта фрау Марта, живет в сытости и волнуется только о том, как бы вновь не пришлось переплачивать за химчистку. Мы имеем сведения, что немцы пытаются создать оружие, основанное на новых физических принципах. Такое оружие, которое позволит надежно прикрыть их города от бомбардировок. Ваш долг – разведать все об этом оружии, чтобы наши бомбардировщики смогли сбросить на голову этой фрау Марты наш смертоносный советский привет.

В первый раз Лоскутов слышал текст этого письма еще на Волховском фронте. В зависимости от поставленных задач менялся резюмирующий призыв. Обычно замполиты призывали убить мужа фрау Марты, чтобы она вместо детской шубки получила похоронку. Но замысел с заменой мужа на саму кровожадную фрау тоже был неплох.

В 22 часа Лоскутов приказал грузиться в автомобили.

Прощаясь, генерал Морозов показал Николаю Егоровичу майорские погоны.

– Вернешься, наденешь. Приказ о присвоении тебе очередного звания уже подписан.

– Я постараюсь оправдать ваше доверие, товарищ генерал, – мысленно Лоскутов был уже в пути. Известие о повышении в знании он воспринял как событие, которое не имеет к его нынешней действительности никакого отношения. Какая разница, кем он сойдет на норвежский берег: капитаном, майором или полковником? Если суждено погибнуть, то пуле ведь без разницы, какие погоны носит жертва. А если ему удастся вернуться живым, то это само по себе будет такой наградой, по сравнению с которой меркнут все звания и ордена.

В порту грузовики с десантниками, не останавливаясь для досмотра на КПП, один за другим подъезжали прямо к теплоходу. Едва грузовик останавливался, как разведчики горохом высыпались из кузова и, подхватив ранцы, бегом поднимались по трапу на борт. Лоскутов зашел на корабль последним. В порту его никто не провожал. По его бойцам никто в Мурманске не плакал. Операцию по отправке отряда удалось провести незаметно.

Ах да, одна девчонка в городе все-таки плакала. Но об этом знал только Монгол.

Часть вторая

На чужой земле

Глава 1

– Товарищ Лоскутов, что у вас судно рыскает, как собака, которая потеряла след? Ты что, не видишь корму впереди идущего корабля? Прямее держи курс, прямее! Да что ты заваливаешься, мать твою! – вахтенный офицер отстранил Лоскутова от штурвала, двумя уверенными движениями выровнял сухогруз. – На сегодня все. Васильев, к штурвалу!

Николай Егорович, взмокший после урока судовождения, отошел в сторону. Самостоятельное управление судном никак не давалось ему: теплоход, ведомый Лоскутовым, так и норовил выбиться из кильватерного строя конвоя и пойти в одиночное плавание.

– Стоять за штурвалом только с виду просто, – сказал вахтенный офицер. – А на деле, как берешься ровный курс держать, так судно гулять начинает. Тут, Николай Егорович, не сноровка нужна, а чувство. Корабль чувствовать надо, тогда он тебя слушаться будет.

Лоскутов согласно кивнул: куда ему, сугубо сухопутному человеку, за полчаса научиться управлять теплоходом! Но в душе он был доволен собой. Сбылись его детские мечты: он постоял за штурвалом настоящего корабля и вел судно не где-нибудь, а в беспокойной Северной Атлантике.

Николай Егорович закурил, взял бинокль у вахтенного, осмотрел конвой: спереди и сзади от него шли английские, американские и советские сухогрузы. Слева бойко прыгал на волнах противолодочный миноносец. Справа угадывался силуэт авианосца.

«Если бы кто-то месяц назад сказал мне, что я буду в открытом море рассматривать авианосец, я бы ни за что не поверил. Обалдеть просто, все как во сне: море, военные корабли, я в ходовой рубке… А с другой стороны – ну и что? Увидел настоящий авианосец – и что с того, мир перевернулся, что ли? Ничего не изменилось. Как я был командиром рейдовой группы, так им и остался».

* * *

После обеда десантники и свободные от вахты матросы собрались в большой просторной каюте, переоборудованной под ленинскую комнату. Соседнюю каюту занимали Лоскутов и Монгол. Благодаря сквозной вентиляции разговоры в ленинской комнате были хорошо слышны в соседних каютах.

– Да нет такой нации! – донесся до Николая Егоровича голос Мазура. Заинтересовавшись спором, он залез на второй ярус, прислушался.

– Вот смотри, – продолжал бывший боцман, – чем хохлы в быту отличаются от нас? Ничем.

– Сало едят, борщ кушают, горилку пьют, – смехом вставил кто-то.

– А ты что, сало не ешь? Тогда мне свою пайку отдай. Я хоть не хохол, а сало уважаю!

– Тихо! – прикрикнул Мазур. – Коли в быту от нас украинцы не отличаются, то остается различие в языке. Тут вся суть. Украинского языка не существует.

– Это почему?

– Потому, что всякий язык – это прежде всего крепкое слово! Если есть в языке свои ядреные слова, то и язык есть. А если нет, то это не отдельный язык, а наречие того языка, у которого ты позаимствовал матершинные слова. Теперь понятно?

– Мудрено загнул как-то. На примере можешь объяснить?

– Могу. Чук, иди сюда. Скажи, как на твоем языке будет «ети твою мать»?

– У нас, однако, про мать нету. У нас так про старую собаку говорят.

– Давай про собаку, все равно никто ничего не поймет.

Чук в полнейшей тишине произнес короткую фразу на тунгусском.

– Вот видишь! – вскричал Мазур. – Видишь? Ты хоть слово понял? И я ни черта не понял. А не поняли мы его потому, как он говорит на своем языке, следовательно, он нерусский. А теперь скажи, если хохлу кирпичом по ноге звиздануть, то на каком языке он твою матушку помянет? На русском. Отсюда мораль – украинского языка не существует, такой нации, как украинец, нет.

– А как же западные украинцы? – возразил кто-то. – Они когда на своем языке быстро говорят, то ни слова не поймешь.

– И понимать ничего не надо, – раздался голос Кабо. – С развитием социализма языковые преграды между людьми будут устранены и так называемые «национальные» языки отойдут в прошлое. Раньше считалось, что единым языком при социализме будет эсперанто, но с середины 1920-х годов партия приняла решение считать языком межнационального общения русский язык.

– Товарищ Кабо, – оживились краснофлотцы, – а когда немцев победим, то и они будут по-нашему говорить? Все нации будут русский язык учить?

– Хватит болтать! – прервала начавшийся балаган Кабо. – Достали конспекты и запишем тему сегодняшнего занятия: «Закономерное стирание различий между городом и деревней как следствие развития социалистических отношений на селе». Чук, Иванов, Грин! Если вы неграмотные, то это не значит, что вы должны сидеть сложа руки. Гагин, раздай им по листу бумаги, пусть переписывают буквы с плаката.

В конце лекции десантник Иванов, прикидываясь простачком, спросил:

– Товарищ Кабо, скажите, а после победы коммунизма женщины будут больше на вас похожи или на здешнюю повариху?

В ленинской комнате все замерли, ожидая ответа, но для Кабо такие вопросы были не впервой.

– Главное, Иванов, – веско сказала она, – чтобы мужчины на тебя похожими не были, а то никакой коммунизм не построим. Всем встать. Смирно! Занятия окончены.

Поварихи на теплоходе не было, а была камбузная рабочая Глафира Короткова, высокая крепкая женщина лет сорока. Как понял Лоскутов, она доводилась родственницей капитану сухогруза и была в плавании уже не в первый раз.

С прогулки по палубе в каюту вернулся Монгол.

– Я уже в который раз убеждаюсь, что кличку себе надо выбирать самому. Ты представляешь, солдаты придумали Геку новое имя – теперь он Геккон.

– Гек не обиделся?

– Да нет. Я сказал ему, что «геккон» в переводе с латинского значит «маленький злобный змей». Вполне нормальное имя с тунгусской точки зрения. Вот Серапион – имя не очень…

Лоскутов обернулся на Монгола, но тот уже крепко спал, вытянувшись на шконке.

Глава 2

При рождении Монгола назвали Серапионом. На столь тяжелом имени, не имеющем уменьшительно-ласкательной формы, настоял его отец, желчный мстительный человек.

Шли годы. Мальчишка рос, отец ушел к другой, мать сошлась с плотогоном из соседнего района. В 10 лет Серапион заблудился в лесу. Поняв, что засветло ему не удастся найти обратную дорогу, мальчик набросал в яму у корней старой сосны лапника и уснул.

Среди ночи он проснулся. Стало холодно и страшно: ночной лес был полон зловещих звуков. Казалось, что из темноты за ним кто-то наблюдает, готовится напасть. Серапион нащупал палку, которую загодя положил рядом с собой.

– Просто так я не дамся, – прошептал он.

– Палка не поможет тебе, – сказал незнакомый голос.

Мальчик приподнялся из ямы. Осмотрелся. Никого вокруг не было.

– Ты кто? – спросил Серапион. – Где ты прячешься?

– Я дух Леса, – мальчик отчетливо услышал, как в лесу зашуршали листья на деревьях, словно кто-то огромный, гораздо больше колхозного быка, ломая ветки, из чащи шел к нему.

– Я везде и нигде, – шуршание листьев прекратилось. – Почувствуй меня!

Невидимая теплая ладонь прикоснулась к щеке Серапиона.

– Ты бог, о котором говорят в церкви? – с надеждой спросил мальчик. – Ты поможешь мне выбраться отсюда?

– Я не бог, – ответил голос совсем близко. – Это я заплутал тебя в лесу. Без меня ты бы уже давно вышел к деревне.

– Зачем ты это сделал? – Серапион совсем не боялся духа Леса. Почему? Сам не знал.

– Сейчас ты уснешь, и во сне мой проводник приведет тебя в одно место. Ты должен запомнить это место на всю жизнь, пока не свершится то, что должно свершиться.

– Ты еще придешь ко мне? – с надеждой спросил Серапион.

– Приду, когда наступит время. А сейчас погружайся. Погружайся. Спи и ничего не бойся. Я буду с тобой до самого пробуждения. Погружайся в сон. Погружайся. Погружайся…

Теплое дыхание духа Леса усыпило Серапиона. Но он не уснул, а погрузился в сон, погрузился, как вошел в другой мир.

В другом мире он очутился на лесной тропинке. Сквозь кроны деревьев пробивалось дневное солнце. Дул легкий ветерок, пели птицы. Не успел Серапион опомниться, как к нему подбежала серая белка с рыжим хвостом. Белка ловко забралась к нему на плечо и сказала:

– Я буду показывать тебе дорогу. Сейчас иди прямо по тропинке и никуда не сворачивай.

По пути им встретилась огромная одинокая гора, вершина которой была покрыта снегом. У подножия горы сновали силуэты прозрачных людей.

– Кто это? – спросил мальчик.

– Это души умерших тунгусов собрались у священной горы Актау. В день летнего солнцестояния они вознесутся на небо и начнут свой долгий путь к звездам.

К вечеру они подошли к поросшему лесом горному хребту, по извилистой узкой тропинке забрались на пологое плато у обрывистого края скалы. Мальчик осмотрелся. С трех сторон плато окружал густой мрачный лес, с одной стороны – неприступная скала с широкой белой кварцевой прожилкой.

– Какое мрачное место! – воскликнул Серапион. – Эта поляна похожа на ловушку.

– Я не знаю, на что это похоже. Мое дело было привести тебя сюда. Пока!

Белка прыгнула на землю, но Серапион поймал ее за шкирку.

– Признавайся, зачем ты меня сюда привела! – встряхнул он зверька.

– Откуда я знаю зачем! – заверещала белка, перебирая в воздухе лапками. – Мне дух Леса велел тебя сюда привести, я привела. Отпусти меня, изверг! Я-то тебе ничего плохого не сделала!

Мальчик опустил белку на землю и проснулся. Вокруг него стояли охотники. Он проспал трое суток. Земля вокруг него была истоптана волчьими следами, но сам он был цел и невредим.

Целый год Серапион ни с кем не разговаривал. Такова была воля духа Леса. В деревне же решили, что мальчишка онемел от страха.

Через год его повезли в кочевое тунгусское племя, где, по слухам, шаман мог излечить от немоты. Выслушав просьбу русских, шаман нисколько не удивился. Он попросил всех покинуть чум и оставить его с мальчиком наедине.

– Ты наших кровей, – доверительно сказал он Серапиону. – С тобой разговаривал дух Леса. Серая белка водила тебя к скале с белой полосой. Ты видел священную гору Актау.

Серапион согласно кивнул.

– Дух Леса велел передать тебе: «Быть может, через много лет, а может, завтра на твоем пути встретится Отец волков, порождение злобных потусторонних сил. Он предстанет перед тобой в образе зверя, а может быть, человека, а может быть, змеи или огнедышащего дракона. В каком бы обличьи не появится перед тобой Отец волков, он придет, чтобы убить тебя».

Мальчик помолчал. Поднялся на ноги.

– А что должно произойти на поляне у скалы с белой полосой? – произнес он первую фразу за год.

– Я не знаю. Дух Леса ничего мне об этом не говорил.

Серапион пошел на выход, откинул полу у чума, постоял в проеме, обернулся и, глядя шаману в глаза, сказал:

– Это я убью Отца волков, кем бы он ни был – зверем или человеком.

Дальше Серапион твердо знал, что ему надо делать. Проходя мимо русских мужиков, привезших его в стойбище, он отрывисто бросил:

– Возвращайтесь без меня. Я остаюсь в племени.

– Чего, чего? – Андрей, дядя Серапиона, рванул за ним, но другие мужики удержали его за одежду.

– Дурак! Глаза разуй, посмотри вокруг: мы живыми из стойбища не выйдем!

Мужчины племени, до выхода мальчика от шамана занимавшиеся своими делами, как по команде достали из чумов ружья, луки со стрелами и встали на пути между Серапионом и русскими.

– Андрей, если ты сейчас за мальчишкой шагнешь, они перебьют нас, как куропаток, откочуют на север, и шито-крыто: ни следов, ни могилы, ни шиша! Сгинули в тайге, пропали без вести. Поехали назад, Андрей! Еще не хватало за этого выродка жизни лишиться.

– А что я его матери скажу?

– Не хрен было шляться с кем попало! Родила черт знает от кого, вот он и вернулся к своим, к узкоглазым. Поехали, мужики, он тут без нас не пропадет!

Серапион, не оглядываясь на односельчан, подошел к вождю племени, почтительно поклонился.

– Вождь, я хочу остаться в стойбище. Укажи чум, где я буду жить, и отца, чьим сыном я стану.

– Ты будешь жить в моей семье, Салихэ.

В августе 1923 года, в возрасте 13 лет, Салихэ решил, что ему надо перебраться назад к русским, но не в родную деревню, а в большой город. Например, в Иркутск, где он был в детстве.

Выбрав подходящий момент, он сказал вождю, что дух Леса велел ему покинуть стойбище. Спорить с волей духов никто не стал.

В городе Салихэ попал в дурную компанию, или, проще говоря, в воровскую шайку, промышлявшую на базарах и вокзале. При знакомстве с ворами мальчик не знал, как ему называть себя: имя Серапион он считал издевкой, а тунгусское имя среди русских не годилось. Тунгусы считались дикой отсталой нацией. Решение пришло само собой. Кто-то назвал его Монголом, так и повелось.

За время, проведенное среди воров, Монгол научился мастерски лазать по карманам и подрезать багаж. Он был удачлив и редко попадал в милицию. Друзей среди карманников Монгол не имел.

Осенью 1924 года откуда-то с Дальнего Востока в Иркутск приехал авторитетный уголовник Вова-клык. За 20 лет, проведенных то в царских, то в советских тюрьмах и лагерях, Клык отвык от женского общества и пристрастился к однополой любви. Поселившись в частном доме на окраине города, Вова стал по одному зазывать к себе «на беседу» понравившихся пацанов. Дошла очередь и до Монгола, но он вместо воровского притона пошел в милицию, где заявил, что завязал с преступной жизнью и хотел бы начать учиться и работать.

– Ничего у тебя в Иркутске не получится, – сказал ему начальник транспортной милиции. – Без крови воры тебя из своей шайки не выпустят. Поймают где-нибудь в подворотне и прирежут. Тебе надо скрыться на время. Пойдешь в геологическую экспедицию разнорабочим?

Монгол согласился и на год ушел в тайгу искать уголь и руду для молодой советской республики. Перед отъездом ему, как рабочему человеку, выдали первый в жизни документ – свидетельство о рождении. Метрику выписывали со слов Монгола. Себя он решил впредь именовать Салихэ Серапионовичем Белкиным, но при знакомстве всегда представлялся: «Монгол».

После геологической экспедиции Монгол обосновался в Красноярске, но вскоре спокойная, размеренная жизнь наскучила ему, и он ушел в составе экспедиции Леонида Кулика искать Тунгусский метеорит. В 1931 году Монгол написал заявление и был зачислен добровольцем в РККА.

Глава 3

Осунувшийся и побледневший от морской болезни Игорь Якушев, как мог, объяснял Лоскутову принцип действия оружия, основанного на электромагнитном излучении. Николай Егорович делал вид, что все понимал.

– Лейтенант, – устав от нудной лекции, предложил Лоскутов, – давай оставим в стороне все технические подробности. Скажи лучше: каково будет воздействие лучей Теслы на человека?

– Если навести лучи на голого человека, то ему ничего не будет. Если человека поместить в металлический короб, то у него закипит кровь, и он сварится изнутри. При наведении лучей на солдата в полной экипировке у него закипит вода во фляжке, и от испарения конденсата нагреется автомат или винтовка. Патронам, обуви, одежде – ничего не будет. Вы запомните простой принцип: электромагнитная индукция возникает только внутри металлического контура. Нет контура – нет индукции.

– Каково будет воздействие лучей на танк, автомобиль, корабль?

– Танк, через гусеницы, всегда заземлен на массу. Энергия, сформировавшаяся вокруг корпуса танка, тут же уйдет в землю. Автомобиль от излучения взорвется. Для корабля индукция опасности не представляет.

– Как будут выглядеть передатчики излучения?

– Как большие тарелки со штырем посередине. Расстояние между ними не менее 6–7 километров.

– Якушев, теперь запоминай все, что я скажу. Твое место в походном строю около Лукина. Если начнется стрельба, то падай на землю и не поднимай головы до тех пор, пока все не стихнет. Из маршевой колонны отлучаться запрещаю. Запомни: если убьют меня, Монгола или еще кого-то, то нас можно заменить. Тебя менять некем.

После обеда Лоскутов занял место на верхней полке. До начала политзанятий десантники судачили о предвоенной жизни.

– Знаешь, как у нас председателя колхоза выбирали? Вышел секретарь райкома, с ним трое с маузерами в кобурах. «Кто против кандидатуры товарища Горбунова, поднимите руки». Никто, конечно, не поднял. Избрали единогласно.

– У нас так в колхоз записывали. Собрали всех селян на сход и говорят: «Кто враг колхозного строя и Советского правительства – поднимите руки, чтобы мы знали, кого в Сибирь ссылать».

– Полундра! Кабо идет.

После занятий десантник Грин задал вопрос:

– Товарищ Кабо, разъясните насчет немецких листовок. Я конечно же сам их не читал, но кто-то рассказывал, что немцы в листовках утверждали, что товарищ Сталин по национальности не грузин, а осетин. В чем суть такого вранья, никак не пойму.

Лоскутов напрягся. Вопрос был исключительно интересным.

– Грин, а ты сможешь отличить грузина от осетина? А кто-нибудь сможет? Для нас, для большинства русских, все представители кавказских народов на одно лицо, но это совершенно ничего не значит. В большом многонациональном государстве, где все нации и национальности равны, человека выделяют по его убеждениям, классовой принадлежности и, самое главное, по его делам, а не по внешнему виду или графе в паспорте. Теперь о листовке. Ее суть в том, чтобы показать, что Советское правительство, даже в мелочах, постоянно врет и врет. Вот, мол, пример: советская власть от всех скрывала такой яркий факт, что товарищ Сталин, оказывается, не грузин, а осетин. Тут немецкие пропагандисты крупно просчитались. Для любого советского человека, воспитанного партией на принципах пролетарского интернационализма, совершенно безразлично, кто товарищ Сталин по национальности: грузин, осетин или еврей. Товарищ Сталин – это наш великий вождь, а вожди национальности не имеют.

Лоскутов от возбуждения чуть не спрыгнул со шконки.

«Попалась, попалась, голубушка! – возликовал Николай Егорович. – Хрен бы ты о национальности товарища Сталина так смело рассуждала, если бы назад возвращаться собиралась. Где же ты с немцами снюхалась, во время войны или еще до нее? Ай, не так уж это важно! Главное, что на мой пароход ты купила билет в один конец».

Глава 4

Кабо попала в плен под Гомелем. От расстрела ее спас Альберт, капитан немецкой военной разведки – абвера. Едва заприметив Кабо в группе военнопленных, он заинтересовался ее внешностью, навел справки и узнал, что Кабо является партработником и подлежит ликвидации.

– Я забираю ее с собой, – сказал он коменданту фильтрационного пункта. – Все документы, где содержатся сведения о ее пленении, уничтожить. Всех, кто был свидетелем ее пребывания у нас, ликвидировать.

– Герр гауптман, – осведомился комендант, – правильно ли я понял, что ликвидировать надо весь барак, где она содержалась?

– «Всех» означает всех, без исключения. Заодно помещение для новых пленных расчистите.

По дороге за город Альберт велел водителю остановиться, вывел Кабо из автомобиля и показал на поле, где под надзором немецких солдат пленные красноармейцы рыли широкий глубокий ров.

– Завтра, – сказал он, – здесь расстреляют комиссаров, евреев и цыган. Здесь же ликвидируют пациентов психбольниц, сифилитиков и туберкулезников. Советую запомнить это место.

За городом, в бывшем доме отдыха «Красный трудовик», Кабо дали возможность помыться, накормили, обработали раны и ссадины на ногах. Вечером она ужинала с Альбертом. Прислуживал за столом Вернер, ефрейтор лет сорока.

– Кабо, вам приходилось встречать бездомную собаку: облезлую, голодную, лишенную людской ласки и заботы? – Альберт хорошо говорил по-русски. – Есть два вида жалости к этой собаке, два вида гуманизма, если хотите. Первый вид – это накормить собаку, вычесать у нее вшей и посадить на цепь, чтобы она охраняла фабрику от воров. Такой гуманизм присущ советской системе, где для каждого человека готова своя цепь и своя миска с кормом. Есть второй вид гуманизма, который проповедует наша нация, – это убить собаку и очистить мир от заразной озлобленной твари. Вы, Кабо, согласно нашим гуманистическим воззрениям, подлежите ликвидации как генетически бракованный элемент. Вам нет места в расовых теориях нашего фюрера.

– К чему этот разговор, если мне все равно уготовано место во рву?

– К сущности разговора мы перейдем немного позднее, а пока скажите мне: вы девственница или уже вкусили плотской любви?

– Вам не кажется, что задавать женщине такие вопросы неприлично? – Кабо, глядя немцу в глаза, медленными глотками выпила большой бокал вина. В голове сразу же зашумело, по телу побежала приятная волна тепла.

– Расстреливать женщин тоже неприлично, однако же стреляем! Но вы не ответили на мой вопрос: вы были близки с мужчиной? Нет? Я так и думал. Это надо исправить. Вернер!

Альберт по-немецки объяснил ординарцу, что он него требуется. Ефрейтор, посмотрев на Кабо, расплылся в улыбке, жестом предложил следовать за ним.

Отсутствовали они не более получаса.

– Скажем прямо – не впечатлило, – сказала Кабо, вернувшись к столу. – Скотство какое-то.

– Вас и не могло впечатлить, – согласился немец. – Вы, Кабо, только с виду женщина: некрасивая, мужеподобная, но женщина. А на самом деле, генетически, вы мужчина. Половой акт мужчины с мужчиной – противоестественен. Вам в принципе не могли понравиться мужские ласки. Вам, Кабо, для полового удовлетворения нужно самой ласкать женщину, но ласкать ее не как женщина-лесбиянка, а как мужчина.

– Как же я могу стать мужчиной? – Кабо налила еще вина, выпила и почувствовала, что Альберт – единственный человек на свете, который понимает ее, с кем можно откровенно поговорить на интимные темы, не боясь быть осмеянной.

– Вы не одна такая на свете, Кабо. Мы в рейхе впервые столкнулись с гендерной проблемой еще во время Берлинской олимпиады, когда ряд спортсменок заподозрили в том, что они физиологически больше мужчины, чем женщины. Наши ученые заинтересовались этой проблемой и выяснили, что причина гендерного сбоя – в количестве мужских хромосом в организме женщины. Не будем вдаваться в медицинский аспект данного заболевания, скажу только, что оно лечится.

– Лечится? – поразилась Кабо. – Как?

– Вначале таблетками, пилюлями. Потом хирургическим методом. Посмотрите на это, что скажете?

Альберт выложил перед Кабо две фотографии. На первой была обнаженная мужеподобная женщина, на второй – голый мужчина.

– Это один и тот же человек, – прокомментировал фотоснимки немец. – Всмотритесь в его лицо.

Сомнений не было. Женщина с первой фотографии превратилась в мужчину.

– Как это вам удалось? – прошептала Кабо.

– В Германии сильная медицина и большое количество человекоподобного материала для экспериментов. У нас нынче на лягушках опыты не проводят, сразу же с «людей» начинают. Отсюда успешная результативность. Вот, полюбуйтесь, – Альберт протянул ей еще одну фотографию. Кабо взглянула на нее и стыдливо прикрыла рот ладошкой. Все тот же мужчина, но уже сфотографированный сбоку, был возбужден.

– Вам пора отдохнуть, Кабо. Вернемся к нашему разговору завтра.

В эту ночь Кабо, впервые в жизни, снились эротические сны, в которых она, как мужчина, овладевала девчонками из машбюро горкома комсомола.

На другой день Альберт пригласил Кабо на прогулку в парке.

– Во времена Веймарской республики, – рассказывал он, – Германия была страной пороков. Вы, наверное, удивитесь, но до прихода фюрера к власти Германия лидировала в Европе по числу наркоманов, проституток и гомосексуалистов.

Кабо поморщилась. Последнее слово было ей незнакомо, но вызывало неприязнь.

– Для очищения нации мы создали концлагеря. Кто хотел стать полноправным членом обновленного общества, тот исправился в них. Кто не желал, тот сгинул. Оздоровив нацию в нравственном отношении, партия обратила внимание на людей, страдающих гендерными отклонениями. Такими, как у вас. Что делать с людьми, которые желают принести пользу государству, но не имеют четкой половой идентификации? В концлагере их не исправить. В социуме оставлять нельзя – портят картину расовой чистоты крови. Остается два пути: ликвидация и лечение. Лечение очень дорого. Его надо заслужить.

Кабо молчала. Внутренне она уже была готова хоть на что, лишь бы стать мужчиной. Предложат расстреливать пленных – будет стрелять. А чего ей их жалеть? Что хорошего они сделали для нее? Всю жизнь насмехались, что она родилась не такой, как все? Что была вынуждена рядиться в личину бесполой комсомолки? Уж лучше немцам служить и быть человеком, чем опять прикидываться асексуальным существом.

– Я могу помочь вам после войны пройти операцию по смене пола. Но это надо заслужить.

– Я даже догадываюсь как, – усмехнулась Кабо. – Я готова, но где гарантии, что вы меня не обманете?

– Гарантии? – делано удивлялся Альберт. – Гарантий никаких. Если вам, Кабо, во время войны кто-то даст гарантии относительно завтрашнего дня, знайте: этот человек – лжец. Вместо гарантий я предлагаю вам мое честное слово, а чего оно стоит, вы могли убедиться в поле, где рыли расстрельный ров. Разве моего слова вам мало?

Крыть было нечем. Как ни крути, Альберт спас ее от расстрела.

В тот же день Кабо подписала обязательство работать на немецкую разведку. В качестве доказательства истинности своих намерений она собственноручно написала пространный меморандум о состоянии дел в партийно-хозяйственном аппарате Гомельской области, о национальном составе гомельского бюро обкома, о фактах коррупции среди партийных функционеров.

Пройдя краткий курс разведывательной подготовки, Кабо была переброшена через линию фронта. Благодаря царившей в войсках неразберихе она быстро доказала, что ей удалось избежать немецкого плена. Как партийный работник с большим опытом комсомольской работы, она была принята на службу в политуправление 67-го стрелкового корпуса.

* * *

Проводив Кабо до линии фронта, Альберт вернулся в «Красный трудовик» и доложил руководству об успешно проведенной вербовке.

– Я всегда говорил, герр майор, что лучший агент – тот, кто работает за идею. У Кабо самый сильный стимул: стремление обрести половую свободу. Ради этого она пойдет на все.

– Работа проведена виртуозно, – начальник Альберта повертел в руках фотографии с голым мужиком. – Если бы я не знал, что это фотомонтаж, то, ей-богу, даже я поверил бы в ваши сказки. Только зачем все это? Война скоро закончится, и ценность таких агентов, как Кабо, будет равна нулю.

– Не будем забегать вперед. Когда закончится война, еще никому неизвестно.

– Кстати, а у нас ведутся исследования по перемене пола?

– Понятия не имею. Вполне возможно, что ведутся. Среди ученых ведь всегда найдется чудак, который ради эксперимента поменяет у человека руки местами или пришьет женщине член и посмотрит, что из этого получится.

– Получится интересный экспонат для кунсткамеры, – майор захлопнул личное дело агента «Жучка». – Пусть работает, там посмотрим.

* * *

После инцидента в Сталинграде Кабо перевели в Мурманск. На новом месте она потеряла связь с немецкой разведкой. Наступил 1944 год. Германия проигрывала войну на всех фронтах. Крушение рейха было делом времени. Для себя Кабо решила, что ее работа на абвер – это пройденный этап, о котором стоит позабыть раз и навсегда. Но она ошибалась.

В апреле ее вызвал к себе Васьков из политуправления Северного флота.

– У меня есть для тебя послание от нашего общего друга, – улыбаясь, сообщил он.

Кабо взяла конверт, достала из него фотографию и обомлела. Это была фотокопия ее обязательства работы на абвер.

– Кабо, что ты замерла, как монашка в солдатской бане? Что-то новое для себя увидела?

– Надо сказать кодовое слово, – пролепетала она.

– «Жучка», – снисходительно усмехнулся Васьков. – Теперь все в порядке? Слушай задание. Тебе предложат стать замполитом в отряде капитана Лоскутова. Ты согласишься. Морем вас перебросят в Норвегию. Если вы высадитесь в районе городка Намсус, то ты сбежишь из отряда, выйдешь на связь с немецким командованием и доложишь о десанте. Если вы высадитесь в любой другой точке Норвегии, то никакого задания для тебя нет.

– То есть как – нет? – Кабо постепенно начала приходить в себя.

– А вот так – нет! Нас интересует только Намсус. Если высадишься, к примеру, в Тромсе, то можешь оставаться замполитом отряда и читать солдатам лекции по марксизму-ленинизму. А можешь дезертировать и прятаться до конца войны в норвежских лесах. Что хочешь – то и делай. Но помни: если начнешь крутить хвостом, то мы сообщим в СМЕРШ, кто ты есть на самом деле.

Через два дня по дороге на службу при невыясненных обстоятельствах был убит Барышников.

Глава 5

Еще в Мурманске Лоскутов был твердо уверен, что немецкая разведка в лепешку разобьется, но внедрит к нему в отряд своего агента. Немцам для гарантированной безопасности объекта «Посох» просто необходимо точно знать место высадки десанта. В противном случае им придется патрулировать изрезанное фьордами побережье длиной в десятки и десятки километров.

Теоретически шпионом мог быть любой член отряда. От немецкого агента не требовалось никаких особых навыков. Его задача – непосредственно после десантирования выйти на связь с немецким командованием и доложить о своем прибытии. Далее охрана объекта поднимет на розыск десанта все силы и наверняка если не уничтожит отряд, то сорвет задание.

Из всех возможных кандидатов на роль вражеского агента Лоскутов сразу же откинул рядовых десантников, их командира и всех бойцов, отобранных Монголом. Все эти люди попали в отряд случайно. Вне подозрения был Якушев. Без обсуждения с Лоскутовым в отряд были зачислены: от штаба флота – врач, радист и шифровальщик; от политуправления флота – замполит.

Пока Лоскутов размышлял, с какой стороны ожидать измену, кандидаты в замполиты отряда менялись один за другим: первый слег с инфарктом, второго убили. Если предположить, что первого кандидата отравили, то кто-то явно расчищал дорогу для третьего замполита, т. е. для Кабо.

Внешний вид Кабо был ее защитным панцирем. Никому на ум не могло прийти, что немцы вздумают вербовать женщину, не вписывающуюся в их расово-гендерные теории. Никому, кроме Лоскутова, бывшего командира партизанского отряда. Уж кто-кто, а он-то знал, на какие ухищрения способны идти немецкие спецслужбы ради достижения результата. Так, в отряде Николая Егоровича летом 1943 года был разоблачен немецкий агент – цыган по национальности. Для создания правдоподобной легенды немцы перед заброской цыгана к партизанам удалили ему здоровый глаз и два пальца на левой руке. В соседнем отряде, «Красном лимане», партизанская контрразведка разоблачила двух агентов-евреев и мальчишку-шпиона десяти лет от роду. Так что в вербовке Кабо для Лоскутова не было ничего удивительного.

Николай Егорович с первой же встречи стал подозревать Кабо, но никаких доказательств против нее не было. И вот она проговорилась. Вроде бы обычное явление – чем ближе фронт, окопы или рейд, тем менее сдержанными на язык становятся солдаты. Кабо не исключение. Перед высадкой, да еще вдали от политотделов и СМЕРШ, она могла позволить себе определенное вольнодумство. Но обсуждать происхождение вождя? Это безумие. За любую болтовню о личной жизни товарища Сталина в СССР расстреливали без суда и следствия.

– Монгол, вставай, я расскажу тебе, кто в наших рядах изменник! – Николай Егорович растормошил спящего впрок рейдовика. – Вставай, наша «девушка» вскрыла прикуп.

* * *

Около шести вечера 30 апреля немецкая подводная лодка U-711 под командованием обер-лейтенанта Ханса-Гюнтера Лагне заняла позицию в пятидесяти милях южнее острова Медвежий. Через час ожидания в пределах прямой видимости появились корабли конвоя RA-59. Капитан Ланге приказал приготовиться к торпедной атаке и стал высматривать в перископ подходящую цель. Первоначально он хотел атаковать советский сухогруз «Дмитрий Ульянов», но потом решил сосредоточиться на судне более крупного водоизмещения.

В 19 часов 55 минут Лагне скомандовал: «Пли!» Две первые выпущенные им торпеды поразили американский сухогруз «Уильям Тейлер», третья прошла в опасной близости от английского миноносца. Выполнив атаку, подлодка ушла на глубину и больше к конвою не приближалась.

Лоскутов в момент подрыва американского сухогруза находился в ходовой рубке. По команде вахтенного офицера он спустился на палубу, куда по сигналу тревоги стали выбегать морские пехотинцы. Не успел Николай Егорович построить личный состав, как на глазах у всех поврежденный сухогруз разломился пополам и ушел под воду.

– Хватит глазеть по сторонам! – прикрикнул Лоскутов на десантников. – Делаем все как на учениях. По шлюпкам, разойдись!

Морские пехотинцы разбежались вдоль надстройки сухогруза, и каждый занял место у своей, заранее определенной спасательной шлюпки. Больше им по боевому расписанию делать было нечего.

До утра десантники проторчали на палубе. Бессильные что-либо предпринять против невидимого врага, они нервно курили, высматривали в волнах след от новой торпеды, перешептывались между собой.

– Петро, ты веришь в бога?

– Я атеист.

– Я тоже атеист. Но если бы сейчас поп с кадилом прошелся по палубе, на душе бы легче стало.

– Заткнитесь, идиоты! Вон Кабо в двух шагах от нас стоит. Она если услышит про кадило, нам всем таких люлей отвесит, что мало не покажется!

Отбой тревоги дали только в шесть утра.

Глава 6

Первого мая Лоскутов распорядился накрыть для десантников праздничный обед: наваристый борщ, тушеная картошка с мясом, белый хлеб, нарезка из сала и репчатого лука. В качестве деликатесного блюда были поданы сардинки в масле и печенье. Водки, учитывая ночь, проведенную на холоде, выдали двойную норму – по 200 граммов на человека. Чук и Гек, которым Монгол запретил прикасаться к спиртному, отдали свою порцию бойцам, с которыми успели подружиться.

Когда все десантники уселись за столами и разлили спиртное по кружкам, в кают-компанию в сопровождении офицеров вошел Лоскутов. Встав во главе центрального стола, он произнес короткую поздравительную речь, которую закончил словами:

– За нашу победу, товарищи! За успешное выполнение порученного нам задания!

Все встали. Лоскутов и офицеры обошли бойцов, чокаясь с каждым.

После первого тоста руководство отряда покинуло кают-компанию. Предоставленные сами себе, десантники быстро покончили со спиртным и разошлись по каютам. Засиживаться за столом посреди океана, где рыщут вражеские подлодки, настроения ни у кого не было.

Около девяти часов вечера капитан «Дмитрия Ульянова» передал флагману конвоя сообщение о незначительной поломке в двигателе и решение в случае задержки двигаться в порт назначения самостоятельно. Через три часа, когда последние суда в конвое отдалились на приличное расстояние, «Дмитрий Ульянов» взял курс на Норвегию.

На другой день Лоскутов провел с личным составом отряда командно-штабное занятие. По его указанию в ленинскую комнату принесли две телогрейки, одежную щетку и три коробка спичек. Телогрейки командир отряда собственноручно расстелил на столе, сделав из них рельефный макет местности, где предстояла высадка.

– В фьорд, условно называемый Намсус-норд-норд, мы войдем рано утром, как только спадет туман, – одежная щетка, изображавшая сухогруз, переместилась по столу в «залив», образованный рукавом и телогрейкой. – К тому моменту, как теплоход встанет под разгрузку, у нас уже все должно быть готово к высадке. На первой шлюпке к берегу отправятся Монгол и разведчики. Если они не обнаружат врага, то высадку начинают все остальные.

На первом этапе десантирования мы должны выгрузить на берег все отрядное имущество. По мере прибытия на сушу основных сил десанта они занимают круговую оборону, а разведчики уходят искать перевал через сопки, – два коробка спичек остались у края телогрейки, а третий переместился через складки к центру. – Я остаюсь с основными силами отряда на берегу. Сухогруз выходит из фьорда и далее идет по своему маршруту.

Второй этап – это марш через две горные гряды. Наша задача на марше – уйти как можно дальше от побережья. До тех пор пока мы не завершим марш и не вступим в лесной массив, забудьте об отдыхе, еде и сне. Темп, темп и еще раз темп! Запомните, любая задержка может привести к обнаружению группы врагом и срыву задания. Промедление смерти подобно!

Спичечные коробки, выстроенные цепью, переместились к стыку телогреек.

– Во главе отряда, – продолжал Лоскутов, – пойдет разведка, дальше ядро отряда, следом группа обеспечения со всем имуществом, замыкать колонну будут отдыхающие бойцы взвода обеспечения. На вас, на тех, кто понесет ящики с продовольствием, амуницией и боеприпасами, упадет основная нагрузка.

Лоскутов выщелкнул папиросу из пачки, размял, но прикуривать не стал. В ленинской комнате и без того было душно.

– В первый день идти с грузом будет очень тяжело. На второй день – еще тяжелее. На третий день станет невыносимо тяжело. Так тяжело, что вещмешок покажется весом в тонну, а автомат будет тянуть к земле как пудовая гиря. На четвертый день у тех, кто не втянется в ритм, появится желание плюнуть на все, упасть и умереть. Умирайте, кто слабый духом. Тащить на себе никто никого не будет. Вы все добровольно пошли в рейд, и я всех предупреждал, что рейд – это не прогулка по воскресному парку. Рейд – это пытка многодневной монотонной ходьбой по горам. Кто ее выдержит, тому уже ничего в жизни не будет страшно: ни бой, ни рукопашная схватка, ни тяжелое ранение…

Десантники молча рассматривали складки на телогрейках, прикидывая, горами какой высоты они обернутся при высадке.

– Третий этап. Мы пройдем горной лощиной до места, где разобьем базовый лагерь. Вопросы по организации перехода?

– Горная лощина – это вот здесь, вдоль телогреек? – указал на спички Мазур. – Сколько до нее?

– По прямой почти 15 километров. Сколько получится в реальности – понятия не имею. Учтите, товарищи, местность, по которой нам предстоит идти, я знаю только по карте. Как там будет в реальности, я предсказать не могу. Я даже не могу предположить, какой темп мы сможем выдержать. За моими плечами партизанские рейды в сотни километров, но это рейды по равнинам, а нам предстоит штурмовать горы. В горах я новичок.

– Прорвемся, – заверили десантники. – Из кожи вылезем, кровью блевать будем, но до первого леса за один переход дойдем!

Вечером Монгол и Лоскутов прогуливались по палубе.

– Коля, если ты уверен, что Кабо – вражеский агент, то до каких пор мы будем терпеть ее? – спросил рейдовик.

– Пока не знаю. После высадки посмотрим.

– Коля, чего смотреть! Давай вызовем ее сюда, на палубу, и сбросим в море. В такой воде она долго не продержится, побарахтается пару минут, и все.

– А как ты объяснишь личному составу, что у нас замполит ни с того ни с сего за борт выпал? А как Москве будем объяснять это ЧП?

– При чем тут Москва?

– Каждое мое донесение в Центр идет за двумя подписями: моей и Кабо. В каждом донесении она вставляет строчку о состоянии морально-политического климата в коллективе. Если ее подписи под радиограммой не будет, то в Центре, а значит, и в Москве насторожатся. Возникнут вопросы: все ли в порядке у нас в отряде, способны ли мы дальше выполнять задание или на нашей группе можно поставить крест. Если мы ликвидируем ее раньше времени, то заранее поставим под сомнение истинность добытой нами информации. Стоит ли огород городить, если нашим сообщениям никто доверять не будет?

– Сколько человек знают про нее?

– Ты и Лука. Я пока больше никому не могу открыться. Представь, как я без веских доказательств объявлю, что мой замполит – это вражеский агент? Кто мне поверит?

– Мерзкая история! У нас под боком затесался немецкий шпион, а мы с ним ничего сделать не можем.

– Монгол, ты посмотри на всю эту ситуацию со стороны. Кабо проверяли и утверждали в политотделе флота. Потом она прошла отбор у Рогожина. По рекомендации Рогожина ее кандидатуру утвердили в Москве. И что теперь? Теперь мы объявим, что несколько десятков политработников, от мурманских кадровиков до московских генералов, дураки и слепцы? А доказательства-то где? Доказательств нет.

– Надо расширить круг посвященных. Втроем мы не сможем контролировать ее на марше. Она сможет сбежать в любой момент.

– Куда она побежит? Куда глаза глядят? Ты Кабо с собой не равняй. Она опыта выживания в лесу не имеет. Она если и побежит, то только тогда, когда до немцев останется рукой подать. Вот тогда ее и нужно брать за жабры и колоть, кто ее и с каким заданием к нам направил.

– Ох, Коля, если она сбежит, то мы оба крупно пожалеем.

– Не сбежит. Лука за ней будет присматривать.

Глава 7

5 мая, как только спал утренний туман, «Дмитрий Ульянов» вошел в фьорд Намсус-норд-норд. Несмотря на наличие превосходных адмиралтейских карт, капитан вел сухогруз очень осторожно, опасаясь не отмеченных на карте рифов. До выбранного Лоскутовым участка побережья сквозь острова, островки и торчащие из воды скалы добирались три часа.

Пока теплоход крадучись шел по фьорду, командиры десантников рассматривали в бинокль видимые участки суши. Признаков человеческой деятельности нигде не было.

Отдав якорь посреди фьорда, «Дмитрий Ульянов» замер, готовый к разгрузке.

От левого борта сухогруза до берега было метров 200, справа – в несколько раз больше. Берег слева представлял собой гряду невысоких холмов, за которыми угадывались очертания более высоких гор. Подножия холмов, поросших чахлым кустарником, не доходили до уреза воды метров двадцать. Прибрежный пляж был каменистым, полого уходящим в воду. Прибоя в узком извилистом фьорде не было. Термометр на ходовой рубке показывал восемь градусов тепла.

Первыми на воду спустили три шлюпки с левого борта. В одну из них запрыгнули Монгол, двое тунгусов и трое десантников-разведчиков. За весла сели моряки и морские пехотинцы из взвода обеспечения. Монгол бы одет в пятнистый маскхалат, вооружен немецким автоматом, пистолетом и ножом. Тунгусы были вооружены снайперскими винтовками, десантники – автоматами ППШ.

Как только шлюпка ткнулась носом в берег, десантники выбросили на сушу вещмешки и разошлись в стороны: Монгол взбежал на седловину между двумя сопками, Чук с сопровождающим десантником побежал по пляжу направо, а Геккон – налево. На расстоянии в полкилометра от места высадки десантники заняли оборонительную позицию, а тунгусы вернулись за вещмешками. Экипировавшись, они через седловину ушли разведывать противоположный склон холмов. Монгол, еще раз с высоты осмотрев место высадки, условным сигналом сообщил на сухогруз о готовности берега к приему десанта.

Пока разведчики осматривали берег, в оставшиеся шлюпки погрузились бойцы огневого взвода во главе с Коломийцем. Получив сигнал с суши, матросы и десантники дружно взялись за весла. Как только они отвалили, под погрузку встали шлюпки с правого борта. Высадка началась.

Межгорная седловина, казавшаяся с корабля невысокой, при подходе к ней визуально вырастала до небес. Забравшись на нее, Николай Егорович осмотрел местность в бинокль: на побережье Лука распределял отрядный груз; несколько бойцов, трудившихся на веслах, перекуривали, лежа на камнях; на «Дмитрии Ульянове» поднимали шлюпки на борт.

Со стороны, противоположной прибрежной гряде холмов, простиралась межгорная лощинка. Ближайший лес от подножия холмов начинался километра на два дальше, чем был отмечен на карте. Где-то на опушке этого леса уже сновали тунгусы-разведчики. Неутомимый Монгол, проверив спуск в долину, вернулся к Лоскутову.

Низко пригибаясь, цепляясь руками за камни, на седловину взобрались Кабо и Боков.

– Черт возьми, – прохрипела Кабо, – как груз-то сюда поднимать? Тропинка под ногами осыпается. Я, кажется, ногу подвернула…

– Чего, чего? – раздраженно спросил Лоскутов. – Ногу подвернула? Забудь о конечностях! Это рейд, здесь ноги не подворачивают! Боков, осмотри ее.

Пока десантники поднимали на седловину первые ящики-носилки, сухогруз, осторожно маневрируя, начал выход из фьорда.

К Лоскутову, ободрав ладони на осыпающемся подъеме, залез Коломиец.

– Командир, это нам вон до того леса топать? – воскликнул он, увидев местность с обратной стороны холмов. – Во сколько здесь заход солнца? В 19.30? Успеем, если поднажмем.

Николай Егорович обернулся на лес, и в этот миг за его спиной грянул взрыв. По силе ударной волны это был не крупнокалиберный снаряд и не бомба. Это было что-то похожее на взрыв немецкого грузовика с аммотолом. В том, помнится, было килограммов двести взрывчатки. А сейчас-то что рвануло? Корабль?

Не поворачиваясь в сторону моря, Лоскутов посмотрел в глаза Монголу, словно хотел увидеть в их отражении и фьорд, и берег, и свою будущую судьбу.

– Ну и что там, п… – вмиг осипшим голосом спросил он, – или еще повоюем?

– Кораблю крышка, у нас потерь нет, – стараясь оставаться бесстрастным, ответил Монгол.

Николай Егорович медленно обернулся.

«Дмитрий Ульянов» отошел от места высадки примерно на километр и находился посередине фьорда. На правом борту у него, прямо под центральной надстройкой, от ватерлинии и выше, зияла огромная дыра. С первого взгляда было понятно, что корабль обречен.

В каком-то оцепенении десантники на берегу и их командиры на седловине наблюдали, как сухогруз, заволакиваемый дымом из машинного отделения, начал медленно крениться на борт.

– Коломиец, – Лоскутов, подкручивая окуляры, обнаружил в бинокль несколько человек, выгребающих вплавь с корабля на берег, – бери отделение солдат и бегом к месту крушения. Всех, кто выжил, доставить сюда, к седловине. Док, хватай аптечку и за ним. Монгол, вниз! Всех оставшихся бойцов на подъем груза. Шевелитесь! У нас мало времени. Сейчас на дым прилетит «рама» и нас всех запалит!

Кабо, для которой задания не нашлось, поднялась с камней, одернула телогрейку, поправила портупею.

– Товарищ майор, – официальным тоном сказала она. – Считаю своим долгом заявить, что, спасая гражданских лиц, мы ставим выполнение задания под угрозу. Наш отряд потеряет мобильность. Возможно, среди спасенных моряков будут раненые. Как мы их потащим через горы? Товарищ майор…

Лоскутов опустил бинокль, повернулся к Кабо.

– Иди вниз, – он рукой показал на спуск в межгорье, – и считай, что ты ничего не говорила, а я ничего не слышал. И запомни: в рейде своих не бросают.

– Какие они нам свои, – попыталась оправдаться Кабо. – У нас ответственнейшее задание партии, на нас вся страна смотрит!

– Тем более! Я не собираюсь краснеть перед всей страной за то, что бросил гражданских на произвол судьбы. Кабо, иди вниз, мать твою, не доводи меня до греха!

Кабо взглянула на Лоскутова и по-настоящему испугалась: «Пристрелит ведь, сволочь, за неисполнение приказа и никому ничего объяснять не будет».

«Ой, валить надо отсюда, валить! – думала она, спускаясь в лощину. – Как только возможность выпадет, рвану вдоль берега к немцам. Где-то же их патрули должны быть».

Поспешив, она неудачно поставила ногу, поскользнулась на осыпающейся дорожке и кубарем покатилась вниз. Падение ее остановил одинокий камень, о который Кабо больно ударилась животом. Потеряв дыхание, она несколько минут пролежала у валуна, потом медленно поднялась и, цепляясь за выступы почвы и кусты, спиной вперед продолжила спуск.

Лоскутов, на секунду отвлекшийся на грохот за спиной, вернулся к событиям на берегу.

С места крушения десантники уводили шесть человек. Двое пострадавших шли, опираясь на солдат, одного моряка тащили под руки. В фьорде тонул сухогруз. Цепочка морпехов, как муравьи по дереву, взбиралась на седловину.

– Быстрее, парни, быстрее! – подбодрил забравшихся на гору бойцов Николай Егорович. – Шевелитесь на спуске, пока «рама» не прилетела!

– Товарищ командир, а с кораблем-то что? – спросили ничего толком не видевшие десантники.

– Понятия не имею. Плюйте на корабль, главное – до «рамы» в лес успеть!

Десантники подняли громоздкие ящики-носилки и начали спуск. За ними следом на седловину взошли носильщики под руководством Мазура. Глянув на них, Николай Егорович улыбнулся: все до единого десантники, презрев его запрет, были в тельняшках.

– Мазур с пулеметом на месте, остальные в лес! – скомандовал Лоскутов.

Меж тем на берегу Монгол, отправив последнюю партию груза наверх, закинул автомат за спину и побежал в сторону крушения теплохода. Поравнявшись с потерпевшими крушение, он о чем-то переговорил с Коломийцем, махнул двум десантникам и уже в их сопровождении помчался далее.

К Лоскутову поднялся запыхавшийся Лукин.

– Куда это Монгол вчистил? – спросил он, переводя дыхание.

– Лука, – Николай Егорович с каждой минутой нервничал все больше и больше, – не стой здесь, как баран! Иди вниз, организуй колонну до леса. Монгол лучше нас с тобой знает, что ему делать.

– Иду, иду, – Лукин, с двумя вещмешками на плечах, осторожно ступил на раскатанную каблуками тропинку.

Николай Егорович посмотрел на небо. Со стороны гор к морю шли редкие облака, над фьордом сверкало солнце. Никакой надежды на нелетную погоду!

– Мазур, где второй пулеметчик? Расходитесь по вершинам холмов: ты налево, он направо. Если появится «рама», откроете огонь по моей команде.

– Командир, в «раму» с пулемета не попасть, – скептически заметил бывший боцман.

– Мазур, пулемет на плечо и вперед, на сопку, бегом, марш!

На спуске раздался грохот и отборный мат. Николай Егорович глянул вниз и сплюнул с досады: поскользнувшись, десантники выронили ящик с продовольствием. По всему склону холма, прыгая на камнях, в разные стороны покатились консервные банки.

– Мать его, что ж за начало-то такое, все наперекосяк! – выругался Лоскутов.

Он полез за пазуху за папиросами и почувствовал, что вся одежда под телогрейкой насквозь мокрая от пота.

– Лука, – окликнул Николай Егорович белоруса, не успевшего уйти далеко, – пошли сейчас же двух человек собирать банки! Если «рама» прилетит, они бликовать будут!

– А колбаса, а концентрат?

– По хрену мне твоя колбаса! С голоду никто не сдохнет, а банки на солнце сверкать будут!

Лоскутов вновь поднял бинокль, посмотрел на место крушения «Дмитрия Ульянова». На берегу Монгол и двое десантников что-то собирали на пляже и швыряли в залив. Теплоход затонул. Вместо него по поверхности воды растекалось темное нефтяное пятно, плавал мусор, обломки досок и разбитые шлюпки.

«Умница Монгол! – подумал Николай Егорович. – Берег чистит. В такой-то суматохе не забыл о маскировке».

На седловину второй раз взобрался Боков.

– Спасли шестерых. Один моряк сильно пострадал от взрыва, двое легкораненых, все промерзли в воде. Их сушить надо.

– Док, иди с ранеными вниз. Всем десантниками выдашь по две таблетки «Колы». Раненым для согрева дай спирта – и в лес!

– Коля, – от стресса не заметив как, Боков перешел на «ты», – если мы сейчас не высушим и не согреем моряков, то они полягут от воспаления легких. У них переохлаждение!

– Иди вниз, твою мать! – заматерился Лоскутов. – Если мы попадемся «раме», она вызовет горных егерей, а уж они нас и высушат, и выстирают, и на веревках развешают! Про таблетки не забудь!

– Ты же не хотел «Колу» давать?

– Мало ли что я хотел! Боков, вперед! Выполняй приказ!

Таблетки «Кола» были аналогом немецкого фенамина. Ни опьянения, ни чувства эйфории они не вызывали и в советской фармакологии использовались как средство, возбуждающее центральную нервную систему, стимулирующее работоспособность и выносливость. После приема двух таблеток (при норме одной за четыре часа) человек мог без пищи и отдыха беспрерывно двигаться часов десять, потом наступала усталость, переходящая в поверхностный, не приносящий бодрости сон.

Среди спасенных с «Дмитрия Ульянова» была Глафира Короткова. Она шла самостоятельно и видимых повреждений не имела. Из одежды на ней осталась изодранная в клочья удлиненная рабочая блуза, под которой ничего не было. Вместо обуви на ногах у Глафиры, как и у всех спасенных, были намотаны куски плащ-палатки. Один моряк шел босиком.

Лоскутов, увидев Короткову, отдал ей свою плащ-палатку.

– Глафира, пока закутайся в нее, а там посмотрим.

Короткова, словно опомнившись, посмотрела на свои ноги.

– Господи, срам-то какой! А я и не заметила, что голая иду!

– Командир, катер! – крикнул сверху Мазур.

Лоскутов спрятался за камень, навел на берег бинокль.

На берегу ни Монгола, ни других десантников не было. На месте высадки отряда ни ящиков, ни вещмешков – ничего, все чисто!

Немецкий катер, ощетинившись готовыми открыть огонь пулеметами, быстро прошелся по кромке нефтяного пятна, развернулся и встал носом к выходу из фьорда. Команда катера высыпала на палубу. Высунувшийся из рубки офицер отдал матросам команду собирать обломки с «Дмитрия Ульянова». Стараясь не запачкаться в разлитых по воде нефтепродуктах, матросы баграми выловили спасательный круг и несколько досок, по которым можно было определить тип затонувшего судна.

«Нам повезло, – подумал Лоскутов. – Услышав взрыв в фьорде или заметив дым от пожара, немцы не стали посылать “раму”, а отправили на разведку ближайший патрульный катер. Эти на берег высаживаться не будут. Тем более через холмы не полезут».

– Я уже здесь, – сзади к Николаю Егоровичу подполз Монгол.

– Ты как от катера сбежал?

– Через сопку, как же еще. Еле успели. Коля, высовываться неохота, скажи, немцы что делают, вещдоки вылавливают?

– Угу! Скоро они узнают, что здесь сухогруз затонул.

– По тем ошметкам, что на воде плавали, ни черта они не узнают. Здесь мог и рыбацкий траулер затонуть, и шхуна какая-нибудь.

– На спасательном круге написано «Дмитрий Ульянов». Сверятся по регистру, вычислят тип судна.

– Не факт. Моряки вечно тащат к себе на корабль все, что плохо лежит. Могли в порту чужой круг стащить. Коля, давай отсюда двигать, пока они «раму» не вызвали.

– Похоже, сегодня уже не вызовут, а вот завтра…

Оставив одного десантника с биноклем наблюдать за немцами, Лоскутов, Монгол и пулеметчики спустились в лощину. Не обремененные грузом, они быстро догнали колонну.

– Командир, – обратился к Лоскутову врач, – надо что-то с ногами у них делать.

– Лука, – позвал Николай Егорович, – у нас никакой обуви нет?

– Пара сапог запасных есть, и та уже к лесу уехала. Глафира, солнышко, ты дотерпи до леса, там я тебя во что-нибудь одену.

Короткова, от которой шел спиртной дух, улыбнулась:

– Если приставать никто не будет, то так дойду.

Из леса к ним прибежал Чук. Без всяких стимуляторов он выглядел бодрым и даже веселым. Доложив о разведанной обстановке, он подошел к босоногому матросу.

– Садись, я тебе чуни сделаю.

Отрезав кусок плащ-палатки, Чук достал из вещмешка книгу, оторвал от нее обложку.

– Хорошая была книга, однако, с картинками. Я по ней азбуку учил.

Николай Егорович посмотрел на обложку. «История СССР. 7 класс». Хорошо, что Кабо не видит, учебник с чьими портретами разодрал неграмотный тунгус.

Соорудив из обложек книги подметки, Чук внахлест, как портянкой, обернул ноги матроса куском плащ-палатки, перемотал бечевкой.

– В лес придем, я тебе из коры подошвы сделаю.

Благодарный моряк, для профилактики простудных заболеваний хлебнувший спирта, растроганно обнял спасителя.

– Спасибо, браток, ввек не забуду!

– Хватит лобызаться, – прикрикнул Лоскутов. – Матросу один вещмешок дайте. Он теперь обутый, способен груз нести.

В лесу разбили временный лагерь. До наступления темноты Боков осмотрел раненых и ушибленных, перевязал раны, выдал лекарства. Единственные запасные сапоги Лукин отдал женщине, а вот одежды на нее не было.

– Дайте мне нитку с иголкой, я за ночь из двух гимнастерок себе одну сделаю, – предложила она.

– Откуда у меня две гимнастерки! – всплеснул руками Лукин. – У меня есть один комплект формы 48-го размера и три комплекта нательного белья. Мы же в рейд собирались, не на зимовку!

– Глаша, примеряй! – стянул с себя гимнастерку Мазур. – Я пока и так похожу.

Он остался в тельняшке и телогрейке.

– Чук, – позвал Лоскутов, – сделай всем разутым чуни. Лука, заготавливайте хворост. С наступлением темноты разожжем костры, погреемся.

– Командир, – отозвал Николая Егоровича в сторону Боков, – моряк, которого мы сюда на руках принесли, долго не протянет. У него все внутренности взрывом разбиты. Вколоть морфия, чтобы до утра забылся?

– Дай ему спирта, морфий нам еще пригодится.

Покончив с неотложными делами, Николай Егорович собрал всех моряков.

– Ваше мнение, что случилось с теплоходом?

– Плавучая мина, – ответил за всех штурман Носков. – Такое бывает: сорвет мину с якоря, и она блуждает по морю, пока ее не выбросит на берег или пока она с первым попавшимся кораблем не столкнется.

– Подтверждаю, – сказал моторист Ивашко. – Я служил срочную на Балтике, на подводной лодке. У нас в финскую войну штормом сорвало мину с заграждения, стали вылавливать, тральщика недосчитались.

– Я ничего вам подсказать не могу, – вздохнула Короткова. – Я вышла на палубу, помои за борт выбросить, а выбросило меня.

Как только солнце зашло за горы, наступила ночь. Сразу же похолодало. В лагере разожгли костры, поставили воду для чая. Горячую пищу решили не варить. Учитывая состояние личного состава, Лоскутов разрешил выдать бойцам спирта, по одному колпачку от фляжки на человека.

Садясь ужинать, Николай Егорович вспомнил, что с приходом в лес не видел Кабо.

– Где она? – спросил он у Лукина.

– Приболела, видать. Закуталась в палатку и спит у костра. Даже ужинать не стала. Ты, Николай Егорович, кушай, не думай о ней. Мы за товарищем Кабо присмотрим, не сбежит.

Перед сном Лоскутов проверил караулы. После гибели партизанского отряда «Красный луч» Николай Егорович никогда не выставлял в ночной дозор по одному человеку. Как бы ни было мало у него людей, часовых всегда было не меньше двух. Наказав дневальному разбудить себя рано утром, Лоскутов влез под «одеяло» коллективной кровати.

Спали в первую ночь так: вначале расчистили землю и на ней разожгли костер. На согретую землю наложили в три слоя лапника, сверху постелили свернутую пополам палатку. Перед тем как залезть между слоями палатки, Николай Егорович снял сапоги, поставил их между изголовьем «кровати» и поддерживаемым всю ночь костром. За сапогами, на расстоянии вытянутой руки, он положил командирский планшет, автомат и подсумки с боеприпасами. Вещмешок, мягкой стороной вверх, заменил подушку. Телогрейку Лоскутов набросил поверх «одеяла».

Всего в одну «кровать» с Николаем Егоровичем улеглось восемь человек (по ширине палатки), спавших вплотную друг к другу. Если ночью кто-то из них вставал по нужде, то он вылезал из общего ложа, как червяк из яблока, не поднимая покрова, и таким же образом вползал обратно.

Спасенных моряков, кроме умирающего, распределили спать между десантниками. По замыслу Бокова, за ночь бойцы должны были теплом своих тел отогреть переохладившихся в морской воде ульяновцев. Глафира Короткова спала между Мазуром и Жуком. Во сне она прижималась то к одному, то к другому, отдавая предпочтение бывшему боцману, мужчине рослому и жаркому.

* * *

Еще в темноте Лоскутов проснулся от снежинок, падающих на лицо. Стараясь не разбудить соседей, он выбрался из «конверта», закурил, сел у костра перемотать портянки. Ночной дневальный подал ему кружку горячего чая.

«Чем плохо спать в конверте, – подумал Лоскутов, – так это голова всегда на улице. Дождь ли, снег ли, все на лицо летит. Зато по тревоге вскакивать удобно: покрывало откинул – к бою готов. В палатке наоборот: спать комфортнее, но что творится снаружи, никогда не знаешь».

Взбодрившись крепким чаем, Николай Егорович обошел лагерь по периметру, проверил караулы, вернулся к костру, написал в Мурманск первое донесение.

От усилившегося снегопада один за одним просыпались десантники. Некоторые же, разоспавшись, заползали от снежинок под «покрывало», пытаясь согреться собственным дыханием, но холод все равно давал о себе знать, и вскоре почти весь отряд собрался у костров. Светало.

С готовым текстом радиограммы Лоскутов разбудил Кабо.

– Кажется, я простыла, – Кабо виновато посмотрела на командира. – Товарищ майор, вы ничего не подумайте, я готова к переходу. Знобит что-то, а так я здорова.

Получив от Лоскутова текст радиограммы, шифровальщик уединился в единственной палатке в лагере. Выйдя через пару минут, он подал Николаю Егоровичу лист с колонками цифр, а подлинник сообщения сжег. Зачем надо было каждый раз подписывать документ, который после зашифровки сжигают, было непонятно. Но таковы были правила, которые следовало неукоснительно соблюдать.

Пока Лоскутов занимался радиосвязью с Мурманском, Боков провел прием жалующихся на здоровье бойцов. Серьезных заболеваний пока не было, таблетки понадобились только Кабо. Даже принявшие накануне ледяную ванну моряки с «Дмитрия Ульянова» чувствовали себя нормально. Тяжелораненый моряк, как и предсказывал Боков, ночью умер.

Пока не взошло солнце, в отряде разогрели консервы в банках, вскипятили чай, позавтракали и затушили костры.

– Будем ждать «раму»? – спросил Лоскутова Монгол.

– Перестрахуемся, подождем. Нам и так пока несказанно везет: в море не потопили, на мину не налетели, вчера одним катером отделались.

В ожидании «рамы» в лагере навели порядок, убрали все бросающиеся в глаза следы ночевки большого количества людей. Могилу для умершего моряка вырыли около густого кустарника. Перед тем как опустить в яму покойника, туда побросали пустые банки, мусор, головни от костров. Рыть для мусора отдельную яму никто не хотел.

«Рама» прилетела около десяти часов и долго кружила над фьордом. В один из заходов она подлетела близко к лесу, где прятались десантники. При ее приближении в лесу все замерли, даже разговоры смолкли. Ничего не разнюхав, немцы улетели.

– Теперь в путь! – скомандовал Лоскутов. – До наступления темноты мы должны пройти перевал. Если хотите поужинать горячей похлебкой, то пошевеливайтесь, за вас багаж никто не понесет!

Переход ко второй горной гряде прошел быстро и организованно, но в месте, обозначенном на карте как перевал, удобного подъема в гору не было. Пришлось незапланированно идти дальше вдоль полуострова. По дороге отряд попал под сильный дождь, спрятаться от которого было негде. К вечеру вымокшие и озябшие десантники подошли к проходу между горами. Посовещавшись, командиры решили по ущелью перейти в новую долину. Лагерем встали уже в полной темноте. Дров поблизости не было, так что спать легли на холодной земле, полуголодными.

Наутро Кабо слегла.

– Что с тобой? – присели около нее Лоскутов и Боков.

– Не могу встать. В животе все жжет, болит, температура. Может, я отлежусь до вечера?

Боков раздел больную, послушал ее дыхание, помял живот. Вместо лекарств вколол ей морфия, после которого замполит уснула.

– Командир, у нее аппендицит, – сообщил врач. – Оперировать ее здесь нет никакой возможности.

– Она же здоровая была? Ты осматривал ее перед рейдом?

– Ее если где и осматривали, так в военно-медицинском управлении Северного флота. Но не в этом дело, аппендицит может проявиться у любого человека. Она, как мне сказала, вчера упала с горы и ударилась животом о камень. Если у нее произошел прорыв слепой кишки, то перитонит неизбежен.

– Сколько ей осталось?

– Сутки, двое. Лечить нечем. Обезболить могу.

– Ты уже ее обезболил. Лежит, посапывает, как младенец. Вот что, Боков, о том, что у нее обострение аппендицита, никому ни слова. В первую очередь ей не проболтайся. Бойцы, готовьте носилки, у нас раненый!

Вместо носилок Кабо пришлось нести на плащ-палатке. Деревьев, чтобы вырубить жерди, нигде поблизости не было.

Через шесть часов марша по горной долине Лоскутов скомандовал: «Привал!» Остановились в жиденьком перелеске. Из сухих дров разожгли небольшой костер, разогрели пищу. Кабо пришла в себя.

– Товарищ майор, вы не бросайте меня, я поправлюсь. Я знаю, вам тяжело нести меня, но это ненадолго. Я живучая, я вам еще пригожусь – в глазах у нее стояли слезы. Слезы жалости самой к себе. Наверное, она вспомнила, как совсем недавно предлагала Лоскутову бросить потерпевших крушение моряков.

– Не волнуйся, – Николай Егорович почти ласково погладил ее по волосам, – в рейде своих не бросают.

К вечеру Кабо поняла, что Боков и Лоскутов что-то скрывают от нее. Она, для разговора один на один, вызвала Николая Егоровича.

– Что со мной, товарищ майор, все серьезно? – Кабо, не в силах подняться, лежала на сложенной вчетверо отрядной палатке.

– Мы подозреваем перитонит.

– Меня надо отправить в больницу. Вы не сможете вылечить перитонит в полевых условиях. Меня надо оперировать. Майор, что вы смотрите на меня так? Вы же не собираетесь смотреть, пока я не помру у вас на руках?

– Отвечу по порядку, – Николай Егорович сел на землю рядом с Кабо, закурил. – Если ты не забыла, то мы находимся в Норвегии, на оккупированной врагом территории. В какой госпиталь я должен тебя отправить? В немецкий?

– Мне надо в больницу, – прошептала Кабо.

– Никому из них, – Николай Егорович обвел рукой десантников, обустраивающих временный лагерь, – даже на ум не придет говорить о лечении у немцев. А ты? Ты не боишься оказаться в руках у врага. Почему? А не потому ли, что ты давно и успешно работаешь на абвер?

– На какой еще абвер? – Кабо устало прикрыла глаза.

– Брось прикидываться. Я вычислил тебя еще в Мурманске. Я мог бы давно отдать приказ ликвидировать тебя, но решил подождать…

– А сейчас чего ждешь? – усмехнувшись, спросила Кабо. – Я беззащитна. Я в твоих руках. Достань нож и воткни мне в грудь, если у тебя рука поднимется убить больную женщину.

– За меня не беспокойся: крови я никогда не боялся – ни своей, ни чужой. Для меня, Кабо, мир не делится на мужчин и женщин, на сильных и слабых. Для меня есть свои и есть враги. Ты – враг, и убить тебя – благо.

Они помолчали. Десантники, видя, что у командира с больным замполитом серьезный разговор, старались обходить их стороной. Боков с аптечкой стоял в зоне прямой видимости, ждал, когда понадобится его помощь.

– У меня есть деловое предложение, – Лоскутов, подводя итог дискуссионной части разговора, ввинтил окурок в землю. – Буду откровенен, жить тебе осталось недолго, от силы сутки. Как ты проведешь эти сутки, зависит от тебя. Если мы не договоримся, то я оставлю тебя без медицинской помощи, и тогда ты проклянешь тот день, когда родилась на свет.

– Я давно его прокляла. Много-много лет назад.

– Боль будет невыносимой, – продолжал Лоскутов. – Перитонит выжжет тебя изнутри. Ты будешь подыхать в адских муках, но никто не подаст тебе даже глотка воды. Смерть твоя будет долгой и ужасной. А можно все решить по-другому. Я прикажу Бокову, и он будет колоть тебе морфий до самой кончины. Никаких мук, никаких страданий, только сладкий сон и забытье.

– Что ты хочешь взамен? – Кабо расстегнула гимнастерку, поправила бюстгальтер.

– Для начала – имя, фамилия и должность руководителя немецкой разведки в Мурманске. Назовешь того, кто послал тебя ко мне в отряд, доктор тут же вколет тебе морфий.

– Дурак ты, Лоскутов! Ничего я не буду тебе говорить, – Кабо рукой провела по губам, незаметно слизнула с ладони ампулу. – Пока!

Николай Егорович не сразу понял, что означает хруст стекла на зубах у Кабо. Инстинктивно он попытался разжать ей зубы, но под его руками тело Кабо противоестественно выгнулось, затряслось в конвульсиях и разом ослабло. Замполит была мертва.

– Что с ней? – подбежал Боков. – Приступ? Померла?

– Ты врач, тебе виднее, что с ней, – Лоскутов поднялся с земли, отряхнул от прошлогодних травинок галифе.

Боков нагнулся, понюхал у Кабо губы.

– Командир, от нее исходит запах миндаля. Как-то все это странно…

– Что странно? Что ты крутишь-мутишь? Ты говори, что хотел сказать, а я отвечу.

– Она что, отравилась цианидом?

– Как видишь.

– У нас что, замполитам стали с собой в рейд ампулы с цианистым калием давать? – подозрительно спросил он.

– А вот этот вопрос не ко мне. Замполиты проходят по другому ведомству, и что им с собой дают, я не знаю. Ты, кстати, тоже с другой конторы – не разведчик и не десантник.

– Командир, да как ты мог… – Боков проворно вскочил, одернул гимнастерку. – Командир, я тут ни при чем. Можешь проверить у меня все медикаменты, там никакого яда нет. Командир…

– Хватит прыгать, как курица перед первым яйцом! – оборвал его Николай Егорович. – Никто на тебя ничего не думает. Лука, иди сюда! Раздевайте ее. Мне надо кое-что посмотреть.

При осмотре одежды Кабо на чашечках бюстгальтера были обнаружены два небольших кармашка. Один был пуст, из второго извлекли стеклянную ампулу с полупрозрачным кристаллическим порошком.

– Это немецкая ампула, – сказал врач. – У нас такие не производят.

Лоскутов повертел в руках ампулу, не зная, что с ней делать.

– Давай сюда, – Боков раздавил ампулу сапогом, присыпал землей.

Втроем они полностью раздели Кабо, проверили карманы, прощупали швы на одежде, распороли голенища сапог. В левом сапоге был обнаружен тонкий пластмассовый прямоугольник с выдавленными цифрами, в правом – запаянный в целлулоид документ на немецком языке. Теперь никакого сомнения не оставалось – Кабо была немецким агентом.

– Значит, так, – Николай Егорович спрятал пластинку с цифровым кодом себе в карман, – до тех пор, пока не выйдем к своим, про Кабо никому ни слова. Никому! Для всех товарищ Кабо скончалась от внезапно обострившейся внутренней болезни.

Лоскутов посмотрел на ее труп, сплюнул с досады:

– Одного мне жалко, не вытряс я с нее, что хотел. Узнать бы мне, по чьей наводке 106-й отряд разбомбили, я бы ту сволочь собственноручно четвертовал. Отомстил бы за парней.

Отомстить не получилось. Васьков остался неразоблаченным.

Объявив отряду о понесенной потере, Николай Егорович вызвал к себе Короткову.

– Перешьешь ее одежду на себя.

– Я не стану с покойника одежду надевать, – твердо заявила она.

– Да мне плевать, что ты будешь, а что нет. К утру чтобы ее одежда была на тебе. Гимнастерку вернешь Мазуру.

– Ты, Николай Егорович, мне не указывай! Ты мне не командир, а я не солдат. Сказала, что после покойника одежду на себя не надену, значит, не надену.

– Запоминай, Глафира, я второй раз повторять не буду: все гражданские остались там, в фьорде, – Лоскутов показал рукой в сторону моря. – А здесь, в моем отряде, все военнослужащие, и я им командир. Мои приказы не обсуждаются. За отказ от выполнения приказа – расстрел. Я все понятно объяснил, товарищ Короткова?

Глафира посмотрела в глаза Лоскутову и смирилась.

За ночь она с помощью десантника, бывшего до войны портным, перешила форму Кабо на себя. Сапоги замполита подошли одному из моряков. В отличие от Коротковой, он даже не думал отказываться.

Кабо похоронили рано утром, перед походом. Из уважения к ее должности банки и мусор в могилу не бросали.

Глава 8

К десяти утра в горной лощине все еще стоял густой туман. Как только он стал рассеиваться, вперед двинулись разведчики: Монгол и двое тунгусов. Они пошли налегке, только с личным оружием и вещмешками. Остальные десантники впряглись в поклажу.

К обеду встали на привал у горной речушки. Короткова, все порывавшаяся постирать вещи с Кабо, попробовала рукой воду и решила ерундой не заниматься: вода была ледяная, в ней даже мыло не пенилось.

Разрешив бойцам развести костер и согреть пищу, Лоскутов стал по карте прокладывать дальнейший путь. От намеченного им графика движения отряд отставал как минимум на сутки. Идти по горам оказалось гораздо тяжелее, чем планировалось в Мурманске.

– Коля, – оторвал его от штабной работы Монгол, – брось карту, пошли, я тебе кое-что покажу.

Лоскутов, порядком уставший за последние трое суток, нехотя согласился.

Они отошли от лагеря примерно на километр, взобрались на уступ у отвесной скалы.

– Смотри, Коля, смотри, – довольный собой, Монгол показал на рисунок на камне. – Это то, о чем я тебе говорил. Это знак, Коля. Я уже видел его, когда с белкой шел к скале с белой полосой.

Материалист и скептик Николай Лоскутов ладонью расчистил шершавую поверхность камня, отошел на пару шагов, осмотрел композицию со стороны – на отвесной стене была выдолблена стрела, указывающая наконечником на север. Никакие силы природы не могли создать этот рисунок: стрела была прямой, с двусторонним наконечником и оперением.

– Коля, я счастливейший из людей! Если бы ты только знал, как прекрасно осознавать, что ты не дебил, не идиот и не психбольной, что тебя не мучают бредовые идеи.

Монгол опустился на поросший мхом валун, набил трубку, закурил.

– Коля, я всегда знал, что и белка, и Отец волков, и скала с белой полосой – что все они существуют на самом деле. Но, бывало, нет-нет да промелькнет подленькая мыслишка: а не свихнулся ли я со всей этой тунгусской мистикой? Не мучают ли меня игры больного воображения? Ан нет! Вот она, стрела, указывающая на плато. Вот оно, наглядное подтверждение единства двух миров! Скажи, как после этого не верить в духов Лесов, Воды и Гор?

– Далеко до скалы с белой полосой? – Лоскутов уже не сомневался, что такая скала существует и полянка на ней будет точно такой, как ему описывал Монгол.

– Километров пять вдоль ручья и вверх на два уступа. Коля, прошу тебя, сделай сегодня остановку на ночь часа на два раньше, чем обычно. Пока вы будете обустраивать лагерь, я смотаюсь на плато и убью Отца волков.

– А если он тебя ухайдакает, тогда как? Тогда мне самому идти твои останки собирать или бойцов послать?

– Коля, я двадцать четыре года ждал встречи с ним. Поверь мне, я готов…

– Подожди! – перебил его Лоскутов. – К чему ты готов, если ты сам не знаешь, кто это: человек или зверь? Ты, кажется, собрался с волком сразиться, а если из леса выйдет автоматчик, что тогда? Дуэль устраивать будете или как? Один ты не пойдешь, даже не думай. Вместе пойдем, друг мой! Посмотрим, чего твои средневековые пророчества стоят.

– Вместе, так вместе, – охотно согласился Монгол. Он бы на все согласился, лишь бы ему никто не помешал встретиться с врагом и одним махом покончить с угрозой, почти четверть века незримо присутствовавшей где-то рядом: за углом, за кустом, в толпе людей, в ночном шорохе, в скрипе рассохшихся половиц в бараке.

Они вернулись в отряд, наскоро пообедали и двинулись дальше. Лагерем на ночлег встали в небольшой сосновой роще. За два часа до наступления темноты Лоскутов, Геккон, Монгол и Мазур с пулеметом вернулись по лощине назад и поднялись на плато у скалы с белой полосой.

– Я останусь на поляне, – сказал Монгол, – а вы поднимайтесь на уступ выше, будете оттуда, как в амфитеатре, наблюдать за мной.

– Тебе сейчас помочь ничем не надо? – спросил Николай Егорович.

– Давайте дров натаскаем, пока светло.

Собрав посреди поляны кучу валежника, Мазур и Геккон ушли наверх. Лоскутов остался.

Словно не замечая его, Монгол стал готовиться к схватке. Вначале он из принесенных дров выложил заготовки для трех костров. Потом обнажился до пояса, намазал тело барсучьим жиром. Пока Монгол втирал в себя жир, Лоскутов еще раз рассмотрел татуировки на его теле. На правом предплечье у Монгола была выколота белка с орешком в лапах, на левом предплечье – крылатая русалка – символ разведчиков-рейдовиков. Русалка, как женщина, была хороша собой. В одной руке она держала трезубец, в другой – бокал с вином. На ленте, опоясывающей рыбий хвост крылатой девы, был написан девиз: «Perasperaadastra». Как однажды пояснил Лоскутову Монгол, единого девиза у рейдовиков нет, и каждый пишет, что захочет. Очень популярным был лозунг «Умри здесь!», который расшифровывали и как угрозу врагу, и как приказ самому себе: «Ни шагу назад!» Латинское изречение о тернистом пути к звездам Монгол выискал в какой-то дореволюционной книге и наколол больше для красоты, чем для философского объяснения своего жизненного кредо. Но когда надо, он объяснял, что его девиз навеян поисками Тунгусского метеорита.

Покончив с нанесением жира, защищающего организм от переохлаждения и занесения инфекции при ранении, Монгол попрощался с Лоскутовым.

– Все, Коля, иди! Я должен остаться один. За меня не беспокойся, я готов ко всему.

Николай Егорович ничего не стал говорить напоследок, пожал товарищу руку и пошел на верхнюю террасу. В душе его боролись разные чувства. С одной стороны, он не хотел оставлять друга один на один неизвестно с каким чудовищем, с другой стороны, понимал, что Монгол не потерпит никакого вмешательства в свою самую важную в жизни схватку.

Поднявшись на уступ, Лоскутов закурил. Темнело. Монгол, как актер по сцене, ходил кругами по поляне. По небу, со стороны гор, поползли дождевые тучи. В лесу вокруг поляны смолкли птичьи голоса, стало тихо.

– Вот что, Мазур, – сказал Лоскутов, – ну его на хрен, это средневековье! Если что не так…

– Да понял я все, командир, понял! – бывший боцман раздвинул у пулемета сошки, пристроил между камней. – Порядок! Сектор обстрела просто замечательный. Ты, Николай Егорович, за меня не беспокойся – я был лучшим пулеметчиком в полку. Ты мне только скомандуй, когда и в кого стрелять, а уж я не промахнусь.

– Геккон, за тебя тоже беспокоиться не надо? – с подначкой спросил Лоскутов.

– А чего я-то? – растерявшийся тунгус рукавом протер ложе снайперской винтовки, осмотрел поляну в прицел. – Я всегда готов.

Стемнело. Монгол зажег костры, разложенные равносторонним треугольником, сел в центре, освещаемый пламенем со всех сторон.

– Геккон, – Лоскутов ткнул прильнувшего к прицелу тунгуса, – в расположении костров есть какой-то смысл?

– Это священный треугольник духов Лесов, Воды и Гор. Место в центре треугольника означает, что Салихэ готов выполнить волю духов и ждет их приказания.

– Геккон, – усмехнулся в темноте Мазур, – если бы в Красной армии было наказание плетьми, то тебе за твои байки про волю духов следовало бы всю задницу надрать.

Неожиданно над их головами громко каркнул норвежский ворон, бесшумно летящий к лесу.

– Началось, что ли? – Мазур залег за пулеметом. – Геккон, насчет плетей я был не прав… Слышь, Геккон, ты какую-нибудь молитву духам прошепчи, чтобы у нас мероприятие гладко закончилось… Ну и местечко здесь! Даже ночью на кладбище лучше, чем тут.

Не сговариваясь, они разом замолчали. Напряжение нарастало.

Время шло, на поляне ничего не менялось. Стал накрапывать мелкий дождик. Тучи окончательно скрыли луну. Холодало.

Неожиданно Монгол вскочил, вскинул руку с ножом, и в пламени догорающих костров, как падающая звезда в небе, сверкнула полированная сталь.

– Иди сюда, – завопил Монгол, – время пришло! Выходи, тварь, хватит прятаться! Я знаю, ты здесь!

Ветер прошелся по кронам деревьев. Один из костров потух.

– Иди сюда, падла! – снова закричал Монгол. – Я тебя щенком не боялся и сейчас не убоюсь! Выйди, сразимся один на один! Выходи, я жду!

На опушке, совсем рядом с рейдовиком, ударила в землю молния. Ее ослепительно-голубой разряд на мгновение озарил всю поляну, и стало светло, как днем. И тут же над головами десантников затрещало электричество, и гром грянул так, что вжал троих здоровых мужиков в землю.

«Если когда-то будет апокалипсис, – подумал Лоскутов, – то он начнется точно так же: гром, молния, ливень, свет костров и одинокий человек с ножом, ожидающий посланцев Сатаны».

Как видно, в пророчестве что-то не сложилось. Монгол, простоявший полураздетым под дождем, вначале закутался в плащ-палатку, потом вовсе ушел с поляны к подножию скалы. Костры погасли. На битву никто не вышел.

– Короче, – сказал Лоскутов, кутаясь в плащ-палатку, как в кокон, – если начнется представление, то разбудите меня. Если у Отца волков сегодня выходной, то меня зря не тормошите.

Вскоре его примеру последовал Мазур. Тунгус не спал до утра.

Когда рассвело, десантники спустились на плато. Монгол, мрачный и злой, но полностью экипированный для похода, ждал их у спуска в лощину. Никто никому ничего не сказал: Монгол не стал объяснять, почему, по его мнению, четвертьвековое ожидание схватки окончилось пшиком, а Лоскутов с бойцами не стали лезть ему в душу.

Гуськом, один за другим, аккуратно ступая по скользкой тропинке, десантники начали спуск в лощину. Первым шел Мазур с пулеметом на плече, за ним Геккон, Лоскутов и Монгол. Все они продрогли ночью, вымокли, не выспались. Настроение у них было еще то – словами не описать.

Волк поджидал их, прячась за обломком скалы. Пропустив десантников вперед, он вышел из засады и бросился на Монгола.

Почувствовав, как за спиной кто-то коротко резко выдохнул, рейдовик обернулся – волк с раскрытой пастью и вытянутыми вперед лапами летел ему на горло. Вскинув руки перед собой, Монгол принял удар лапами в грудь и опрокинулся навзничь. Волк, брызжа слюной, потянулся клыками к его горлу, но рейдовик смог удержать его на расстоянии, вцепившись обеими руками ему в шею.

Лязгнув зубами, волк рванул на себя когтями по груди Монгола. Клочки вспоротой телогрейки полетели в стороны. Прочнейший кожаный ремень с подсумками лопнул. От второго удара лапами из груди рейдовика брызнула кровь. Волк вновь рванулся к горлу человека, но Монгол из последних сил удержал его.

Лоскутов обернулся на рык и вопли за спиной. Сделал два шага в сторону. Отработанным движением достал из кобуры пистолет. Двумя руками поднимая ствол на линию огня, взвел курок. Прицелился. Трижды выстрелил волку в живот и бедро. Стрелял бы еще, но на четвертом патроне хваленый немецкий «Вальтер» дал осечку.

Волк, опершись Монголу лапами на грудь, поднял голову, посмотрел Лоскутову в глаза. Николай Егорович выдержал взгляд.

Воспользовавшись секундной передышкой, Монгол выхватил с набедренных ножен клинок и вонзил его волку под левую лапу. Зверь вздрогнул всем телом, захрипел и получил еще несколько ударов ножом в бок.

Схватка была окончена.

Сбросив с себя бьющегося в агонии волка, рейдовик поднялся, осмотрел свою грудь. Когти зверя распороли ему мышцы до самых костей. Кровь из порезов ручьем стекала в штаны. Но живот был цел – спасла телогрейка, превратившаяся спереди в жалкие лохмотья.

– Водка есть? – охрипшим голосом спросил Монгол.

Мазур достал из вещмешка плоскую фляжку. Рейдовик сделал несколько жадных глотков, остатки вылил себе на грудь.

– Кажется, я в порядке, – неуверенно сказал он.

Но кровь из ран как шла, так и шла.

– Геккон, Мазур, иголка есть? – спросил Лоскутов.

– Конечно же есть! – пулеметчик снял с головы пилотку, показал прицепленную изнутри иголку с намотанными вокруг нее нитками. – Ты, Николай Егорович, как в прошлый раз взгрел всех на строевом смотре, так я без иголок теперь в отхожее место не хожу.

– Геккон, оставляй все здесь и бегом в отряд! Бокову передашь, что у нас раненый…

– Коля, да брось ты, я сам дойду! – перебил его рейдовик. – Сейчас кровь побежит да перестанет. В первый раз, что ли.

Лоскутов достал из своего вещмешка водку, дрожащими руками скрутил колпачок, отпил из горлышка. Протянул фляжку Монголу.

– Пей, сколько сможешь, и ложись на землю.

– Коля, да я…

– Заткнись! Если ты сейчас пойдешь в отряд, то истечешь кровью по дороге. Монгол, у тебя глубокие раны, они сами по себе не затянутся. Ложись, давай, будем тебя штопать.

– У, сволочь, все из-за тебя! – хмелеющий на глазах рейдовик пнул поверженного врага по ребрам. – Все у тебя, скотина, не как у людей, только сзади нападать и можешь!

Лоскутов выбрал ровное место, расстелил плащ-палатку.

– Коля, а ты что, умеешь раны зашивать? – Монгол пьянел на глазах. Поддерживаемый Мазуром, он лег на подстилку, попросил закурить. – Коля, а ты где видел, как швы накладывают?

– В морге, – Лоскутов в несколько раз сложил нитку, продел в игольное ушко.

– Коля, ты что, рехнулся? – рейдовик попробовал подняться, но здоровяк-пулеметчик вернул его на место. – Коля, я живой человек, ты что, собрался меня без анестезии штопать?

– Водка на голодный желудок – отличное обезболивающее средство. Проверено! – Лоскутов смочил носовой платок водкой, протер края у самой глубокой раны. – Монгол, лежи, заткнись и не шевелись.

– Коля, – рейдовик картинно закатил глаза, – перед тем как ты воткнешь в меня эту мерзкую иглу, помни: я всегда был тебе хорошим товарищем и другом. Коля, забейте мне в рот кляп, чтобы я не визжал, как свинья на бойне… Коля, может, кровь сама остановится?

– Мазур, затолкай ему в рот пилотку, а то он мне своими речами на мозжечок давит!

– Ладно, варвары, режьте меня на куски, я все вытерплю, – Монгол закрыл глаза, расслабился, сделал вид, что уснул.

– Так-с, – Николай Егорович сел поудобнее, пальцами левой руки свел вместе края раны. – Начнем, с божьей помощью!

Концом иглы он поддел кожу и мышцы, проткнул насквозь, вытащил иглу с другого края раны. Выбрал лишнюю нить, завязал узелок. Монгол, как и обещал, лежал не шелохнувшись.

Стараясь накладывать стяжки на равном расстоянии друг от друга, Лоскутов внахлест зашил первую рану. Оттер кровь, полюбовался на свою работу.

– Николай Егорович, – уважительно спросил Мазур, – а ты раньше, вот так, живого человека, никогда не зашивал? Больно ловко у тебя получается, как будто порванные брюки шьешь…

Голоса Лоскутова и Мазура доносились до Монгола как из подземелья. Он, чтобы заглушить боль, думал о своем.

«Где-то я читал, что самураи, победив врага, съедали его сердце, чтоб обрести силу и дух соперника. Я бы вырезал у волка сердце и съел его, но на кой черт мне сердце труса, нападающего со спины? Совершенно незачем. Пусть его сердце падальщики едят – более позорной смерти не придумать».

Лоскутов иглой задел какой-то нерв, Монгол выгнулся от боли, застонал, но вновь заставил свое тело расслабиться.

«Старинный тунгусский обычай требует: если один на один одолел огромного хищного зверя, то голову его надо отрезать и насадить на кол около входа в чум. Если у зверя есть хвост, то его надо носить на малахае. После того как голова провисит у чума неделю, ее надо отдать собакам, а два нижних клыка выломать. Один клык надо отдать вождю племени на ожерелье, второй – отцу первой жены».

Лоскутов взялся за третью рану. От водки и кровопотери новую экзекуцию Монгол переносил спокойнее: болевые рефлексы притуплялись, сознание затуманивалось.

«Что же получается, – размышлял он. – Своего чума у меня нет, малахай я не ношу. Вождь моего племени, товарищ Сталин, в дар волчий клык не примет. Тестя у меня нет. Жены тоже нет… Или вождем советского народа считается товарищ Калинин? Ему, что ли, клык выслать? Не поймет… Но клыки надо вырвать. Зря, что ли, я его одолел?»

В пылу схватки Монгол не слышал выстрелов Лоскутова и считал, что победа принадлежит ему одному.

Угасающим сознанием рейдовик услышал голос Бокова. Открыл глаза. Прямо перед ним сидел Геккон.

– Отрежь волку голову, – сказал он по-тунгусски. – Выломай клыки.

Как Боков вколол ему обезболивающее, Монгол уже не почувствовал. Он погрузился в небытие. В то состояние, когда душа на время покидает тело и ходит по одной ей ведомым мирам.

– Как работа? – спросил Лоскутов у врача.

– Похабненько, конечно, но для первого раза сойдет.

– Чего тут похабного? Ты только посмотри, какие ровные стяжки! Одно загляденье! – Лоскутов открыл фляжку, допил водку, с наслаждением закурил.

– Николай Егорович, – Боков занялся обработкой мелких ран, – в хирургии и травматологии принято каждый шов накладывать отдельно, а ты его внахлест, как фаршированную щуку прошил. Как раны заживут, замаемся нитки выковыривать.

Пока русские занимались раненым, Геккон, ловко орудуя ножом, отделил волку голову от туловища, вырезал нижнюю челюсть. Подумал и на всякий случай отрезал хвост.

Находившегося без сознания Монгола погрузили на плащ-палатку и снесли в лагерь. К вечеру он пришел в себя и разделил трофеи: один клык подарил Лоскутову, второй оставил для девчонки в Мурманске, хвост отдал Коротковой. Освобожденный от позвонков длинный пушистый хвост Глафира стала носить как меховую горжетку.

Глава 9

11 мая Лоскутов вывел свой отряд к намеченной цели – небольшому безымянному озеру в шести километрах к востоку от фьорда Намсус-норд. Озеро располагалось в низине между горными хребтами с крутыми склонами. К западу от озера начинался лес, переходящий в горы, ограждающие фьорд от суши. К востоку между озером и скалами раскинулась длинная неширокая поляна с лиственными рощами. На этой поляне Лоскутов решил разбить базовый лагерь – место постоянного пребывания его отряда в Норвегии.

На поляне, едва дав десантникам скинуть ношу, Николай Егорович построил личный состав и напомнил основные правила жизни в базовом лагере. Правила были несложные: самовольный уход с поляны считался дезертирством; в лагере запрещалось разводить костры в дневное время, подходить к воде, стрелять, шуметь, стучать, кричать. В случае появления «рамы» надлежало прятаться под деревья.

– Запомните, – подвел итог своему выступлению Лоскутов, – единственный наш союзник на вражеской территории – это скрытность, а скрытность – это маскировка и дисциплина. Запомните все и каждый: вон там, за горами, на берегу фьорда, расположен объект «Посох». Его охраняют полторы тысячи немецких солдат и офицеров. Среди них две роты горных егерей, которые не уступают нам ни в подготовке, ни в боевой мощи. Надеюсь, никому не стоит объяснять, чем закончится бой между нами и двумя сотнями егерей? И еще. Я хочу напомнить вам, что, согласно подписанному Гитлером указу, все лица, задержанные в зоне ведения боевых действий с оружием, но без документов и знаков различия на форменной одежде, делятся на две категории: бандиты и диверсанты. Бандитов предписано вешать, диверсантов – расстреливать. Поверьте моему партизанскому опыту, данный указ немцы соблюдают исключительно пунктуально, так что в случае пленения пощады от них не ждите.

Николай Егорович прошелся вдоль строя, осмотрел свое потрепанное переходом воинство, остановился у спасенных моряков.

– Товарищи моряки! Правами, данными мне командованием Красной армии, я объявляю вас принятыми на военную службу и зачисляю в свой отряд в качестве десантников-краснофлотцев. С сего дня я формирую из вас отделение тылового обеспечения. Старшим отделения назначаю бывшего штурмана теплохода «Дмитрий Ульянов» Семена Носкова. Вопросы есть?

– Товарищ командир, – вышел вперед один из моряков, – как нам быть с обувью?

– С обувью? – повысив голос, переспросил Лоскутов. – Не подскажешь: а где мне взять для вас обувь – в магазине купить или попросить, чтобы из Мурманска на самолете забросили?

Моряк пристыженно вернулся в строй.

– Бойцы, – обратился Лоскутов к отряду, – кто-нибудь умеет плести лапти?

– Сплетем, товарищ командир! – откликнулись с левого фланга.

– Отлично! Будем считать, что вопрос с обувью решен.

Николай Егорович вышел на середину строя.

– Отряд, слушай мою команду! Первое отделение взвода огневой поддержки – «Отбой!» Второе отделение и тыловики поступают в распоряжение товарища Лукина. Коломиец! На тебе организация караульной службы. Радист! Оборудовать радиоточку. Жук! Готовь мины. Монгол, бери разведчиков и пошли, осмотрим северный выход с поляны.

Когда десантники разошлись, к Лоскутову подошел Якушев.

– Товарищ командир, может быть, прямо сейчас махнем через горы и осмотрим объект?

– Забудь об объекте! Пока мы не оборудуем базовый лагерь, пока не разведаем безопасный путь на вершину холмов, пока не найдем в горах удобную точку для наблюдательного пункта – ни о каком «Посохе» речи быть не может.

Якушев, который с самой высадки чувствовал себя лишним человеком в отряде, опустил голову.

– Лейтенант! – похлопал его по плечу Николай Егорович. – Я понимаю, соблазн велик: рванул к фьорду, осмотрел объект, доложил в Москву и собирайся домой! Но мы спешить не будем. «Посох» от нас никуда не убежит.

После ухода Лоскутова старшим в отряде остался Лукин. Под его руководством десантники взялись за оборудование базового лагеря, планировка которого соответствовала временным лагерям советских партизан. (Во временном лагере, в отличие от постоянного, нет землянок, лазарета, бань, штабов, мест для размещения скота и лошадей.) Во временном лагере все удобства сведены к минимуму, а средствам маскировки, наоборот, уделено повышенное внимание.

Центром лагеря Лукин избрал березовую рощу посреди поляны.

Со стороны озера рощу от посторонних глаз скрывали заросли ивы, слева и справа – перелески. Деревья в роще были высокие, с раскидистыми кронами, что гарантировало естественную маскировку от немецких самолетов-разведчиков.

Посередине рощи, на самом сухом месте, были разбиты четыре жилые палатки на десять человек каждая. Спать в такой палатке вдесятером тесно и неудобно даже в мирное время, а в военное, когда каждый боец ложится спать с личным оружием, не раздеваясь… Обычно для двоих места не хватало.

В отряде Лоскутова, несмотря на то что личного состава было 43 человека, проблемы со спальными местами не возникало: четверо бойцов круглосуточно несли караул, еще четверо бодрствовали снаружи. Дневальные по кухне спали у костра в пищеблоке, тунгусы ночевали под открытым небом. Боевые офицеры – Монгол, Лоскутов и Коломиец – спали отдельно друг от друга (так всегда поступают в тылу врага – отряд не должен лишиться всего офицерского состава разом при обстреле или бомбежке). Никаких особенных мест внутри палаток для офицеров или женщин предусмотрено не было. Где лег – там и спи.

Пищеблок и склад для продуктов разместили у обрывистого склона горы, под навесом. Второй склад, для боеприпасов, шанцевого инструмента и приборов наблюдения, оборудовали у жилых палаток. Рядом с этим складом постоянно находилась бодрствующая смена караула.

В первый день пребывания в базовом лагере большого объема работ провести не удалось: сказывались усталость после многодневного перехода, незнакомая местность, отсутствие необходимого инструмента.

Вечером Лукин собрал десантников.

– Ну, кто что надыбал? Кто что видел?

– В озере рыба плещется, – начали перечислять бойцы. – Дикий лук растет и дикий щавель. У одинокой сосны норы вырыты. Какие-то звери живут. Под горой родник бьет. Вода – вкуснее не придумаешь!

– Щавель и лук есть запрещаю! Начнете сейчас, после концентратов, зеленью желудок набивать, понос прохватит. После горячей пищи – пожалуйста. К зверям не лезьте. Пусть тунгусы норы проверят, скажут, кто в них живет. Для рыбной ловли выберите место там, где ивняк погуще, чтоб с того берега не было видно.

С наступлением темноты повар приготовил густую похлебку из консервированной пшенной каши, обжаренного на костре сала и раскрошившихся сухарей. Как дополнительный паек Лукин раздал каждому десантнику по небольшому кусочку полукопченой колбасы и зубчику чеснока.

В ночной дозор заступило отоспавшееся днем первое отделение.

* * *

Наутро Боков доложил, что в лагере появились больные. Лоскутов даже не стал дослушивать его:

– Ерунда! Каждый раз одна и та же история: пока идет рейд, пока отряд движется – все здоровы. Как только встали базовым лагерем, так от четверти до трети бойцов заболевают: у кого кашель до рвоты, у кого желудок, почки, печень, геморрой… Ты, док, большого значения этой «эпидемии» не придавай. День-два, бойцы втянутся в гарнизонную службу и сами собой все выздоровеют.

В разведывательную вылазку на горную гряду у фьорда Якушева не взяли.

– Лейтенант, ты у нас в единственном экземпляре, – пресек его просьбы Николай Егорович. – Тобой я рисковать не могу. Сиди в лагере, занимайся связью. А если руки зудят и что-то хочется полезного сделать – иди на кухню, помогай Глафире котел мыть.

К фьорду выдвинулись вшестером: Монгол, почти оправившийся от ран, Лоскутов, двое тунгусов и двое десантников. Что их ожидает у горной гряды, никто не знал, так что вооружились разведчики до зубов.

Путь до намеченной цели проходил через сосновый бор, местами заболоченный, местами изрезанный оврагами. В лесу было тихо. Легкий ветерок лениво раскачивал верхушки сосен, пахло свежей хвоей и брусникой, сплошным ковром устилавшей перелесье.

Часа через три они, соблюдая максимальные меры предосторожности, добрались до подножия холмов, еще через полчаса взобрались на вершину.

Перво-наперво, оказавшись наверху, Лоскутов осмотрел пройденный путь: ни озера, ни базового лагеря с вершины холма видно не было. Глубоко вздохнув, как перед последним рывком, он осторожно высунулся между камнями. Фьорд лежал перед ним как на ладони.

Простиравшийся перед Лоскутовым залив слева был необитаем. Справа, на расстоянии примерно шести километров, у подножия высокого холма, вдоль моря протянулся поселок, по периметру огражденный забором из колючей проволоки. Сам забор Лоскутов рассмотреть не мог, но о наличии его догадался по ровным линиям очищенной от растительности контрольно-следовой полосы. У ближнего к разведчикам края поселка была пристань с пришвартованными патрульными катерами. На вершине холма виднелось приземистое здание, вместо крыши увенчанное полусферической антенной – передатчиком «Т»-лучей. А может быть, макетом передатчика, кто его знает?

На расстоянии четырех километров от пристани в сторону моря, посреди фьорда был остров. Из-за большого расстояния Лоскутов ничего толком не мог рассмотреть на нем, но на самой высокой точке острова угадывался силуэт второй антенны.

– Дошли, что ли? – спросил лежащий рядом Монгол.

– Как знать, как знать! По мне, так дошли, а Якушев посмотрит и скажет, что все это туфта, немецкая обманка. Монгол, у тебя глаза позорче, посмотри на береговой холм с антенной: там что, доты, что ли, стоят?

Рейдовик направил бинокль в сторону поселка.

– Так и есть, два бетонных дота, смотровые вышки, окопы, пулеметные гнезда. Серьезная контора, ничего не скажешь.

Внизу послышался гул мотора идущего на подъем грузовика. Разведчики из предосторожности высовываться не стали. Вскоре по опоясывающей фьорд дороге в поселок проехал груженный бочками бортовой автомобиль.

На КПП грузовик остановили для досмотра.

«Просто так в поселок не въедешь, – подумал Лоскутов. – Если придется туда пробираться, то…»

– «Рама»! – Рейдовик первым заметил самолет, идущий к разведчикам вдоль левого берега фьорда. Звука моторов самолета слышно не было, сам он еще был еле заметен, но Монгол периферийным зрением уловил внезапно появившуюся над морем точку и вовремя дал сигнал об опасности.

Не сходя с места, десантники раскинули маскировочную сеть и улеглись под нее, тесно прижавшись друг к другу.

«Рама» прошла над их головами, но Николай Егорович был уверен, что даже с небольшой высоты рассмотреть людей под маскировочной сетью с мелкими ячейками практически невозможно. Сверху сеть выглядела как кусок скалы с пробивающейся чахлой растительностью.

– Все, шабаш, на сегодня хватит! – Лоскутов первым отполз с вершины холма, поднялся на ноги, отряхнулся. – Завтра специалиста приведем, пусть он голову ломает, что тут фрицы понастроили.

* * *

На другой день по разведанным тропкам до подножия гор добрались быстрее. Пока взбирались на вершину, пошел мелкий нудный дождь. Видимость упала. Остров почти скрылся в пелене мороси.

«Это к лучшему, – решил Лоскутов. – “Рама” в дождь не полетит».

У знакомых камней он лег на спину, протянул свой бинокль Якушеву.

– Маэстро, прошу вас!

Прошло пять минут, десять, Якушев молчал. Почуяв недоброе, к ним подполз Монгол.

– Ну что там, лейтенант? – нетерпеливо спросил Николай Егорович. – Объект это или нет?

– Не знаю…

– Чего-чего?! – Лоскутов проворно перевернулся на бок. – Как это не знаешь? А кто знает?

– Лейтенант, ты в своем уме? – зашипел рядом Монгол. – Мы что, сюда через всю Европу притопали, чтобы в фигу мордой ткнуться?

Якушев опустил бинокль, протер глаза, начавшие слезиться от напряжения.

– У антенн передатчиков «Т»-излучения есть несколько характерных признаков. С этого расстояния я их не вижу. Мне надо подойти к основной антенне поближе.

– Основная – это какая, вон та, на горе? – Лоскутов ткнул пальцем в поселок. – Как ты к ней подойдешь? Ты доты видел? Ты знаешь, какая там охрана?

– Давайте спустимся на гору правее, – предложил Якушев. – Я попробую оттуда рассмотреть излучатель.

– На гору правее? – рейдовик отполз в сторону, осмотрел спуск вниз, на соседний холм. – Часа два пути, если там немцы мин не наставили.

– Товарищи офицеры, – голос Якушева задрожал от обиды, – вы можете про меня думать что угодно, но я… я, не убедившись в достоверности сведений… Я не могу… в Москву…

Лоскутову показалось, что он сейчас расплачется.

– Успокойся! Никто о тебе ни хрена не думает. Спустись вниз, покури, отдохни, сосредоточься. Подумай, с какого расстояния ты точно сможешь определить, «Посох» это или нет.

– Во, во, поди покури, – злобно сказал Монгол, – нам теперь спешить некуда!

– Монгол, – повысил голос Лоскутов, – а ты давно от меня на грубое слово не нарывался? Чего ты ему на мозги капаешь? Он что, от этого лучше видеть станет? Пусть отдохнет, зрение восстановит.

В первый раз за все время рейда Лоскутов не знал, что делать. Идти на соседний холм, устраивать там новый наблюдательный пункт у немцев под носом? Или никуда не ходить, остаться на месте и ждать, когда погода прояснится и видимость улучшится? Или возвращаться в базовый лагерь и назавтра вернуться с мощной стереотрубой? А если Якушев опять ничего не рассмотрит?

«Вот влипли!» – подумал Николай Егорович.

– Однако, – донесся до него голос Чука, – тарелка на горе теперь клювом вниз смотрит!

– Как вниз?! – воскликнули все офицеры хором.

Пока они, отвлекшись от наблюдения за «Посохом», спорили, Чук острым зрением таежного охотника заметил, что чаша антенны над поселком, смотревшая широкой частью в небо, повернулась и встала перпендикулярно земле.

– Якушев, макет может шевелиться? – спросил Лоскутов. – Монгол, а вчера тарелка как стояла?

– Днищем вниз стояла. Чук, бери мой бинокль, смотри, как стоит антенна на острове?

Над самым большим зданием в поселке взвилась ввысь красная ракета.

– Мать его! – Лоскутов почувствовал, что начинает терять самообладание. – Проверить оружие! Если это они нас засекли, то сейчас начнется!

– Та тарелка тоже вниз смотрит, – доложил Чук.

– Я ничего не вижу! – в отчаянии захныкал Якушев. – Чук, скажи, антенна сейчас стала похожа на круг? Или она боком стоит?

– Она все больше и больше становится.

– Как больше, надувается, что ли?! – не понял Лоскутов. – Лейтенант, антенны что, могут увеличиваться в размерах? Мать его, что за чертовщина тут происходит, мне кто-нибудь объяснит?

– Чук, смотри сюда, – Монгол нашел плоский камушек, протянул его тунгусу. – Чук, это антенна на острове. Как она была и как стала?

– Вот так была, широкой частью вверх, потом повернулась набок и стала больше.

– Понятно! – догадался Якушев. – Антенна развернулась к нам чашей и увеличилась в проекции. Есть фляжка с водой?

Разведчики подали ему солдатскую фляжку в чехле.

– Если немцы решили проверить аппаратуру, то мы об этом узнаем через пару минут.

Якушев ослабил колпачок у фляжки, выставил ее перед камнями. Над поселком одновременно взмыли в воздух две красные ракеты.

– Отползаем! – Якушев первым спрятался за камни.

Несколько минут ничего не происходило, но наступила какая-то гнетущая тишина. В лесу смолкла кукушка. Замерли на месте облака. Капли дождя замедлили свое падение к земле.

«Ерунда, это все мне только кажется, – подумал Лоскутов. – Немцы не могут остановить облака в небе. Кукушка, куда еще не шло, но облака… Как время тянется!»

За камнями щелкнул отскочивший от фляжки колпачок, послышалось бульканье кипящей воды.

«Первая красная ракета – это у них сигнал “Внимание!”, две ракеты: “Опасность, даем луч!”. Теперь должны дать сигнал отбоя».

Так и есть, над поселком взлетела зеленая ракета.

– Это не макет, – прошептал Якушев. – Это «Посох»!

– Уходим! – приказал Лоскутов. – Гагин, забери фляжку.

Организованно, стараясь держаться все вместе, десантники спустились с горы. В лесу остановились передохнуть, привести себя в порядок.

– Гагин, что с фляжкой? – спросил Николай Егорович.

– Разогрелась, как будто в нее кипяток наливали. Колпачок отскочил. Если бы не цепочка, улетел бы.

– Якушев, доклад!

– Я думаю…

– Мне плевать, что ты думаешь! – перебил его Лоскутов. – Якушев, ты в армии, а в армии не думают, а докладывают: что видел, что слышал, какие сделал выводы. Понятно?

Лейтенант Якушев одернул гимнастерку, поправил портупею.

– Товарищ командир, на берегу фьорда Намсус-норд мной наблюдались две параболические антенны по передаче электромагнитной индукции на расстояние. Я квалифицирую антенну на берегу фьорда как передающую, а на острове – как принимающую. Во время наблюдения антенны из режима ожидания были переведены в рабочее состояние. После корректировки угла отражения противником был послан электромагнитный луч «Т»-диапазона. От действия луча в замкнутом металлическом контуре, которым является солдатская фляжка емкостью 800 граммов, произошел нагрев жидкости. Под действием образовавшегося во фляжке пара колпачок с нее был сорван, половина жидкости выкипела. Доклад закончил!

– Вот так и надо докладывать, лейтенант: коротко и понятно! Теперь я обращаюсь ко всем: все слышали доклад лейтенанта? Все? Тогда в путь!

Только тут до Якушева дошло, зачем Лоскутову понадобился официальный доклад: если группа по дороге в базовый лагерь подвергнется нападению, то любой выживший десантник сможет пересказать, что видел Якушев и какие он выводы сделал.

«Я никогда не стану настоящим офицером, – подумал Якушев. – Я никогда не смогу понять командирской логики. Лоскутов всегда все просчитывает наперед, всегда думает о деле… Ладно, теперь все в прошлом. Теперь доложим в Москву – и домой!»

Настроение у лейтенанта было приподнятое. Но если бы он знал, что Лоскутов просчитал далеко не все, то он бы не был так оптимистично настроен.

На расстоянии часа ходьбы от фьорда Геккон заметил на дереве большую птицу и убил ее из лука, который всегда носил с собой. Осмотрев добычу, Лоскутов разрешил короткий привал, чтобы тунгусы могли ощипать глухаря и закопать перья. Пока Чук и Геккон обдирали тушку, Николай Егорович отвел Монгола в сторону.

– Я вижу, ты хочешь поговорить.

– Хочу. Коля, задание мы выполнили, что дальше? – Монгол набил трубку, закурил.

– Доложим в Москву и будем ждать указаний.

– И все? Коля, ты разработал план рейда только до доклада в Москву? А дальше? Есть какие-нибудь наметки, как нам выбраться отсюда?

– Я рассматривал несколько вариантов эвакуации группы морем, но все это чепуха. Нам один раз повезло не нарваться на немецкие подводные лодки, второй раз такой номер не пройдет. Если нам выбираться отсюда, то только по суше, через Швецию и Финляндию.

– Здорово! Ты предлагаешь идти наугад, ориентируясь только по компасу, без топографических карт? Ладно, я не о том. Скажи, какая была необходимость стрелять в Отца волков? Не мог подождать, пока я сам с ним справлюсь?

Лоскутов достал папиросу, постучал мундштуком о ноготь большого пальца, смял гильзу.

– Во-первых, – Николай Егорович помедлил, подумал, подбирая слова, – ты меня не уполномочивал пассивно наблюдать, как волк тебе кишки выпустит. Ты гимнастерочку-то задери, посмотри, много ли ему до твоего пуза осталось. Теперь далее. А кто тебе сказал, что на тебя напал Отец волков? Как я припоминаю, на нем ничего написано не было, и короны он не носил.

– Короны не носил, да, это верно, – растерянно пробормотал рейдовик. – Я как-то про корону не подумал… Коля, если это был не Отец волков, то кто?

– Это был волк, хищное млекопитающее отряда псовых.

– Да, да, конечно, псовых, – Монгол где стоял, там и сел. Он почувствовал себя игроком, которого мелкий карточный шулер обыграл краплеными картами.

Рейдовик хотел затянуться, но в задумчивости пронес трубку мимо рта. Он никогда еще в своей жизни не чувствовал себя так одураченным. Казалось, что все, с врагом покончено, ан нет! Покончено, да неизвестно с кем. Быть может, Лоскутов прав, и на него напал вовсе не кровный враг, а неизвестно кто. Например, взбесившийся с голодухи обыкновенный полярный волк.

– Нам пора, – Николай Егорович кивнул в сторону тунгусов, маскирующих прошлогодней листвой яму с перьями.

– Коля, – рейдовик вышел из ступора, – а почему волк относится к отряду псовых, а не наоборот? Несправедливо как-то. Кто так придумал, Дарвин? Он же по обезьянам специалист, какого черта он к волкам лезет?

Лоскутов улыбнулся. На его глазах приятель впал в прострацию и успешно поборол ее. Теперь он спрашивает первое, что пришло на ум, что не имеет отношения ни к рейду, ни к стойбищной мистике.

– Монгол, я в зоологии не силен и трудов Дарвина не читал. Когда вернемся, сходи в библиотеку, прозондируй этот вопрос. В Мурманске есть библиотека?

Рейдовик встал, сунул погасшую трубку в карман галифе. Забросил автомат на плечо, поправил поясной ремень с подсумками.

– В Мурманске все есть, кроме райских кущ. Пошли, я готов. Затмение окончено. Надо готовиться к новой встрече.

На подходе к базовому лагерю повеселевший Якушев поддел ногой мухомор, выросший у самой тропинки. Пришлось делать остановку, ждать, пока лейтенант соберет разлетевшийся на мелкие кусочки гриб и закопает его в укромном месте.

– Лейтенант, – распекал его Николай Егорович, – ты плохо слышал, что я про маскировку говорил? Какого черта ты для немцев метки оставляешь? В гости их зазвать хочешь?

Дальнейший путь прошел без происшествий.

В шесть вечера они передали шифрованное сообщение: «Доехал благополучно Иванов», что означало «Объект установлен боеспособен».

Центр связи Северного флота подтвердил прием радиограммы и велел ждать ответ завтра в десять утра.

* * *

Ответ, полученный за подписью генерала Морозова, был по-военному краток и понятен: «Объект “Посох” уничтожить».

«Ну, вот и все! – подумал Лоскутов. – Мечтал пацаном побывать в далеких странах – побывал. Авианосец видел, кораблем управлял. Любил женщин, пил вино, убивал врагов – я жил как настоящий мужчина. Настала пора подвести красивый итог».

– Что пишут? – спросил Монгол.

– «Умри здесь»! Что они еще могут написать?

Рейдовик прочитал радиограмму, отборным матом оценил ее содержание.

– Коля, как они себе это представляют? Нас всех перебьют еще на подходе к «Посоху». Мы никогда не прорвемся даже к подножию горы, не то что к антенне.

– Приказы не обсуждаются. Будем атаковать.

Глава 10

Два дня Лоскутов провел на горе, наблюдая за «Посохом». Для себя он решил, что, пока не изучит оборону «Посоха» досконально, пока не найдет в ней лазейку, бойцов в атаку не пошлет.

За два дня наблюдения Николай Егорович убедился, что с наскоку к антенне излучателя не прорваться. К ней вообще невозможно прорваться силами взвода морской пехоты. Для штурма «Посоха» необходим как минимум батальон, усиленный минометной батареей и ротой танков. А еще лучше гаубичной батареей, чтобы иметь возможность расстрелять антенну, не входя в зону действия немецких пулеметов.

Но танков, минометов и гаубиц у Лоскутова не было.

«Тоскливо-то как! – Лоскутов в который раз пересчитал доты и пулеметные гнезда. – С этой стороны нам в поселок не ворваться. Надо искать другое решение».

Чтобы отвлечься, он стал рассматривать остров.

Островок напротив поселка был примерно полтора километра в длину и метров триста в ширину. С юга остров был пологий, на севере возвышалась одинокая скала, увенчанная чашеобразной антенной передатчика «Т»-лучей. У подножия горы, тыльной частью сливаясь с ней, располагался небольшой замок. От замка к южной части острова шли постройки, похожие на казармы, зенитная батарея из шести орудий, подстанция, здание неизвестного назначения и пирс. Как пояснил Якушев, питание антенны на острове проходит по кабелю, проложенному по дну фьорда.

Рассматривая замок и скалу, Николай Егорович пришел к выводу, что антенна и замок соединены между собой системой подземных переходов, вырубленных в скале.

– Коля, – вывел Лоскутова из задумчивости Монгол, – давай я смотаюсь на ту сторону поселка, посмотрю, как у них с севера оборона построена. Что толку тут лежать, только время зря теряем.

– Ты куда-то спешишь? – Николай Егорович обнаружил в фьорде посторонний предмет, движущийся со стороны моря к островку.

– Никуда я не спешу, но что-то же надо делать! – рейдовик лежал рядом с Лоскутовым на спине, покусывал стебелек травинки. – Или давай плюнем на все, устроим видимость атаки и уйдем в горы.

– Даю тебе твердую гарантию: если мы атакуем «Посох» и не добьемся результата, нас расстреляют как изменников родины. Представь: война закончилась, наши войска оккупировали Норвегию, мы попадаем в руки СМЕРШ. Начнутся вопросы, допросы, следствие, трибунал и как результат – пуля в загривок.

Неизвестный предмет во фьорде материализовался в селедочное тело подводной лодки.

– Коля, давай взорвем ЛЭП в горах. Когда мы шли вдоль фьорда, я видел, где проходит ЛЭП.

Лоскутов молчал. Подводная лодка скрылась за скалой острова.

– Коля, как тебе идея про ЛЭП?

– У нас приказ атаковать и уничтожить «Посох», а не заниматься мелким вредительством. ЛЭП немцы восстановят, а нас особая следственная комиссия обвинит в имитации боевой деятельности.

Время шло. Подводная лодка не появлялась. Она не вышла к поселку, не стала швартоваться у пирса с катерами. Она не стала огибать остров и подходить к пирсу напротив замка. Она не стала отдавать якорь посреди фьорда.

Подводная лодка зашла за остров и осталась за скалой.

– Монгол, бери с собой Чука и иди на ближний к КПП холм. К вечеру доложишь мне план, как можно бесшумно снять охрану на КПП и пройти к первой линии колючей проволоки.

– Коля, ты рехнулся? Через КПП мы не прорвемся к антенне!

– Мы не пойдем в поселок… Мы захватим остров.

– Что, что? Остров захватим? Коля, остров не болото, с него тропинки на сушу не ведут.

– Хватит болтать! Ноги в руки и вперед!

– Коля…

– Ты еще здесь?

Лоскутов обернулся, но ни Монгола, ни Чука уже не было.

* * *

Наутро в лагерь вернулись двое ночевавших на горе разведчиков. На их место Чук увел Мазура, Носкова и Ивашко и Додонина, до морской пехоты служившего на подводной лодке судовым электриком.

Разведчики доложили:

– Подъем у немцев в 7 часов. В 7.30 построение, зарядка. В 8 часов завтрак, после него общее построение и развод на работы.

– Что-то быстро у них зарядка проходит, – заметил Коломиец.

– Да какая там зарядка! – засмеялись разведчики. – Так, руками для видимости помахали и разошлись.

– Что с караулами? – спросил Лоскутов.

– Два человека постоянно дежурят у казарм, еще двое – у зенитной батареи. Больше караулов не заметили.

– Что можете сказать про одиночное здание?

– За все время наблюдения к нему не подходил ни один человек.

После разведчиков докладывали моряки.

– У пирса стоят два легких сторожевых катера и посыльное судно. Если мы будем грузиться на катер, то стоять на палубе придется плечом к плечу. Лучше всего захватить портовое судно. Оно хоть тихоходное, но менее шумное и размерами побольше.

– Командир, я поясню, – вступил в разговор Мазур. – У катеров корпус тонкий деревянный, звук работающего дизеля ночью будет далеко слышен. У посыльного судна водоизмещение больше, на малых оборотах звук двигателя дальше машинного отделения не прорвется.

– Что с подводной лодкой?

– Командир, – сказал Ивашко, – если подлодка исправная, то я заведу ее, а Мазур выведет в море.

– Нырнуть, конечно, не рискну, – уточнил бывший боцман, – а в надводном положении уведу лодку куда прикажете. Носков, если что, курс проложит.

– Курс прокладывать никуда не надо, – сказал Николай Егорович. – После операции я планирую вывести лодку из укрытия и переплыть на ней, как на пароме, на другую, необитаемую сторону фьорда.

И тут в разговор вступил штурман Носков, сугубо гражданский человек.

– А как насчет немецких катеров? Они что, будут пассивно наблюдать, как мы поведем лодку через пролив?

– Морские сражения в мои планы не входят, – согласился Лоскутов. – Посыльное судно – это не линкор, сторожевики потопят его в два счета.

– Если уходить с острова на подводной лодке, – продолжил Носков, – то только ночью вдоль фьорда в сторону моря, ориентируясь по береговым огням.

– Если мы пойдем ночью, то еще лучше, – по Мазуру чувствовалось, что ему не терпится встать к штурвалу и из пулеметчика вновь преобразиться в удалого боцмана. – Всю ночь можно будет идти вдоль фьорда, а как рассветет, выброситься на берег. Там, через горы, знакомые места, по которым мы сюда шли.

– Там другие места, – возразил Лоскутов. – Мы шли вдоль другого фьорда.

– Без карты здесь запутаешься, – согласился Носков.

– Семен, по адмиралтейской карте сможешь проложить курс вокруг полуострова к другому полуострову? – в плане Лоскутова появлялось все больше и больше сложностей технического характера.

– Я понял, командир, – кивнул штурман. – По адмиралтейской карте я проложу курс в любую точку мира. На другой остров мы не высадимся.

После моряков Николай Егорович вызвал связистов.

– Подготовьте шифрограмму в Мурманск: «Сломаю посох завтра. Остаюсь без связи. О результатах доложить не смогу».

В условленное время радиограмму о готовности выполнить задание передали в центр связи Северного флота и получили в ответ длинную депешу, в которой угадывалось авторство полковника Рогожина. В ответной радиограмме кроме призывов выполнить свой долг до конца Рогожин сообщал, что в случае успешного выполнения задания Лоскутову присвоят звание Героя Советского Союза, а Монгола и Коломийца наградят орденами Ленина.

После обмена радиограммами шифровальный блокнот был сожжен, радиостанция разбита и утоплена в озере.

К вечеру в отряде сложилась нервозная обстановка: часть десантников знала о характере предстоящего задания, часть – нет. Лоскутов решил не тянуть время и разъяснить бойцам свои планы. По его указанию из подручных материалов на поляне был сооружен макет острова с постройками.

– Мы выступаем завтра вечером, – начал он. – Ночь встретим в лесу на обратной от поселка стороне гор. В сумерках начнем операцию. С собой не берем ничего лишнего: палатки, инструмент, остатки продовольствия – все утопим в озере. Я бы с большим удовольствием заминировал лагерь, но мины нам пригодятся для уничтожения «Посоха». Жук! Завтра утром снимешь минные заграждения. Мины упаковать в отдельный ящик. Повар, после ужина все остатки продовольствия: колбасу, консервы, сало – раздать бойцам. Концентраты утопить. Пусть местные рыбы жируют.

Николай Егорович взял вместо указки ветку, прошел вдоль «острова» к пирсу.

– Итак, все меня поняли? Все лишнее из вещмешков вытряхнуть и уничтожить. С собой только минимум продовольствия, боеприпасы и перевязочный материал. Единственное исключение – доктор. У него остаются отрядные медикаменты. Теперь об операции. Я начну рассказывать о ней с высадки на остров. Даже с того момента, как мы уже высадились. Вот здесь мы высадимся, на южной оконечности острова.

Лоскутов прутиком указал на заготовленное для костра полено.

– В этой точке мы формируем шесть отрядов: четыре ударных, два тыловых. Все ударные отряды строятся у дороги, ведущей вдоль острова к замку. Замыкает их медицинский отряд под руководством Бокова. В помощь ему я отряжаю двух бывших моряков с «Дмитрия Ульянова». Для вас, товарищи моряки, у меня оружия нет, так что будете санитарами. Тыл останется у пирса. Тыл возглавляет Мазур. С ним остаются Жук, Носков, Додонин, Ивашко и Короткова. Я сразу же объясню вам это решение: Жук будет минировать «Посох», и рисковать им я не имею права. Остальные у пирса – моряки, им вести корабль с острова.

– Я не моряк, – выступила вперед Короткова. – Направьте меня санитаркой к Бокову.

Лоскутов хотел отчитать женщину, но передумал. Гражданская все-таки.

– Согласен. Док, Короткова с тобой.

«А я? – поразился Якушев. – Разве я не остаюсь в тылу? Я что, уже не нужен вам как специалист? Как же вы без меня будете передатчик минировать? А если меня убьют, то кто вам устройство излучателя объяснит?»

Бывший инженер, комсомолец и спортсмен лейтенант Якушев ощутил, как гнетущее его с самого начала рейда чувство постоянной тревоги стал сменять страх. Страх в первый раз в жизни пойти под пули. Страх умереть.

Чтобы не показать охватившую его слабость, Якушев шагнул за спины бойцов, сел на ящик из-под продуктов, сделал вид, что перематывает портянку. Речь Лоскутова доносилась до него глухо, словно через вату.

– Атакующих групп четыре, – продолжал Николай Егорович. – Каждая действует против своего объекта. Все группы возглавляют офицеры: я, Монгол, Коломиец и Якушев.

Услышав свою фамилию, лейтенант мобилизовался и вернулся в первые ряды.

– Первую группу возглавляет Коломиец. С ним пойдет основная наша ударная сила – два отделения пехотинцев с двумя пулеметами. Задача группы: как только рассветет, уничтожить гарнизон острова в казармах. Я со второй группой, общей численностью восемь человек, с одним пулеметом штурмую замок. Третья группа под руководством Монгола атакует часовых у зенитной батареи. Численность этой группы – пять человек. Якушев возглавляет четвертую группу, самую малочисленную – всего четыре человека. Якушев, твоя задача блокировать одиночное здание неизвестного назначения. Если в здании есть противник – уничтожить его. После захвата острова мы взорвем тарелку на горе, приведем в негодность всю аппаратуру, какую найдем, и ночью покинем остров. Пока всем все ясно?

Вопросов не последовало.

– Мы пойдем накатом, то есть не тормозя нигде ни на минуту. Если кто ранен, то лежите на месте, ждите санитаров. Никто из атакующих бойцов никому помощи не оказывает. Вперед и только вперед! Если станем тормозить, то немцы опомнятся и откроют огонь по острову из береговых пушек. Тогда будет туго.

«Что он мне подсунул? – думал Якушев. – Какое еще одиночное здание? А вдруг там немцы, что тогда? Как я буду это здание штурмовать? Я ему что, пехотный офицер, что ли?»

– Атакующие группы движутся двумя волнами. Первая: в центре – пулеметчик, по бокам – автоматчики. Вторая: в центре – командир группы, по бокам – бойцы с винтовками и гранатами. Цель первой волны – проломить оборону противника и истребить максимальное число врагов. Вторая волна уничтожает одиночные, внезапно появившиеся цели, добивает раненых немцев, контролирует фланги. Пленных не брать! Мне негде на острове устраивать фильтрационный пункт. Да и незачем.

Лоскутов, как шашкой, рассек прутиком воздух.

– У нас два пути: захватить остров, выполнить задание и выйти победителями или умереть. Я – за победу! А вы?

Десантники молча (кричать-то запрещено) отсалютовали поднятым вверх оружием: «Командир, мы с тобой! Победа или смерть!»

– Разойдись! До завтра всем, кроме караула, даю свободное время.

* * *

Первым, кому накануне Лоскутов рассказал свой план по захвату острова, был Монгол.

– Я с самого начала думал об острове, но как оттуда выбраться, вот в чем проблема! Тут ты прав – остров не болото, с него брода на сушу нет. Захватить остров можно, даже удержать его: день, два, неделю – можно! А что потом? Сидеть на нем до конца войны? Нереально. Немцы соберутся с силами и сотрут нас в порошок.

Николай Егорович развернул перед рейдовиком карту фьорда Намсус-норд.

– Итак, предположим, мы захватили некий корабль и добрались до острова. Куда девать корабль, пока мы будем прорываться к замку? Оставить у пирса? Немцы засекут его и потопят катерами или береговыми пушками. Спрятать у западного побережья острова? Там негде швартоваться, там постоянные волны – любой корабль разобьет о скалы. Вывезти корабль в пролив между необитаемой частью фьорда и островом и поставить на якорь? Немцы посадят на катера десант и захватят его. Как ни крути, после высадки корабль придется бросить. Бросить корабль – значит, нет транспорта выйти с острова. Все – круг замкнулся. Атака на остров отпадает.

И вот появляется подводная лодка. Она заходит за скалу на острове и пропадает. Куда она могла деться? Войти в подземный грот, специально вырубленный для нее в скале, больше некуда. И тут меня осенило: а не смыться ли нам на этой лодке после атаки? До выхода из грота подлодка неуязвима для катеров и береговых пушек. Ее невозможно потопить с воздуха…

– Это все понятно, а не выйдет ли лодка в море, как только на острове начнется стрельба?

– Я думаю, что нет. Подводная лодка – это же не мотоцикл, дернул педаль стартера и поехал. Если подлодка зашла в подземное укрытие, то у нее наверняка израсходовано горючее, разряжены аккумуляторы. Я не специалист по судовым дизелям, но даже в машине надо перед выездом двигатель прогреть, а на подлодке и подавно.

И теперь самое главное – перед тем как уйти с горы, я видел, как группа моряков покинула остров на катере. Эти моряки – экипаж подлодки. Они вернулись с плавания, поставили лодку на прикол и отправились по домам в поселок. Сейчас подлодка стоит без экипажа, с разряженными батареями, без запасов воды и пищи. За день мы приведем лодку в порядок, погрузимся и махнем через пролив на необитаемую часть фьорда. А уж там, посуху, мы уйдем от любой погони. Теперь рассказывай, что у тебя?

– От седловины между холмами до КПП в поселок метров триста. Прожекторами немцы освещают территорию только рядом с КПП, остальное пространство по темноте можно пройти незамеченными. Первыми к КПП пойду я, Чук и Геккон. Вы – следом. Как только мы подойдем к проволочному ограждению метров на пятьдесят, Чук из лука снимет часового на вышке. Потом перебьем охрану на КПП – и путь на пирс свободен!

– А если в это время к КПП подойдет машина…

– Коля, давай не будем собирать все «если», какие только могут быть! Подойдет машина, будем действовать по обстановке. Скажи лучше, почему ты думаешь атаковать остров на рассвете? Боишься, что ночью наши парни друг друга перестреляют?

– И перестрелять могут, и на незнакомой местности могут заблудиться. Ночью мы будем метаться по острову, как стадо баранов в новом загоне. Действовать надо только днем, других вариантов нет.

* * *

На ужин повар сварил такую густую похлебку, что ложка стояла. По распоряжению Лоскутова всем бойцам выдали по 150 граммов водки. Остальные запасы спиртного вылили.

После ужина все десантники, кроме заступивших в караул, были предоставлены сами себе. Как правило, в свободное время, перед началом боевых действий, бойцы пишут письма домой. Десантникам Лоскутова писать было некуда, так что время перед отбоем они посвятили воспоминаниям о довоенной жизни. Воспоминания, независимо от рассказчика, вертелись вокруг двух главных мужских тем: женщин и приключений, в которые попадают после хорошей попойки. Если кто-то пытался рассказать о работе или проблемах в семейной жизни, на того шикали:

– Помолчи, ради бога! На хрен кому нужен твой завод. Дай Валерку дослушать, как он пьяный в женское общежитие пробраться пытался.

Николай Егорович слышал много разговоров перед началом боев. Если солдаты вспоминали приятные моменты в жизни, то моральный настрой в коллективе он считал положительным. Если начинали говорить о политике или войне, то это настораживало. Тогда ему сразу же вспоминался 1941 год, когда ни о чем ином, как причинах отступления и военном искусстве, речи не было.

«Боец, уверенный в успешном выполнении задания, старается отвлечься перед боем, послушать небылицы о любовных похождениях товарищей и рассказать им свои байки. А действительно, о чем еще вспоминать? – размышлял Лоскутов. – Что еще может обсуждать нормальный русский мужик перед схваткой? Работу в колхозе за трудодни или “заветы” Ильича? Кстати, а кто-нибудь читал эти заветы? Когда он их успел написать, если умер внезапно, в полном расцвете сил?»

Обойдя несколько групп бойцов, Николай Егорович подошел к пищеблоку. У прогорающего костра Короткова, раскрасневшаяся после спиртного, рассказывала тунгусам о своей семейной жизни:

– Тогда я как врезала половой тряпкой этой скотине по морде и выгнала из дома!

Глафира отпила чаю из котелка, вытерла губы.

– Давай дальше! – нетерпеливо заерзали тунгусы. – Потом он опять пришел пьяный, и вы подрались?

«Для Чука и Геккона рассказы Коротковой что-то вроде радиопостановки, – усмехнулся про себя Лоскутов. – У них-то в племени женщины мужиков половой тряпкой не гоняют. У них и тряпок-то половых нет. И полов, которые надо мыть, тоже нет».

Николай Егорович собрался последовать примеру Монгола пойти пораньше лечь спать, но у палатки его перехватил Якушев.

– Товарищ командир, у меня к вам серьезный разговор, – сказал лейтенант встревоженным голосом.

– Что же, пойдем, поговорим.

Они отошли к скале, где их никто не мог услышать.

– Товарищ командир, – нерешительно начал Якушев, – я не могу идти старшим штурмовой группы. У меня нет достаточного полевого опыта… Я вообще связист, я не пехотный командир. Вы меня понимаете?

– Конечно, понимаю. А кого мне назначить вместо тебя?

– Да хоть Лукина! – обрадовался лейтенант. – Или Полозкова, командира второго отделения.

– Или Короткову, правильно? – Николай Егорович схватил Якушева за грудки и впечатал в стену. – Слушай меня внимательно! Я что после операции в рапорте писать буду, что у меня советский офицер зассал солдат в атаку вести? Запомни, Якушев, я лучше под трибунал пойду, но тебя, если увижу, что ты там, на острове, от врага попятился, я собственноручно пристрелю. Ты понял меня?

Лоскутов с силой встряхнул обмякшего лейтенанта.

– Коли ты шкурой своей так дорожишь, то в рейд идти не надо было, а сейчас поздно оглобли поворачивать. Здесь не фронт, здесь тыла за спиной нет, здесь отступать некуда. Здесь только одна дорога – вперед!

Лейтенант всхлипнул. Его тайные надежды отсидеться с моряками у пирса рухнули.

– Будем считать, что этого разговора не было, – жестко сказал Лоскутов. – Еще раз что-то подобное скажешь, я тебя в рядовые разжалую, и пойдешь в атаку простым автоматчиком в первой цепи. А сейчас иди, прогуляйся вдоль озера, подыши свежим воздухом. У нас завтра трудный день.

Николай Егорович развернулся и пошел спать.

Глава 11

С утра 17 мая над побережьем Намсус-фьорда стоял густой туман. Воспользовавшись нелетной погодой, Лоскутов разрешил развести костер в пищеблоке. Бойцы вскипятили воду для чая, разогрели консервы.

Как только туман спал, провели репетицию высадки на остров. Сразу же выяснилось, что остающиеся в тылу отряда моряки будут практически безоружны перед десантом с моря.

– Пулемет нам надо, – сказал Николаю Егоровичу Мазур. – С пулеметом мы немецкие катера отгоним, а без него они нас с моря расстреляют.

Пришлось Лоскутову пулемет из своей штурмовой группы отдать тыловикам.

Изменив боевое расписание, Николай Егорович построил отряд на краю поляны в направлении на север. По его команде штурмовые группы пошли вперед, за ними, на некотором отдалении, Боков с санитарами. Моряки остались на месте.

Отправив Лукина вести группу к одинокой сосне, Лоскутов остановился с отрядом Якушева.

– Передо мной здание неизвестного назначения, – глядя на выступ скалы, отрапортовал лейтенант. – На месте я нахожу вход в здание. Если входные двери закрыты, подрываю их гранатой. Проникаю в здание, проверяю наличие врага на этажах. Если враг атакует меня до входа в здание, то командую бойцам залечь и открыть огонь по окнам.

Следующим докладывал Монгол:

– При подходе к батарее Чук и Геккон из снайперских винтовок снимут часовых. На батарее действую по обстановке.

Задержавшись у Коломийца, Лоскутов подошел к своей группе.

– Итак, мы прошли через весь остров. За нашей спиной начался бой. Вот это замок. – Николай Егорович на обратной стороне адмиралтейской карты нарисовал периметр здания, каким он видел его в бинокль. – Где вход в замок, я не знаю. Что внутри него, понятия не имею. Одно могу сказать точно: в скале за замком прорублены галереи – вверх, к антенне излучателя, и вниз, к подводной лодке. Где начинаются галереи, я не знаю. Наша задача: истребить в замке все живое, найти входы в галереи и блокировать их. После подхода основных сил начнем продвижение в глубь скалы. Все запомнили свое место в строю? Если нам придется разделяться на две части, то вторую группу возглавит сержант Фомин. Если еще делимся, то разбиваемся на пары: автоматчик и боец с винтовкой. По одному действовать запрещаю!

После учений все излишнее отрядное имущество завернули в палатки, накидали в них камней, завязали в узел и утопили в озере. Бревнышки с пищеблока и складов спрятали в кустах, очаг засыпали землей.

Ликвидировав базовый лагерь, бойцы густой цепью прошли всю поляну взад-вперед, собирая окурки, обломанные ветки, горелые спички и другой мусор, неизбежно накапливающийся в любом месте проживания человека.

Зачистив поляну, отряд построился.

– Командиры, осмотреть личный состав! – скомандовал Лоскутов.

Десантники попрыгали на месте, проверяя, не звенит ли поклажа в вещмешке, не болтаются ли подсумки на поясе, удобно ли размещена поклажа на спине.

– Все готовы? Отряд, слушай боевой приказ! На рассвете 18 мая 1944 года мы высаживаемся на острове посреди фьорда и с боем овладеваем им. При встрече с врагом действовать решительно и напористо. В бою не терять самообладания, постоянно контролировать обстановку вокруг себя и вокруг своей группы, – далее Лоскутов повторил порядок продвижения штурмовых групп и их задачи.

– Запомните, успех всей операции зависит от каждого из нас, – Николай Егорович прошелся вдоль строя, похлопывая прутиком по голенищу сапога. – Если бы у меня сейчас был замполит, я предоставил бы ему возможность рассказать вам о зверствах немецко-фашистских захватчиков, о разрушенных советских городах и сожженных селах. О священном долге каждого бойца биться до последней капли крови. О партии, комсомоле, славных боевых традициях наших предков. Но! – Николай Егорович остановился посередине строя. – Замполита у меня нет, а про священный долг каждый и без меня знает. Скажу вам одно: или мы их, или они нас! Вперед!

К вечеру отряд сосредоточился с обратного склона холмов у дороги, ведущей на КПП. Бойцам в последний раз выпала возможность отдохнуть и перекусить. Настроение у всех было тревожное. Тут уже не до шуток и пустопорожних разговоров. Перед серьезным делом лучше помолчать, подумать о своем.

В половине девятого вечера зашло солнце, и быстро наступила темнота. Монгол с тунгусами ушел к КПП. Началось томительное ожидание начала движения. Ожидание, когда каждая минута растягивается в вечность, и в этой вечности нечем заняться: ни курить, ни говорить уже неохота; амуницию проверять незачем; перематывать портянки – поздно.

За два часа до рассвета передовая группа подобралась к КПП. На вышке перед воротами маячила тень часового. Второй охранник прохаживался вдоль забора из колючей проволоки. В караульном помещении горел свет.

Метров за пятьдесят до ворот разведчики остановились. Чук достал из самодельного колчана стрелу с утяжеленным наконечником, еще две стрелы положил рядом. Геккон отполз к забору.

– Пора, – прошептал Монгол.

Чук встал на колено, подождал, пока стихнет порыв ветра с моря, вскинул лук вверх и выстрелил. Стрела бесшумно ушла в небо и воткнулась в ограждение вышки. Часовой, услышав стук по бортику, подошел узнать, в чем дело. Пока он, склонившись над ограждением, рассматривал торчащий из досок оперенный хвостовик стрелы, пока соображал, что это такое, Чук выстрелил второй и третий раз. Описав в темноте широкую дугу, первая стрела попала часовому по каске. Он инстинктивно выпрямился и тут же схватился за шею, пытаясь вырвать пробившую горло стрелу.

Часовой у забора, услышав возню на вышке, остановился. Геккон прицелился и первой же стрелой поразил его в грудь.

В это же самое время Николай Егорович повел отряд к поселку.

– Отче наш, иже еси на небеси, – зашептал кто-то за его спиной.

– Лучше богу Тору помолись, – обернулся Лоскутов. – Здесь его вотчина.

– Чья вотчина? – не понял набожный боец.

– Заткнись, падла! – зашипели в строю. – Заткнись или до немцев не дойдешь, здесь уроем!

Откинув запор на воротах, Монгол и тунгусы подбежали к караульному домику, рывком распахнули дверь, ворвались внутрь. Увидев ввалившихся в помещение узкоглазых азиатов с изготовленными к бою луками, немцы остолбенели. Чего-чего, а нападения дикарей они не ожидали.

– Хендехох! – тут часовые заметили, что у одного из «гостей» в руках автомат. Еще ничего толком не понимая, охранники покорно подняли руки.

– Геккон, спящих! – скомандовал Монгол.

Геккон бочком-бочком обошел пленных, юркнул в помещение отдыхающей смены. На топчанах, не снимая сапог и гимнастерок, спали двое. Тунгус подошел к одному, левой рукой зажал рот и слегка встряхнул, чтобы человек проснулся. Немец вздрогнул, открыл глаза. Теперь его можно резать: спящий человек от удара ножом вскрикивает, проснувшийся умирает молча.

Когда через несколько минут отряд Лоскутова прошел через КПП, в караульном помещении все немцы были мертвы.

У пирса десантники заняли круговую оборону. Моряки поднялись на борт посыльного судна, проверили каюты, запустили двигатель.

– Грузимся! – махнул с борта Мазур.

Один за другим бойцы по трапу зашли на теплоход, расположились на палубе в том порядке, в каком предстояло высаживаться. Лоскутов прошел в ходовую рубку.

Мазур, занявший капитанское место, передвинул рычаг оборотов двигателя на «малый вперед», вывернул штурвал влево. Освобожденное от швартов судно отвалило от пирса и медленно двинулось в глубь фьорда.

Первый этап операции прошел как по маслу: без сучка, без задоринки.

На подходе к острову Монгол сжал Лоскутову руку:

– Коля, за волка – спасибо.

Николай Егорович глянул на часы. Четыре утра. Светало. Начинался новый день.

Глава 12

Чем дальше от пирса, тем крупнее становилась волна. Набегающие из открытого океана пенящиеся белые барашки били в правый борт посыльного судна, раскачивали его из стороны в сторону, фонтанами брызг взлетали над палубой, обдавая десантников холодной соленой водой.

Спасаясь от ледяного душа, Игорь Якушев спрятался за надстройкой. Мимо него в поисках швартового каната сновали моряки.

– Клянусь якорем на моем надгробье, я еще не встречал теплохода, где бы не было швартов, – ругаясь матом, через слово прокричал Иванов, оказывается, тоже бывший моряк.

– А на хрена ему швартовы, от острова до поселка ходить? – забрызганный с ног до головы Додонин открыл какой-то ящик на юте, заглянул внутрь и отрицательно замахал руками.

С ходовой рубки высунулся Мазур:

– В коффердаме на баке смотрите, где-то запасной должен быть.

Беготня матросов по палубе только усилила чувство тревоги у Якушева. Его опять начало знобить. В желудке образовался ком, рывками просящийся наружу.

«Это морская болезнь, – подумал Якушев. – Сейчас пристанем к берегу, и все пройдет».

Как Якушев ни подбадривал себя, страх все больше и больше овладевал им, туманил разум, заглушал все мысли и чувства. Страх поселился у него где-то в животе. На высокой волне он утягивал внутренности и душу лейтенанта в пах, в мошонку, а из мошонки куда-то наружу, и тогда от лейтенанта оставалась только трясущаяся от страха оболочка. Но судно вставало на ровный киль, и сознание возвращалось к нему.

«Господи, когда-нибудь это кончится? – причитал про себя Якушев. – Где же берег?»

И тут он представил немецких пулеметчиков, с ухмылкой ожидающих теплоход.

«Если Мазур одним ручным пулеметом пообещал Лоскутову перебить любой десант, то ведь немцы могут сделать то же самое?»

От этой мысли Якушеву расхотелось высаживаться на берег, но и болтаться на хлипкой скорлупке посреди океана не было никаких сил.

«Надо было обмануть всех, сказать Лоскутову, что это макет “Посоха”, и нас бы не послали в атаку. Мы бы сейчас уже шли к условной точке подальше от этого проклятого острова. Нас бы сняли и увезли в Мурманск. Потом бы я уехал домой».

– Петлю вяжи, – рядом с ним, укрывшись от брызг, Иванов и незнакомый десантник растянули вдоль борта пеньковый канат. – Да какой ты узел делаешь, дай, я сам!

Иванов ловко продел конец каната из петли в петлю, затянул морской узел, проверил, хорошо ли скользит свободный конец в образовавшемся колечке.

– Как только Мазур шаркнется о пирс, набрасывай петлю на кнехт, а я восьмерку набью, и потом уже подтянем борт к берегу, – из слов Иванова лейтенант не понял ровным счетом ничего, кроме того, что берег с вражескими пулеметами все ближе и ближе.

От очередного спазма желудка Якушева стошнило. Стало немного легче. Он глубоко вздохнул и почувствовал запах собственного пота. Это был тяжелый неприятный запах страха, стресса, ожидания конца земного существования. От запаха такого пота невозможно отстирать одежду. Единожды пропотев им, нательное белье лучше выкинуть, а самому хорошо пропариться в бане.

Якушев украдкой посмотрел на десантников, стоящих рядом с ним: не принюхиваются ли, не морщат ли от отвращения носы? Не сплевывают ли презрительно: «А лейтенант-то наш, оказывается, трус!»

Но десантникам было не до него – прямо по курсу рос как на дрожжах опасный негостеприимный остров.

– Разобрались по отрядам! – донесся до Якушева голос Николая Егоровича. – Через минуту швартуемся! Оружие наизготовку. Начали, парни, начали!

В трюме теплохода вдруг смолк двигатель. Судно по инерции прошло параллельно пирсу, навалилось на него бортом, отпрянуло в сторону. Двигатель вновь взревел на обратном ходу, и корма теплохода замерла у забетонированного в пирс кнехта. Додонин поднырнул под леера, набросил на кнехт петлю и сам спрыгнул на берег. Иванов и помогающие ему десантники подтянули теплоход к берегу и намертво пришвартовали его.

Повинуясь всеобщему движению, Якушев одним из первых сбежал на берег, скинул с плеча автомат, отыскал своих десантников.

Отрепетировав на учениях продвижение по острову, штурмовые группы одна за другой организованно двинулись вдоль дороги. Объект Якушева был первым на пути. Пропустив группы Лоскутова, Монгола и Коломийца вперед, лейтенант жестом велел начать продвижение к зданию, назначение которого было непонятно даже вблизи.

Группа Якушева шла клином: впереди он, справа Грин с автоматом, за ними двое бойцов с винтовками. Никакого движения в здании или около него не было. Пять утра, немцы еще спали.

Не доходя до здания метров двадцать, Якушев остановился.

– Подождем, пока Монгол начнет, – сказал он бойцам.

– Лейтенант, мы на открытом месте, – возразил Грин. – Лучше подойдем к зданию вплотную, выйдем из зоны видимости окон.

– Молчать! – огрызнулся Якушев. – Я лучше тебя знаю, где нам стоять. Подойдем к зданию вплотную, немцы нас одной гранатой всех уложат.

В окне над входом промелькнула тень.

«Грин прав, – подумал Якушев, – надо бежать под стены здания».

Но он не сдвинулся с места. Страх, охвативший его на корабле, вновь проснулся при виде тени в окне и сковал руки, ноги, язык. Безмолвно, в ожидании непоправимой катастрофы, Якушев наблюдал, как у тени над входом появилась в руках длинная палка. Пулемет. Худший кошмар последних дней.

Дикий животный ужас объял лейтенанта. В окне он увидел свою неминуемую смерть, и разум покинул его, предоставив волю инстинкту самосохранения.

«Бежать!» – завопил поселившийся в животе страх.

«Бежать!» – вторила ему каждая частичка тела.

«Галопом, куда глаза глядят!» – скомандовал кто-то в подсознании, и Якушев, ни слова не говоря, бросился прочь от вверенных ему бойцов.

Внезапное бегство командира сбило с толку десантников. Они, не понимая, что произошло, стали растерянно озираться по сторонам, ища друг у друга объяснения и поддержки.

Немецкий пулеметчик скосил их всех одной длинной очередью.

Услышав за спиной звон разбитого стекла и стук пулемета, Якушев остановился. Обернулся. От здания в него летела крупнокалиберная пуля. Лейтенант видел пулю. Видел ее вращение вокруг своей оси. Видел ее острый нос с зеленой маркировкой.

Пуля ударила ему в сердце, и Якушев умер.

* * *

Пулеметная стрельба у неизвестного здания началась раньше, чем группа Монгола подошла к зенитной батарее. Жаждущие боя десантники рванули вперед, но рейдовик остановил их.

– Спокойно! Часовые нас не ждут, будем атаковать по плану.

– Однако по плану не получится, – сказал Чук, рассматривающий батарею в снайперский прицел. – Часовой в нашу сторону смотрит.

– Сними его!

Чук выстрелил. Рейдовик даже не стал спрашивать, попал или нет. С такого расстояния охотники-промысловики не промахиваются.

– Геккон, видишь второго часового?

– Спрятался второй охранник. За дальней пушкой сидит.

– Снайперы, прижми его к земле. Будников, на месте. Гагин, за мной!

Чук и Геккон медленно двинулись прямо на часового. Как только немец поднимал голову, тунгусы стреляли в лафет орудия, и часовой вжимался в землю. Монгол и Гагин пошли в обход, но у трансформаторной подстанции их обстрелял пулеметчик из неизвестного здания.

– Вот черт! – выругался рейдовик. – Возвращаемся!

– Может, успеем пробежать? – предложил Гагин.

– Идиот! – выругался Монгол. – Моли бога, что у него этот сектор не пристрелян. Сейчас бы оба лежали. Где Якушев? Я что-то с его стороны ни единого выстрела не слышал. Один пулемет работает.

Пока Монгол и Гагин перебежками возвращались на исходную позицию, тунгусы дошли до крайнего орудия и ликвидировали часового.

– Однако, некрасиво получилось, – сказал Геккон, осматривая поле боя. – Салихэ такой хороший план придумал, а мы без него все пушки захватили.

– Ты что, думаешь, он ругаться будет? Не-е. Он придет и скажет: «Геккон, ты такой умный! После войны мы отправим тебя в академию. Будешь учиться стрелки на картах рисовать».

Тунгусы засмеялись, но, завидев Монгола, сделали серьезные лица.

Дойдя до командного пункта батареи, рейдовик остановился, в бинокль осмотрел северный фланг. У казарм шел ожесточенный бой. Немцам удалось отбить первый натиск и организовать оборону. На южном фланге группа Якушева не подавала никаких признаков жизни. Очевидно, уничтожена. Со стороны пирса стрельбы еще нет, значит, он в наших руках.

– Снайперы, ко мне! – скомандовал Монгол. – В неизвестном здании, на втором этаже, засел пулеметчик. Долбите его так, чтобы эта тварь не могла к окну близко подойти. Гагин, что ты ходишь, как павлин по зоопарку. Пригнись! Сейчас немцы пойдут в контратаку, и сюда шальные пули полетят.

– Товарищ Монгол, – Гагин опустился чуть ли не на четвереньки, – а как эти пушки стреляют?

– Попробовать хочешь? – рейдовик достал трубку, набил табаком из кисета, закурил.

«Остров получился как слоеный пирог, – он мысленно представил карту острова. – Кто у замка – непонятно, у казарм немцы, потом мы, потом немец с пулеметом, потом наши моряки. Санитары не смогут пройти к нам, мы не сможем помочь морякам на пирсе. Вывод: надо уничтожить противника в неизвестном здании. Но как? До здания открытое место».

– Товарищ Монгол, а давайте из пушки пулеметчика обстреляем.

– Много ты ему вреда зенитным снарядом сделаешь!

Рейдовик прошелся по КП, нашел два ящика со снарядами, приготовленными для дежурного расчета.

«Попробовать, что ли? Хуже-то не будет».

– Гагин, Будников! Берите ящики и тащите вон к той пушке. У нее, по-моему, вся оптика на месте.

Немецкое 88-мм зенитное орудие ФЛАК-36 по боевому расписанию должны обслуживать 11 человек. Скорострельность натренированного расчета по воздушной цели достигает 20 выстрелов в минуту. По танкам скорострельность зависит от рельефа местности и боевой обстановки. Устройство пушки отличают простота и удобство в обслуживании.

Скорострельность Монголу была не нужна. С точностью стрельбы можно было попрактиковаться.

– Так-с, – рейдовик, знакомый с устройством пушек только теоретически, уверенно открыл затвор. – Гагин, клади снаряд сюда. Защелкиваем. Огонь!

Пушка дернулась всем телом, гильза выскочила и больно ударила Гагина по ноге.

Первый снаряд, пробный, Монгол выпустил в небо. Выстрел на острове услышали все, и каждый нашел секундочку глянуть вверх: по чьим самолетам открыла огонь зенитная артиллерия? Прятаться надо или ликовать?

Изменив положение ствола орудия на горизонтальное, Монгол открыл огонь по зданию. Целиться было нетрудно: одиночное здание – мишень крупная, контрастная, местоположения своего не изменяет.

Третьим снарядом «зенитчики» разнесли черепицу на крыше. Пятый попал около окна, где притаился пулеметчик. Седьмой снаряд влетел точно в оконный проем. В здании начался пожар.

– Чук, оставайся охранять батарею! – Монгол подхватил автомат, по привычке ощупал магазины в подсумках. – Вперед, ребята! Сейчас немцы наружу побегут!

Пока бежали до здания, Геккон с короткой остановки застрелил двух гитлеровцев, выбежавших с центрального входа. Еще одного, наглотавшегося дыма и потерявшего ориентацию, изрешетили из всех автоматов.

– Все, что ли, победа? – добежав до цели, десантники увидели, как из всех щелей здания валит густой дым, словно внутри горит отсыревшая древесина.

– Что там, интересно, было? – спросил Гагин. – С одного снаряда занялось.

– Как прогорит, сходи, посмотришь, – Будников повел носом. – Похоже, бумага горит. У нас в Мурманске, когда библиотека горела, такой же запах был.

– Какая библиотека на острове? – усомнился рейдовик. – Впрочем, что бы ни сгорело, все врагу урон. Все, хватит глазеть! Ищем наших парней. Может, кто живой остался.

Погибших десантников нашли сразу. Якушева, немного позднее, обнаружили подошедшие санитары.

* * *

«Надо бросать курить. К черту это курево, одни проблемы от него. Дыхалки совсем нет. Двести метров пробежать с полной выкладкой – уже проблема…. Но как жить без папирос? Жизнь без курева – дерьмо!» – Лоскутов попробовал сплюнуть, но во рту пересохло, и плевать было нечем.

Стрельба у неизвестного здания застала группу Лоскутова метрах в трехстах от западного крыла замка.

– Вперед! – Николай Егорович первым резво рванул в обход казарм к замку, но метров через сто темп бега сбросил. Еще через сто стал размышлять о вреде курения.

У скалы, от которой до входа в замок было рукой подать, Лоскутов остановился. В боку кололо. Сердце стучало во всех частях тела, а в горле оно пробовало выпрыгнуть наружу. Пот заливал глаза, неприятным ручьем стекал вдоль позвоночника в штаны. Быстрый бег с полной выкладкой, в телогрейке, с каской на голове – это испытание организма на прочность. На 300 метров Лоскутова хватило. Если бы надо было бежать дальше, то…

Подбежавший к командиру Лукин рухнул на землю, жадно хватая ртом воздух.

– Николай Егорович, – прохрипел он, – пощади меня! В мои годы бегать врачи запрещают, а ты погнал нас, как табун лошадей к водопою.

Остальные десантники выглядели бодрее.

– Курить меньше надо, тогда задыхаться на марше не будешь! – Николай Егорович уже оправился от бега: сердце успокоилось, дыхание восстановилось, пот на холодном воздухе сошел.

– Встали цепью! – скомандовал Лоскутов. – Идем «накатом». Все готовы? Пошли!

Наступление «накатом» производится на ровной местности против врага, располагающегося вне полевых укреплений. Наступающие «накатом» бойцы разбиваются ровной цепью, оружие наизготовку: правая рука – на курке, левая – на цевье. По команде командира цепь начинает движение вперед. При появлении противника атакующие открывают по нему прицельный огонь. Стрелять в появившегося врага нужно целясь в условную точку, расположенную посередине груди человека. При стрельбе из автомата короткой очередью в три-четыре патрона в человека должны попасть одна-две пули. Стрельбу надо вести до поражения выбранной цели: короткая очередь с ходу, несколько шагов вперед, очередь с короткой остановки, и так до тех пор, пока враг не упадет. Не важно: убит будет противник или только ранен. Цель стрельбы при движении «накатом» – вывести врага из строя и лишить его возможности сопротивляться.

Противник при виде движущейся на него беспрерывно стреляющей цепи дезорганизуется: каждому вражескому солдату кажется, что это именно в него стреляют сразу же несколько наступающих бойцов. Под шквалом пуль, видя падающих рядом товарищей, слабонервные солдаты обращаются в бегство, боевая слаженность подразделения нарушается.

Группа Лоскутова шла неширокой цепью вдоль стены замка. Когда до главных ворот (как назвал их Лоскутов) оставалось метров двадцать, наружу выскочили вооруженные карабинами солдаты. Человек десять. Кинжальный огонь десантников не оставил в живых ни одного.

Главный вход в замок был через высокие двустворчатые ворота, сколоченные из толстых досок. Полностью ворота открывались только по торжественным случаям. В повседневной жизни обитатели замка пользовались дверями в правой створке ворот.

У входа десантники разбились на две группы: Лоскутова и Фомина.

– Поехали! – Николай Егорович рывком распахнул дверь и отпрянул в сторону. Фомин, не высовываясь в дверной проем, бросил внутрь замка две осколочные гранаты. После второго взрыва десантники пошли на штурм.

* * *

Обнаружив убитых морских пехотинцев, Монгол попытался восстановить картину боя.

«Враг опередил их. Внезапное нападение. Всех скосил одной очередью. Но где тогда Якушев? Пошел осмотреть здание с тыла?»

Со стороны зенитной батареи донеслись звуки выстрелов: вначале снайперской винтовки Чука, потом, вразнобой, немецких карабинов. Началась перестрелка.

– Возвращаемся! – рейдовик убедился, что десантники поняли его приказание, и первым побежал назад.

«Если немцы прорвались у казарм и пошли в атаку, долго Чук не продержится. Какой бы он ни был отменный снайпер, обойдут и пристрелят».

Не добегая до батареи метров пятьдесят, Монгол выпустил в воздух две короткие очереди. Немцы, заслышав знакомый треск «шмайссера», наступление прекратили, чтобы встречным огнем не посечь своих. Минутного затишья Монголу хватило добежать до КП, залечь и открыть прицельный огонь по поднявшимся пехотинцам. Вскоре его поддержали подоспевшие Будников и Гагин. Чук у крайнего орудия молчал.

Не захватив батарею с ходу, немцы отступили к казармам. Со стороны дороги появилась группа бойцов. «Не стреляйте! Свои!» – кричали они.

– Мы там, это… все сорвалось! – попытался объяснить свое появление один из бойцов группы Коломийца. – Командир убит. Мы – это все, кто остался в живых. Шестеро нас.

– Занять оборону вдоль линии пушек, – приказал Монгол. – Будников, прикрывай тыл. Геккон, на тебе дорога.

Низко пригибаясь, рейдовик подбежал к Чуку.

Тунгус был мертв. Пуля пробила ему сонную артерию. Инстинктивно он зажал ладонью шею, пытаясь остановить кровь и свести вместе разорванные края сосудов. Но тщетно. Молодое здоровое сердце удар за ударом гнало кровь по телу, а кровь не доходила никуда. С каждым ударом она просачивалась у Чука сквозь пальцы, заливая гимнастерку и землю под ним. С каждым ударом сердца мутнело сознание – мозг, не получающий своей порции кислорода, впадал в спячку. Остановить такую кровопотерю в полевых условиях невозможно. Чук это понимал, и последние свои выстрелы делал куда придется – лишь бы сдержать врага. Задачу свою он выполнил.

Монгол не стал прикасаться к убитому – не до того. Оставив мертвого снайпера у последнего рубежа обороны, он вернулся на КП.

– Гагин, к орудию! Начнем все по новой.

Немецкие пушки ФЛАК-36 установлены на крестообразном лафете и могут вращаться во все стороны. Развернув зенитку, из которой подожгли неизвестное здание, Монгол с Гагиным выпустили несколько снарядов по ближайшей казарме.

Залегшей посреди поля немецкой пехоте артиллерийский огонь не мог причинить ни малейшего вреда – снаряды пролетали высоко над головой и врезались в стены ближайшей казармы. Но психологический эффект был. Пехотинцы, не зная ни численности врага, ни его намерений, поспешили отползти и занять новую линию обороны. Офицер, попытавшийся поднять солдат в атаку, был убит. С его смертью немцы дрогнули и ретировались кто куда. На поле боя наступила передышка.

Воспользовавшись затишьем, Монгол, низко пригибаясь, добежал до дороги. В бинокль осмотрел замок: главные ворота закрыты, но в двух окнах на втором этаже выбиты стекла.

«Лоскутов в замке. Пора перегруппировываться. Без пулеметов мне долго не продержаться».

– Геккон! Беги на пирс и передай мой приказ: всем передислоцироваться на батарею. По пути санитары пусть заберут оружие у убитых. Взрывчатку, груз – все сюда. Пристань – бросить.

– Что с Чуком? – спросил снайпер.

– Ушел к предкам.

– Актау, Чук!

Тунгусы немногословны. На русском языке пожелание Геккона звучало бы примерно так: «Желаю твоей душе, Чимитдоржи, поскорее добраться до подножия священной горы Актау, где ты встретишься с духами покинувших нас предков».

Отползя с линии огня, Геккон поднялся, закинул винтовку за спину и побежал на юг острова.

* * *

На пирсе после ухода штурмовых групп моряки открыли в трюме посыльного судна кингстоны, ослабили швартовые канаты. Через некоторое время теплоход погрузился в воду ниже уровня палубы, завалился на левый борт и остался висеть в таком положении. Теперь, чтобы освободить пирс для швартовки другого корабля, требовалось перерезать канаты и дождаться, пока посыльное судно окончательно затонет.

– Говорят, за потопление вражеского корабля дают медаль Ушакова, – сказал Додонин.

– Дают, дают, а потом еще поддают! – съязвил Мазур. – Погоди, закончится эта бодяга, мы тебе медаль из консервной банки вырежем и в торжественной обстановке на грудь повесим. Носи, Додонин, гордись, что вражеский крейсер потопил!

– Хватит трепаться! – прикрикнул на них Жук. – Собирайте манатки и вон отсюда!

Моряки освободили пирс. Жук установил две мины, вкрутил взрыватели, протянул тоненькую проволочку между кнехтами. Еще одну мину, мину-лягушку, выпрыгивающую над землей при нажатии на усики взрывателя, вкопал на тропинке, ведущей с пирса на остров.

Закончив с работой, моряки сели в кружочек перекурить. Боков с санитарами стоял в готовности выдвинуться к месту боя.

– Доктор, когда пойдем? – спросила Короткова.

– Откуда я знаю когда! – Боков по звукам стрельбы пытался понять рисунок боя. – Если понадобимся, то за нами придут. Если никто не придет, сами попытаемся сориентироваться.

В центре острова отрывисто грохнула зенитка. Привыкшие к налетам вражеской авиации североморцы задрали головы вверх в поисках самолета.

– Зенитка ведь стреляла? – спросил Ивашко.

Ему никто не ответил. Зенитное орудие начало стрелять раз за разом, но самолетов в воздухе не было. Вскоре над неизвестным зданием поднялся дым.

– Это наши из пушек подожгли, – догадался Боков. – Санитары, за мной!

Когда медицинский отряд достиг горящего здания, Монгол уже увел своих бойцов обратно на батарею. Убедившись, что вокруг здания врагов нет, Боков и санитары стали искать раненых, но нашли только убитых. Якушева среди них не было.

– У нас не хватает одного человека, – сказал Боков. – Если немцы не утащили его в здание, то он должен быть где-то здесь. Давайте искать!

Лейтенант лежал на земле лицом вверх. С первого взгляда Боков понял, что он живой. Но подходить не спешил. Вначале доктор прошелся рядом с Якушевым, поискал автомат. Прикинул, при каких обстоятельствах командир штурмовой группы мог оказаться метрах в сорока от своих подчиненных, без оружия и без видимых признаков ранения.

– Чем от него так несет? – спросила склонившаяся над лейтенантом Короткова. – Штаны сухие, вроде бы не обделался…

Боков присел рядом с Якушевым, пощупал у него пульс, заглянул в зрачок.

– Якушев, вставай! – он несколько раз с силой ударил лейтенанта ладошкой по щекам. – Очнись, мать твою! Открывай глаза! Открывай глаза, скотина, ты же живой!

Лейтенант пошевелился, застонал, медленно разомкнул веки.

– Разве я не убит? – прошептал он. – Мне пуля прямо в грудь попала.

– Если ты очнулся, то пощупай гимнастерку. Ни хрена в тебя не попало! На тебе крови вообще нет! Ни капли! Ты чего здесь разлегся? Что с тобой случилось?

– Был бой. Я помню, в меня стрелял немецкий пулеметчик. Ранил в грудь. Потом я потерял сознание.

Боков не поверил ни единому его слову, но при Коротковой ничего не стал говорить.

«Доложу Лоскутову, пусть он разбирается», – решил про себя доктор.

Глафира Короткова тоже отнеслась с подозрением к рассказу Якушева. Но она заподозрила его не в бегстве и симуляции ранения, а в умственном помешательстве.

«Пуля, наверное, ему в каску попала, головенку стрясла, вот он умом и тронулся немного, – подумала она. – Мальчишка же совсем, куда ему с немцами воевать!»

Пока Боков и Короткова возились с Якушевым, санитары (бывшие моряки) сняли с погибших товарищей подходящую обувь, забрали табак, патроны, оружие и амуницию. Убитых немцев не трогали. Да и к своим бы не прикасались, но не в лаптях же воевать!

– Глафира! – подозвали они Короткову. – Держи винтовку и вещмешок.

– Сидор возьму, – сказала она, – а стрелять я не умею!

– Тебя стрелять никто и не просит, – ответил один из санитаров. – Оружие врагу оставлять нельзя.

От батареи к ним легкой трусцой подбежал Геккон.

– Монгол приказал всем идти к нему на подмогу! – крикнул он и побежал на пирс.

В небе над островом появилась «рама». Первый заход разведчик-корректировщик сделал по окружности острова, потом стал летать от замка к пирсу и назад. В третий пролет над батареей по «раме» выстрелили из зенитки. В знак презрения летчик покачал крыльями и ушел на новый заход.

Передав морякам указания Монгола, Геккон развернулся и побежал назад. Мыслями он был то на батарее, то в родных краях. Как «рама» пошла на новый заход, он не видел.

Немецкий летчик, уяснив для себя обстановку на острове, решил уйти на аэродром, дозаправить полные баки, загрузить бомбы и вернуться назад. Развернувшись над заливом на обратный курс, он повел самолет вдоль острова, поливая огнем из пулеметов все движущиеся мишени на земле. Моряки, наблюдавшие за маневрами «рамы», вовремя разбежались в стороны и не пострадали. Геккону очередь из пулемета пришлась в спину. До батареи он не добежал совсем чуть-чуть.

* * *

От взрывов гранат ворота в замке тряхнуло, но они устояли. Не давая оставшимся в живых защитникам цитадели прийти в себя, десантники пошли на штурм.

Первое помещение за воротами замка оказалось широким просторным холлом длиной метров тридцать. Потолок – как в церкви: высокий полукруглый свод со свисающей на цепях массивной многорожковой люстрой. Пол выложен гранитными плитами. По бокам холла – двери в служебные помещения. У торцевой стены – ниша, образованная двумя крутыми лестницами наверх. В нише на уровне трех метров над землей – гипсовое панно: имперский орел со свастикой; под ним два государственных флага и убитый осколками гранаты часовой.

В холле группа Лоскутова разделилась: он, Лукин и два бойца пошли вдоль левой стены, а Фомин с остальными краснофлотцами – вдоль правой.

Сторона Лоскутова начиналась входом в солдатскую столовую, из которой кто-то беспрерывно кричал: «А-а-а!»; набирал полные легкие воздуха и вновь вопил: «А-а-а-а!»

На голос, примерно туда, где находился раненый, кинули гранату. Крики прекратились.

«Все как у нас, – входя в столовую, автоматически отметил Лоскутов. – Столы на десять человек, вместо стульев скамьи. Только у них на столах соль-перец стоит, а у нас такой роскоши нет. У них что, соль не в дефиците?»

Из столовой ход вел на кухню, где стояла большая варочная плита и стеллажи с алюминиевой посудой. Заслышав шаги в обеденном зале, из-за плиты высунулся пожилой мужчина в поварском колпаке, увидел русских и спрятался назад. Лукин, чтобы не тратить зря гранаты, схватил с подоконника горшок с чахлым алоэ и с размаху запустил им в печь. Испуганный повар рванул с кухни, но был остановлен автоматными очередями.

В варочном цехе, налево от плиты, были кладовые, направо – мойка и выход во двор. Лоскутов пошел к выходу разведать обстановку у замка и услышал, как за его спиной краснофлотец Попов опасливо сказал:

– В шкафу кто-то спрятался…

«Стрелять надо, а не совета спрашивать!» – подумал Николай Егорович, но сказать ничего не успел – Лукин, держа автомат у пояса, изрешетил двери шкафа вдоль и наискосок.

– Иди, смотри, кто там сидел! – не то в шутку, не то серьезно сказал бывший партизан.

«Молодой еще Попов, неопытный. Да и… одно дело – в бою немца очередью полосонуть, а другое – вытащить безоружного человека из укрытия и расстрелять в упор. Не каждому это дано. Пока на жизнь не озлобишься, не сможешь».

Осторожно, чтобы не схлопотать случайную пулю, Николай Егорович выглянул во двор и увидел, как от замка в сторону удерживаемых немцами казарм бегут двое солдат в рабочих куртках.

Лоскутов вскинул автомат, прицелился, дал две длинных очереди, но промазал и разозлился на себя, на десантников и на немцев, успешно добежавших до спасительных укрытий.

– Мать твою, Попов! Чего ты мне под руку про шкаф талдычишь! Видишь, из-за тебя немцы убежали!

– Да и хрен с ним, Николай Егорович! – заступился за бойца Лукин. – Два фрица погоды не сделают. Пусть поживут, пока…

– Завалите вход во двор стеллажами и возвращайтесь в зал, – приказал Лоскутов. – Я пошел к Фомину.

Не успел Лоскутов выйти из столовой, как в холле с потолка обрушилась люстра. Оказавшийся под ней десантник из группы Фомина погиб на месте.

Лоскутов обошел вдоль люстры, стараясь не смотреть на погибшего краснофлотца.

– Фомин, что у тебя?

– Первое помещение – караулка, за ней ленинская комната, под лестницей бронированная дверь. Немцев двое. Обоих ликвидировали. Потерь нет. Вернее, уже есть…

– Фомин, тебя, часом, не контузило? Откуда тут ленинская комната?

– Вот она, товарищ командир! Там все как у нас, только вместо портретов товарища Сталина портреты Гитлера и газеты на немецком языке. Как такую комнату назвать – красный уголок, что ли?

– На втором этаже движение есть?

– Тихо, как у монашки после отбоя.

Николай Егорович проверил бронированную дверь: снаружи – ни ручки, ни замков.

«Эта дверь вмонтирована в массив скалы. За ней, скорее всего, ход к подводной лодке. Если там успели спрятаться немцы, а они там сидят, потому что дверь закрыта изнутри… Ничего, придет Жук, взорвем дверь и посмотрим, что там к чему».

– Рядом со столовой офицерская комната, – сказал подошедший сзади Лукин. – Диванчики кожаные, буфет с коньяком. Туалет цивильный, с унитазом.

– Отставить унитаз! – Лоскутов проверил автомат, сбросил с плеч вещмешок. – Все готовы? Один человек на входе, остальные – за мной!

Передохнувшие в холле десантники быстро, двумя потоками, вбежали по лестницам наверх.

Второй этаж замка был наружным фасадом внутрискальных помещений. Архитектурно он представлял собой неширокий коридор, одной стороной выходящий на остров. Прямо от входа, сразу же за лестницами, был просторный зал, полностью вырубленный в теле скалы. Центральное место в зале занимал ростовой портрет Гитлера на фоне альпийских гор. По бокам портрета с потолка свисали алые стяги со свастикой. Стены зала украшали декоративные колонны, имперские орлы с опущенными крыльями, колосья пшеницы, дубовые венки и прочая символика Третьего рейха.

– Николай Егорович, на фига такие хоромы, не знаешь? – спросил Лукин.

– Присягу принимать, митинг проводить. Здесь люстры нет? – Лоскутов с опаской посмотрел на потолок.

Люстры не было. Зал освещался электрическими светильниками над головами орлов.

В правом крыле замка раздалась дробная очередь из ППШ, ругань, матерки. Лоскутов и Лукин поспешили на помощь, но в коридоре, кроме своих бойцов, никого не было.

– Какая-то сволочь успела забежать за бронированную дверь, – доложил Фомин. – У нас потерь нет. У них тоже.

– Проверь соседнее крыло, – приказал Лоскутов и пошел осматривать этаж.

Первой от зала была комната отдыха с диваном, журнальным столиком, книжными полками и плиткой для приготовления кофе. Соседняя комната – за бронированной дверью. Далее – помещение с неизвестной аппаратурой. Последними по коридору были вентиляторная и лестница наверх.

– Попов! – подозвал Николай Егорович. – Аккуратненько сгоняй наверх, посмотри, куда эта лестница ведет.

Краснофлотец вернулся минуты через три.

– Товарищ командир, там тарелка на стебельке. Излучатель.

– Так просто? – хором спросили Лоскутов и Лукин. – Ни охраны, ни запоров, ни дверей?

– Двери есть, но они открытые были, – смущенно сказал боец.

– Фиг пойму я эту пьесу! – сказал Лоскутов. – Антенна не охраняется, аппаратура брошена. А за этой дверью что, вход в рай?

– У-у, сволочи, – Лукин со злостью пнул бронированную дверь, – понастроили тут, сам черт ногу сломит. Николай Егорович, а может, там кабинет Гитлера? А что, устанет от бардака на фронте, приедет сюда, сядет под излучатель, закурит…

– Гитлер не курит.

– Это он раньше не курил, а сейчас, может, научился. Я знал одного мужика, он до развода со своей бабой тоже не курил, а потом…

– Пошли в то крыло, – перебил его Лоскутов. Историю про односельчанина Лукина, спившегося после развода, он уже слышал.

Соседнее крыло состояло из штабных помещений и кабинета начальника гарнизона острова. Загадочных бронированных дверей больше не было.

– Кажется, замок наш, – Николай Егорович осторожно, бочком, подошел к выбитому окну, выглянул наружу.

С высоты второго этажа положение противоборствующих сторон на острове было как на ладони: на зенитной батарее, посреди острова, держал оборону Монгол; у казарм закрепились немцы. Возле пирса, пытаясь причалить, подпрыгивал на волнах сторожевой катер.

– Фомин, собирай людей. Пойдем к Монголу – ударим по немцам с тыла.

– Мы ударим, товарищ командир, а вы останетесь, – твердо заявил Фомин.

– Чего, чего? – обернулся Лоскутов.

– Товарищ командир, два автомата исход боя не решат. Оставайтесь здесь, охраняйте замок.

– Фомин, ты…

– Товарищ командир! А если там, – он показал рукой на казармы, – не осталось ни одного нашего офицера, то кто будет руководить отрядом? Антенны, аппаратура – все это не сержантского ума дело. Оставайтесь в замке, командир, мы без вас справимся.

– Хорошо, – подумав, согласился Лоскутов.

После ухода бойцов Николай Егорович и Лукин наглухо подперли бронированную дверь на втором этаже диваном из комнаты отдыха и спустились вниз.

У казарм шел бой. В холле замка стояла тишина.

* * *

Игоря Якушева ранило в плечо на подходе к зенитной батарее. Зажимая рану рукой, он дошел до КП, где Боков развернул походный медпункт. После перевязки Якушев впал в прострацию.

Не сказать, что он повредился рассудком: лейтенант понимал, что вокруг него кипит бой и высовываться на линию огня опасно; он знал, что должен принимать участие в сражении, но ничего не делал. Безучастный ко всему, Якушев сидел на пустом снарядном ящике и не отрываясь смотрел в одну точку. В его отравленном страхом сознании мысли шли своим чередом.

«Я на артиллерийской батарее, как Пьер Безухов. Безухов остался жив, значит, и со мной ничего не будет. С кем воевал Безухов, с немцами? Конечно же с немцами, с кем еще он мог воевать. Всю жизнь с ними воюем, а все никак победить не можем».

Внезапно, как из-под земли, перед Якушевым появился пьяный Лукин.

– Что ты приуныл, лейтенант? – от Лукина разило водкой и чесноком. – Хочешь, я тебе песню хорошую спою? Слушай:

В Могилевскую тюрьму залетели гуленьки.

Залететь-то залетели, а от туда – уеньки!

«Это точно, – подумал Якушев. – На этом проклятом острове мы как в тюрьме, и нет из нее выхода. Только вход».

Лейтенант ощупал плечо, посмотрел, остановилось ли кровотечение.

«А если, пока я тут сижу, из меня вся кровь вытечет, и я умру?»

– Перестань думать о смерти! – сказал ему проходящий мимо Монгол. – Смерть – это всего лишь гибель человеческой оболочки, а душа – она бессмертна, она унесется к звездам и будет там жить вечно!

«Да пошел ты со своими звездами! Сам лети к ним, а мне и здесь неплохо… Зря я признал в этих антеннах передатчик Теслы! Сам себя под монастырь подвел».

Внезапно шум боя смолк. На поле боя появился Лоскутов в длиннополой кавалерийской шинели. Командир отряда неспешно шел среди раненых и убитых и если слышал, как кто-то стонал, то добивал его выстрелом из пистолета.

«Лоскутов никогда не простит мне, что я пнул гриб на тропинке. Если мы вернемся, он накатает на меня донос в СМЕРШ, и меня, за этот мухомор, посадят лет на десять».

– Глафира, потри этой ваткой у него под носом. Может, в себя придет, – совсем рядом с Якушевым сказал Боков, но лейтенант, поглощенный своими мыслями, его не слышал.

– А что с ним такое? – спросила Короткова. – Он, того?

Она повертела пальцем у виска.

– Не знаю, я травматолог, а не психиатр.

– А что за запах от него?

– Стресс потом выходит. А может, душа гниет. Ты мажь его, Глафира, и займись Гагиным.

От нашатырного спирта Якушев пришел в себя.

– Я ранен? – он ощупал окровавленный рукав. – Это не опасно?

Ему никто не ответил. Лейтенант посмотрел вокруг себя. Рядом с ним на земле лежал раненный в грудь боец. Краснофлотец был без сознания. Вокруг его рта запеклись розовые слюни – верный признак внутрилегочного кровотечения.

Еще один боец, раненный в живот, тихо просил пить.

«Мне все это привиделось, – понял Якушев. – Ни Лукина, ни Лоскутова тут не было. Никто не пел мне дурацких песен, и Монгол не проповедовал вечную жизнь среди звезд».

Толком не зная для чего, он взял у раненого десантника винтовку и пополз на передовую.

* * *

Находиться в пустом здании всегда неприятно. Любое строение, покинутое людьми, живет своей жизнью: где-то скрипят половицы, хлопает незакрытая форточка, прокапывает кран с водой, на верхних этажах раздаются шорохи, словно кто-то украдкой роется в хозяйских вещах.

В «пустом» замке, где в подвале и на втором этаже забаррикадировались враги, находиться вдвойне неприятно. В голову помимо воли лезут мысли о потайных ходах, по которым немцы могут внезапно появиться в холле. Или о скрытых наблюдательных щелях в стенах. Или о смертельном газе, который нацисты могут выпустить из подвала.

В пустом здании всегда тревожно, а если в главном холле здания лежит под саваном убитый часовой, то тревожно вдвойне: а часовой, он точно мертвый, его кто-то проверял? Быть может, его просто оглушило взрывом, и он уже давно очнулся и выжидает момент поквитаться за погибших товарищей, за сломанное знамя со свастикой, за убитого человека в шкафу.

Лоскутов, чтобы успокоить душу, проверил часового. Мертв. Крупный осколок в сердце.

– Лука, будем сидеть здесь, у офицерской комнаты. Отсюда весь холл просматривается и лестницы под контролем.

– Гостей, что ли, ждешь, Николай Егорович? Откуда они возьмутся… – бывший партизан прервался на полуслове, прислушался к тишине. – Вроде на кухне кто-то есть.

В ответ на его слова на пол в варочном цехе с грохотом обрушилась металлическая посуда.

– Егорыч, у тебя граната есть? – вполголоса спросил Лукин. – У меня все кончились.

– Успокойся. – Лоскутов достал из портсигара папиросу, постучал мундштуком о крышку, закурил. – Лука, если бы на кухне были немцы, они ни за что не стали бы посудой греметь. Если сомневаешься, то сходи, проверь.

– Не, нам лучше вместе держаться. А еще лучше, для поднятия духа, коньячка офицерского хлебнуть. По глоточку.

– Успеешь. Покончим с немцами – причастишься.

– Как скажешь!

Лукин прошел в комнату отдыха, разрезал спинку дивана, пощупал обивку.

– Слышь, Николай Егорович, а диванчик-то из хорошей кожи сделан. Если такую на сапоги пустить, то им сносу не будет. Вырезать кусок, что ли?

– Брось ерундой заниматься. Что ты с ним делать будешь, в сидор запихаешь?

– И то верно… Николай Егорович, а ты видел, здесь на стене портрет какого-то усатого мужика висит. Не знаешь, кто такой? На одного моего знакомого похож.

– Это Никола Тесла, американский ученый.

– Не, такого не знаю. Николай Егорович, я давно хотел тебя спросить: если мы не вернемся из рейда, то будем «пропавшие без вести»?

– Угу! – ответил Лоскутов, рассматривая броуновское движение пыли в луче света.

– Самое паскудное на войне – это сгинуть без вести, – Лукин вышел в холл, достал кисет. – Самого бойца это, конечно, не касается – если он жив, то даст о себе знать, а если мертв – то мертв. А вот для родни «пропавший без вести» – это хуже не придумаешь! Ни бабе по новой замуж выйти, ни детям отцом-героем гордиться. Одно слово – был человек, и нет его! Куда делся – не понять. То ли в плену, то ли в могиле.

Пыль в луче света перед Лоскутовым дрогнула – значит, движение воздуха в холле изменилось. Что это может быть? Откуда появился сквозняк, неужели из подземелья?

Николай Егорович жестом показал Луке на бронированную дверь, потом на рот: мол, продолжай говорить дальше, не останавливайся.

– А еще в нашей деревне был случай, – Лукин снял с плеча автомат, отошел от Лоскутова к лестнице. – Пропал один мужик без вести, и жена его вышла замуж за соседа. А мужик возьми да и вернись – он, оказывается, в тюрьме сидел…

Бронированная дверь с грохотом распахнулась настежь, из нее в холл выбежали трое немцев с автоматами наперевес. Лоскутов дал по ним длинную очередь и отпрыгнул к стене, в сторону ворот.

Гитлеровцы, выскочив из узкого подземного хода в просторный холл, не успели быстро сориентироваться на открытом пространстве и вместо Лоскутова обстреляли проем в комнату отдыха.

Николай Егорович вновь нажал курок, но выстрела не последовало. Патроны кончились. Такое бывает, когда расслабишься после боя и вовремя не проверишь оружие.

Сверху, от лестницы, по немцам застрочил Лукин, но промазал.

Менять магазин под обстрелом врага – дохлое дело: пока вставишь новую обойму, пока передернешь затвор, пока изготовишься для стрельбы – противник сто раз успеет нашпиговать тебе грудь свинцом.

Схватив голой ладонью ППШ за раскаленный кожух, Лоскутов швырнул его в немцев и бросился через холл в караульное помещение, но, сделав шаг, споткнулся о щель в плите и упал.

Ближе всех к Николаю Егоровичу оказался рослый мужчина в черном комбинезоне. Он дал по Лоскутову длинную очередь из автомата, но взял прицел слишком низко и, естественно, промазал: стрелять по лежащему человеку надо длиной очередью снизу вверх, а не «веером» слева направо.

Лежа на полу, Лоскутов видел, как человек в комбинезоне стреляет по нему, держа автомат у бедра. Промахивается. Берет прицел выше и падает, схватившись за живот.

«Молодец, Лука, выручил!»

У входа в подземелье остался один немец. Он, решив, что Лоскутов убит, развернулся лицом к лестничному маршу и застрочил по Лукину короткими очередями.

Ошибка в объекте атаки стоила ему жизни – Николай Егорович одним движением выхватил из кобуры пистолет и прицельно, как в тире, расстрелял автоматчика.

И наступила тишина.

И первым звуком, который ее нарушил, было звяканье катящейся с лестницы гильзы.

Потом окружающий Лоскутова мир обрел звучание: в выбитых окнах второго этажа завывал усиливающийся на улице ветер, у входа в подвал стонал раненый. Цокая подковками на каблуках, в холл спустился Лукин.

– Все, что ли? – спросил он.

– Вроде бы да, – Николай Егорович подошел к немцам, забрал свой автомат, сменил магазин. – Ты как, Лука, цел?

– Э-э-э, – промычал в ответ Лукин, указывая рукой на вход в подвал.

Лоскутов обернулся. Бронированная дверь медленно закрывалась. Николай Егорович рванул к ней, но человек из подземелья опередил его – бросил в холл осколочную гранату.

– Атас! – Лоскутов одним прыжком заскочил в нишу к убитому часовому и втиснулся между ним и стеной. Лукин, по проторенной дорожке, драпанул по лестнице вверх.

От взрыва гранаты Николая Егоровича слегка оглушило. Не дожидаясь, пока пройдет звон в ушах, он поднялся, подбежал к двери. Так и есть, немец успел закрыть ее изнутри!

Злости Лоскутова не было предела. Он в ярости застучал кулаками по броне:

– Открой дверь, сволочь! Открой, подлец, хуже будет! Открой, я тебя живым оставлю! Слово офицера даю, я не стану тебя убивать…

Но дверь безмолвствовала.

Николай Егорович плюнул с досады, матерно выругался:

– Если эта тварь мне лодку сломает, клянусь партбилетом, я прикажу его живьем сжечь!

Хромая, подошел Лукин.

– Что с тобой, ты ранен? – спросил Лоскутов.

– Ранен. Стыдно сказать куда. В задницу.

– А ну, повернись! – по левой ягодице бывшего партизана расползалось темное пятно. – Лука, а как такую рану перевязывать? Лука, ты чего улыбаешься?

– Если бы ты знал, как я счастлив, Николай Егорович! Задница, она ведь все стерпит. А ведь могло бы с другой стороны прилететь! Вычищал бы сейчас яйца из штанов.

– Иди, продезинфицируй рану коньяком. Я разрешаю.

На улице перед замком упали первые крупные капли дождя.

* * *

Исход боя в центре острова решил начавшийся ливень. Не сговариваясь, противоборствующие стороны сменили позиции: немцы, прикрываясь стеной дождя, оставили оборонительные позиции у казарм и вдоль берега отошли на юг, к причалу, а русские покинули зенитную батарею.

Около трех часов дня отряд Монгола вошел в замок. Лоскутов с первого взгляда на промокших, смертельно уставших бойцов понял: либо он сейчас приведет людей в чувство, либо они расползутся по углам, и он до вечера не соберет их в единый кулак.

– Отряд, строиться! – скомандовал Николай Егорович.

Для построения в холле пришлось сдвинуть в угол упавшую люстру и занести в караульное помещение раздавленного ею десантника. Туда же, в караулку, поместили троих тяжелораненых.

– Я не вижу никого из группы Фомина, – сказал Лоскутов, осмотрев строй.

– До меня никто не дошел, – ответил Монгол. – Все, кто остался в живых, все здесь.

– Отряд, – обратился к бойцам Лоскутов, – я благодарю всех и каждого за смелость и решительность в бою, за мужество и героизм. Я все понимаю, я вижу, в каком вы состоянии, но сейчас не время расслабляться. Пока мы не выполним нашу главную цель – не уничтожим антенну излучателя, – считайте, что бой продолжается. Бойцы! Мы прошли только половину пути, пускай самую сложную и опасную, но половину. От выполнения оставшейся части задания зависит весь исход дела. Наш успех или неуспех зависит от каждого из вас, и я надеюсь, что меня никто не подведет.

Николай Егорович одернул полы гимнастерки, расправил плечи, приосанился.

– Отряд, смирно! – десантники подравнялись, поправили амуницию. – Вольно! До особого распоряжения комендантом замка я назначаю Лукина. Охрана, быт, питание – Лукин, все на тебе. Боков – лазарет, раненые. Отряд, разойдись! Монгол, за мной!

Николай Егорович и рейдовик уединились в офицерской комнате.

– Рассказывай! – Лоскутов протянул товарищу папиросу, дал прикурить.

Монгол, не выпуская папироски изо рта, скинул с себя всю одежду, насухо вытерся скатертью со стола.

– Значит, дело было так, – он скрутил в жгут кальсоны, отжал на пол, надел сырые на себя. – Немцы открыли огонь раньше, чем я подошел к батарее…

Докладывая командиру о ходе боя, Монгол выжимал одежду и заново одевался.

– Итого, Николай Егорович, я привел к тебе двух офицеров, пять боеспособных краснофлотцев, сапера, Мазура без уха, легкораненого Гагина, трех матросов и Короткову. Тяжелых ты видел сам. Погибшие… сам понимаешь: кто где лег, тот там и лежит. Мне не до того было. Минуту подожди, я сейчас.

Рейдовик вышел в холл и вернулся с сапогами, снятыми с убитого немца.

– Пока ты речь перед строем держал, я себе новую обувку присмотрел, – рейдовик померил сапоги, еще раз отжал портянки, обулся. – Фрицев у лестницы вы с Лукиным положили?

– Было дело, – Николай Егорович рассказал о схватке в холле.

– Ну, что теперь, пойдем антенну взрывать? – спросил Монгол.

– Погоди, передатчик от нас никуда не убежит. Вначале надо с дверью разобраться.

– В каморке папы Карло была бронированная дверь, ведущая в прекрасный сказочный мир, – процитировал собственный вариант «Золотого ключика» Монгол.

– Кто такой «папа Карло»? – спросил Лоскутов.

– Итальянский пролетарий. Я про него Наташкиным детям книжку читал.

В холле они нашли Жука, втроем подошли к двери.

Сапер, морща нос, осмотрел бронированное препятствие, постучал костяшками пальцев по металлу, пощупал петли.

– Знатно сделано, на совесть! Взорвать смогу, но тогда у меня на антенну ничего не останется. Надо что-то одно выбрать: или-или.

– Взрывай дверь! – решительно ответил Лоскутов. – Передатчик как-нибудь так сломаем, приборы разобьем. Чего еще от нас надо? Мне приказали уничтожить «Посох», я его уничтожу. Никто же не говорил, что мы обязательно должны что-то взорвать.

– Антенну с горы скинуть эффектнее было бы, – возразил Жук.

– Спору нет, без антенны пейзаж приятнее, но скажи мне, а в подземный ход, к подводной лодке, мы как попадем? На веревках по отвесной скале спустимся? Нет уж, нет! Пускай меня под трибунал отдадут и четвертуют как врага народа, но я клянусь, я выведу с этого островка всех, кто остался в живых.

– Я думаю… – сапер хотел рассказать, куда он планирует поставить заряды на двери, но Лоскутов не стал его слушать:

– Жук, минируй дверь! Здесь я командир, и мне решать, что взрывать, а что нет!

– Мужики, – вмешался Монгол, – о чем вы спорите, какая взрывчатка? Вы на дверь посмотрите – это же не люк в космическом корабле Эдуарда Циолковского! Сами подумайте, зачем немцам делать дверь, которая открывается только с одной стороны? Где-то здесь, в холле, должен быть механизм, открывающий засовы снаружи. Я у поляков в Бресте такую дверь видел, ее из караулки открывали.

– Здесь в караулке ничего нет, – Лоскутов обернулся на нишу с мертвым часовым, – а вот у моего «друга» надо посмотреть. Не флажки же со свастикой он охранял.

Рычаг, снимающий блокировку с двери, обнаружили под правой лестницей. Соблазн надавить на него был велик, но Лоскутов решил не спешить: если уж посылать людей в последний бой, то к нему надо основательно подготовиться. А самое главное – определиться: кто первым войдет в подземелье.

Поразмыслив о кандидатах на «последнее сражение», Николай Егорович решил поступить по-честному: вначале призвать добровольцев в штурмовую группу, а если желающих не будет, то бросить среди краснофлотцев жребий – на кого падет, тому и идти под пули.

Лоскутов уже приготовился пообещать в качестве приза за штурм бутылку коньяка, но вопрос отпал сам собой.

– Командир, – обратился к нему Мазур, – позволь мне первому пойти к подводной лодке. Хочу за искалеченное ухо поквитаться.

– Тоже мне, калека! Подумаешь, пол-уха оторвало. Вот если бы… – закончить мысль Лоскутову помешал треск ломаемой мебели в столовой и голоса разгоряченных спорщиков: Лукина и Коротковой.

– Я же не коком на судне была! – протестовала женщина. – Меня и близко к котлу не подпускали. И сам посуди, как там обед готовить, когда в шкафу мертвец сидит?

– Глафира, ты не умничай, ты мне про свой пароход не рассказывай! – горячился Лукин. – Ты сама видишь, что в отряде повара не стало. Кому из нас к плите вставать, мне, что ли?

– Лука, – позвал коменданта замка Николай Егорович, – о чем спор, и что за погром ты устроил?

– Спора никакого нет, Николай Егорович. Погрома тоже нет. Я велел мебель на дрова пустить, а то немцы нам запасов не оставили, а те, что были на улице, все намокли.

– Так я пойду первым? – напомнил о себе Мазур.

– Хорошо. Давайте готовиться.

– Николай Егорович, пускай он покойника из кухни уберет! – донесся из столовой голос Коротковой. – Я не могу к продуктам прикасаться, когда кругом мертвецы лежат.

– Лука! – повысил голос Лоскутов. – Ты можешь меня избавить от всякой бытовой дребедени? Что, трудно порядок в замке навести? Мне делом надо заниматься, а не ваши споры выслушивать!

Из офицерской уборной раздался звон разбитого стекла.

– Это не я, – сказал Лукин и ушел на кухню.

Зеркало разбил Монгол. С самым большим осколком он вышел в холл.

– Начнем, что ли? – спросил он. – Первым Мазур, за ним Иванов, потом я. Втроем, я думаю, справимся.

– Внимание! – хлопнул в ладоши Лоскутов. – Все лишние – вон из холла!

Перед тем как открыть дверь, на пол у нее лег Иванов с зеркалом. Мазур и Монгол встали напротив входа. Лоскутов справа от них, один из десантников занял место у рычага.

– Поехали! – скомандовал Николай Егорович.

Бронированная дверь с легким щелчком отошла с места. Лоскутов зацепил ее верхний край каминной кочергой, потянул на себя. Вход в подземелье был открыт.

– Ну что там? – нетерпеливо спросил Мазур.

Лоскутов посмотрел в зеркало. В конце уходящей вниз лестницы был виден проем, освещенный дневным светом. На лестничном марше – никого.

– Все чисто. Начали!

Десантники с оружием наперевес один за другим сбежали в подземный док. Через пару минут позвали Лоскутова.

– Товарищ командир, здесь никого нет! Если был человек, то он сбежал на шлюпке.

– Лодку проверьте! – спускаясь вниз, скомандовал Лоскутов.

– Николай Егорович, я с тобой! – раздался за его спиной голос Лукина. – Если что, подстрахую.

Вырубленная немецкими инженерами подскальная пещера состояла из бассейна для размещения одной субмарины среднего водоизмещения, цистерн с топливом и водой, механизмов для погрузки торпед и дизель-генераторной электростанции. Со стороны фьорда вход в бассейн закрывал понтон, затапливаемый при выходе подводной лодки в море.

Сама подводная лодка стояла пришвартованной правым бортом к бетонному пирсу. Борта ее были покрыты ржавчиной, на ходовой рубке виднелась большая вмятина. С причала на палубу субмарины был перекинут трап.

Увидев подводную лодку, Лоскутов возликовал:

– «Наутилус»! – Матросы на пирсе переглянулись, подумали, что командир зовет кого-то из них. – Я – твой капитан Немо. Ты ждал меня – я пришел. Офигеть! Мечты и грезы моего детства в металле и во плоти. Жаль, нырнуть не сможем, но ничего, и так сойдет!

– Внутри никого, – вылез из подлодки на палубу Иванов. – Тесно там, как в гробу.

– Много ты понимаешь в эстетике подводных кораблей! – Лоскутов, довольный сам собой, отстучал по бедрам ритм нецензурной песенки «В подворотне кошелек лежал». – Мазур, командуй здесь, готовь лодку к выходу в море! Монгол, я пошел, займусь антенной.

* * *

Вечером ветер переменился, подул с моря и загнал дождевые облака обратно на сушу. Ливень прекратился. Над горным хребтом появилось солнце.

Лоскутов и Жук по узкой крутой лестнице, прорубленной в толще скалы, поднялись со второго этажа на вершину горы, к антенне передатчика «Т»-лучей. Вблизи чаша антенны оказалась не цельной, а ажурной, состоящей из множества переплетенных между собой металлических прутьев. Рядом со стеблем антенны находились спрятанные в водонепроницаемые кожухи механизмы ее поворота и наведения.

Глядя, как Жук размещает у основания стебля антенны взрывчатку, Лоскутов размышлял:

«Ну, вот и все! – думал он, – финита ля комедиа. Настала кульминация пьесы под названием “Рейд”. Через кровь, через смерть товарищей я дошел до “Посоха” и готов уничтожить его. Я выполнил задание, и вряд ли кто-то смог бы выполнить его лучше меня. Я герой и должен чувствовать себя героем, а не чувствую ничего. Это как Новый год: ждешь его, ждешь, надеешься на чудо, а получаешь обычную пьянку и похмелье поутру; призрак чуда уходит до следующего года, и наступают серые будни».

– Жук, – спросил Лоскутов, – ты чувствуешь волнение исторического момента?

– Когда сегодня, на батарее, мне пуля рукав пробила, вот это был исторический момент! Вот дыра – чуть плечо не оторвало, – сапер показал Николаю Егоровичу на торчащую из телогрейки вату. – А сейчас что за момент? Сейчас – работа.

– Вот и я ни фига не чувствую. Никакой патетики. Обыденность, словно я каждый день излучатели взрываю.

– Я так думаю, что всю патетику замполиты придумали. Мне вот, например, некогда красивые слова выдумывать.

Сапер поднялся, отряхнул руки.

– Готово! Можно вниз идти.

Лоскутов в последний раз осмотрел фьорд с высоты горы.

«Интересно, – подумал он, – немцы видели, что мы копошимся у излучателя? Если не видели, то сейчас мы им мозги прочистим».

На втором этаже к Николаю Егоровичу подошел Боков.

– Командир, нам надо переговорить. У меня серьезный разговор.

– Пока с антенной не закончим – никаких дел!

Мимо них, растягивая провода по коридору, прошел Жук.

– До нас взрывной волной не достанет? – спросил его Лоскутов.

– Взрывная волна, Николай Егорович, – сапер закрепил концы провода в клеммы «адской машинки», – она же идет не как деревенский мужик с гулянки, а по прямой. Во-он там, у выхода, там шибанет, а досюда, до вентиляторной, не достанет.

Сапер присел на корточки, несколько раз повернул рукоятку на взрывной машинке и нажал кнопку, замыкающую электрическую цепь. В отдалении, толком не понять где, что-то бабахнуло, проскрежетало и затихло.

– Все, что ли? – насторожился Лоскутов. – Ты сейчас что сделал, антенну взорвал?

– А чего тянуть? Или вы, товарищ командир, хотели речь сказать?

– Сказал уже, – недовольно пробурчал Лоскутов и пошел наверх.

На вершине скалы от антенны излучателя остался один пенек раскуроченного взрывом стебля. Ни чаши излучателя, ни мачты стебля нигде не было, но со стороны моря камни на скале были выворочены скользившей к обрыву антенной.

– Все, что ли, все? – при виде уничтоженного «Посоха» у Лоскутова внезапно иссяк словарный запас. Не зная, как выразить свои чувства, он повернулся лицом к поселку, согнул руку в локте и показал немцам неприличный жест. – Вот вам, ублюдки, выкусите! Хрен вы до конца войны свой излучатель восстановите!

– Это точно! – согласился Жук. – Хрен тут что отремонтируешь.

* * *

После обнаружения подводной лодки все десантники нашли минутку-другую, чтобы сбегать вниз и убедиться – надежда на спасение есть! Вот она, субмарина, как на картинке: длинная, узкая, с высокой рубкой. По палубе ее снуют моряки, готовят к выходу в море. Красота! Жизнь продолжается.

Один Якушев никак не отреагировал на радостное известие. Безучастный ко всему, он бесцельно слонялся по замку, путался у всех под ногами, мешал работать. Обойдя все помещения на первом этаже, он забрел в штаб, вытащил из стола журнал «приема-сдачи дежурств» и стал внимательно изучать его, хотя по-немецки не понимал ни слова.

* * *

Монгол тоже поднялся на второй этаж и вошел в зал для торжеств. Огромный портрет Гитлера сразу же привлек его внимание. Медленными шагами рейдовик подошел к портрету, оценил композицию: художник изобразил главу немецкого государства в национальном баварском костюме на фоне Альпийских гор. На скале, сбоку от Гитлера, была хорошо прорисованная белая полоса – точно такая же кварцевая прожилка, как на месте предполагаемого боя с Отцом волков.

И тут его осенило.

«Адольф Гитлер, партийная кличка – Вольф (волк). Главная ставка Гитлера называется “Вольфсшанце” (Волчье логово), резервная ставка – “Вольфсшлюхт” (Волчье ущелье). Гитлер – отец немецкого народа. Его любимый сказочный герой – Вервольф (волк-оборотень). Так что, черт возьми, он и есть Отец волков? Эту гору за ним я ни с чем не спутаю. Я был на ней дважды: ребенком во сне и здесь, в Норвегии… Вот бы никогда не подумал, что меня с детства Гитлером стращали».

«Начитавшись» немецкой служебной документации, Якушев забрел в парадный зал. Перед ним, у портрета Гитлера, стоял задумавшийся рейдовик. Якушев посмотрел в глаза фюреру и все понял: Гитлер приказал Монголу убить его.

«Ничего у тебя не получится, сукин сын! Это ты вперед меня к своим звездам улетишь, а я жив останусь, и домой вернусь!» – лейтенант достал пистолет и выстрелил Монголу в затылок.

* * *

После взрыва антенны Лоскутов позвал Бокова в офицерскую комнату. Пока военврач рассказывал ему о бегстве Якушева с поля боя, Николай Егорович нашел в буфете пачку эрзац-кофе, запалил спиртовку, поставил кипятиться воду в небольшой кастрюльке.

– Честно говорю, товарищ командир, когда я разобрался в обстановке, у меня было желание пристрелить его.

– Так стрелял бы, пока никто не видит, – равнодушно сказал Лоскутов.

– Да, как-то… – замялся Боков, – и Глашка постоянно была рядом.

– Сколько раз я слышу: «Да я бы!», «Да мне бы!», а как доходит дело до крови, так руки никто не хочет марать. Не поднимается рука стрелять в живого человека – так не трепли языком, не ищи себе оправдания.

– Николай Егорович, вы меня неправильно поняли. Если трибунал примет решение расстрелять Якушева как труса и дезертира, то я готов привести приговор в исполнение.

– Док, о каком трибунале ты мне талдычишь? – Лоскутов снял кофе с огня, разлил по чашкам. – Есть решение партии и Ставки Верховного главнокомандования о расстреле трусов и паникеров в боевой обстановке. Есть военно-полевые суды, которые правомочны выносить приговоры изменникам Родины в особом порядке, без участия прокурора и защитников. Есть СМЕРШ, есть военные трибуналы, есть НКВД, но мы-то с тобой – никто! Мы два советских офицера, и нам, по уставу, не положено собирать судебный орган и на основании его решения казнить военнослужащего Красной армии.

Николай Егорович попробовал кофе, поморщился: заменитель, он и есть заменитель. Как ни обжаривай цикорий, в кофейные зерна он не превратится.

– Где сейчас Якушев? – спросил он.

– Болтается где-то по замку, помогает, кому делать нечего.

– Он в сознании? В смысле он понимает, где находится и что делает?

– Вроде бы да. Но я, Николай Егорович, не силен в психиатрии. Я не возьмусь поставить ему точный диагноз, что это: внезапно обострившаяся шизофрения, параноидальный психоз или раздвоение личности на почве сильного душевного потрясения. Тут я – пас!

Лоскутов налил себе еще кофе, закурил.

– Что же теперь будем делать, Николай Егорович? – продолжил Боков. – С собой Якушева повезем?

– А у тебя есть другие варианты? Ты для начала запомни, что все наши бойцы видели, как Якушев, здоровый и невредимый, пришел в замок. На разводе, который я провел после вашего возвращения, о его трусости речи не было, значит, в бою он действовал согласно складывающейся обстановке, храбро и самоотверженно. Это раз. А теперь два: кто может подтвердить, что он убежал с поля боя? Никто. Ни тебя, ни Коротковой в момент перестрелки у неизвестного здания не было.

– Товарищ командир, я могу партбилетом поклясться, что он убежал от своих бойцов и бежал бы дальше, если бы сознание от страха не потерял. Это из-за него, из-за Якушева, бой на острове начался раньше запланированного времени, и мы…

– Оставь свои клятвы до следственной комиссии.

– Оставить все как есть, и пусть предатель спокойно живет среди нас?

– Док, я уже объяснял тебе и еще раз повторюсь: если бы ты в горячке, на поле боя, пристрелил Якушева, то это было бы правильное решение, продиктованное военной необходимостью. А если мы сейчас ликвидируем его, то это будет самоуправство, то есть уголовно наказуемое преступление. Я лично за эту падаль в колымские лагеря отправляться не хочу.

– Да кто в Мурманске узнает про наш суд! Выведем его за ворота и шлепнем, а в рапортах напишем, что он хотел перебежать на сторону врага и был ликвидирован по законам военного времени.

– Боков, ты знаешь о «замкнутом пространстве»?

– Слышал, – недовольно пробурчал врач.

– Все, что происходит внутри замкнутого пространства, неизбежно становится известным снаружи. Поверь мне, бывшему партизанскому командиру: я прошел через эти замкнутые круги не единожды и знаю, что все твои действия по выходу на Большую землю станут известны командованию. Спрашивается: откуда, вроде бы все свои, стукачей нет? А вот оттуда – человек по выходу из замкнутого пространства зачастую становится совсем другим, не таким, каким ты его видел в бою или в рейде. Метаморфозы! Необъяснимое превращение боевого товарища в доносчика и сволочь. Я думаю, ты будешь немало удивлен, когда в Мурманске, через месяц или через два после возвращения, прочтешь доносы на меня, на себя и на Монгола, и еще больше удивишься, когда узнаешь, кто их написал.

– А в чем вас-то можно обвинить? Вы провели блестящую операцию, выполнили задание партии и правительства. Вы – герой!

– Это тебе так кажется. А кто-то, кто будет считать себя обделенным почестями и славой (а такие всегда найдутся), напишет, что в результате моего халатного отношения к планированию операции отряд понес неоправданно большие потери в личном составе; что я того же Якушева поставил во главе штурмовой группы, а место ему…

На втором этаже хлопнул одиночный выстрел. Его растиражированный пустыми стенами звук проник во все, даже самые отдаленные уголки замка.

– Немцы! – Лоскутов схватил автомат, взлетел по лестнице и в два прыжка очутился в зале для торжеств. За ним вбежали Боков, Лукин и еще кто-то из десантников.

– Мать твою, да это же Монгол! – воскликнул Лукин, показывая на распростертое тело у портрета Гитлера. – Кто это его?

Якушев, оказавшийся у всех за спинами, попятился к выходу, но наткнулся на Лоскутова. По лицу командира лейтенант понял, что живым отсюда он не выйдет.

– Ты зачем убил моего друга, подонок? – глухо спросил Николай Егорович.

– Я оборонялся, – дерзко ответил Якушев. – Мне ничего не оставалось делать, как ликвидировать товарища Монгола. Он предал нас. Он получил от Гитлера задание убить меня. Я сам видел, как они сговаривались.

Десантники обступили Якушева, наставив на него автоматы.

– Про какого Гитлера он нам чешет, про этого, что ли, что на портрете? – спросил один из краснофлотцев.

– Здесь нет никакого портрета, – Якушев посмотрел на стену и вздрогнул, увидев перед собой холст, а не живого человека. В мгновение ока в его голове все перемешалось окончательно. Ища выход из создавшегося положения, лейтенант наставил пистолет себе в подбородок и нажал курок.

Кровь из разнесенного пулей черепа брызнула во все стороны, попала на лица и почерневшую от грязи одежду десантников.

– Вот ведь тварь! – выругался Боков. – Даже умереть по-человечески не мог, всего меня перепачкал.

– У нас, под Ленинградом, один тоже умом тронулся, – ни к кому не обращаясь, сказал боец Федоров. – Стоял парень в карауле, мозги заклинило, вернулся в землянку и подорвал себя гранатой. Полковой военврач потом сказал, что это стресс.

Рукавом гимнастерки Николай Егорович вытер брызги крови с лица, пошел к портрету.

«Чертовщина какая-то. Монгол всегда чувствовал опасность, а тут сплоховал. Он что, не слышал чужого дыхания за спиной? Здесь совершенно пустой зал с прекрасной акустикой. Здесь каждый шаг по стенам гуляет, каждый шорох за версту слышен. Или портрет так заворожил его, что он позабыл обо всем на свете?»

Белая полоса на скале напомнила Лоскутову про ночь в ожидании схватки с Отцом волков. Ситуация более-менее прояснилась.

«Итак, Монгол подошел к портрету, увидел знакомые места и стал прикидывать, какое отношение может иметь Гитлер к Отцу волков. Пока он сопоставлял факты, Якушев подкрался и застрелил его. Вот ведь судьба! Сбылось предсказание шамана. Только не понять, кто же, в конце концов, Отец волков. Не Гитлер же. И уж точно, не Якушев».

Лоскутов отошел от портрета.

– Лука, Монгола унести на пирс, к подводной лодке. Мы заберем его с собой. Портрет Гитлера сжечь. Якушева…

Николай Егорович на секунду остановился у трупа лейтенанта, вспомнил, что в замке полно непогребенных тел.

– Лука, как стемнеет, выройте общую могилу и похороните всех: и наших, и немцев.

– Лопат нету в замке, Николай Егорович, – ответил бывший партизан. – Я бы давно всех прибрал, да могилу в таком грунте касками да ножами не выкопаешь.

– Руками рой, если лопат нет, – Лоскутов закурил на ходу и, не глядя ни на кого, пошел прочь.

* * *

В половине восьмого вечера немцы отключили подачу электричества на остров, и в замке ненадолго наступила темнота, но к этому времени судовой электрик Додонин уже разобрался с системой резервного энергоснабжения и переключил освещение на дизель-генераторы.

В девять вечера Лоскутов спустился в подземный док и провел там совещание с моряками. От лица будущего экипажа подводной лодки выступил Мазур.

– Товарищ командир, мы проверили все системы и механизмы на подлодке и пришли к общему выводу, что она не готова к выходу в море.

– Подробнее, – попросил Николай Егорович.

– Левый двигатель у лодки в нерабочем состоянии. В правом редукторе течь масла. Рулевые тяги ослаблены. В корпусе, на уровне ватерлинии, трещина. Аккумуляторы почти полностью разряжены. Для подготовки к походу нам надо время, примерно сутки.

– А почему эта лодка сейчас в таком плачевном состоянии? – спросил Лоскутов, пропустив предложение о суточном ремонте мимо ушей. – Сюда она своим ходом дошла, сам видел.

– Я думаю, – сказал за всех Носков, – что подлодка недавно была атакована глубинными бомбами. Сюда, в док, она доползла на последнем издыхании. Ремонта, естественно, никакого не было – мы помешали.

– Я выслушал вас, – Николай Егорович поднялся с деревянной катушки из-под высоковольтного кабеля, отряхнул сзади галифе, – теперь вы выслушайте меня. Подводная лодка должна быть готова к выходу в море не позднее пяти утра. Если мы не покинем остров до наступления рассвета, то мы не выберемся отсюда никогда. Это всем понятно?

– На одном двигателе мы далеко не уйдем, – осторожно возразил моторист Ивашко.

– Завтра, – продолжил Николай Егорович, – не позднее полудня, немцы высадят на остров подкрепление. Сколько они перебросят солдат: роту, две, три – для нас разницы не имеет – у нас боеприпасов осталось на полчаса интенсивного боя.

Моряки переглянулись – за спорами о ремонте они как-то позабыли о противнике.

– Носков, через полчаса я жду тебя в штабе с докладом о ходе ремонта и предполагаемом техническом состоянии подлодки к пяти утра. Все! Работайте, мужики. Без вас этот замок станет для нас братской могилой.

Поднявшись на первый этаж, Лоскутов подозвал Бокова.

– Док, что у нас с ранеными?

– К утру останется один, с пулевым ранением живота. Сколько он протянет, я прогнозировать не берусь, но пока боец в сознании, держится.

– Готовь его к эвакуации.

– Командир, он лежачий. Как мы его внутрь лодки затащим?

– Через торпедный люк на палубе погрузим. Ты, главное, подготовь его к транспортировке, а там что-нибудь придумаем.

Следующим распоряжения получил Лукин.

– Грузи на лодку все продовольствие, которое найдешь. Запасись пресной водой. Все флаги и транспаранты сорвать – пойдут на тряпки. Одеяла с караулки, керосиновый фонарь – все в лодку… Так, что еще? Ты убитых похоронил?

– Нет, конечно! Я, Николай Егорович, там, наверху, спорить не стал, но посуди сам – где их хоронить, во дворе? А если немцы от казарм подкрадутся? У нас бойцов столько нет, чтобы и могилы рыть, и местность вокруг захоронения охранять. Давай перед отходом сносим всех покойников в холл и сожжем вместе с замком.

– Нельзя нам замок жечь, немцы сразу же подвох почуют, поймут, что мы свое последнее убежище не бережем. Наоборот, нам надо до последнего создавать у противника убеждение, что мы в замке и готовим оборону.

Так ничего не решив с захоронением погибших, Лоскутов ушел в штаб. К приходу Носкова он разложил по столу адмиралтейские карты, по линейке прочертил предстоящий маршрут. Теперь, после боя и захвата подводной лодки, Николай Егорович мог детально проработать план бегства с острова.

– Разрешите, – постучавшись, вошел Носков.

– Присаживайся, Семен, – Лоскутов указал штурману на место за столом. – Вначале, что с лодкой?

– Пойдем на одном дизеле, второй отключим. В протекающий редуктор масло будем подливать по мере убывания. Трещину в корпусе мы не заделаем, но течь из нее будет минимальная. Если что, насосами откачаем. С аккумуляторами хуже. Сейчас мы поставили их на подзарядку от берегового генератора, но все равно надолго их не хватит.

– С какой скоростью мы сможем идти?

– В надводном положении с одним работающим двигателем – не более десяти узлов.

– Вот наш маршрут, ознакомься.

– Здесь слишком близко к берегу, на камни можем налететь, – Носков автоматически исправил предполагаемый курс. – Здесь нет поправки на течение.

– Семен, – засмеялся Николай Егорович, – я же не штурман! Я бывший мент, бывший партизан, бывший офицер Генштаба, но не моряк! Курс тебе прокладывать, а я так, адмирал-самоучка – командовать кораблем могу, а за штурвал сам не встану. Я пробовал на вашем «Дмитрии Ульянове» рулить, слова хорошего о себе не услышал.

– До этой точки, – Носков карандашом указал на место предполагаемой высадки, – если не будет шторма, минимум три часа хода… Командир, остаток пути нам придется идти в светлое время суток. Если не с берега, то с воздуха немцы обнаружат нас и вышлют погоню. Командир, за три часа мы просто не успеем….

– Успеем! – перебил его Лоскутов. – Поверь мне, успеем, и мало того, я даю тебе еще час времени в резерв, на непредвиденные обстоятельства.

Николай Егорович устало откинулся в кресле, прикрыл глаза.

– Считаем. В пять мы выйдем, в пять тридцать рассветет, но до семи утра над морем будет стоять туман, так что мимо батарей береговой обороны мы проскочим незамеченными. С пяти до семи – два часа. По моим подсчетам, этого времени должно хватить, чтобы нам выйти из фьорда и повернуть вдоль полуострова на север. Семен, ты вслепую, ориентируясь только по карте и приборам, сможешь вывести лодку из фьорда?

– Смогу, конечно. Навигационные приборы на лодке в порядке, залив перед нами широкий, без подводных рифов, без отмелей, так что никакой сложности на этом этапе я не вижу. А вот дальше?

– Семен, я на войне с лета 1941 года, я знаю немецкие повадки вдоль и поперек. Поверь мне на слово – немецкий солдат до завтрака не воюет. Это у нас, ночь-полночь – вперед, в атаку! А у германцев все строго: сон, подъем, утренний туалет, завтрак – и только потом война. Завтракают они в восемь. Потом перекур, построение, развод на службу. В лучшем случае техники придут на аэродром прогревать моторы у самолетов-разведчиков к девяти утра. К этому времени мы должны быть в точке высадки. Все понятно?

После ухода штурмана Лоскутов вызвал Лукина:

– Я пока посплю. В четыре часа меня разбудишь. Не забудь выставить караул в холле.

* * *

Проснулся Николай Егорович от громкого звука в коридоре. В полутьме нащупал автомат, не надевая сапог, подкрался к двери. В неосвещенном коридоре у разбитого окна, пряча огоньки цигарок в ладошки, покуривали двое.

– Жук, – по голосу Лоскутов узнал своего ординарца, – ты сегодня вроде бы суп гороховый не ел, а двинул так, что у немцев в поселке слышно было. Жук, так в приличном обществе не поступают.

– А где ты здесь приличное общество видел? Командир отдыхает, парни внизу трудятся, а ты – не в счет. Ты – босяк, как и я, к сожалению.

– Кто же тебе учиться не давал! Был бы сейчас умным, как Николай Егорович.

– Много ты в колхозе грамоты постигнешь…

– В колхозе – да! В колхозе хорошему не научишься. Я оттуда ноги еще в 1935 году сделал.

– Вот видишь, а я до самой войны горбатился.

– Слушай, Жук, а ты что после войны собираешься делать? Опять на село вернешься?

– Ни за что! Если у нас все благополучно окончится, то по стараюсь куда-нибудь в Сибирь взрывником завербоваться: камень в карьере добывать или руду, но назад я не поеду. Под дулом автомата не поеду – по дороге лучше сбегу.

– Вот и я, как подумаю, что после войны делать, так только репу чешу.

– Лука, ты масло у немцев пробовал? Странное оно какое-то.

– Это не масло, это маргарин. У немцев ничего настоящего нет, один эрзац.

Лоскутов посмотрел на часы, зевнул и пошел досыпать. Дальнейшего разговора он не слышал.

– Лука, вот что ты говоришь! Эрзац, не эрзац, ты с другой стороны посмотри на все на это. Я когда на кухне шарился, то заметил, что у них для солдат заготовки для бутербродов нарезаны. Ты у нас где-то видел, чтобы солдатам бутерброды давали? А соль у них на столах видел?

– Может, у них только в тылу так живут, – неуверенно ответил Лукин.

– А у нас-то: что в тылу, что на передовой, один черт – жрать нечего! Вернемся сейчас, расскажем, что у них повидло к завтраку положено, нам ведь никто не поверит.

– Если ты не дурак, то никому ничего не рассказывай, а то живо за решетку угодишь.

– То-то и оно: широка страна моя родная, а рот на замке держи. Скотство одно. Надоело мне так жить, когда тебя за человека не считают.

– А до войны ты что, барствовал, что ли? Или мог про советскую власть сказать то, что думаешь? То же самое все и было. И после войны все то же самое будет. Только до войны ты был колхозник, человек без паспорта и зарплаты, а сейчас ты солдат – куда партия послала, там и помирай. Но ты не горюй, Жук, я кое-что припас. Вырвемся отсюда – отметим.

– Лука, между нами, скажи, куда нас командир поведет? До Мурманска ведь пешком и за год не дойти.

– А ты куда-то спешишь? И я не спешу.

Пока Лоскутов отдыхал перед дальним походом, а двое белорусов у его «спальни» трепались «за жизнь», моряки в доке нашли банку белой краски.

– Надо бы нам кораблю новое имя дать, – предложил Мазур. – Предлагаю присвоить подводной лодке имя геройски погибшего нашего товарища – лейтенанта Коломийца.

– Нет! – дружно возразили десантники. – В честь Монгола надо назвать корабль. Если бы не он, не прорваться бы нам к замку, все бы на батарее полегли.

Нанести надпись доверили Гагину. Волнуясь от важности порученного задания, Сергей Гагин вывел на ходовой рубке: «им. тов. Монгола».

– Что-то не то, – увидев название, усомнился Носков. – У Монгола ведь фамилия была. Белкин или Барсуков, как-то так.

– Ну и что! – запальчиво возразил Гагин. – У товарища Сталина тоже фамилия есть…

– Заткнись, щенок! – рявкнул на него Мазур. – Как написал, так и будет!

Разозлившийся на всех Гагин ушел в дальний конец дока и оставшейся краской вывел на стене неприличное слово. С этого момента в замке началась неконтролируемая эпидемия вандализма: каждый из моряков и краснофлотцев пожелал оставить о себе памятную надпись.

В доке, на сырых скользких стенах, писать было неудобно, так что основные художества «украсили» стены на первом этаже и в торжественном зале. На стенах писали кто чем мог: остатками краски, головнями из кухонной печи, штыками по штукатурке. На том месте, где в торжественном зале висел портрет Гитлера, кто-то намалевал похабный рисунок, оскорбляющий фюрера как мужчину.

– А командир, когда увидит, не будет ругаться? – перешептывались между собой краснофлотцы. И сами себя успокаивали:

– Чего немецкие хоромы жалеть? Пусть, сволочи, знают, что мы о них думаем.

В половине пятого утра затопили понтон, преграждающий выход из дока. Свежая океанская волна проникла в бассейн, и подлодка закачалась у пирса, вмиг превратившись из безжизненного железного короба в боевой корабль.

«Скорей бы! – глядя на нее, думал каждый боец. – Скорей бы на волю, прочь из этой мышеловки! Там, в море, хоть и потопить могут, но там – свобода! Там не давят непомерным грузом стены вражеского замка и нет скученного пространства подземного дока, в котором ощущаешь себя как в могильном склепе».

Велев всем бойцам собраться на пирсе, Лоскутов и Лукин в последний раз обошли замок.

– Вроде бы ничего не оставили, – сказал Николай Егорович, подходя к спуску в док.

– Немцы замурованные сидят в кабинете Гитлера, – Лукин показал наверх, где за пуленепробиваемой дверью скрывались спасшиеся утром враги.

– Хочешь с собой их позвать? – усмехнулся Лоскутов. – Пусть сидят, они жрать не просят. Что еще? Все, пора в путь?

– Николай Егорович, давай и мы напоследок оставим немцам метку: напишем пожелания Гитлеру или про его мамашу что-нибудь напишем.

– Пошли, Лука! Чего детством заниматься? Гранату бы на дверь прикрутить, это другое дело, – Николай Егорович пропустил ординарца вперед, наглухо задраил за собой бронированную дверь.

Перед погрузкой Лоскутов построил отряд на пирсе, пересчитал всех по головам.

– Речи я говорить никакие не буду, – сказал он. – В колонну по одному, по трапу, шагом марш!

Глава 13

На рассвете над фьордом опустился густой туман. Лоскутов, стоявший на ходовом мостике на вершине боевой рубки, осмотрелся по сторонам – ничего не видно: ни берега, ни острова, ни выхода из залива. Даже нос подлодки было трудно рассмотреть.

Рядом с Николаем Егоровичем стояла Короткова, категорически отказавшаяся спускаться внутрь.

– Мужики, – сказала она при погрузке, – можете резать меня на куски, но я в этот гроб не полезу. Я после «Дмитрия Ульянова» боюсь в каюты идти. Хотите, привяжите меня на палубе, но я в люк – ни ногой!

Николай Егорович не страдал клаустрофобией потерпевшего кораблекрушение, но в подлодку не спускался по другой причине – он хотел проститься с Монголом. По приказу Лоскутова его тело занесли на палубу, привязали к ногам груз и оставили у основания рубки.

Чем дальше подлодка продвигалась по заливу, тем становилось холоднее. Промозглые океанские ветра уже не теряли свою силу в горах, а крепчали на открытом пространстве, пенили волны за бортом, посвистывали в районе носового орудия.

«Я в детстве мечтал быть капитаном на пиратском бриге, – размышлял Лоскутов, – и стал им. Правда, вместо парусника – ржавая подводная лодка, и пиратствовать я не собираюсь, но в целом-то мечты сбылись! Даже сказочная принцесса есть».

Николай Егорович украдкой покосился на Короткову: «принцесса», изрядно похудевшая за время рейда, ежилась на ветру, плотнее закутывалась в солдатское суконное одеяло, позаимствованное в караулке. Лоскутов обнял ее, прижал к себе.

«Странно, но мои детские мечты никогда не простирались дальше первоначальной цели: стать капитаном на собственном корабле, добиться любви сногсшибательной красавицы. А дальше что? Дальше – быт: корабль надо ремонтировать, красавицу – содержать, команде – платить жалованье, иначе взбунтуются и сбегут к конкурентам. Все сказки кончаются на высокой ноте: Иван-царевич женился на Василисе, дочь лесника охмуряет Принца, Али-баба становится состоятельным человеком. Что дальше будет у Ивана-царевича и Василисы, никто не знает. Быть может, они не сойдутся характерами и со скандалом разойдутся через год. Или она полюбит другого и сошлет Ивана в монастырь. Словом – после пика славы наступает серость, обыденность, соцреализм».

Покинув фьорд, подлодка взяла курс на север. В открытом море туман быстро рассеялся, линия горизонта очистилась. Волны стали круче, появилась бортовая качка.

«Для самого себя я был триумфатором не когда взорвал антенну, а когда увидел подлодку в доке. Для меня она, голубушка, не отголосок детских мечтаний, а пропуск в другую жизнь, где я сам себе буду хозяин. И никто меня ни в чем не обвинит, потому что меня для них уже нет. Я ведь помню, как Рогожин прощался со мной, – говорил красивые нужные слова, а сам некролог продумывал».

Набежавшая океанская волна слизнула тело Монгола с палубы.

– Актау, Салихэ! – попрощался с другом Лоскутов.

– Что вы сказали, товарищ командир? – спросила Короткова.

– Видишь звезду над горизонтом? Душа Монгола улетела на встречу с ней. Там его ждут Чук, Гек, духи леса и воды. Там, судя по всему, собирается недурная компания.

Высокая волна ударила в рубку, обдав ходовой мостик фонтаном ледяных брызг.

– Глафира, пошли вниз! Похороны закончились, делать здесь больше нечего.

В половине десятого Носков вывел подводную лодку к намеченному Лоскутовым каменистому пляжу. Скрипя днищем по гальке, лодка вылезла носом на берег и замерла. Высадка прошла быстро и организованно.

– Ну что, куда теперь движем? – спросил Ивашко. – До Мурманска рванем?

– Зачем же в такую даль? Здесь партизанить будем! – Лоскутов повесил на шею автомат, закинул за плечи вещмешок и бодро зашагал в сторону гор.

Десантники разобрали поклажу и двинулись следом.

Глава 14

25 июня 1944 года Николай Сергеевич Рогожин работал в своем кабинете в здании Главного политуправления РККА в центре Москвы. Периодически отрываясь от бумаг, Рогожин подходил к зеркалу и любовался новенькими генеральскими погонами: Родина по достоинству оценила его личный вклад в дело проведения операции «Посох». С награждением остальных участников операции еще предстояло разобраться.

– Разрешите? – в кабинет Рогожина вошли его помощник Зингер и Астафьев из наградного отдела. – Товарищ генерал, у нас списки по «Посоху» на согласование.

Рогожин, еще не привыкший, что его называют генералом, доброжелательно улыбнулся и предложил офицерам место за столом для совещаний.

– Давайте посмотрим, что вы принесли, – он взял в руки первый наградной лист. – Товарищ Кабо? Достойно, достойно. Помню я Кабо. Геройски погибла в самом начале рейда. Что ей, медаль «За отвагу»? Годится.

Генерал Рогожин подписал свое согласие на представление Кабо к правительственной награде и протянул руку за следующим листом.

– Товарищ Васьков из отдела кадров политуправления? Помню-помню этого проходимца, – Николай Сергеевич усмехнулся, вспомнив способности Васькова организовать для начальства комфортный быт и интересный досуг. – Что ему? Медаль «За боевые заслуги»? Это за какие же заслуги?

– То-ва-рищ генерал, – нараспев протянул Зингер, – вы помните же его! Боевой такой офицер, инициативный…

– Да ладно, – отмахнулся генерал. – Пусть получает, жалко, что ли.

– Полковник Колесников, орден Красного Знамени, – протянул лист Астафьев.

Рогожин согласно кивнул, молча подписал.

– Полковник Серебряков из политуправления Северного флота, – продолжал кадровик.

– Кто, кто, какой еще Серебряков? – нахмурился Николай Сергеевич. – Я такого что-то не помню. Кто он такой?

– Лысый такой, с животом, – напомнил Зингер. – Мы его в столовой встречали.

– И что он делал? – Рогожин пробежался глазами по тексту награждения. – Это он мне советы давал, как организовать партийно-политическую работу в отряде Лоскутова? Кто такой бред придумал?

Зингер и Астафьев развели руками, мол, вопрос не к нам – к начальству.

– И что ему за ценные советы? Орден Красной Звезды. Ладно. Пусть подавится.

– Полковник Свиньин. Орден Отечественной войны I степени.

– А это-то кто такой? – возмутился Рогожин. – Я бы запомнил человека с такой фамилией.

– Товарищ генерал, – перебил его гневную тираду кадровик, – это…

Астафьев глазами показал на потолок, на приемную заместителя начальника Главпура.

Презрительно фыркнув, Рогожин подписал представление.

– Майор Лоскутов…

В кабинете повисло неловкое молчание.

Генерал Рогожин встал, прошелся вдоль окон, взял со стола пачку «Беломора», вытряхнул папироску, размял табак.

– Зачем вы принесли мне представление на Лоскутова? С какой целью? – Николай Сергеевич чиркнул спичкой, закурил.

– Мы принесли наградной лист на согласование, – безразличным тоном ответил Астафьев.

– Ничего со мной согласовывать не надо до тех пор, пока не прояснится судьба Лоскутова, – Рогожин вернулся за свой рабочий стол. – Что мы знаем о нем в данный момент? 18 мая на островной части объекта «Посох» весь день шел ожесточенный бой. В результате атаки наши десантники взорвали какие-то там антенны и потопили военный катер. Задание партии и правительства блестяще выполнено! Но кем? Кто руководил боем на острове: Лоскутов, Коломиец или Белкин? Этого мы не знаем. Лоскутов мог погибнуть в самом начале сражения, но не в этом дело. Главное – мы не знаем его дальнейшую судьбу. Из секретных источников нам известно, что немцами на острове обнаружено двадцать шесть тел погибших бойцов. Кто они, эти безвестные герои? Неизвестно. Куда делись еще семнадцать человек – не понять. Быть может, они в плену, но немцы скрывают этот факт, а быть может, им каким-то чудом удалось бежать с острова, во что лично я не верю. А быть может, их тела покоятся под руинами взорванных зданий….

Рогожин раздавил папиросу в пепельнице.

– Где Лоскутов: убит, в плену или на пути в Мурманск? Я этого не знаю, а вы?

Офицеры пожали плечами: «А мы тем более!»

– Я вот уже сталкивался с этим разговором про Лоскутова, – в голосе генерала Рогожина появилось раздражение, – и я уже говорил, и повторюсь, что, войди сейчас Николай Егорович в эту дверь, я ему свой орден Ленина вручу. Но его нет! А мы, как вам известно, можем награждать или живых героев, или павших смертью храбрых. Посмертно. Награждать человека, пребывающего неизвестно где, нельзя. И это логично. Представьте ситуацию, что Лоскутов попал в плен и пошел на сотрудничество с немецкой администрацией. Представили? А мы ему орден…

Рогожин поднялся, подошел к окну и продолжил речь, стоя к офицерам спиной.

– Я лично рекомендовал Лоскутова в командиры отряда. Я не сомневался и не сомневаюсь в его храбрости и преданности делу партии, но есть приказ: пропавших без вести – не награждать! Так что, пока с ним обстановка не прояснится, наградной лист отложите в самый дальний угол. Появится Лоскутов в расположении наших войск, или нам достоверно станет известно о его гибели, тогда и поговорим.

Content

Геннадий Сорокин
Пропавших без вести – не награждать!

Часть первая С миру – по нитке

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Часть вторая На чужой земле

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14