Люди гибнут за металл

Стасс Бабицкий

© Стасс Бабицкий, 2019

ISBN 978-5-4496-9470-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

1

Коренастый незнакомец протиснулся в дверь бочком, пыхтя и отдуваясь. С промокшего насквозь макинтоша стекала вода, а на голове поблескивал рупор от граммофона, надетый вместо шляпы.

– Вы что же, в таком виде шли по улице?! – удивился Мармеладов. – Признаюсь, мне в жизни тоже приходилось носить причудливые головные уборы, но вы с этой трубой меня перещеголяли. Оригинальный способ укрыться от дождя.

– Нет, что вы. От дождя я прячу пластинку, – посетитель высвободил из-под плаща короб, укутанный в клеенку. – Позвольте, я поставлю граммофон? Руки оттягивает, сholera, сил уж нет никаких!

Сыщик посторонился, пропуская нежданного гостя к столу. Тот выдохнул с облегчением и начал разматывать клеенку.

– Не подумайте дурного, я вовсе не сумасшедший. Просто эту чертову штуку не запихнешь в подмышку, вот и пришлось…

Он приподнял золоченую загогулину за уголок, словно цилиндр.

– Дульцкий. Конрад Дульцкий. Звуковой мастер фирмы «Берлинер и Ко». Тысяча извинений за то, что вторгся без приглашения, но… Вы непременно должны это услышать!

Коротышка приладил трубу к граммофону.

– Я не люблю музыку, – предупредил сыщик, с любопытством заглядывая в рупор, расписанный изнутри зелеными листьями.

– Я тоже. Слушать одну и ту же песню по сто раз в день весьма утомительно. Мне ведь приходится лично проверять качество каждой пластинки… Но куда больше раздражают капризы господ артистов!

Дульцкий выудил из жилетного кармана табакерку и вытряхнул на ладонь дюжину серебряных иголок. Выбрал одну, остальные ссыпал обратно в коробочку.

– Третьего дня довелось записывать Шаляпина. Матерь Божья, как он рычит! Иглу сметает в сторону, будто ураганом – такой напор, такая страсть. Несколько заготовок запороли, пока подладились под его чертов бас. Федор Иваныч спел четыре арии из разных опер, а под конец, несколько народных песен. Запросил три тысячи рублей за все. Дорого, да. Но кто же откажет самому Шаляпину?!

Он сдул пылинки с черного диска.

– К тому же половину суммы дал Савва Иваныч. О, знали бы вы, как он обожает оперу.

– Очевидно, не настолько сильно, раз уплатил лишь половину, – улыбнулся Мармеладов.

– Зато он пригласил нас делать запись в своем доме на Сретенке. В музыкальной гостиной… Гостиная, ха! Это целый театр! Настолько огромный зал, что там даже рояль не сразу в глаза бросается. Рояль! Это вам не безделица. Например здесь, – Дульцкий оглядел комнату сыщика, – рояль точно не уместится… А в гостиной у Мамонтова кресла для публики в пять рядов! И вместо декораций, представьте себе, огромные стеклянные двери распахнуты прямо в цветущий сад. От этой красоты Шаляпин пришел в благодушное настроение и спел просто божественно. Потом уселся к столу, выпил водки и потребовал прослушать записи. Я поставил «Ноченьку». Ах, как трогательно она звучала. Нежно, невесомо… Федор Иваныч слушал, склонив голову. До самого конца, до последней протяжной ноты… А потом схватил диск и сломал пополам. Будто бес в него вселился. Кричит: «Врешь! Нельзя такое народу отдавать!» И глазами вращает так жутко! Вторую пластинку сдавил своими ручищами, осколки во все стороны так и брызнули. Остальные в камин швырнул. «Врешь, кочерыжка! Вр-р-решь!» Словно раскаты грома. Словно канонада на поле боя! Мамонтов бросился его успокаивать, а за ним и все семейство. Меня вытолкали взашей, не слушая возражений. Я кричу: «Аппарат верните!» Куда там… Три часа под окнами простоял, пока артист не уехал. Потом только пустили…

Звуковой мастер вздохнул и начал крутить ручку граммофона.

– Собрал я чемоданы, выгреб осколки из камина. Смотрю, а одна пластинка целехонькая. Повезло, что огня не зажигали, тот день, по счастью, теплый выдался. Не то, что нынешние хляби… Забрал ее с собой, все-таки хоть какая-то память.

– Деньги вам Шаляпин, разумеется, не вернул.

– Ни копейки… Я ему вчера отправил записку с этим вопросом. Он в ответ черкнул: «Я спел великолепно и гонорар заслужил. Не моя беда, что вы так отвратительно сделали свою работу!» И не подписался, szelma. Знает, что его автограф дорого стоит!

– Никогда не понимал, зачем люди покупают автографы знаменитостей, – пожал плечами сыщик. – Положим, для подделки векселей – это еще хоть как-то объяснимо. Но для коллекции… Глупость несусветная. А что же, запись и впрямь ужасна?

– Наоборот! На редкость удачная. Каждый вздох, каждая интонация… На самом деле Шаляпин переживает, что когда его пластинки разойдутся в тысячах копий, никто не купит билет в театр, чтобы послушать оригинал. Многие артисты боятся этого, но они ни в жизнь не признаются… Потому и виноватят мастера… А у меня звук идеальный! Вот, сами убедитесь.

Дульцкий опустил иглу на краешек пластинки. Из трубы послышались хрипы и негромкое шипение, а потом грянул голос:

– На земле весь род людской!

Чтит один кумир священный…

Поразительно! Шаляпин пел как будто в коридоре, из-за приоткрытой двери, или здесь же в каморке, спрятавшись за плотной ширмой. Так близко, что даже слегка оглушал.

– Признайте, совсем другое ощущение?! – воскликнул мастер. – Гораздо внушительнее, чем со сцены, да?

Мармеладов кивнул, скомкал носовой платок и засунул в раструб, чтобы уменьшить громкость звука.

– Я принес пластинку в мастерскую, положил на стол и до сегодняшнего дня не трогал, – Дульцкий старался перекричать Мефистофеля. – А утром проснулся с мыслью: какого дьявола?! Деньги уплачены и пусть господину артисту это не нравится, но запись мы отправим на фабрику. Только бы она целиком сохранилась! Прослушал раз, другой… И сразу поспешил к вам.

– Что же вы там услышали? – в глазах сыщика промелькнул интерес.

– Нет, вы сами должны определить. Вот сейчас… Сейчас!

Он выдернул платок и знаменитый волжский бас обрушился на Мармеладова:

– Люди гибнут за металл!

Люди гибнут за металл!

Голос вознесся в мрачном крещендо, потом возникла секундная пауза – Шаляпин набирал в грудь побольше воздуха, а пальцы аккомпаниатора воспарили, чтобы вонзиться в черно-белые клавиши с новой силой… И тут из граммофонной трубы отчетливо прогремел выстрел.

– Сатана там правит бал, там пра…

Дульцкий поднял иголку, обрывая певца на полуслове.

– Вот этот хлопок меня и смутил… Как вы думаете, стрелял кто-то в доме Мамонтова?

– Нет, если бы громыхнуло в доме, вы бы сразу услышали. Прямо в тот же миг. Да и не только вы. Все бы услышали. А что началось бы после этого?

– Не могу знать. Мне прежде как-то не доводилось…

– Так я вам сейчас покажу.

Сыщик достал из ящика стола револьвер и выстрелил в потолок. В коридоре тут же захлопали двери, заголосили бабы и затопали тяжелые сапоги. На пороге появился хмурый дворник.

– Родьён Романыч, эт у вас шум? – он подозрительно огляделся. – Стреляли, штоль?

– Все в порядке, Капитон! Передай хозяйке и остальным, что всем померещилось, – Мармеладов нашарил в кармане серебряный рубль и щелчком перебросил через полкомнаты. – Песни мы тут слушаем. Вот, должно быть, музыкой навеяло.

– Агась, – дворник сноровисто поймал монету. – Музыкой, так музыкой.

Когда он ушел, сыщик повернулся к ошеломлённому гостю.

– Видите, какая чехарда? Стало быть, стреляли снаружи. Либо в саду, либо в доме по-соседству. Они же на Сретенке боками трутся, особняком никто не стоит… Дайте-ка еще раз послушать этот звук.

– Невозможно, – замотал головой мастер.

– Почему?

– Видите ли, обычно для записи берут стеклянный диск, смазанный пчелиным воском. Но у меня… Свой секрет. Я смешиваю печную сажу с чернилами и нагреваю, пока не загустеет. Такой состав лучше фиксирует звук… Вы сами слышали!.. Но при этом он ужасно недолговечен. Во время каждого прослушивания тяжелая лапа с иглой процарапывает звуковую дорожку все глубже и глубже. Боюсь, что после следующего раза запись будет совсем уничтожена. А ведь она может еще пригодиться, как улика в суде.

Мармеладов склонился к пластинке и внимательно осмотрел неровные канавки, прочерченные в чернильно-сажевом слое.

– Ну что же, пан Дульцкий, вы завладели моим вниманием. Считаете, что этот громкий хлопок на вашей записи непременно означает преступление?

– Хорошо бы так. Я мечтаю изловить какого-нибудь злодея. Убийцу!

– Мечтаете?

– Конечно! Моя жизнь переполнена скукой. Изо дня в день я брожу среди пыльных шкапов с записями и оттисками. Заполняю бланки заказов для дюжины разных фабрик. Веду бухгалтерский учет. Проверяю качество шеллака, привезенного из Индии.

– Качество… чего? – переспросил сыщик.

– Шеллака. Мы делаем из него пластинки для граммофона.

– Никогда не слышал. Это вещество сродни каучуку?

– Нет, это совсем другое, – покачал головой Дульцкий и пустился в объяснения. – Есть особый вид гусениц, которые живут только в тропических лесах. Они ползают по стволам деревьев, пожирают кору и оставляют взамен капельки своей слюны. Насекомые крошечные, но их миллиарды. В жаркие месяцы деревья покрываются их слюной снизу доверху. Хитрые индусы аккуратно счищают вязкую жижу, вытапливают через парусину и закатывают в бочонки. Везут в Москву. Здесь я их вскрываю и проверяю, чтобы не было никаких примесей… Матерь Божья, знали бы вы, как мне тошно! Эти чертовы червяки плюют из своей Индии прямо мне в душу… Ах, господин Мармеладов! Как бы я хотел хотя бы день, да что там, хотя бы час пожить вашей жизнью, полной загадок и тайн!

– Поверьте, и это надоедает, рано или поздно, – сыщик посмотрел на оконное стекло, исхлестанное струями дождя, и потянулся за плащом. – А впрочем, пойдемте!

– Куда?

– К соседям Ммонтовых.

– Вы серьезно? – Дульцкий задохнулся от восторга.

– Какие уж тут шутки. Мы оба слышали выстрел. Имеем полное право потревожить… Да оставьте вы этот колпак! После заберете.

– Но как же… На улице дождит.

– Ничего, поедем в закрытом экипаже.

Сыщик поднял револьвер к потолку и спустил курок.

– Снова-здорово! Чегой шумите-то, Родьён Романыч?! – рявкнул запыхавшийся дворник. – Добрых людей пужаете…

– Раздобудь-ка нам, добрый человек, коляску с козырьком. Да поживее! – скомандовал Мармеладов. – Пан Дульцкий, на сей раз рубль за вами.

2

Трехэтажный дворец Мамонтова выглядел словно купеческий недоросль в люстриновом кафтане, сытый и лоснящийся, повалившийся на перины для послеобеденной дремы. Небольшой домик, притулившийся справа, казался рядом с ним босоногим бродяжкой, клянчащим у прохожих грошик. Фасад местами облупился, окна давно не мыли, а входная дверь скрипела на несмазанных петлях. Столь же противным был и голос старого слуги:

Чего надобно?

Хозяева дома? – спросил в ответ Мармеладов, переступая порог.

Куды прёшь?! – лакей попытался захлопнуть дверь, но сыщик навалился плечом, не позволяя этого сделать. – Обождите, сперва доложу.

А нам что же, прикажешь под дождем мокнуть? – возмутился Дульцкий, врываясь в дом. – Впусти гостей, cham, и докладывай сколько влезет.

Ишь, шустрец какой, – старик вцепился в загривок коротышки неожиданно сильными пальцами. – Не положено!

На шум из боковой комнаты вышла миловидная женщина лет тридцати.

Яким, кто там?

Звуковой мастер потянулся к шляпе, чтобы галантно приподнять ее, но тут же вспомнил, что на нем нет головного убора. Он смутился и забормотал:

Тысяча извинений, драгоценная пани, за то, что вторгаемся без приглашения, но обстоятельства… Мы к вам с вопросом… Точнее по делу. Не знаю, как начать…

Входите, господа. Не держать же вас, и вправду, на улице.

Под неодобрительное ворчание слуги, они сбросили мокрые плащи и прошли в скромно обставленную гостиную. Мебель здесь была самая дешевая, обои на стенах без узора, да к тому же заметно выгоревшие. Вместо абажура – конус из бумаги, расписанный акварелью. Даже в свои лучшие годы эта комната не выглядела уютной, теперь же в ней поселилась беспросветная тоска.

Хозяйка отодвинула стул, на спинке которого висел потрепанный мужской сюртук, и села к столу. Она убрала несколько листов, исписанных мелким почерком, в шкатулку и захлопнула крышку.

Вы хотите осмотреть дом? Это несколько преждевременно. Я еще не приняла окончательного решения и цену вам назвать не готова.

Мы. Нет, мы хотим узнать. Только не пугайтесь, и не сочтите меня безумцем. Но третьего дня я был у Мамонтовых и слышал приглушенный звук выстрела. Как будто из вашего дома. Вы. Простите, за нескромность, прелестная пани. Могу ли я предположить, что это вы стреляли?

Нет.

А кто же тогда?

Никто не стрелял. Это какое-то недоразумение, – она говорила спокойно, но губы слегка дрожали. – В нашем доме нет и никогда не было оружия. Хотя. Вы сказали третьего дня? Это была среда, верно?

Да, да.

В среду, после полудня, к нам приходил доктор. И только он открыл свой чемоданчик, как лопнула склянка с эфиром. Звук был такой громкий, что я вскрикнула! Полагаю, со стороны его нетрудно было перепутать с выстрелом из револьвера.

Уф! Гора с плеч, – обрадовался Дульцкий. – Как просто все объясняется. А я-то навыдумывал, что за этим звуком скрывается зловещее преступление. Но если это лишь склянка. Отрадные известия! Простите, светлейшая пани, что из-за пустячных подозрений.

Погодите! – перебил его Мармеладов. – А к кому приходил доктор?

Моему мужу нездоровилось.

Надеюсь, ему лучше? – сочувственно спросил Дульцкий.

Она отвернулась, сняла сюртук со спинки стула и положила на колени. Пальцы нервно ощупывали ветхую ткань, словно в поисках чего-то важного, и когда дошли до незаметной заплатки на рукаве, женщина чуть слышно произнесла:

Мой муж умер.

Матерь Божья! – ахнул Дульцкий. – Простите наше бестактное вторжение в столь неподобающее время. Мы не…

Мармеладов снова перебил его.

Давно ли занедужил ваш муж?

В понедельник утром.

Лихорадка?

Не похоже. Не было жара или бреда. Он просто лежал, не в силах пошевелиться и дышал с трудом.

Отчего же сразу не позвали доктора?

У нас, видите ли, не так много денег, – хозяйка покраснела от смущения. – И муж сказал. Что без особой необходимости. Не стоит тратиться. Дважды я порывалась отправить слугу за доктором, но муж запрещал. А когда он впал в беспамятство, я побежала в ближайшую больницу. Уговорила одного хирурга осмотреть и поставить диагноз. Но было. Поздно.

Вдова зарыдала, прижимая к груди сюртук. Дульцкий налил воды из графина и торопливо подал ей стакан. Сыщик остался безучастен к слезам и вздохам.

Это одежда вашего мужа? – он вежливо, но настойчиво вытащил сюртук из рук женщины, осмотрел со всех сторон, особое внимание уделив подкладу и рукавам, вывернул карманы, в которых не обнаружил ничего, кроме дыр.

Серый шалон. Ткань дорогая, но сама вещица уже изрядно поношенная, – бормотал Мармеладов, ни к кому конкретно не обращаясь. – На рукавах много мелких затяжек и застрявшие щепочки, а вот здесь, у самого отворота, засохшие капли столярного клея. Ваш муж был плотником?

Что вы, он химик. Был химиком, – поправилась вдова и слезы снова потекли по ее щекам. – Преподавал в университете. Но потом случился скандал: кто-то донес, что мой муж. Учил студентов делать бомбы. Это неправда! НеправдаIII Он был прекрасным человеком, он думал только о науке. Жандармы после обыска и допроса принесли извинения, поскольку не нашли ничего предосудительного. Но профессор Кислицын. Завистливый старик. Настоял, чтобы мужа выгнали из университета, с позором.

Это случилось в 1897 году? – спросил Мармеладов.

Откуда вам известно?

Сюртук длинноват. Сейчас носят гораздо короче. А такие были в моде как раз два года назад, – объяснил Мармеладов. – Ваш муж так и не сумел найти место с хорошим жалованием, перебивался случайными заработками. Когда с трудом сводишь концы с концами, тут уж не до обновления гардероба. Но чем же занимался ваш муж?

Он всегда раздражался, когда я спрашивала. Поэтому я перестала спрашивать. Муж запирался в старом сарае, у него там мастерская. Была. Иной раз пропадал по трое суток, я лишь посылала ему подносы с обедом, но чаще всего слуга возвращал еду нетронутой.

Потому он и слег! – воскликнул Дульцкий. – Ваш муж, горедушная пани, совсем себя не щадил. Да разве можно пропускать обеды или, допустим, ужины?! Это же категорически вредно для здоровья! Вы тоже не должны себя истязать. Страдания, печаль, я все это понимаю. Но хотя бы куриный бульон.

Ах, оставьте! Какой бульон? У меня совсем не аппетита. Разве я сейчас могу… Разве я., – она судорожно глотала слова, чтобы остановить надвигающуюся истерику. – Все мое тело цепенеет, не желая осознавать того, что дальше мне придется жить без него. Без люби. мого му. жа. Без. Без. Мне душно! Зачем вы мучаете меня? Убирайтесь вон! Уби. рай. тесь.

Женщина задохнулась и сползла со стула на дощатый пол. Мармеладов присел рядом, бережно набросил ей на плечи сюртук и терпеливо ждал, пока рыдания стихнут. Дульцкий снова налил воды. Вдова лишь пригубила, но пить не смогла.

Простите, господа, – сказала она тихо. – Я уже несколько дней не выходила из дома. Я не сплю всю неделю. Сначала молилась о здравии, а вчера уже за упокой. Мне кажется, я схожу с ума. Везде слышатся шепоты, мерещатся привидения. Прошлой ночью выглянула в окно, и вижу – свет из-под двери сараюшки пробивается. Будто мой муж по-прежнему там.

Больше ничего странного не замечали? – спросил сыщик.

Нет, – покачала головой и тут же вздрогнула. – А ведь было, да. В самый первый день, как муж заболел, приехал адъютант от какого-то генерала, франтоватый такой. Справлялся о здоровье. Это действительно странно. Муж никакого касательства к армии не имел.

Фамилию генерала не запомнили? Жаль. Но это и не мудрено. Вы сейчас сама не своя от страданий по мужу. Это его письма вы перечитывали, когда мы вошли?

Да, – она подняла заплаканные глаза на Мармеладова. – Год назад, помните, Москва была в дыму из-за пожаров на торфяниках? И муж отправил меня на все лето в Ялту. Мы до этого не расставались на столь долгий срок и потому писали друг другу каждый день! Во всяком случае, я писала. Он отвечал гораздо реже.

Те самые письма вы и храните в этой шкатулке? Перечитываете, чтобы найти хоть какое-то упоминание о генерале, либо о других подозрительных личностях. Чтобы отыскать между строк тревоги и волнения мужа. Стало быть, тоже подозреваете, что его смерть не была случайной?

Тоже? – встрепенулся Дульцкий. – Почему вы сказали «тоже»? Кто еще подозревает?

Ну, как минимум, доктор, – сыщик ответил ему, но смотрел при этом на безутешную вдову. – Раз вы говорите, что не выходили из дома несколько дней, стало быть, похорон еще не было. Но и в доме покойника нет, поскольку не слышно плакальщиц, не пахнет ладаном, зеркала не задернуты кисеей. Доктор забрал тело в анатомичку?

Да. Сказал, что необходимо изучить причину смерти, поскольку не уверен, что она вызвана болезнью и.

И он уже доказал, что это убийство!

Шпигунов стремительно ворвался в гостиную, отряхивая форменную фуражку.

Мармеладов? А вы здесь каким счастьем?! – спросил полицейский следователь, хотя лицо его исказила гримаса, подчеркивающая, что ничего счастливого в этой случайной встрече он не находит. – Хотя, не важно! Что бы вы тут не вынюхивали, этому пришел конец.

Он обернулся к побледневшей женщине.

Возьмите смену белья, теплую накидку и что еще вам потребно для пребывания в камере.

Вы хотите меня арестовать?! – пролепетала она.

Я уже это сделал, дамочка, – хищно улыбнулся Шпигунов. – Вы арестованы!

Вдова позвонила в колокольчик, потом снова позвонила и, не дождавшись отклика, громко крикнула:

Яким!

Иду, иду.

Старый слуга неспешно вошел в комнату, подволакивая левую ногу. Выслушал распоряжения хозяйки и удалился, так же медленно.

Давно у вас служит этот тип? – спросил Мармеладов, задумчиво глядя на сгорбленную спину лакея.

Примерно год. Когда я вернулась из Ялты, муж сказал, что ему пришлось рассчитать прежних слуг… И он нанял за бесценок этого жуткого старика. Яким очень странный… Порой так зыркнет, что оторопь берет.

Дался вам этот слуга! Зачем вы к нему цепляетесь? – вспылил Шпигунов. – Собирайтесь скорее, дамочка. У меня в коляске крыша худая. Пока вы тут кота за хвост тянете, на сиденье целая лужа натечет. Вам же потом и неуютно будет.

Вдова робко посмотрела на следователя.

А вы уверены, что моего мужа отравили?

Без сомнения. Без сомнения! Когда разрезали покойничка, так сразу и убедились. Кровь по цвету напоминала шоколад. Трупные пятна на коже – не типичные, синюшные, а такие, знаете, пепельно-дымчатые. Это явный признак отравления. Легкие пурпурно-черные, с мерзкой желтью по краям, словно подгнившее мясо на бойне.

Следователь не замечал, как после каждого его слова вдова все больше бледнела и вот, наконец, не выдержала, упала в обморок. Дульцкий едва успел подхватить ее.

Что вы себе позволяете? – звуковой мастер и сам с трудом сдерживал тошноту. – Зачем смакуете эти жуткие подробности? Людоед!

Ничего. Иным дамочкам полезно прочистить мозги. А то травить у них храбрости хватает, а как столкнутся с делом рук своих, видите ли, лишаются чувств.

Чем же, по-вашему, она отравила мужа? – уточнил Мармеладов.

Доктор еще не разобрался, но утверждает, что это похоже на бертолетову соль.

Где же городская барышня из приличной семьи взяла бертолетову соль? Она в бакалейной лавке не продается.

А это мы на допросе выясним. Может у нее полюбовник – моряк. Он и принес. Сколько нужно той соли? Щепотку! А может она нашла отраву в мастерской у мужа. Химик наверняка с разными ядами работал.

Полиция уже обыскала сарай?

Когда бы мы успели? Факт убийства установлен лишь пару часов назад. Я сюда приехал сразу от доктора, как узнал, что., – Шпигунов запнулся на полуслове, ему не понравилось оправдываться перед сыщиком. – Обыщем еще, не беспокойтесь, И найдем все, что нужно для обвинительного приговора.

То есть просто возьмете первую попавшуюся склянку с ядом и отправите вдовицу на каторгу? Не вдаваясь в подробности?

Ах, вам нужны подробности? Извольте, – следователь развернулся на каблуках и набросился на женщину, которую Дульцкий только-только привел в чувства. – Соседи говорят, что тело вашего мужа еще не остыло, а вы уже кинулись продавать дом! Покупателей завлекаете. Похоже, вы хотите как можно скорее уехать из Москвы.

Федор, Федор. Узнаю ваши методы расследования: сплетни, скандалы, интриги.

А что? Разве не так? – взвился Шпигунов. – Нет, давайте разберемся, Это же ваша любимая психология. Кто бежит от места преступления? Кто, скажите? Только виновный в этом преступлении.

Или тот, кому тяжело жить в доме, где все напоминает о покойном, – парировал сыщик. – Посмотрите на обстановку. Очевидно, что у вдовы не хватит денег на достойные похороны супруга. У нее даже дорожного саквояжа нет: слуга принес пожитки в узелке. Вы же должны сообразить, что не в Баден-Баден она собралась. Уедет в деревню, где будет сходить с ума от тоски и печали.

Полицейский следователь повертел головой, глядя то на узелок, то на самодельный абажур с акварелями.

Не знаю, не знаю. Меня заплаканные глазки не впечатляют. Дамочки бывают на редкость изворотливы.

Мармеладов прошелся по комнате: три шага вперед и столько же назад.

Федор… Федор Андреевич. У нас в прошлом были разногласия, отрицать не стану. Но цель-то у нас с вами всегда общая: изловить настоящего убийцу и наказать его по всей строгости закона. Вдовица в отравлении не виновна, я готов за это поручиться. Не нападайте, у нее и так сейчас вся жизнь рухнула. Зачем же еще сильнее мучить? Установлению истины это никак не поможет. Не сажайте дамочку в камеру. Напоите чаем и допросите вежливо, как свидетельницу. За это я обещаю, что никоим образом не выдам своего участия в данном расследовании и лавры победителя непременно достанутся вам. А мы к вечеру сыщем убийцу.

Мы?

Мы с паном Дульцким.

Но он же. Как вы сказали его фамилия? Дульцкий? Никогда не слышал, – Шпигунов развел руками в недоумении. – Да кто он вообще такой?

Мастер граммофонных пластинок из «Берлинер и Ко».

Ч-что? Он же ни шиша не смыслит в поиске улик! И вы считаете, что у звукового мастера больше шансов найти убийцу, чем у полиции?

Разумеется. Он мечтает скрутить хотя бы одного злодея, испытать величайшее приключение в жизни. А вы всего лишь хотите поскорее закрыть папку с бумагами и взяться за новую. Чувствуете разницу?

Следователь прошипел забористое ругательство и довольно грубо дернул женщину за локоть.

Идемте!

Старый слуга с узелком поковылял вслед за ними.

3

Мармеладов потянул звукового мастера в противоположную сторону.

Куда это мы?

Тс-с-с-с! Нам нужно попасть во двор. Вот через эту дверь. Не отставайте.

Матерь Божья… Зачем же мы выскочили без плащей?!

Дульцкий оглядывался по сторонам, втянув голову в плечи. Слева за глухим забором раскинулся сад Мамонтовых, где ливень бедокурил уже не таясь: смывал цвет с яблонь и шумно шлепал мокрыми ладонями по зеленым листьям. На этой стороне тоже оказались три или четыре дерева, сосчитать точнее новичку сыскного дела не удалось, поскольку он споткнулся о скамейку, кубарем выкатился к покосившемуся сараю и чуть не свалился в небольшой пруд, заросший ряской.

Надо же, – удивленно протянул Мармеладов, – а я думал, здесь будет старый колодец с застоявшейся водой.

Вам что же, мало воды?! – возмутился Дульцкий, выжимая полы сюртука. – Я уже до исподнего промок. С неба льются целые водопады, и все норовят юркнуть за шиворот. Так вам еще колодец подавай! На кой черт вам понадобился колодец?

Не мне, а химику.

А ему-то колодец зачем? В доме же есть водопровод!

В водопроводе вряд ли удастся устроить тайник, – пояснил сыщик, – колодец или пруд для этой цели подходят куда лучше. Я пока не знаю, что именно спрятал наш химик, но твердо намерен это отыскать.

Разве он что-то прятал? Зачем? От кого?

Пан Дульцкий, вы наивны, как давешняя вдовица. Неужели вы не слышали ее рассказ?

Ее рассказ – сплошная путаница! Бомбы, письма, Ялта, генерал, намеки, недомолвки, – звуковой мастер поморщился на небо, истекающее водой. – Что можно вычислить по этим обрывкам?

То, что убитый был втянут в неприятную историю. Этот таинственный генерал, мрачный слуга с глазами убийцы, странный свет в лачуге по ночам. Химик явно что-то скрывал от всех. Как только он занемог, кто-то повадился спешно и методично обыскивать его мастерскую.

Может, это жандармы? Следят с тех самых пор, как его выперли из университета.

Жандармы? Вы сами в это верите? – Мармеладов снял пиджак, повесил на ветку дерева и теперь закатывал рукава сорочки. – Жандармы – это буря и натиск. Они не станут подкрадываться на цыпочках, а налетят посреди бела дня и разнесут сараюшку ко всем чертям! Полиция, как заявил Шпигунов, тоже еще не успела все обыскать. Нет, по ночам сюда пробирался кто-то другой.

Убийца?

Или его сообщник.

И что же, – Дульцкий промок уже настолько, что перестал обращать внимание на дождь, – они обнаружили то, за чем приходили?

Вряд ли, – усмехнулся сыщик. – Они не знали, где искать.

А вы знаете?

Мармеладов подошел к рассохшейся полоскальне, осторожно наступил на нее, проверяя хлипкие на вид доски – выдержат ли.

По зеленым разводам на рукавах сюртука, я определил, что химик окунал их вот в эту самую ряску, – он опустился на колени и погрузил руки в мутную воду. – Никто не полезет в вонючую жижу без причины. Стало быть, здесь спрятано нечто важное.

Пару минут ничего не происходило, лишь на поверхности воды вспухали сотни маленьких пузырей от дождевых капель. Потом Мармеладов нашарил веревку, привязанную к коряге на дне пруда, потянул за нее и выволок небольшой деревянный ящик, перевязанный со всех сторон. Повозился с тугими узлами. Отбросил грубо сколоченную крышку. Изнутри ящик был проклеен мешковиной и набит мокрым песком.

Как же точно вы все угадали, – восхитился Дульцкий, – и про щепочки, и про столярный клей. Но для чего здесь столько песка?

Для тяжести, чтобы тайник не всплывал. А еще для надежности. Если ящик ударится о корягу или подводный камень, то стекляшка не разобьется.

Какая еще стекляшка?

Вот эта.

Сыщик аккуратно разгреб песок и достал пузырек с резиновой крышкой.

Здесь четверть аптекарского фунта, – прикинул он на глазок. – Может чуть больше.

Но что это за вещество? – Дульцкий поднял флакон к глазам, внутри плескалась маслянистая жидкость горчичного цвета. – Не приправа же, в самом деле!

Есть простой способ: открыть и понюхать. Горчицу ни с чем не спутаешь, – Мармеладов отряхнул руки, снял с ветки пиджак, но надевать не стал. – Однако принимая во внимание профессию хозяина дома и тот факт, что он умер от отравления…

Вы правы, – поежился Дульцкий. – Отдадим его полиции, пусть сами установят.

Ни в коем случае, – возразил сыщик, забирая у него пузырек. – За этим трофеем охотится аж целый генерал, и мы непременно должны выяснить – почему. А потом уже отдадим полиции.

Но генералов-то в Москве много.

Чересчур много.

И как вы собираетесь вычислить. Того самого?

Никак. Он сам нас найдет. А поможет ему в этом бывший денщик. Смотрите-ка. Легок на помине.

От дома к ним приближался Яким, хромая и подволакивая ногу. Он возмущенно кричал: «Прочь, ироды! Убирайтесь прочь!»

Матерь Божья! Я весь день поражаюсь вашей наблюдательности, но это уже за гранью человеческих возможностей. Как вы узнали, что этот swiniarz – генеральский денщик?

Проще простого! Химик заболел неожиданно и кто-то в доме должен был сообщить об этом генералу. Иначе стал бы тот посылать адъютанта справиться о здоровье?! К тому же у Якима солдатская выправка, а нога не гнется, потому что там картечь застряла. С турецкой войны, не так ли? – спросил Мармеладов подошедшего слугу.

Старик долго смотрел на сыщика злыми глазами. Потом нехотя кивнул.

Стало быть, это ты копошился в сарае прошлой ночью. Флакон искал? По приказу генерала? Передай ему, что зелье теперь у господина Мармеладова. Пусть навестит меня в доме Орлова, на Пречистенке. Третий нумер. Запомнил?

4

Генерал вошел без стука. Распахнул дверь и задержался в проеме, словно позировал для парадного портрета: голова откинута назад, подбородок высокомерно вздернут, а грудь он выпятил, чтобы каждый сумел хорошенько разглядеть красно-черную ленту, золотой крест и орденскую звезду[1]. Но столь яркое представление не произвело ожидаемого эффекта.

Восхищен вашей выдержкой, генерал! – сыщик приветствовал вошедшего, не вставая из-за стола. – Признаться, я ждал вас раньше, еще три часа тому назад. Думал, как услышите донесение бывшего денщика, сразу прикажете подать самую быструю карету. Ждал, ждал… Потом велел принести ужин. И тут вы соизволили. Присаживайтесь. Здесь хватит и на двоих. Без изысков, конечно, зато картошка, как и вы, в мундире. Ржаной хлеб, лучок‑с. Не желаете?

Посетитель не взглянул на еду.

Вы присвоили вещь, принадлежащую мне.

Мармеладов отодвинул поднос с ужином и достал из ящика стола пузырек.

Я осмотрел флакон, но не обнаружил этикетки или иных надписей. Герба на пробке, как видите, тоже нет. Потому и решил поберечь у себя, чтобы вещица не попала в чужие руки. Сохранил для истинного владельца.

Намекаете, что заслужили вознаграждение? – генерал презрительно скривил губы, снял перчатки и открыл бумажник. – Что ж, это справедливо. Вы работаете по найму, я слышал. И вы обнаружили то, что мои люди не сумели отыскать. За это вам полагается.

Он тянул паузу оскорбительно долго, но и это не произвело задуманного впечатления.

Вам бы поучиться у богатых людей, генерал. Они ведь не так говорят. Они либо вальяжны, либо снисходительны. А надменный тон берут лишь те, у кого в кошельке не больше пяти рублей, – спокойно сказал Мармеладов. – Но я и копейки не приму из рук убийцы. Иначе меня, не дай Бог, посчитают соучастником.

Убийца? Я – убийца?!

Разве нет? Война и без того довольно мерзкое занятие. А уж если вы будете травить противника горчичным газом. Я правильно угадал? Именно это адское зелье находится в склянке?

Ах, вот вы о чем, – генерал склонился над столом и заговорил шепотом, постоянно оглядываясь на дверь. – Вы все не так поняли. Да, в склянке – жуткий яд. Если разбить это хрупкое стеклышко, то через десять секунд воздух в комнате станет смертельно-опасным. Один вдох – и нас с вами уже не спасут, потому что противоядия не существует. Через три дня мы сдохнем от удушья, никакое лечение не поможет. А если хоть капля яда попадет на кожу, то смерть наступит гораздо быстрее. Теперь представьте, что это не флакон, а вражеский снаряд, летящий в окопы русской армии. И что таких снарядов – тысячи. Миллионы!

Он потянулся к графину, намочил платок и вытер испарину со лба.

Наши лучшие разведчики, рискуя жизнями, выкрали этот образец из военной лаборатории в Вестфалии. Появился шанс найти противоядие до того, как агрессоры двинут в бой свои железные легионы. Я поручил эту задачу лучшему химику московского университета, причем на условиях полнейшей секретности. Запретил рассказывать даже супруге. Ведь это дело государственной важности!

От такой напасти, – сыщик встряхнул флакон, – и генералы не спрячутся. Раньше вы воевали с комфортом: сидите себе на холме, наблюдая за ходом битвы в подзорную трубу. Пули туда не долетят, осколки тоже. А теперь ветер дунет и вас в любую минуту накроет ядовитое облако. Признайтесь, страшно воевать против такого чудовища? Генерал сплел пальцы рук, чтобы не дрожали.

Да, страшно. И что с того? Страх – прекрасный стимул. В первый миг он сковывает разум, но потом мозг начинает лихорадочно работать в поисках спасительного решения. В минуты великой опасности человек способен на великие открытия и озарения.

Давайте поговорим откровенно, – Мармеладов поставил пузырек на стол и откинулся на спинку своего полукресла. – Вы искали противоядие не во благо армии и империи, а для личной корысти. Иначе дали бы химику просторную лабораторию в штабе на Дворцовой площади, дюжину помощников и два мешка казенных денег – их на военные нужды теперь не жалеют. Но нет, вы заставили химика работать в трухлявой развалюхе.

Исключительно для секретности!

Лицо и шея генерала побагровели, а на висках вздулись вены. Он расстегнул крючок на воротнике мундира и повторил гораздо тише:

Для секретности. В Петербурге полно германских шпионов. И если врагам станет известно, что мы открыли противоядие…

То что? Они не станут использовать горчичный газ на поле боя? Прекрасно. Вы же этого и хотели добиться? Как бы не так! – сыщик вдруг подался вперед, щелкнул пальцами перед самым носом собеседника и повысил голос. – Вы думали только о себе! Столкновение с Германией, к сожалению, неизбежно. Это лишь вопрос времени. По приказу безумного кайзера, в первую же неделю войны это чертово зелье выкосит дюжину русских полков. Как только страшные известия дойдут до столицы, император заплатит любые деньги. Тысячи рублей. Миллионы! Полцарства за противоядие! И вы сможете удалиться на покой, доживать свой век в богатстве и роскоши. И что же, вы действительно готовы были скрыть спасительный эликсир от всех? Пожертвовали бы сотнями солдатских жизней ради золота?

Генерал промолчал. Он вновь смочил платок водой из графина и приложил ко лбу.

Я только одного не пойму. Зачем вы отравили химика? – Мармеладов встал и вытянулся во весь рост, теперь уже он возвышался над собеседником на полголовы. – Не хотели оставлять лишнего свидетеля? Или у вас кончилось терпение? Раз результата за год не добился – в расход? А может быть, вы решили, что на ученого снизойдет озарение, если заставить его искать противоядие для себя и бороться за собственную жизнь? Эта ваша дурацкая теория про великий страх, который помогает совершать великие открытия. Как вы заставили химика вдохнуть яд? Хитростью? Силой? Или пригрозили, что в противном случае, Яким убьет его любимую жену? Ваш денщик не просто так следил за хозяйкой, она была заложницей, которую вы в любой момент готовы были уничтожить.

Сыщик отвернулся и уставился в окно, считая дождевые капли на стекле, чтобы успокоиться.

Генерал надел перчатки и потянулся к флакону, взял его двумя пальцами, словно опасаясь что тот взорвется, а потом сжал в кулаке.

Должен признаться, вы меня раскусили. Да, это я отравил химика. Он, как и все ученые мужи был не от мира сего. Поверил в то, что выполняет секретное поручение на благо государя. Но потом стал задавать слишком много вопросов и я устранил проблему. Только яд этот мерзавец спрятал и я не сумел его обнаружить. Но теперь. Я найду нового химика, и все равно добуду противоядие. И да, да, вы правы: продам Его Императорскому Глупейшеству! Я ненавижу этого венценосного идиота за то, что он развалил армию и привел империю к краю пропасти. Не знаю, как вы постигли мой замысел, но вы не успеете никому о нем рассказать. А даже если успеете, даже если пойдете в полицию и меня арестуют. Это ничего не изменит. Вы не доживете до суда. Вы сдохнете послезавтра!

Он приложил влажный платок к лицу, зажимая нос и рот, большим пальцем другой руки подковырнул резиновую пробку и выплеснул яд на запястье Мармеладова. Это было проделано весьма ловко, генерал сумел моментально закупорить пузырек и поспешил к выходу, не скрывая своего ликования.

Но за дверью стоял следователь Шпигунов с двумя вооруженными городовыми.

С дороги! – голос через платок звучал глухо. – Уходите, здесь опасно оставаться!

Следователь не шелохнулся. Тогда генерал попытался прорваться силой, но полицейские отбросили его обратно в комнату, без всякого уважения к чинам и наградам.

Пустите, остолопы! – ярился убийца. – Каждый лишний вдох сводит в могилу и вас, и меня!

А вот тут вы ошибаетесь, – раздался насмешливый голос сыщика.

Мармеладов отломил корочку ржаного хлеба, стер яд с запястья и отправил в рот.

Ядреная горчица. Аж слезу вышибает.

Это что же, – остолбеневший генерал опустил руку с мокрым платком, – обычная горчица?

Разумеется. К чему ненужный риск? Мы первым делом отправились в университет, поговорили с химиками и выяснили, что за яд может быть в пузырьке. Потом со всеми предосторожностями доставили его в полицию. А в похожий флакон я налил приправу, которую делает наш дворник Капитон. Занятная личность… С обеда сидит в рюмочной на углу, пропивает два рубля. В его опустевшей дворницкой следователь и устроил засаду – оттуда удобнее всего наблюдать за входящими в дом. Как увидел ваш мундир, свистнул городовых, те мигом встали у дверей да под окном.

Значит, вы разыграли эту комедию, только чтобы поймать меня?

И вы попались, как необстрелянный новобранец, – подмигнул Шпигунов.

Я? Попался? И в чем же вы намерены меня обвинить?

Да вот, хотя бы в покушении на жизнь господина Мармеладова.

При помощи горчицы? Не смешите, – генерал уже взял себя в руки и говорил развязным тоном, как человек, которому совершенно нечего бояться. – Вряд ли суд признает мою вину.

Тогда. Э‑э-э. В убийстве химика.

Опять промах. У вас нет ни единого факта, доказывающего, что я встречался с покойным.

Но вы., – следователь замешкался. – Вы присылали адъютанта, чтобы справиться о здоровье отравленного!

Мой адъютант будет это отрицать. Яким и кучер – тоже. У вас останется лишь слово вдовы, которая, насколько мне известно, и сама под подозрением в этом расследовании.

Но яд. Яд, который сейчас хранится в полицейском участке. От такой улики вы не отмахнетесь!

О, я буду утверждать, что вижу эту склянку впервые. Ни одного документа, связывающего меня с горчичным газом, не найдете. В нашем ведомстве секретность – не пустой звук.

Но. Но. Но.

Генерал застегнул воротник мундира и спросил официальным тоном:

На каком же основании вы собираетесь меня арестовать?

Шпигунов бросил умоляющий взгляд на сыщика, тот отщипнул хлебный мякиш и произнес:

На основании вашего признания в убийстве химика и в измене государю.

Генерал засмеялся – искренне, в полный голос, окончательно избавляясь от нервного напряжения последних минут.

Ха! Признание? А кто его слышал, кроме вас? Слово сыщика против слова генерала. Что перевесит в суде? Кому поверят?!

Однозначно, вашему слову, – склонил голову Мармеладов.

В таком случае, нам не о чем больше говорить. Я ухожу!

Не торопитесь, пан отравитель, – Конрад Дульцкий вылез из-за высокой спинки дивана. – Умоляю, задержитесь еще на пару мгновений.

Генерал нахмурился:

А ты кто такой?!

Моя фамилия не имеет никакого значения. Запомните другую: Берлинер. Эмиль Берлинер, изобретатель диска для записи звука.

Он поднял с пола граммофон, нежно и ласково, как упавшего на землю ребенка, перенес к столу и примостил на углу, рядом с подносом.

К сожалению, звуковую дорожку длиннее семи минут на этих дисках сделать не получается. Поэтому мы договорились об условном знаке: когда пан сыщик щелкает пальцами, я включаю аппарат… Так‑с… Готово!

Звуковой мастер крутанул ручку и поставил иглу на середину диска. Из трубы послышался вполне узнаваемый голос:

.продам Его Императорскому Глупейшеству! Я ненавижу.

Генерал рванулся к граммофону, но Шпигунов перехватил его запястье и вывернул руку.

Аааааай! Пусти, сволочь! Пусти-и-и!

Злодей скрючился и завизжал, как побитая собака. Полицейский следователь потащил его к двери, отдавая приказы на ходу:

Граммофон заберите. Накройте шинелью, чтоб ни одной капли дождя на пластинку не упало! Головой ответите! Да что же ты творишь, бестолочь?! Сними трубу, без нее же удобнее.

На пороге он обернулся, посмотрел прямо в глаза Мармеладову, но так ничего и не сказал. Чуть заметно кивнул и вышел, не попрощавшись.

Сыщик нисколько не смутился. Подвинул к себе поднос и начал чистить вареную картошку.

Вот так и сбываются мечты, пан Дульцкий. Вчера вы лишь грезили о приключениях, а сегодня помогли изловить убийцу.

Мастер схватил графин и начал пить прямо из горлышка, не замечая, что вода льется на недавно высушенный жилет.

Матерь Божья. Как же я испугался. Думал, этот изверг убьет вас, а после найдет и растерзает меня. А еще у меня сердце разрывается от жалости к этому химику и, особенно, к его несчастной вдове. Бедняжка. Такая молодая, красивая. А жизнь уже кончилась. Как вы все это выдерживаете, пан Мармеладов?!

Он натянул макинтош и нетвердой походкой направился к двери.

Нет, хватит с меня приключений. Лучше уж изо дня в день копаться в плевках насекомых, – уже на пороге спохватился. – А что там на улице? Все дождит?! Эх.

Дульцкий со вздохом нахлобучил на голову позолоченную трубу от граммофона, оставленную полицейскими, и добавил:

Но какая же все-таки kurwa этот Шаляпин!

1

Орден Святого Владимира первой степени.

Content

Люди гибнут за металл
Стасс Бабицкий

1

2

1