Наталья Павлищева

Леди Гамильтон и Адмирал Нельсон. Полжизни за любовь

Не родись красивой

Гийом осторожно выглянул из-за угла. Когда, наконец, эта чертова кукла выйдет от скупщика?! Ноябрьский ветер в Кале не слишком жалеет бездомных, Гийом окоченел, поджидая ту, которую столько выслеживал.

Старая Нинетта ворчала:

— Не трогай ее, она леди…

Леди! Скажет тоже! Разве леди ходят в чем попало и живут в полуподвале без окон? А назвать себя можно кем угодно, если эта толстая желтая старуха леди, то он, Гийом, лорд, не меньше. Или вообще король! Гийом захихикал, но тут же опомнился и спрятал лицо в рваный грязный рукав, вернее, то, что когда-то было рукавом. Глупая Нинетта всех англичанок считает леди…

От иронических размышлений Гийома отвлекло появление в двери дома женщины, одетой ненамного лучше, чем сам Гийом. Подол ее платья потрепан, а накидка едва держалась на плечах от ветхости. Наметанный взгляд бездомного сразу отметил красивый бархатный кошелек, который женщина старательно прижимала к животу. Ясно, старуха что-то получила у скупщика и в кошельке звонкие монеты. Это было именно то, ради чего Гийом столько мерз, поджидая свою жертву. И пусть Нинетта говорит что угодно, золотишко заткнет ей рот, а красивый, расшитый бисером кошелек добавит радости, потому что его тоже можно продать.

Эмма действительно получила деньги, но не несколько звонких монет, как полагал Гийом, а всего одну, скупщик тоже не глуп, он сразу понял, что женщина очень нуждается и торговаться не станет. И долго не проживет, вся желто-оранжевая, кашель с надрывом, до весны не дотянет. А камея была хороша… Но хитрый старик покачал головой:

— Кому я ее продам? Никому… выброшенные деньги.

Однако стоило Эмме выйти за дверь, как скупщик схватил большое увеличительное стекло:

— Прекрасно… прекрасно…

Он знал, кому предложит эту камею — мистеру Генри Кэдогану, этот англичанин знает толк в красивых безделушках…

— Нэнси! Принеси мой плащ!

Скупщик торопился скорей показать удачную находку Кэдогану.

Женщина торопливо шлепала полуразвалившимися башмаками по лужам, в которые превращался падающий второй день снег, не замечая ни промокших ног, ни пронизывающего ветра. У нее есть деньги на то, чтобы купить еду на целых два дня! Мысль о том, что будет делать на третий, старательно отгоняла.

Жизнь давно приучила ее не задумываться дальше нынешнего вечера, хотя надо бы, потому что есть еще Горация. Не размышлять о будущем дочери не могла даже Эмма.

Она так задумалась о девочке, что едва не налетела на вынырнувшего откуда-то оборванного человека.

— Леди, — насмешливо поклонился Гийом, — дайте нищему на пропитание.

Женщина прижала кошелек к груди, беспомощно оглядываясь. На улице никого, но если бы и были, кто станет вмешиваться в спор двух оборванцев?

— У меня нет денег…

— Ну что вы… Разве у такой леди может не быть нескольких красивых монет?

Гийом вдруг с неожиданной для него прытью метнулся к Эмме, вырвал кошелек и бросился прочь по улице. Он сильно хромал, и не будь женщина такой слабой, легко догнала бы грабителя, но Эмма только растерянно смотрела ему вслед. А потом плюхнулась прямо в снег и заплакала. Больше нести скупщику нечего, значит, им с дочерью оставалось только умереть от голода.

Вышедший из дома скупщик увидел и женщину в грязном снегу, и поспешно ковылявшего прочь оборванца. Он все понял, но ни догонять Гийома, ни подходить к Эмме не стал, напротив, свернул в противоположную сторону, не желая задерживаться из-за неприятного происшествия. Правда, пришлось сделать немалый крюк, чтобы добраться до дома Генри Кэдогана до темноты. Ему вовсе не хотелось тоже стать жертвой ограбления, возвращаясь от клиента обратно.

Горация прислушалась. Эмма, которую она называла матерью, после вчерашнего похода куда-то лежала молча. Ее хриплое дыхание перебивалось только надрывным кашлем. Девочка не спрашивала, куда ходила женщина, знала, что не ответит. Эмма никогда ничего не рассказывала Горации.

В комнате темно, крошечная полоска с мутным стеклом высоко вверху не могла пропустить много света, даже если бы на улице был яркий солнечный день, но осень выдалась пасмурной и очень холодной. Снег выпал рано, вернее, он летел с неба и превращался в жидкую ледяную кашу под ногами, в которой легко промокали и более крепкие, чем были у них, башмаки.

Еды дома никакой, в лавке даже из жалости больше в долг не давали. Если жалеть всех нищих в Лондоне, можно и самому стать таким.

Девочка куталась в тряпье, пытаясь согреться, у них не было не только еды, но и денег на уголь, чтобы растопить маленькую печурку. В комнате немного теплее, чем на улице, просто не дует ветер, но здесь холод промозглый, забирающийся под одежду постепенно, проникающий в саму душу. Эмма долго не протянет, это видно с первого взгляда, что будет с девочкой?

Стук в дверь заставил обеих вздрогнуть, Горацию просто от неожиданности, а Эмму от ужаса: кредиторы?!

За дверью стоял молодой человек:

— Леди Эмма Гамильтон?

Она обреченно кивнула. Ее разыскали, значит, снова упекут в тюрьму за долги, и Горацию ждет сиротский приют или что похуже. Хотя, может, сиротский приют и не так плох, там, по крайней мере, будет еда и не будет так холодно. А еще не будет рядом умирающей от цирроза печени, опустившейся женщины.

— Я Генри Кэдоган… Боюсь, мое имя вам ни о чем не говорит… Узнав, что… — он на мгновение запнулся на слове, но нашел в себе силы выговорить, — что жена адмирала Нельсона и его дочь находятся в столь плачевном состоянии, я хотел бы… Вот. — Он буквально ткнул в руки Эмме конверт и поспешно ретировался. В крошечной комнатке стоял такой запах разлагающегося, давно не мытого тела, запах нищеты, что оставаться не хотелось ни одного лишнего мгновения.

Когда за странным посетителем закрылась дверь, Эмма сообразила заглянуть в конверт. Там лежали семьдесят пять фунтов стерлингов — немыслимая для них с Горацией сумма, которая позволит отправиться в Италию, туда, где тепло, где Эмма перестанет кашлять и выздоровеет… А, еще в конверте та самая камея, которую Эмма так неудачно продала вчера.

Генри Кэдоган не стал говорить, что, увидев в руках скупщика камею, парную той, что имелась у него самого, заставил рассказать о женщине, принесшей ценную вещь. Господин Дами на улице Франсез подтвердил, что у него снимает чуланчик Эмма Гамильтон с дочерью.

И все же Эмме Гамильтон не суждено было отправиться в Италию, туда, где солнце и тепло…

Эмма Лайон

Девочка была красива, божественно красива, это признавали все. К тому же Эмили рано оформилась и в четырнадцать выглядела на все семнадцать. Крепкая высокая грудь, плечи, ноги… но самое привлекательное — лицо. Большие голубые, в сумраке становившиеся фиалковыми глаза, совершенной формы носик и алые, безумно привлекательные губки. Нежная кожа (ей удалось не подхватить оспу, испоганившую большинство лиц в деревне), стройная фигурка… недостаток один — скошенный маленький подбородок, но он бросался в глаза только в профиль, а стоило Эмили вскинуть изумительной красоты глаза, как забывалось не только о подбородке, но и том, куда шел!

На нее заглядывались все — от парней, у которых кровь играла в венах, до стариков, восхищенно цокавших языками, мол, даже в наши годы таких красавиц не было. А ведь известно, что раньше все были моложе и красивей, даже женщины, которые почему-то быстро превратились в старух.

Мать Эмили Мэри Лайон видела повышенный интерес местного мужского населения к дочери и понимала, что это добром не кончится. Конечно, можно было бы просто выдать ее пораньше замуж, но Мэри вовсе не желала дочери повторения собственной судьбы. Мэри Кидд была красива, конечно, не как дочь, но все же. Ее тоже постарались выдать замуж, хотя и не так рано, за кузнеца из Несса Генри Лайона.

Генри был добрым малым, и у Лайонов родились бы еще красивые дети, но Генри вдруг умер, оставив молодую жену с крошечной дочерью на руках. Несс — деревушка еще более бедная и затерянная, чем Хаварден, где родилась сама Мэри. Женщине с ребенком делать там совершенно нечего, разве что погибать, потому Мэри вернулась домой.

Мать приняла ее спокойно, потому что Мэри работы не боялась, и руки у нее хорошие.

Но прошли годы, и Мэри решила, что дочь не повторит ее судьбу. Случайно встретившаяся на ярмарке в воскресный день (туда отпускали два раза в год) бывшая подруга, сумевшая выбраться в Лондон, рассказала, что там можно устроиться прислугой в приличный дом.

— Но как узнать, какой дом приличный?

— Я тебе сейчас запишу адрес, я знаю, там хорошие люди, они возьмут тебя…

— Я не умею читать.

— Совсем?

— Подожди, Анна, дочь умеет, она прочтет. Только пиши четко, чтобы разобрала.

Сара Кидд была страшно недовольна тем, что дочь собирается уезжать. Да еще и прихватив с собой Эмили.

— Сама езжай, а девчонку пока оставь! Устроишься, тогда и приедешь за ней.

Легко сказать — приедешь, а вдруг это долг бyдет невозможно, хозяева могут не отпустить. Нет, она возьмет Эмили с собой, к тому же девочка грамотная, кто иначе прочтет адрес на бумажке?

Но матери Мэри возразила иначе:

— Пока я устроюсь, ее тут обрюхатить успеют.

— А я на что?!

Сара Кидд и впрямь никого и ничего не боялась. По деревне ходил слух, что однажды, когда она привычно развозила уголь на своей тележке, запряженной едва живым осликом, какие-то бродяги решили отобрать у женщины те немногие монеты, что удалось заработать за день. Сара не испугалась, она так отходила нападавших кнутом, что незадачливые грабители задали стрекача.

— Не уследишь, — поморщилась Мэри, укладывая в суму скромные пожитки.

В Лондоне их с распростертыми объятьями никто не ждал, желающих работать прислугой и без того немало, но все-таки удалось пристроиться у доктора Бадда, адрес которого записала на клочке бумаги Анна. Доктору не были нужны еще две служанки, он откровенно сказал об этом, но пока приютил мать с дочерью, не оставаться же им на улице.

Мэри быстро нашла место няньки в доме Кэдоганов, а вот брать туда симпатичную (излишне симпатичную) Эмили миссис Кэдоган не стала, помня интерес собственного мужа к красивым девушкам. Правда, она отвела Эмили в ювелирный магазин, в котором работала ее приятельница.

Убедившись, что девушка красива, неглупа и честна, ее взяли, поручив встречать входящих посетителей.

Теперь ее звали «по-взрослому» — Эммой. Никому не приходило в голову, что Эмма совсем юна, ей едва исполнилось пятнадцать. Зато красота юной девушки привлекла внимание. Помимо простой обязанности улыбаться посетителям она вскоре уже демонстрировала выбранные украшения.

Эмма поняла, что значат слова «умирать от жажды посреди воды». И не потому, что вода была соленой, просто она предназначалась не для Эммы, какой бы красивой девушка ни была.

На ее высокой нежной шейке бриллиантовые колье смотрелись куда лучше, чем на тех шеях, часто толстых, коротких или тощих морщинистых, для которых колье покупали. Ее пальчики нижней и изящней, ее запястье уже, а ушки совершенней, но бриллианты и золото покупали не для нее. Не всегда приходившие в магазин в сопровождении элегантных мужчин еще более элегантные дамы в шуршащих шелках и пахнущие изысканными духами были некрасивы или толсты, напротив, большинство имели очаровательную внешность.

Приглядываясь, Эмма поняла, что секрет заключался в ухоженности, в великолепной прическе, отлично скроенном платье, тугом корсете, умении улыбнуться, сделать красивый жест, держать осанку…

Ах, ей не нужен корсет, талия и без него тонка, а спина прямая, но при этом Эмма гибкая, как виноградная лоза, и движения легко схватывает… А, вкус у нее вообще лучше, чем у некоторых аристократок!

Неужели не наступит день, когда ей, а не другим будут дарить такие красивые колье и диадемы?

Но пока этот день не пришел, нужно учиться! Чему? Это другие девушки, работающие в магазине, по вечерам вели тихие беседы меж собой о неприметном будущем, в котором самая высокая планка — замужество за лавочником и трое детей. Эмме почему-то казалось, что она обязательно попадет в тот прекрасный мир богатых и образованных людей, с которым соприкоснулась в ювелирном салоне.

Попала, но только не так, как хотелось бы.

В магазине Эмму заметила большая любительница украшений, весьма известная в Лондоне особа — мисс Келли, которая сама себя называла аббатисой. Эта дама полусвета наняла Эмму в качестве горничной, но использовала как компаньонку.

Неужели Мэри не понимала, чем занимается ее юная красавица-дочь и за что получает немалые, а для Хавардена и вовсе безумные деньги? Едва ли, не для того Мэри привезла красавицу в Лондон, чтобы та работала на фабрике или няней даже у добрых хозяев. Конечно, сознавала, но почему-то считала, что красота Эммы защитит ее от любых невзгод.

Однажды на улице к девушке подошел несколько экстравагантный тип и, представившись доктором Джеймсом Грэмом, пригласил в свой «Храм Здоровья». На неискушенную Эмму произвело неизгладимое впечатление и перечисление научных достижений «доктора», и его «Храм», где у входа стояли два лакея огромного роста, и таинство, совершавшееся внутри.

Посетители являлись инкогнито — дамы под глубокими вуалями, мужчины в масках, лекции апологета грязевых ванн и чистого секса слушались в огромном зале, сначала ярко освещенном, потом постепенно погружавшемся в полутьму. Разгоряченные рассказами о сверхвозможностях его чудесной установки, которая якобы продлевала жизнь и позволяла зачать ребенка, который не будет знать болезней, жаждущие жить подольше и иметь здоровое потомство платили по пятьдесят фунтов (огромные деньги!) и отправлялись на чудесное ложе.

— Но у меня нет пятидесяти фунтов… И мне не нужен ребенок…

— Я приглашаю вас работать. Вы должны изображать богиню Здоровья…

Она изображала, обнаженная под накинутой легкой вуалью принимала различные позы, которые ей подсказал «доктор». Нет, это были достаточно целомудренные позы, нечто похожее на античные скульптуры. Очень скоро Эмма стала главной достопримечательностью странного заведения.

Слава о девушке с божественной фигурой, сложенной по всем канонам, к тому же столь гибкой, изящной, быстро разлетелась среди художников и ценителей женской красоты. Там ее заметил и Джордж Ромни, чьи портреты ценились наравне с портретами Томаса Гейнсборо. Великий живописец обомлел, он повидал многих натурщиц, но столь совершенного тела еще не встречал. Конечно, она должна позировать!

Услышав о таком предложении, Эмма категорически отказалась:

— Я не шлюха, чтобы выставлять свое тело напоказ!

— А что ты делаешь в «Храме»?

— Во-первых, посетители меня не видят, а только ощущают мое присутствие, а во-вторых, я под покрывалом.

Ромни схватился за голову:

— Кто задурил тебе голову такими речами?! Кто сказал, что тебя не видят?! Все всё видят, и под покрывалом тоже. Твой «доктор», конечно, постарался, чтобы не было видно лицо, но тело, поверь, видно всем.

Эмма пришла в ужас:

— Так посетителям видно, что я под покрывалом голая?!

Ромни вовсе не желал скандала с Грэмом, потому быстро перевел разговор на тему позирования:

— Я не намерен рисовать тебя обнаженной. Твое лицо привлекает меня куда больше. И плачу хорошо.

— А че надо делать-то?

— Откуда ты, прелестное дитя? Где так разговаривают?

— У нас в деревне.

— Ясно. Тем более не стоит показывать себя в этом «Храме», воспользуются. Если уже не воспользовались, — пробормотал художник.

Эмма стала позировать Ромни, но это продолжалось недолго, потому что и впрямь воспользовались, слишком красива девушка, слишком она беззащитна. Мэри боялась, что за внучкой не углядит бабушка Сара, но не углядела сама.

Джон Уиллет Пейн был хорош, к тому же он приятель принца, что помимо броской морской формы добавляло прелести. Эмма поддалась нажиму…

Но Пейн моряк, а потому долго на суше находиться не собирался. И «Храм» прикрыли… Эмма осталась без работы. Ей бы обратиться за помощью к Ромни, но девушка испугалась, что тот заставит позировать обнаженной. Эмма помнила, как однажды застала такую картину.

В мастерской художника, на тахте, выставленной на подиум и покрытой красной тканью, лежала совершенно обнаженная красивая молодая женщина. Ее поза была неудобна, но женщина не двигалась, только глаза скосила на вошедшую Эмму. Помимо Ромни в мастерской находились еще двое, они обсуждали, стоит ли модели повернуться несколько иначе или хорошо так. Решили, что стоит, чуть повернули, покивали головами и, наконец, заметили саму Эмму.

— А вот и еще одно прелестное дитя!

Ромни остановил:

— Нет, нет, мисс Эмма не позирует. Она моя ученица.

— А жаль, — окидывая девушку цепким, оценивающим взглядом, вздохнул тот, что потолще.

Эмма почувствовала себя дурно, извинилась перед Ромни и бросилась прочь. Вслед несся хохот;

— Напугал мою красавицу!

Женщина на тахте по-прежнему лежала в нелепой позе.

Эмма вернулась к художнику позже, ей были нужны деньги, а тот платил и впрямь щедро, Джордж, как мог, успокоил ее, объясняя, что никогда не заставляет позировать обнаженной, если модель не хочет сама.

— А что, многие хотят?

— Да. Кому-то нужны деньги, позирование без одежды стоит дороже, кому-то просто нравится…

И все равно Эмма боялась идти к Ромни, вдруг, соблазненная деньгами, и она согласится вот так лежать, пока мужчины разглядывают и обсуждают, стоит ли повернуться, чтобы грудь было видно лучше?

Нашлось кому пожалеть, она очень вовремя попала на глаза бывшему посетителю «аббатства» мисс Келли сэру Гарри Федерстонхо. Гарри был молод, недурен собой и сорил деньгами. Он давно приметил красивую горничную мисс Келли. Никому и в голову не приходило, что девушку не обучили искусству любви, потому отказ Эммы стать любовницей Гарри воспринял как набивание себе цены.

— Хорошо, пойдем просто погуляем. Ты любишь шампанское?

Откуда она могла знать, любит или нет, если не пробовала? Но Эмма слышала о таком напитке и слышала, как его хвалили многие, а потому храбро кивнула:

— Очень!

— Тогда не будем терять время…

После шампанского, которого Эмма выпила много (Гарри все подливал и подливал в ее фужер), девушка позволила уговорить себя посмотреть, как живет молодой человек. Они стали любовниками, но на Гарри произвела сильное впечатление красота обнаженной Эммы, он решил, что ограничиваться одним сеансом после шампанского глупо. Встречи продолжились.

Однако Эмме нужна работа, надо на что-то жить. Одним шампанским сыта не будешь. Гарри сделал крутые глаза:

— Дорогая, неужели я не смогу содержать тебя?

Эмма и в этот раз позволила себя уговорить, тем

более Гарри сразу понял, чем ее можно взять — обещанием жениться.

— У моего отца небольшой симпатичный домик в деревне. Мы могли бы летом пожить там, а осенью серьезно поднажмем на моих родителей.

Пасмурно, сыро… Не всегда Лондон балует своих жителей хорошей погодой даже летом.

Гарри протянул руку, помогая ей сесть в большую берлину — дорожную карету.

— А эта? — Эмма кивнула на вторую карету, кучер которой откровенно зевал, даже не прикрывая рот. Пасмурное утро на всех нагоняло тоску и сон.

— В ней багаж.

В таком случае багажа было немыслимо много, ведь и к их карете тоже привязаны два огромных сундука. Гарри пожал плечами:

— Но ведь надо в чем-то ходить… книги… и прочая мелочь…

Почему-то именно замечание о книгах примирило Эмму с происходящим. Еще час назад она откровенно сомневалась, стоило ли принимать предложение Гарри Федерстонхо и ехать с ним в Верхний Парк — имение в Суссексе.

Содержанка? Пока да, но ведь Гарри преподнес ей нотариально заверенное обязательство жениться, как только и он, и она достигнут совершеннолетия. Гарри пока полностью подчинен родителям, это означало, что без их согласия сын не имел права жениться и ничего подписывать. Вернее, подписывать мог, только эта подпись ничего не значила без согласия опять-таки родителей.

Но разве Эмили знала об этом? Нет, она ни в коем случае ни о чем не должна догадываться, пусть думает, что баронет Федерстонхо намерен жениться на безродной девчонке, позирующей голышом у Ромни. Ромни живописец гениальный, сама девушка невероятно красива и божественно сложена, но она простолюдинка, и родители Гарри никогда не дали бы согласия на его брак с той, чье тело выставлено напоказ на картинах в галерее. Разве это мыслимо — ткнув пальцем в картину, заявить:

— Это супруга сэра Гарри Федерстонхо?!

Гарри и не думал просить у родителей разрешения на брак. А обязательство… оно недействительно без подписи отца.

О том, что будет потом, Гарри не задумывался. Ему очень хотелось заполучить красотку в свое имение и какое-то время пользоваться ее прелестями, последствия его не пугали. Девчонка будет довольна и тем, что получит за год, а потом ее можно выдать замуж за кого-нибудь из местных лавочников или кузнецов (она ведь дочь кузнеца, кажется?). Нет, о будущем Эммы, как и своем собственном у Гарри голова не болела.

Девушку впечатлило написанное пафосным языком обещание и подпись нотариуса. Откуда ей знать, что само обещание не стоит даже той бумаги, на которой выведено витиеватым почерком нанятого переписчика, а подпись поставлена им же. Могла ли потрясенная Эмили интересоваться, что это за нотариус и вообще, существует ли такой? Нет, она поверила.

— Гарри, а твоя мать не будет против нашей женитьбы?

Вопрос задан в сотый раз, но в сотый раз Гарри спокойно объяснил:

— Эмма, миссис Федерстонхо сейчас вообще против моей женитьбы, но так все матери. Но все изменится, когда она поймет, как сильно мы любим друг друга. Ты ведь любишь меня?

— О, да! Гарри, я тебя обожаю!

— Иди ко мне, детка…

Поцелуи закрывали прелестный алый ротик, и вопросы прекращались. Гарри знал, чем отвлечь девушку.

Природа, казалось, радовалась тому, что Эмили покинула сырой, неприветливый Лондон — в Суссексе ярко светило солнце. Но девушке не до солнца и синего неба, она обомлела, увидев «скромный деревенский домик», как называл An-Парк Гарри.

Перед их каретой привратник поспешно распахнул огромные кованые ворота. У Эмили перехватило горло, показалось, что она вступила в сказку. Шестнадцатилетняя деревенская девчонка, ну пусть далеко не девчонка, но не видевшая в жизни ничего, кроме посетителей ювелирного магазина, попала во дворец!

Позже она поняла, что An-Парк вовсе не дворец, хотя и построен знаменитым архитектором Уорреном, это действительно загородный дом богатой семьи.

— Вот здесь я буду жить?..

Она прошептала, словно боясь громким голосом спугнуть видение. Гарри заметно смутился, подавая ей руку:

— Пойдем, я покажу тебе дом и представлю слуг…

Ей бы насторожиться, но разве могла Эмили тогда анализировать поведение своего жениха (да, она считала Гарри именно таковым), если перед ней продолжали разворачиваться сказочные картины? Дом, который показался ей сказочным дворцом, — он был огромным и роскошно обставленным, всюду позолота, изысканная мебель, солнце в огромных окнах… А, еще слуги в ливреях, почтительно склоняющие головы при их приближении, горничные в фартучках, готовые выполнить любое распоряжение (давно ли она сама была горничной?).

— Гарри, это сказка!

— Я рад, что наш скромный домик тебе нравится. Приятно, правда?

— А где я буду жить, в каких комнатах? Мне хотелось бы поскорей разобрать вещи, вымыться и переодеться. После дороги все такое пыльное…

Баронет снова чуть смутился:

— Пока в гостевой.

Но Эмили очень понравилось это его смущение. Гарри великолепен, он смущался тем, что стеснялся поселить ее в своей спальне. Ах, как повезло встретить такого человека!

Жизнь в Ап-Парке действительно была сказочной, и царила в этой сказке Эмма. Шумные компании, собиравшиеся в имении, относились к ней как к будущей леди Федерстонхо, правда, не слишком почтительно. Но компании были веселыми, потому некоторая вольность между гостями прощалась.

— Эмма, ты должна многому научиться. Не брать с тарелки руками — это еще не все. Прекрати ругаться, словно кучер! И оставь свои деревенские словечки. Что это за «ага» и «намедни»? Ты же жила в Лондоне, даже кокни не говорят так.

Как они ни боролись, деревенское произношение оставалось, и крепкие слова слетали с губ при малейшем волнении. А такового хватало, ведь одним из главных занятий сэра Гарри была охота.

— А нельзя сесть прямо, как мужчины?

Гарри хохотал:

— Нет, Эмма, если ты сядешь так и откроешь свои ноги, охота будет сорвана, потому что даже загонщики забудут, зачем явились. Женщины для того и сидят в седле боком, чтобы не смущать и не привлекать мужчин.

— Вот черт! И кто это выдумал? Уши бы ему надрать. Будто мужчины не знают, что у женщин под платьем!

— Леди Эмма! Ты чертыхаешься, словно старый Джон.

— Но ведь меня никто, кроме тебя, не слышит?

— Отвыкай произносить ругательства вообще, потому что привычка — великая сила. Если ты хоть раз выругаешься при моей матери или важных гостях, путь в общество будет заказан.

— Я постараюсь…

— Кстати, о матери. Я хотел с тобой поговорить… Она намерена приехать на следующей неделе…

Эмма откровенно испугалась:

— Я не успею научиться ездить верхом до следующей недели и отвыкнуть ругаться тоже не успею.

— Я о том же. И вообще, мать не должна видеть тебя здесь… пока… Эмма, ты должна переехать в Розмари-коттедж, это совсем недалеко, у холма. Там очень уютно, и у тебя будет все, что нужно.

— А ты?

— А я пока поживу здесь. Пойми, мы не можем сейчас сердить моих родителей, это плохо закончится…

— Да, Гарри…

— Поедем, я покажу тебе коттедж.

Розмари-коттедж действительно был небольшим и уютным. Четверо слуг: горничная, кухарка, садовник и конюх, но зачем больше ей одной? Хорошенькие комнаты, их тоже четыре: спальня, кабинет и две гостиные. И все — таки у нее вырвалось:

— Я тебе надоела? Я научусь разговаривать правильно, Гарри…

— Что ты, дорогая, это пока, чтобы не дразнить гусей. Учись ездить верхом в дамском седле и разговаривать без ругани.

Первому она научилась очень быстро, настолько, что приводила в восторг всех. Эмма была бесстрашна, ловка и всегда весела. В конце концов, чего бояться, ничего страшного, что ее поселили в коттедже, все равно большую часть времени она проводила в Ап-Парке, веселясь вместе со всеми, ее красотой восхищались, ее пение объявляли божественным, ее смелостью и дерзостью восторгались, ее выходкам смеялись…

Эмме казалось, что к ней относятся, как к будущей леди Федерстонхо, она не замечала насмешливых взглядов приятелей Гарри. Бурное веселье, аплодисменты, восторженные возгласы… Откуда ей знать, что вот эта красавица вовсе не супруга сэра Энтони, а его любовница, с которой в Лондоне Энтони предпочитает не появляться, чтобы не компрометировать себя. А вот эта леди вовсе не леди и не дочь банкира, за которую себя выдает…

В Ап-Парк не рисковали привозить своих жен и невест, там бывали любовницы, даже если это леди и чьи-то жены или невесты. Приятелям сэра Гарри очень понравилось в Ап-Парке при новой хозяйке, он действительно быстро стал приятным и веселым местом, где можно укрыться от света, но не порвать с ним. Чужие жены или невесты с чужими мужьями и женихами, главное, не перепутать и не столкнуться со своими собственными. Охота, ежевечерние пирушки, пение, излишне вольное поведение хозяйки — потрясающей красавицы, привычки которой далеки от светских…

Лето пролетело быстро и весело.

Погода в сентябре лучше, чем летняя, уже свежо, но еще не холодно, и выпадают деньки настолько теплые, что кажется, будто лето только начинается, а не вчера закончилось. И охотиться осенью лучше, чем весной…

Гостей в Ап-Парке прибавилось.

— Позвольте представиться — Чарльз Гревилл. Я приятель вашего Гарри, поэтому так запросто. Гарри, конечно, бездельник, но вынужден признать, что в женской красоте весьма разборчив. Откуда вы, Эмма?

Чарльз хорош, он куда симпатичней Гарри, немного старше, самостоятельный и весьма высокого происхождения.

Они разговорились и беседовали еще не раз. С тоской поглядывая, как Гарри болтает с другими, словно ее и нет в гостиной, видя, как он целует пальчики гостьям, Эмма постепенно начала сознавать, что никогда не станет настоящей хозяйкой Ап-Парка. Получив свое и насладившись ее дивным телом, Гарри начал смотреть на других. Так всегда бывает: стоит человеку получить то, о чем он мечтал, чего добивался, и это становится не очень нужным.

— Чем он вас взял, неужели обещанием жениться?

Эмма гордо вскинула головку:

— Да, он даже написал обязательство сделать это, как только я и Гарри станем совершеннолетними.

— Кто написал, Гарри? Но он не имеет права подписывать никакие бумаги, его подпись без подписи сэра Мэтью Федерстонхо недействительна. Что вас ждет дальше?

Эмма едва не заплакала, она уже понимала, что ничего хорошего.

Осенью скрывать свое положение стало уже невозможно.

— Гарри… мне нужно кое-что сказать тебе…

В последние недели они не спали вместе, он просто позволял Эмме увеселять гостей и проигрывать большие суммы. Эмма легко пристрастилась к игре, а деньги для нее никогда не были ценностью, тем более чужие. Долги росли, как снежный ком, чтобы расплатиться с теми, что не могли ждать, Гарри занимал и занимал, с ужасом ожидая минуты, когда будут предъявлены основные огромные векселя. Спасти его могли только родители, но признаться отцу, что он потратил безумные средства на содержание шлюхи из «Храма здоровья», немыслимо.

— У меня нет денег, Эмма…

— Я не о деньгах. Я беременна, Гарри…

— Что?! Сколько?

— Месяцев? Пятый. Ты просто давно не прикасался ко мне, потому не замечал.

Он лихорадочно соображал:

— Ты приехала сюда беременной и ничего мне не сказала?!

Эмма поняла вопрос, он означал, что Гарри сомневается в своем отцовстве. Они спали вместе и в Лондоне, но кто мог поручиться, что она не делала этого с кем-то другим? Никто, доказать будет невозможно, и настаивать Эмма не вправе.

— Что делать?

— Ты обманула меня? Решила сказать, когда будет поздно, чтобы я не передумал жениться?

Очень горькие и справедливые слова, скажи она о своей беременности сразу, возможно, Гарри повел бы себя иначе. Акак? Отказался сразу или, наоборот, объявил о будущем отцовстве родителям? Может, тогда они согласились бы на их брак? Атеперь? Теперь не верит и сам Гарри, вернее, не доверяет.

— Я не обманывала тебя. Ребенок твой.

Его глаза сверкнули насмешкой:

— А мог бы быть не моим?

Он старался не смотреть в глаза, катастрофа близилась, словно горная лавина, и спрятаться не удастся. Денег просто не было, в долг больше никто не давал, вот-вот начнут наседать кредиторы. А тут еще эта… со своим ребенком…

Не все соседи бывали в Ап-Парке, и даже не все родственники. Дядя Гарри, преподобный Ульрик, настоятель церкви в деревне неподалеку, визитами племянника не баловал.

Сам Гарри проживал каждый день, как последний, он тратил безумные деньги на лошадей, пирушки, проигрывал в карты сам и позволял делать это Эмме, покупал ей драгоценности, сорил деньгами налево и направо, стараясь не думать о приближавшемся конце. Как долго такое могло продолжаться? Конечно, недолго. Пришло время расплаты…

Из Лондона примчался слуга с запиской от матери. Леди Федерстонхо сообщала, что намерена приехать на пару дней, и просила на это время выставить прочь всех гостей и привести дом в порядок.

Гарри усмехнулся:

— А вот это конец…

Разговор с матерью и впрямь был резким и коротким.

— Нам с отцом известны твои похождения последних месяцев. Этому безобразию нужно немедленно положить конец! Привезти в наше имение женщину, которая позировала Ромни голышом, выставляла себя напоказ в каком-то балагане, и объявить ее будущей леди Федерстонхо?! Кто позволит тебе так унижать нашу фамилию?! Кто позволит приводить в дом шлюху, подобранную на улице, как свою жену?! Нет, Гарри, ты можешь жениться на ней, но при этом придется покинуть и этот дом, и тот, что в Лондоне. О содержании я уже не говорю. Мне с трудом удалось предотвратить приезд сюда сэра Мэтью, он вышвырнул бы и твою шлюху, и тебя самого.

Гарри понял, что родители не просто сердиты, они в немыслимом гневе. Действительно, хорошо, что приехала мать, а не отец.

— Ты немедленно порвешь всякую связь с этой падшей женщиной, как бы красива она ни была и как бы далеко ни зашли ваши отношения. Если ей нужны деньги, дай немного.

— Она не возьмет…

— Гарри, она обманывает тебя даже сейчас. Несколько дней назад мы видели ее в Лондоне с Чарльзом Гревиллом. Ворковали, как голубки.

Гарри смотрел на мать, то покрываясь краснымипятнами, то бледнея. Его меньше всего волновали отношения Эммы и Чарльза, куда больше — оплатят ли родители его громадные долги, сделанные за время кутежей в Ап-Парке. Главное — он не знал, как сказать об этом. Мать поняла сама, видно, они уже все знали:

— Твои долги будут оплачены только тогда, когда мы узнаем, что этой шлюхи больше нет рядом с тобой. Впредь ты будешь получать деньги только на карманные расходы, все остальное купит управляющий. Уедешь в Шотландию к кузине Анне. И постарайся некоторое время не появляться в Лондоне, чтобы на тебя не показывали пальцем. Мы с отцом ждем твоего решения.

Мать не стала даже оставаться на ночь, обошла дом, морщась, как от вида помойки, хотя слуги все вымыли и вычистили, распорядилась увезти всю мебель для продажи:

— Невозможно садиться на то, где сидели шлюхи!

За мебелью последовали посуда и еще многие вещи. Леди Федерстонхо демонстрировала презрение и гадливость, да такие, что хоть дом перестраивай. Она так и сказала сыну у кареты:

— Гарри, не вынуждай нас продавать дом, мы с отцом им дорожили.

Управляющему был сделан серьезный выговор и наказ:

— Ни под каким предлогом не пускать в Ап-Парк эту шлюху! Если узнаю, что она здесь еще раз побывала, уволю.

— Мама, но я должен поговорить с Эммой…

Он не успел сказать, что женщина беременна, и потом хвалил себя за это. Мать поморщилась, словно испачкавшись в чем-то:

— Ее зовут Эммой? Фи! Так и тянет навозной вонью! Отправь Джона с фунтом стерлингов, с нее хватит.

Ho фунта у Гарри не было, у него вообще ничего больше не было. Мать не оставила и пенса, пришлось занимать у Джона.

Нет, он не отправил старого кучера к Эмме, пошел пешком сам, сжимая в руке несколько взятых в долг шиллингов.

— А как же ребенок?

— Эмма, это все, что у меня есть… — На раскрытой ладони Гарри лежали четыре шиллинга. — Это правда все, родители закрыли все мои счета, в долг никто не дает. Я не могу содержать тебя и ребенка, чьим бы он ни был.

Если бы не последние слова, Эмма бросилась бы ему на шею, стала уговаривать не оставлять их с будущим ребенком, умоляла бы… Но как это можно, если он сомневается в отцовстве?

Уже у двери Гарри вдруг вспомнил:

— Где ты была в прошлую среду?

— В Лондоне…

— Зачем?

— У меня там оставались кое-какие вещи.

— А с Гревиллом зачем встречалась?

Эмма ужаснулась, они с Чарльзом виделись совсем недолго, она жаловалась на явное охлаждение Гарри, Гревилл успокаивал, дал немного денег и подписанные конверты с марками, сказал:

— На всякий случай…

Вот этот случай пришел, деньги пригодятся, чтобы уехатьиз Розмари-коттеджа, только вот куда? А конверты, чтобы сообщить о своей беде Чарльзу. Только как сказать ему о своей беременности?

Глядя вслед уходящему любовнику, Эмма тихонько позвала горничную:

— Лиз, собери мои вещи…

— Мисс, можно я поеду с вами?

Лиз не стала говорить, что управляющий только что объявил, что все слуги Эммы больше у Федерстонхо не работают. Словно они виноваты, что были отправлены в Розмари-коттедж.

— У меня нет денег…

— Заплатите потом, когда будут.

Эмма залилась слезами. Когда эти деньги будут и откуда, если она беременна и даже не представляет, куда деваться?

Утром она все же решила попрощаться с Гарри, видно, надеясь разжалобить его своим несчастным видом. Понимая, что этого может не случиться, написала письмо, сложила лист вчетверо и спрятала за корсаж.

Вышедший навстречу управляющий был почти высокомерен, словно это не он совсем недавно улыбался заискивающе и норовил поймать взгляд ее голубых глаз.

— Мисс Эмма, сэра Гарри нет, и для вас больше не будет.

— Можно мне войти, я заберу кое-какие вещи?

— Если что-то осталось из ваших вещей, — он подчеркнул слово «ваших», явно намекая, что у нее нет ничего своего, — назовите адрес, мы переправим. Леди Федерстонхо распорядилась не пускать гостей в дом.

Эмма увидела, что из дома выносят мебель.

— Сэр Гарри уезжает?

— Нет, это увозят мебель.

— Куда?

— В доме приказано не оставлять ничего из того, чем пользовались в последние месяцы.

— Из-за меня?

— В том числе и из-за вас. Извините, мисс, мне нужно работать.

Эмма вспомнила:

— Передайте сэру Гарри письмо…

Глядя, как ловко и ничуть не смущаясь она залезла за корсаж и достала листок, Джеймс мысленно усмехнулся: хорошо, что не видит леди Федерстонхо, не то заставила бы и крыльцо дома, на котором стояла юная женщина, перестроить.

— Вот…

Она уходила по боковой дорожке в сторону Розмари-коттеджа несчастная, с опущенной головой…

Джеймс развернул лист. Неровным почерком, большими буквами, на редкость безграмотно Эмма сообщала Гарри, что уезжает к родным в Хаварден, где и будет рожать. Там ее будут знать, как Эмму Харт,

— О-хо…

Руки Джеймса медленно разорвали листок. Ни к чему сэру Гарри такая обуза, и без того натворил дел.

У Джеймса дочь примерно такого же возраста, конечно, не такая красивая, зато воспитана в строгости, Мари ни за что не позволила бы дочери жить с мужчиной и показывать свое тело кому-либо. А ведь у Эммы тоже есть мать, однажды он спрашивал молодую женщину об этом, куда же ее мать смотрела, когда девушка связывалась с Гарри?

Конечно, Эмма очень хороша, и голос у нее ангельский, вот и воспользовалась бы своими талантами, чтобы хорошо выйти замуж, а не связываться с баронетом. Джеймс, осуждал Эмму за стремление попасть не в свой круг, жажду получить то, что ей от рождения не доступно, не принадлежит. Конечно, хочется выбиться из деревенской тяжелой жизни, это не грех, но не в шлюхи же! Управляющий хорошо знал, каких женщин привозит молодой хозяин в имение. Родители всегда ругали его за это. Но обычно все обходилось парой разгульных дней, а тут несколько месяцев и слухи в Лондоне. Конечно, сэр Мэтью разозлился.

Еще немного поразмышляв на тему непотребного поведения молодого хозяина и его приятелей, Джеймс махнул рукой: никто не виноват, что эта юная шлюшка забеременела от беспутного сэра Гарри, пусть теперь сама выпутывается!

Приехала Эмма в Ап-Парк в карете, привратник открывал перед ней ворота, а слуги стояли навытяжку. Уезжала в скромной повозке, которую предложил, пожалев, местный викарий.

— Лиз, если ты отправишься со мной, то запомни: для всех я миссис Харт, никто не должен знать о Гарри и Ап-Парке. И о леди Федерстонхо тоже.

— Да, мисс.

— Миссис, Лиз. Я должна сказать своим родным, что вышла замуж за кого-то, иначе нам в Хавардене не жить.

Конечно, ни Сара Кидд, ни семейство Томасов, у которых Эмили до отъезда в Лондон работала нянькой, не должны даже заподозрить, что отец отказался от будущего ребенка. Бабушка Сара и миссис Томас были так добры к ней. Нужно придумать какую-то душещипательную историю о коротком, очень коротком замужестве, закончившемся приездом в деревню к родственникам.

Время поразмыслить у Эммы было, едва живая кляча тащила повозку со скоростью черепахи, но и на том спасибо.

Потом пришлось нанимать другую повозку, отправленный викарием глуповатый Томас не мог везти их в графство Флинтшир. Увидев единственную улицу Хавардена, Лиз явно пожалела, что увязалась с Эммой.

— Мисс… миссис Эмма, а мы скоро отсюда уедем?

— Я надеюсь, что очень скоро, но только после того, как родится ребенок.

Покосившись на Эмму, Лиз вздохнула, это «скоро» грозило затянуться на несколько месяцев, значит, придется мерзнуть в этой дыре… Она уже мысленно прикидывала, хватит ли денег, чтобы самой выбраться из страшного захолустья графства Флинтшир. Похоже, бедность здесь поселилась одновременно с жителями, а попадать в ее сети Лиз не хотелось совсем.

— Миссис Торн, не могли бы вы позволить мне выдернуть пару перьев из хвоста вашего гуся?

Фанни Торн, безобразно толстая рябая женщина, долго таращилась на Эмму, и непонятно, что поразило ее больше — отменно вежливое обращение Эмили или ее странная просьба. И то и другое для деревни немыслимо.

— У гуся?

— Да, мне нужно гусиное перо, чтобы написать письмо родственникам мужа, возможно, они что-то узнали о его судьбе.

— А… Выдергивай! Я подержу, а ты дергай!

У Томасов Эмма раздобыла бумагу и села за письмо. Гарри должен знать, где она! Возможно, он опомнился и ищет их с будущим сыном (или дочкой?), но он понятия не имеет о Хавардене. Нужно срочно известить. Эмма помнила, что написала Гарри в последний день, но не была уверена, что Джеймс передал письмо.

Немного подумав, она достала подписанный Гревиллом конверт и написала ему тоже. Осторожно спрашивала о Гарри, сообщала, где находится. В конверты Гревилла были вложены и листы бумаги, раздобыть которые в деревне не так-то просто, как и конверты.

Грамотностью Эмма никогда не отличалась, хотя читала немало и с удовольствием. Но, как и все остальное, правила правописания проходили мимо ее сознания, словно чириканье воробьев у лужи. Она проглатывала слова в книгах, нимало не задумываясь, как они написаны, а потому сама писала с дикими ошибками, не признавая никаких знаков препинания, выделяя большими буквами не только начало фразы, не только важное, по ее мнению, слово, но и важную букву в слове, если считала, что так звучать будет лучше. Читать написанное Эммой — занятие не из легких.

«Я прям в отчаиньи…От Г нет не слова. Что мине делат, что делат? Я сем писем писала, а атвета нет… Ради Бога, дарагой Гревел сразу как палучиш это пис мо ответь и скажи только, что мине делать пряма скажи… Я ведь прастая девушка в биде… правда в биде… Ответь, что са мной будит».

Видимо, представляя уровень грамотности красотки, Гревилл и дал ей уже подписанные конверты. Иначе письма могли просто не дойти, ведь даже его имя — Гревилл — Эмма писала с ошибкой, искренне удивляясь, к чему писать не так, как слышишь.

— Я же говорю «тибе», почему писать нужно «тебе»?

— А ты говори правильно. «Тибе» — это по-деревенски, — учил еще Гарри Федерстонхо. Но Гарри меньше всего занимала грамотность любовницы, тем более он понимал, что это ненадолго.

Дни шли за днями, Сара Кидд не могла понять, к чему тащить с собой в деревню еще и служанку, если Эмма твердит, что у нее ни пенса? И что это за родственники мужа, которые не интересуются, где Эмма и что с ней? Кидды чувствовали, что что-то здесь не так, но предпочитали делать вид, что верят внучке. Однако атмосфера в доме постепенно накалялась. Откровенная бедность на грани нищеты приводила в ужас и Лиз, и саму Эмму. Лиз уже открыто говорила, что Эмма заманила ее в деревню без возможности выбраться, что теперь нет денег даже на обратную дорогу… А, что будет, когда родится ребенок? Что Эмма намерена делать?

Эмма сама не знала. Несколько писем, отправленные Гарри, ответа не принесли. Зато написал Гревилл, он мягко упрекал в безрассудстве и зачем-то попросил копию ее свидетельства о рождении. Чувствуя себя счастливой только от того, что ее не забыли, Эмма отправила копию записи о крещении и слезное описание своего безденежья.

Она нимало не задумывалась, почему Гревилл должен ей помогать и где эти деньги возьмет. Если он знает, что она нуждается в помощи, то почему бы не помочь, ведь говорил, что готов сделать это в любую минуту жизни!

Гревилл действительно говорил, ему очень нравилась любовница приятеля. Чарльз прекрасно понимал, что Гарри завлек девушку обещаниями и попросту бросит, когда станет понятно, что выполнить эти обещания он не в состоянии. Так и получилось, только ко всем бедам Эммы добавилась еще ее беременность. Это была уже глупость — шестнадцатилетняя девушка с ребенком на руках. Конечно, Эмма выглядела старше своих лет, вполне сформировавшейся женщиной, и шестнадцать лет — это не двенадцать, но Гревилл понимал, что рождением ребенка она перечеркивала всю свою жизнь. Неужели такой красоте пропадать в деревне?

Чарльз раздваивался между желанием взять Эмму к себе и опасениями, что это ни к чему хорошему не приведет. Девушка безрассудна ровно настолько, насколько красива, она не задумывается над последствиями любых своих поступков, порхая по жизни так, словно все вокруг обязаны помогать ей только ради красивых голубых глаз и совершенства ее форм. Интересно, а не испортятся ли эти формы после рождения ребенка? Некоторые женщины после родов просто расплываются в ширину. Было бы обидно, ведь у Эммы и впрямь божественные формы.

От нее летели письма одно другого слезливей, Эмма намекала, какой была бы благодарной, принадлежи она Гревиллу. Письма невыносимо безграмотные, словно она и понятия не имела о правилах грамматики. Жаловалась, что не может найти Гарри, без конца напоминала об одиночестве и отсутствии всякой помощи, хотя жила у родных.

Гревилл понимал отчаянье Эммы, она уже привыкла к обеспеченной красивой жизни, привыкла к шампанскому, к породистым лошадям, ко всему, что мог дать ей Гарри в Ап-Парке. К хорошему привыкают быстро. После роскошного поместья и даже после Розмари-коттеджа деревенская лачуга приводила ее в ужас, а мысль о том, что в этом ужасе придется жить долгие годы, была невыносимой.

Эмма — точно изящная статуэтка или великолепная картина. Взять ее к себе значило не только получить удовольствие от обладания и созерцания, но и обрести устойчивую головную боль и непомерные траты. Ее никуда не выведешь, к тому же у красотки столь компрометирующие друзья в Лондоне, что дело может кончиться скандалом. И где вероятность, что, увидевшись с Гарри, она не вспомнит о своей страсти к Федерстонхо? Вытаскивать юную дурочку из деревни ради того, чтобы потом передать ее бывшему возлюбленному?

Нет, нет, нет! Она слишком опасна, способна скомпрометировать в любую минуту, бросившись на улице к какой-нибудь своей подруге времен работы в «Храме здоровья», и тогда каждый сможет ткнуть пальцем в Гревилла с насмешкой, что тот содержит пусть и красивую, но шлюху.

Чарльз Гревилл был, как и его дядя лорд Гамильтон, заядлым коллекционером, только лорд много богаче и коллекционировал больше предметы искусства, тогда как племянник увлекался еще и минералами. Упустить такую красивую девушку, как Эмма, для ценителя прекрасного настоящее преступление. Но и взять себе то, что нужно ежеминутно беречь, не имея возможности показать, — испытание не из легких.

Эмма безграмотна не только в письме, ее уэльский акцент в первой же фразе выдавал деревенщину, жаргон говорил о том, что она немало времени провела в лондонском низу, а привычка ругаться крепче кучеров или докеров вообще заставляла хвататься за голову. Это равносильно тому, чтобы купить копию Венеры и вдруг выяснить, что она кроет матом каждого проходящего мимо, либо красивого говорящего попугая, который, кроме отборных морских ругательств, не способен произносить ничего другого.

Девушка была хороша в Ап-Парке как забавное развлечение среди веселой компании, желавшей отдохнуть от правил поведения, приятых в приличном обществе. Родители Гарри правы, приводить такую в дом даже в виде служанки опасно.

И все же он решился.

Эмма всегда с надеждой открывала письма, приходившие от Гревилла. Чарльз писал ей умно, сдержанно, если ругал, то весьма мягко, скорее укорял за безалаберность поведения и призывал не повторять ошибок в будущем. Она ждала, что Гревилл сообщит о месте нахождения Гарри, но лондонский приятель все пенял и пенял, а до рождения ребенка оставалось совсем немного. Иногда хотелось со злости порвать письмо в клочья, но, сдерживаясь, Эмма просто сжигала его в печи под пристальным взором бабушки.

— Нет, им ничего не известно…

Однажды Сара Кидд не выдержала:

— Знаешь, дорогая, родишь ребенка и оставишь его здесь. Мы вырастим. А сама отправляйся искать своего мужа. Вижу, как ты маешься… Не место тебе в Хавардене.

Хотелось крикнуть, что и уехать не на что. Просить денег у бабушки она просто не могла, потому что знала — их нет.

Очередное письмо от Гревилла было несколько толще. Снова учит правильному поведению, будто она сама не знает, что рожать детей от любовников, которые тебя бросили, не слишком добропорядочно. Хотелось крикнуть: «Не учите, я и без вас все понимаю. Лучше помогите выбраться из этого деревенского болота».

Ныла и Лиз, которой поневоле приходилось выполнять грязную работу, чтобы хоть как-то жить.

Но письмо было необычным. Гревилл не просто учил, на сей раз он требовал, ставил условия: она должна отказаться от всех своих прошлых подруг и знакомых, при встрече никого не узнавать и не признавать. Тем более отказаться от Гарри, даже мысленно. Из прошлого взять с собой только мать, это святое. Избавиться даже от служанки, поскольку Лиз знает то, чего не следовало бы знать. Требовал подчинить свою жизнь ему полностью, за что обещал содержать будущего ребенка, ее и мать, причем содержать не роскошно, но достойно.

Даже если бы он просто помог вернуться в Лондон, Эмма с радостью откликнулась бы, потому что сидеть на шее у пожилых родственников, прекрасно понимая, как обременяешь их, тяжело. Эмму мало волновало, где берут средства те, кто оплачивал ее жизнь, но даже она понимала, что каждый лишний рот в Хавардене — серьезная проблема.

В Лондон полетел ответ с полнейшим согласием на все: отказ от прошлого, от попыток найти Гарри, обещание быть послушной во всем и ничего не требовать больше, чем дадут.

В письмо Гревилла вложены деньги — немного, но для Хавардена сумма немыслимая. Этого хватило, чтобы отправить Лиз обратно в An-Парк, оставить Киддам за свое проживание и самой добраться до Лондона. Лиз она просто объяснила, что мать прислала деньги, служанке этого хватило, у Лиз не было ни малейшего желания выяснять, где мать Эммы взяла средства и что значит ее радостное возбуждение. Горничная в тот же день отправилась обратно, торопясь, пока Эмма не передумала.

Сама Эмма тоже поспешила, несмотря на укоры бабушки, что ехать так далеко женщине на девятом месяце беременности не дело. Но юная женщина тоже боялась, что ее благодетель передумает.

У Гревилла дом в Лондоне и еще один, небольшой, в окрестностях города в квартале Эджуэр-Роу, в Падингтон-Грин. Именно туда привез свою подопечную Чарльз. В Эджуэр-Роу немного любопытных глаз и ушей, мала вероятность встретить кого-то из знакомых и испортить свою репутацию. Гревилл прекрасно понимал, что последует, если только станет известно, что он содержит Эмму, ее не успели забыть в качестве «богини здоровья», пойдут слухи и сплетни, а для карьеры мелкого чиновника адмиралтейства нет ничего хуже.

— Вот здесь ты будешь жить. Миссис Кэдоган скоро приедет?

Эмма окинула взглядом небольшой, но уютный домик. Даже если бы Гревилл забрал ее в подобие чулана, где она жила до переезда в Ап-Парк, девушка все равно была бы рада, это лучше, чем Хаварден.

Мать объявилась сразу, она, как и дочь, постаралась сделать вид, что забыла, что такое Хаварден, сменила фамилию, назвавшись миссис Кэдоган, что, по ее мнению, звучало куда аристократичней, чем Кидд или Лайон. Чарльзу было все равно, но он жестко потребовал соблюдения нескольких правил, прежде всего финансовых.

Содержание Гревилл обещал достаточное, но скромное.

— У меня нет средств ни на карету, ни на роскошные наряды, хотя, полагаю, они тебе не нужны. Никакой игры и никаких развлечений, которые ты знала раньше, все скромно и прилично. Встретив случайно кого-то из прежних знакомых, переходишь на другую сторону улицы или просто делаешь вид, что никогда не была знакома. Ты называешь себя Эммой Харт? Хорошо, пусть будет так.

Миссис Кэдоган, я понимаю, что вашу дочь в ее нынешнем состоянии мало занимают денежные вопросы, они ее не занимали и раньше, а потому обращаюсь к вам. Тридцать фунтов в год на личные расходы Эмме и сто фунтов на хозяйство. Этого немного, но, полагаю, больше, чем можно иметь в деревне. Содержание дома я оплачиваю отдельно. Двух служанок вам на двоих хватит.

Эмма не выдержала:

— Чарльз, почему на двоих, вы не будете жить с нами?

Он насмешливо покосился на ее большой живот:

— Во всяком случае, пока — нет. К тому же у меня много дел в Лондоне, не всегда удобно добираться без кареты в Эджуэр-Роуд. Советую записывать все траты, чтобы понимать, что вы не превысили бюджет, и прошу не тратить лишнего, лишнего у меня нет, и родителей, которые заплатили бы долги, как у Гарри, тоже. Если вы хотите жить под крышей этого дома, будьте разумны и экономны. Когда родится ребенок, подумаем, как поступить…

Конечно, Чарльзу вовсе не понравилась торопливость Эммы, он рассчитывал, что та родит в своей деревне и в Лондон вернется уже готовой к новой жизни, тащить сюда пузо неразумно. У Гревилла на Эмму были свои планы, помимо простого удовлетворения собственных потребностей (надоело пользоваться услугами проституток, к кому же это становилось все опасней), он планировал показать юную женщину своему приятелю-художнику Ромни, который обожал красивое женское тело и щедро платил натурщицам.

«Сдавая в аренду» Эмму, Гревилл рассчитывал воз вращать себе те средства, которые на нее тратил, а возможно, и немного зарабатывать. Здесь были два пути: просто получать от Ромни плату за позирование Эммыили самому заказывать картины с ней и продавать, Гревилл еще не решил, как лучше. Эмме предстояли роды, кто знает, как она будет выглядеть после? Пока ничто, кроме большого живота, не говорило о беременности юной женщины, она прекрасно переносила свое положение.

Гревилл зря переживал, родила Эмма легко и форму вернула тоже быстро. Это следящие за своим здоровьем бледные леди мучаются тошнотой и подолгу приходят в себя после родов, женщины с деревенской закваской, как у Эммы, легко носят плод и так же просто производят потомство, словно это их повседневное занятие.

Рожденную девочку назвали по имени матери Эммой Кэрью и по настоянию Гревилла отправили в Хаварден с приличной суммой на содержание в придачу. Сара Кидд не возражала, лучше правнучка с деньгами, чем вообще ничего, к тому же она была доброй женщиной.

Сама Эмма смотрела на Гревилла влюбленными глазами и подчинялась любым его требованиям. Как ни трудно, страшная транжира Эмма, у которой деньги утекали, как вода сквозь растопыренные пальцы, научилась не просто считать каждый шиллинг, но и записывать расходы.

Мать не могла нарадоваться, ведь они имели не просто крышу над головой, но и постоянные средства для существования, позволявшие пусть не шикарно, но весьма сносно жить. Могла ли дочь развозчицы угля и пастуха, жена кузнеца из глухой деревни когда- то надеяться, что у нее будут две служанки? Эмма не была столь восторженна, при всей своей безалаберности она прекрасно понимала, что может надоесть Гревиллу, как надоела Гарри. Положение содержанки не слишком надежно.

Но Эмме было всего семнадцать, и она имела слишком легкий, бездумный характер. Жизнь давно научила не заглядывать вперед дальше нынешнего дня. Три года назад они с матерью приехали в Лондон без пенса в кармане и с одной надеждой выбраться в люди. За это время юная женщина много что испытала: была горничной, работала в борделе у Келли, состояла в любовницах у приятеля принца, изображала богиню в «Храме здоровья», развлекалась в Ап-Парке с Гарри, снова испытала нищету деревни Хаварден и даже родила ребенка. Получив защиту от Гревилла, она, недолго думая, влюбилась в Чарльза, причем так, что не представляла себе жизни без него.

Пока это Чарльзу нравилось: девушка была покладистой, во всем подчинялась, что позволяло использовать ее в своих целях. Нет, Гревилл не Келли и не стал одалживать свою любовницу кому-то, но он решил, что пора вести Эмму к Ромни, однако сначала решил чуть облагородить. Ромни наплевать, какое количество ошибок делает в одном слове красотка, но, если Эмма начнет болтать своим грубым деревенским выговором или, того хуже, ругаться, может сложиться неприятное впечатление и первый сеанс стать последним.

Чарльз не подозревал, что и с самой Эммой, и с ее грубым уэльским акцентом, и с привычкой ругаться знаменитый художник давно знаком.

— Эмма…

— Чиво?

— Не «чиво», а «что». Следи за собой, пожалуйста.

— Што?

— О господи, когда ты, наконец, избавишься от своего ужасного акцента?! Я же велел читать книги вслух, медленно и старательно произнося каждое слово!

— Я читаю, тока када читаю, все получается, а када говорю — нет.

Гревилл был в отчаянии, казалось, никакая сила не может выкорчевать из Эммы все эти «чиво», «када» и «тока». Сколько же понадобится лет и усилий, чтобы привести в порядок мозги этой красотки? Она действительно старается, но натура часто берет верх. Чарльз представил себе косноязычную Эмму рядом с леди Федерстонхо и едва не рассмеялся, настолько картина была забавной.

Но оказаться рядом с аристократкой Эмме не грозило, для нее имелось несколько иное занятие.

— Дорогая, я просто прошу тебя, прежде чем произносить какую-то фразу вслух, сделай это мысленно и пойми, какие слова ты можешь выговорить неправильно.

В прекрасных голубых глазах даже показались слезы:

— Я стараюсь, Чарльз, я очень стараюсь. Тока я же… ой! Только я же редко с кем говорю, у нас никто не бывает, мы никуда не ходим, ты дома бываешь тоже редко, а мама моих оговорок не замечает.

— Следи за собой сама, это лучший контроль. И побольше читай вслух. Кстати, о выходах: ты понимаешь, что мы не можем идти в театр, где тебя еще помнят, не можем выезжать гулять туда, где встретится Джон Пейн, я не хочу, чтобы в тебя ткнули пальцем и сказали, что помнят прошлые заслуги. Пожалуйста, не плачь, дорогая, я в этом не виноват.

Эмма звучно хлюпнула носом, снова приведя в отчаяние сэра Чарльза. Чуть поморщившись, он подал ей платок:

— Эмма, дама не должна вот так звучно сморкаться. И, пожалуйста, имей свой платок, у тебя же есть возможность.

Он немного постоял у окна, что-то разглядывая снаружи, потом обернулся к промокавшей слезы любовнице:

— Я хочу познакомить тебя со своим приятелем. Он художник, один из двух самых знаменитых в Лондоне, большой ценитель женской красоты…

Эмма в ужасе затаила дыхание.

— …Ромни. Джордж Ромни истинный апологет женской красоты…

— Кто?! — почти с ужасом выдохнула женщина.

— Ценитель. Возможно, он напишет твой портрет.

Как сказать Гревиллу, что Ромни уже писал ее, что

они давно знакомы? Эмма не успела решиться на это, Чарльз взялся за шляпу и трость:

— Мы поедем к нему завтра, постарайся выглядеть очаровательно, благодаря Ромни можно стать очень популярной.

— Но ты же не хочешь, чтобы меня кто-то знал?

— Не кто-то, а твои прежние приятели!

— Чарльз, ты не останешься даже ужинать?

— Мне некогда, извини. Встретимся завтра.

Ни к чему говорить любовнице, что ужин у него состоится в более изысканном обществе. Красота еще не все, к ней бы приложить умение вести себя по-светски… Эмма старается, очень старается, у нее многие манеры аристократки, научилась вести себя прилично за столом, но с беседой пока туго. Эмма болтлива не в меру и, увлекаясь, мгновенно забывает о своем деревенском акценте и косноязычии. Однако Чарльз вовсе не намеревался представлять свою подругу королю или вести в высшее общество, он и сам туда входил только во время больших приемов и бочком.

У Гревилла прекрасная родословная, но не слишком большое состояние, как-то вести светскую жизнь он еще мог, но для будущего этого мало. Надежда только на дядю, брата матери лорда Гамильтона, который уже много лет представлял Англию в Неаполе при дворе короля Обеих Сицилии. Лорд Гамильтон весьма состоятелен, но главное — у него потрясающая коллекция художественных ценностей и нет наследников.

Супруга лорда Гамильтона Кэтрин, с которой они прожили больше двадцати лет, очень больна, а лорд уже немолод, дети у них едва ли будут, потому единственным наследником может быть только Чарльз. К племяннику лорд Гамильтон относился прекрасно, у них очень много общего, прежде всего страсть к коллекционированию, правда, картины и древние артефакты Гревиллу не по карману, он собирал больше минералы, но сама страсть одного коллекционера другому всегда понятна. Коллекционер коллекционеру всегда друг, даже если они претендуют на один и тот же предмет.

Дядя любил племянника и заверял Чарльза, что в завещании уже назвал его единственным наследником. В этом отношении можно быть спокойным, но ведь, пока жив дядя, самому Гревиллу нужно тоже на что-то жить и собирать свои коллекции.

Чарльз вспомнил, как удивилась Эмма, разглядывая его коллекцию минералов:

— Чарльз, а зачем ты собираешь эти камни? Разве их мало валяется под ногами? У нас в Хавардене разных камней полно, может, следовало привезти для тебя несколько?

— Это не просто камни, а редкие минералы, такие под ногами не валяются.

— Ну да, редкие! Точно вот такой серый я видела в Хавардене. Правда, правда! Выбросила, потому что он попал с кусками угля.

Гревилл только махнул рукой:

— Не рассуждай о том, в чем не разбираешься.

И римские черепки приводили Эмму в ужас, потому что тратить деньги на битую, да еще и много столетий назад, посуду она считала неразумным.

— Неужели разумней поить шампанским лошадей?

— Объясни, чем это ценно, я пойму.

— Для этого надо хоть чему-то учиться.

— А ты не мог бы учить меня?

Мог и учил, вернее, нанял учителей, но успехи Эмма делала только в рисовании и пении. Все восторгались ее идеальным голосом и слухом, ее умением схватить суть изображаемого предмета и прекрасным видением мира. А вот грамматика упорно не давалась, даже за речью она уже следила, но писала все так же невообразимо.

Гревилл засадил ее переписывать книги и заставлял писать себе письма, приводившие его в ужас. Правила грамматики отскакивали от Эммы точно градины от крыши кареты. Бывают люди, обладающие природной грамотностью, которым не нужно учить правила, они и без того чувствуют, как писать. А бывают подобные Эмме, они могут вызубрить все правила и ответить без запинки, но при этом писать будут: «…Чарльз я уж так стараюс падстроица и быть как ты».

Эмма зря боялась, Джордж Ромни все понял с первого взгляда и сделал вид, что не знаком с женщиной, зато действительно пожелал написать ее портрет.

С того дня поездки в мастерскую художника, на Кавендиш-сквер стали еженедельными, но всегда совершались в сопровождении матери, и писал Ромни с Эммы только лицо, для тела позировали другие.

Эмма старалась не давать своему покровителю ни малейшего повода для недовольства. Чтобы следить за своей речью, она разговаривала медленно и вдумчиво, много читала и пересказывала книги. Это помогло, ее успехи в освоении правил хорошего тона, в пении и музыке были огромны, особенно хвалили за идеальный слух и голос. Пению Гревилл учил Эмму, просто чтобы доставить удовольствие ей самой, это не могло принести никаких дивидендов, а вот к Ромни водил не просто так.

И все же однажды он допустил ошибку. Желая сделать Эмме приятное, он повез подопечную в Ранелах. Это было большой ошибкой, Чарльз не учел, что в минуты вдохновения Эмме наплевать на любые правила приличия и на любые запреты.

Сначала девушка с изумлением оглядывала роскошно оформленный в азиатском стиле зал, потом, затаив дыхание, слушала волшебную музыку и пение. В ротонде по вечерам устраивались концерты из отдельных номеров, а в самом парке частенько балы-маскарады и фейерверки. В Ранелахе бывали даже члены королевской семьи.

Конечно, Гревилл выбрал день поскромней, когда никакого бала не предвиделось и все ограничивалось только концертом.

Сначала Эмма вела себя прекрасно, после первого же замечания она прекратила крутить головой по сторонам словно флюгер на ветру, не ойкала и не держала рот открытым. Когда полились первые звуки музыки, девушка была настолько поглощена ею, что даже перестала задавать Чарльзу дурацкие вопросы. Зато красоту его спутницы уже заметили, что, честно говоря, не слишком понравилось Гревиллу. Он уже дал себе слово больше никуда не водить Эмму, столь приметная девушка не могла укрыться даже в тени беседки. Если б он только знал, что последует! Наверняка Чарльз утащил бы Эмму домой еще до начала концерта.

Она долго слушала, восхищенно блестя глазами, полными слез, а когда закончился последний вокальный номер, и певица раскланивалась, а зрители начали покидать свои места, Эмма вдруг принялась выводить только что услышанную арию своим нежным и одновременно звонким голосом.

Большинство слушателей обернулись в сторону поющей Эммы и возмущенно шипящего на нее Гревилла:

— Ты с ума сошла?! Замолчи сейчас же! Не позорь меня!

Но она не слышала ничего, Эмма повторяла арию по памяти, увлекаясь все больше. Она не знала слов, тем более по-итальянски, а потому просто выводила мелодию голосом, звучавшим куда чище только что услышанного. Гревиллу стоило труда не закрыть ей рот ладонью, это выглядело бы нелепо — Чарльз Гревилл, утаскивающий сопротивляющуюся и кусающую его красотку. Как же в тот момент он ненавидел эту дуру, потому что знал: нашлись те, кто его узнал, и завтра Лондон будет полон слухов о необычном концерте, устроенном красоткой, и самом Гревилле, эту певицу сопровождавшем.

Все же он вытащил закончившую петь Эмму, которая уже пришла в себя и поняла, что натворила, а потому ни сопротивляться, ни тем более кусаться не стала. Она понимала, что Гревилл гневался справедливо, что больше не будет никаких походов на концерты, потому что она не просто не умела себя вести, но и умудрилась его опозорить. Как бы ни была наивна девушка, она успела заметить насмешливые взгляды и услышать насмешливые реплики по поводу своего выступления. Нет, пение всем понравилось, аплодировали, но пальцем показывали, в Ранелахе не принято петь из партера и самовольно. Скандал, да и только!

Гревилл дотащил ее до ожидавшей нанятой кареты, буквально швырнул внутрь и распорядился кучеру:

— Отвезешь домой!

— А… ты?..

В ответ Чарльз со злостью захлопнул дверцу кареты. Он был не в состоянии разговаривать с этой красивой дурой! Никакие уроки воспитания не помогали исправить ее мозги, Эмма продолжала жить так, словно все вокруг обязаны терпеть ее выходки, помогать ей и на все закрывать глаза.

Гревилл отправился в свой лондонский дом. Он не знал, что будет дальше, не знал, как поступит с самой Эммой, но чувствовал, что готов в случае скандала выкинуть ее обратно в деревню. Никакая самая совершенная красота не стоила всеобщего позора и как следствие — разрушенной карьеры. Гревилл понимал, что ради этой девки, которую он вытащил из позорного небытия в уэльской глуши на свою голову, как бы она ни была красива, не сможет отказаться от своего будущего.

Чарльз был пятым сыном в семье, а потому не мог претендовать на фамильное наследство, только на ренту от него, и вынужден был полагаться на собственный заработок и изворотливость. Да, ему приходилось быть расчетливым и даже жестоким, но как иначе, если хотелось выбиться выше, а помочь некому, кроме вон дяди Уильяма Гамильтона.

А тут еще эта обуза, способная испортить репутацию своими выходками… При мысли об идиотском поступке Эммы Чарльз даже застонал. Эмма бывала в театре, ведь она была служанкой в доме совладельца театра «Друри-Лейн», она прекрасно знала, что никто не распевает арии посреди партера. Что это, как не желание опозорить его? Дура! Нагадить тому, кто тебя содержит, могла только полная и безмозглая дура!

А разве не дура могла поверить Гарри Федерстонхо, что тот на ней женится, забрав из борделя? А забеременеть от кого попало? Гарри глуп, если поверил, что ребенок от него. Но, судя по поведению, не поверил, и правильно сделал.

Но Гарри в Италии поправлял пошатнувшееся в разгульных оргиях в Ап-Парке здоровье, а Эмма здесь, у него, Гревилла, и вполне способна утянуть его на дно, откуда с таким трудом была им же вытащена.

Гревилл не мог уснуть до утра, все травя и травя себе душу мыслями об Эмме и своей глупости, по которой с ней связался.

Не была ли ее беременность настоящей хитростью, ведь Эмма молчала о ней до тех пор, пока что-то предпринимать не стало слишком поздно. Гарри справедливо мог сомневаться в своем отцовстве, потому что привез красотку в Ап-Парк в середине лета, а до того она спала в Лондоне с кем попало. Но на Гарри Чарльзу сейчас было наплевать. Он усмехнулся: разве, кроме того, он сам содержит чужого ребенка!

Чтобы выбраться из собственных долгов (они сделаны ради постройки большого дома в Лондоне, который, будучи продан, все вернет с лихвой), Гревиллу необходимо выгодно жениться. У него уже была на примете очаровательная восемнадцатилетняя девушка Генриетта Уоллоби, дочь пятого графа Миддлтона, чей дом по соседству. Но, чтобы жениться, просто необходимо избавиться от такого груза, как непредсказуемая Эмма, груза, который он взвалил на себя, не обдумав хорошенько.

Нет, Чарльз-то обдумал, но он не представлял, что у этой красивой куклы хватит ума рубить сук, на котором она сидит. Где были ее мозги, когда вскочила и, не обращая внимания ни на какие предостережения, принялась орать во все горло, привлекая к себе внимание? Гревилл не знал, как быть. Он не такой монстр, чтобы просто выгнать двух женщин за порог дома, сунув, как Гарри, в руку несколько шиллингов.

Хотя… может, так и поступить? Нет, не совсем так, нужно просто отвезти эту красивую дуреху на время в ее деревню вместе с мамашей, может, почувствовав разницу, она поймет, что если хочет жить приемлемо, то должна сначала думать, а потом делать?

В окнах забрезжил рассвет, когда Гревилл наконец принял решение. Во-первых, несколько дней не появляться в Эджуэр-Роу, чтобы стало понятно, насколько он зол. Во-вторых, отвезти дочь и мать в Хаварден, хотя и обеспечив деньгами на жизнь, и, в-третьих, постараться самому стать неприметней, чтобы не давать лишнего повода насмешкам после ее концерта.

Нет, это, во-первых. Все будет зависеть от того, насколько большим получится скандал. Если большим, то не будет никакой недели и никакого содержания в деревне! Отплатить ему за спасение такой неблагодарностью!

Он вдруг подумал, что правильно сделал, когда не сообщил Эмме ни своего лондонского адреса, ни места работы, чтобы избежать ее неожиданного появления дома либо на службе. Конечно, она может узнать у Ромни. Надо предупредить живописца, чтобы не сообщал адрес.

Эмма вернулась из Ранелаха одна и в слезах. Мать бросилась с расспросами:

— Что случилось?! Где сэр Чарльз?!

Пришлось потратить немало сил и времени, прежде чем девушка смогла выдавить из себя, что Гревилл завтра их выгонит прочь.

— За что? Что ты еще натворила?!

Услышав сбивчивый рассказ о пении посреди зала, Мэри Кидд ахнула:

— Ты с ума сошла! Он действительно выгонит нас. Так опозорить человека, который помогает тебе…

Эмма вдруг вскинула голову и строптиво возразила:

— Но всем понравилось, как я пела! Они даже аплодировали.

— Обезьянам в цирке тоже аплодируют, однако их не пускают в приличное общество. Пойду скажу Джейн, чтобы утром собирала наши вещи…

Слушая, как рыдает в своей комнате Эмма, женщина вздохнула. Ну почему, имея такую красоту, дочь пользуется ею только во вред? Причем не одной себе во вред… Мэри Кидд лучше своей дочери понимала, какой скандал ждет Гревилла, если кто-то узнал его рядом с Эммой. Завтра утром наверняка пришлют записку от Чарльза с требованием убраться вон, и это будет справедливо.

Только куда деваться? От прежних знакомых они постарались избавиться, даже Кэдоганам, чье имя она взяла, Мэри при нечаянной встрече не кивнула, сделав вид, что не узнала. Снова идти в услужение или вернуться в деревню?

Так ничего не решив, она заснула тревожным сном, кляня дочернюю красоту. Не всегда красота приносит счастье, что правда, то правда.

Эмма прорыдала до утра.

Записку не принесли, но сам Гревилл появился только в конце недели. Он был строг, даже суров. Бросившуюся навстречу Эмму спокойно отодвинул рукой:

— Позови мать, нам нужно поговорить.

— Чарльз, прости меня. Я буду послушной, не буду никуда выходить из этого дома и петь тоже не буду. Совсем! Даже учителя не нужно.

Миссис Кэдоган вошла в комнату, смущенно поглядывая на покровителя дочери. Ее вина в неприличном поведении Эммы есть, мать обязана научить свое дитя быть благодарным к тем, кто ей помогает.

— Миссис Кэдоган и Эмма, я полагаю, вы понимаете, чем вызвано мое недовольство? Эмма, помолчи, ты достаточно много уже наговорила, вернее, напела. Не стану объяснять, что такое поведение неприлично, что оно позорит не только тебя, но и меня, напомню только, что ты обещала вести себя скромно и тихо.

Эмма сидела, опустив голову. Что она могла сказать в свое оправдание, что просто забылась под влиянием музыки? Глупо, потому что это означало бы, что она может так же забыться еще не раз.

— К счастью, там не оказалось близко знакомых со мной людей, а тебя никто не узнал. Но ты понимаешь, что еще раз допустить такое я не могу, в отличие от тебя я вращаюсь в кругах, где не позволительны столь нелепые выходки.

— Чарльз, я больше никуда и никогда не пойду…

— Это вопрос будущего, я сейчас, я полагаю, вам следует на лето удалиться в деревню.

В ответ ахнули обе женщины. Высылка в деревню, то, чего они боялись больше всего!

— Я оплачу переезд и дам денег на проживание там. К осени, думаю, в Лондоне забудут о непрошеной певице, тогда можно будет вести разговор о возвращении. К тому же тебе не мешало бы проведать дочь, о которой ты просто забыла, Эмма.

Он был прав, во всем прав! И о ее нелепой выходке, и о дочери тоже. Отправив маленькую Эмму в Хаварден, ее мать ни разу не навестила малышку. Она не столько боялась, что Гревилл может не захотеть вернуть ее обратно, сколько не испытывала никаких материнских чувств, все же семнадцать лет не тот возраст, когда становятся ответственными матерями, тем более отправив новорожденную дочь далеко от себя.

И вот свершилось, их самих высылают следом, и непонятно, вернут ли. И поделать ничего нельзя…

Как спросить у Гревилла, вернет ли? Эмма придумала:

— Чарльз, а ты дашь мне, подписанные конверты, чтобы я могла просить у тебя прощения?

— Дам, только не делай этого по два раза в день, никаких конвертов не хватит. Я буду присылать ежемесячно по десять фунтов, думаю, в деревне вам этого хватит.

Он не позволил поцеловать себя на прощание, лишь сам коснулся щеки Эммы холодными губами и руки миссис Кэдоган. Она называла себя теперь только так, чтобы больше не быть привязанной к прежней жизни. Но не быть привязанной не получалось, они возвращались туда, откуда начали свой путь в Лондон.

— Если он не пришлет содержание, значит, он меня бросил.

Матери очень хотелось сказать, что сама виновата, но в голосе Эммы слышалось такое страдание, что женщина промолчала.

Двухлетнее голубоглазое чудо радостно бросилось к Эмме:

— Мама!

Как девочка угадала, что это так, не понял никто, но сама Эмма вдруг почувствовала себя матерью, счастливой матерью. Может, ради возможности жить взаперти в Лондоне и не стоило отказываться от радости видеть это чудо каждый день, ощущать на своей шее ее ручонки, слышать детский лепет?

Первые дни Эмме так и казалось. Она много гуляла с малышкой, учила ее новым словам и была счастлива.

Но мать прекрасно понимала, что это ненадолго, потому что наступал вечер, маленькую Эмму укладывали спать, и старшей Эмме оказывалось нечем заняться.

И дело не в безделье, все прекрасно понимали, что вечно это продолжаться не может.

Эмма не послушалась совета Гревилла экономить конверты, она писала каждый день. Описывала счастье чувствовать себя матерью, то, как прелестна ее малышка, как она сама скучает по Чарльзу и любит его в разлуке во сто крат сильней, чем дома, что бесконечно несчастна из-за своей дурацкой выходки, никогда ее не повторит и умоляет, заклинает всеми святыми простить!

Этим заканчивалось каждое письмо: «Умоляю о прощении! Для меня самое страшное — знать, что Вы все еще не нашли в своем сердце хоть маленький уголок для несчастной Эммы, которая сама себя уже давно казнила, а жива лишь только надеждой увидеть Вас еще хоть раз!».

Письма были по-прежнему вопиюще безграмотны, и только привычка разбирать каракули любовницы помогала Чарльзу понимать, что в них. Эмма не просто не признавала знаки препинания, кроме точек, которые ставила невпопад, она еще и строчные буквы заменяла заглавными по своему усмотрению. Ставила их не только в начале слова или имени собственного, но и первыми у любого слова, которое казалось ей важным, или вообще внутри слова, если считала, что так звучит лучше! Продираться через безумное количество грамматических ошибок, отсутствующих запятых и раскиданных по тексту, заглавных букв было делом нелегким.

Гревилл научился схватывать суть одним взглядом. Вот здесь пол-листа о ее страданиях из-за совершенного проступка (Чарльз уже наизусть помнил все фразы), еще четверть листа о радости, доставленной дочерью… наконец, две фразы по делу — одна о прочитанной книге (знать бы еще, поняла ли идею) и о том, что удалось сэкономить два фунта! Наивная дурочка, писать об экономии тому, кто деньги дает. Выслать не десять, а восемь фунтов, если им хватает восьми? Но Гревилл не стал наказывать глупышку за такую опрометчивость.

Хуже, если она на сэкономленные средства примчится в Лондон без всякого зова.

Чтобы избежать этого, приходилось отвечать часто, пусть лучше обливается слезами над письмами, чем распевает арии посреди театра. Гревилл ловил себя на том, что не влюблен в Эмму, уже совсем не влюблен. На расспросы Ромни отвечал, что Эмма с матерью поехали в деревню на свежий воздух отдохнуть и проведать родственников. О дочери речь не шла, даже Ромни ни к чему знать о таком наследстве Эммы.

Бедняга Ромни оказывался меж двух огней, ведь это в его студии Гревилл увидел портрет девушки неземной красоты и уговорил сообщить, кто она и где находится. Только потом Чарльз напросился в гости в Ап-Парк и убедил Эмму в случае необходимости (а Гревилл лучше других понимал, что таковая скоро наступит) обратиться за помощью к нему. Но Гревилл просил Джорджа Ромни сделать вид, что они с Эммой не знакомы, объяснив, что девушка пытается избежать любых встреч из прошлого, когда находится рядом со своим новым покровителем.

Дядя Гревилла лорд Уильям Гамильтон был поистине удивительным человеком. Столь разносторонними знаниями и увлечениями мало кто мог похвастать. А еще знакомствами с самыми разными людьми. Английский посланник в Неаполе знал, кажется, все и всех: короля и контрабандистов, торговцев вином и архивариусов, художников, музыкантов, промышленников, текстильщиков, виноделов, калабрийских бандитов, дипломатов, коллекционеров самых разных мастей и тех, кто активно изготавливал и продавал подделки…

Идеальная память помогала лорду Гамильтону держать в голове столько и таких сведений, что, запиши он все, не хватило бы десятка огромных шкафов для хранения. Он записывал, но не то, что было плотно упаковано в его мозг, а свои наблюдения и рассуждения о деятельности вулканов (Уильям очень любил эти огнедышащие чудища, видные на горизонте), о развитии производства шелка в Италии, о новых антикварных находках, заметки об определении подлинности того или иного полотна… да мало ли о чем!

Гамильтон очень любил жизнь во всех ее проявлениях, от балов и охоты с королем до наблюдений за Везувием и ночным небом в телескоп или долгих часов разглядывания древних черепков и лавы вулкана. Две страсти довлели над остальными — коллекционирование и вулкан.

Была еще одна — его жена Кэтрин, Катарина, как он звал супругу на местный лад. Но Катарина давно и тяжело болела, врачи никак не могли понять, что же не так, лечили от всего подряд и ничего не вылечили. У них не было детей, но это не пугало лорда, для наследования достаточно племянников, а немалые средства позволяли надеяться, что не останется лежать нищим в приюте, будет ухожен и похоронен с почестями.

Кроме того, лорд Гамильтон так много сделал для своей страны, что мог рассчитывать не только на свои средства, но и на заботу Англии. Разве не через него, его широко разбросанную агентурную сеть, его личные знакомства, его осведомителей приходили многие сведения о делах в Неаполитанском королевстве, в Австрии, во Франции, Турции?.. Общаясь с антикварами всей Европы и Востока, он хорошо знал и о положении дел в разных странах, иногда лучше, чем работавшие там английские дипломаты.

Но вот Катарины не стало… Он похоронил жену пока в Неаполе: чтобы перевезти ее прах в Англию, требовалось получить отпуск и немало разных разрешений. В беспокойной Европе тех времен не рекомендовалось путешествовать на свой страх и риск.

Когда разрешение на отпуск было получено, лорд Гамильтон отправился на родину морем, чтобы перезахоронить прах жены в родовом склепе, оформить все бумаги на унаследованное поместье и продать кое-что из драгоценных антикварных вещей, купленных по случаю на недавнем аукционе.

Чарльз Гревилл, управлявший поместьем почившей леди Гамильтон по доверенности (и управлявший весьма толково!), получив письмо от дяди, заметно взбодрился. Ему срочно были нужны деньги, у лорда таковые были, к тому же хотелось поговорить о возможности долгосрочного займа для женитьбы и содействия дяди в вопросе сватовства. Лорд Гамильтон неплохо знал графа Миддлтона и мог бы замолвить словечко за племянника.

Чарльз уже давно не видел дядю и, памятуя его возраст, представлял стариком, тем более сам лорд жаловался на дряхлость. Конечно, эти жалобы были скорее кокетством, но все же Гревиллу хотелось убедиться, что у дяди нет в голове мыслей о новой женитьбе. Честно говоря, получив сообщение о смерти леди Гамильтон, Гревилл испугался: пока он был единственным наследником бездетного лорда, но вдруг тому придет в голову жениться снова и появятся дети?

На столе лежала свежая почта — два деловых сообщения из банка, письмо от Френсиса из Франции о тамошних событиях, письмо от лорда Гамильтона о скором прибытии и, как всегда, письмо от Эммы. Чтобы не получать ее писулек каждый день и не быть вынужденным тратить немыслимое количество времени на пустые ответы, Гревилл объявил, что будет присылать в каждом своем письме подписанный конверт, чтобы она отправляла свой ответ в нем.

Это давало возможность хоть как-то сократить почту, сама писать его адрес Эмма, слава богу, не решалась. Нытье не прекратилось, но хоть стало реже (зато объемней, в конверт едва помещались ее шестистраничные страдания по поводу неопределенного будущего). Если честно, то Эмма порядком надоела Гревиллу, к тому же сильно усложняла проблему женитьбы, но он не видел возможности просто ее бросить.

Положив рядом два конверта, он задумался. Вот кто поможет, кто посоветует — дядя. Лорд Гамильтон достаточно опытен и богат, чтобы оказать помощь любимому племяннику. Он найдет способ как-то развязать отношения с Эммой. Но тут же Чарльз ощутил некое душевное неудобство, ведь дяде придется объяснять, почему девушка столько времени живет не у Гревилла, а в деревне. Велика важность — спела на публике! Тем более никакого скандала не случилось…

Решено — Эмму нужно вызвать обратно (только без ребенка!), представить дяде и попросить помощи. Лорд Гамильтон умеет ценить красоту, он поймет, почему племянник взялся помогать этому очаровательному созданию, их связь не будет выглядеть столь одиозно, как при объяснении за глаза.

Письмо от Чарльза! Это всегда радость, оно означало, что возлюбленный пока не бросил, еще помнит, а значит, может вернуть.

Дрожащими руками Эмма вскрывала конверт. Она каждый раз так просила простить, обещала вести себя тихо, не высовываться, как мышка из норки, просила позволить приехать, видеть его снова… И каждый раз Гревилл делал вид, что не читал этих просьб.

Но в конверте не десять фунтов, а двадцать. Сердце упало: возможно, это последние, что тогда? Она протянула деньги матери, впившись глазами в текст. Мэри настороженно следила за выражением лица дочери. Вот губы чуть тронула улыбка, на глазах выступили слезы, это слезы счастья:

— Мама, он велел приехать. Нам с тобой. Эмма остается пока здесь. Это деньги нам на дорогу и на содержание Эммы.

Мэри Кэдоган перекрестилась:

— Слава Богу!

Сара, тоже внимательно наблюдавшая за внучкой, почти ехидно поинтересовалась:

— Зовет обратно? Что это у тебя за странный муж и что такое ты натворила, что выгоняли?

— Это не муж, а родственник мужа, он мог бы и не содержать нас…

— То-то ты шепчешь «любимый…».

Ох эта Сара Кидд, ничего от нее не скроешь!

Но Эмме все равно, она знала, что больше не допустит ни одной ошибки, забудет о пении, закроет рот на замок, будет читать и учиться, разумно вести хозяйство, научится шить или еще как-то зарабатывать деньги, чтобы не сидеть на шее у Чарльза, до самой старости будет ему угождать, потому что никто другой не стал бы содержать их с мамой и дочкой после того, что она натворила в жизни.

Пусть о Чарльзе Гревилле говорят, что он холодный и расчетливый, но именно он, а не кто другой вытащил Эмму из небытия, когда она оказалась беременной в Хавардене, именно он поселил в своем доме, содержал столько времени чужого ребенка и не намерен отказываться от них впредь! К тому же она была уверена, что ее возлюбленный красив, причем не только внешне, но и душой, даже если большинство знакомых так не считало!

А что это за большинство? Посетители Ап-Парка, которые сами ни добротой, ни порядочностью не отличались. Они-то не пришли на помощь бедной Эмме! Ей и в голову не приходило, что никто, кроме Гревилла и самого Гарри Федерстонхо, не знал о ее беде, а Гарри понятия не имел, где она находится, потому что никто и не помышлял передавать ему полученные от бывшей любовницы письма.

Нет, чем больше Эмма думала о своем Чарльзе, тем больше влюблялась в него!

Капитан Нельсон

В Монпелье, большом белом доме с колоннами, всем заправляла племянница хозяина миссис Френсис Нисбет. Многочисленные слуги, в основном чернокожие, считали миссис Френсис очень хорошей хозяйкой, она и впрямь была женщиной доброй и справедливой, бездельников не поощряла, но и зря не наказывала.

Монпелье свой дом прозвал его хозяин Джон Ричардсон Херберт, председатель государственного совета острова Невис. Вот он слыл жестким человеком, очень не любил, когда перечили, и чужого мнения не признавал. Жена у сэра Джона умерла, а единственную дочь он выставил вон безо всякого приданого, потому что та посмела выйти замуж против воли отца. Но под суровым видом у него скрывалось добрейшее сердце.

Его племянница Френсис тоже побывала замужем за врачом Нисбетом, овдовела и вместе с маленьким сынишкой приехала на остров под крылышко любимого дяди. Суровый внешне Херберт по натуре был человеком щедрым и добрым, хотя действительно властным и любившим настоять на своем. Большой дом Монпелье вечно был полон гостей, а потому забот у миссис Нисбет хватало.

Уехав погостить к родным, она почти сразу получила от оставленной «на хозяйстве» в Монпелье кузины письмо с сообщением о появлении нового персонажа, некоего капитана Нельсона. Кузина писала, что этого странного, словно погруженного в себя коротышку зовут Горацио.

— И надо же было родителям придумать такое имя! Но этот коротышка так уверен в себе… или, наоборот, не уверен, потому что большей частью молчит и непонятно, о чем думает. Многие говорят, что он ужасный человек, его все боятся.

«Ужасный коротышка» капитан Горацио Нельсон и впрямь нагнал страху на местных коммерсантов, потому что, будучи капитаном «Борея», ретиво выполнял принятые «Навигацкие правила», выполняя долг перед Великобританией. Это выполнение долга перед родиной страшно мешало многим, от торговых судов до утлых лодчонок контрабандистов. Коммерсанты даже попытались подать на Нельсона в суд, но его взялось защищать государство.

Суд капитан выиграл, но популярности у местных предпринимателей это не прибавило, его категорически не желали принимать почти ни в одном доме! Именно потому появление столь одиозной персоны в Монпелье было событием заметным.

На саму Френсис, которую домашние звали просто Фанни, Горацио Нельсон впечатления не произвел. Действительно, невысокий, щуплый, с плохими зубами, вечно всклокоченный, он то погружался в раздумья, то принимался всячески привлекать к себе внимание. Чем забита голова этого двадцатидевятилетнего капитана «Борея», не знал никто.

А вот Френсис капитану понравилась, о чем Горацио не замедлил сообщить, добавив, что она очень похожа на даму, которая ему нравилась прежде. Нечего сказать, замечательный комплимент! Фанни поморщилась, уж лучше бы молчал.

Но капитан оказался довольно настойчивым, он вел осаду Монпелье если и не по правилам, то весьма настойчиво. Не удалось покорить миссис Нисбет комплиментом (Нельсону в голову не пришло, что сравнение с другой женщиной комплиментом не является!), — он решил наступать письменно и через дядю. А еще посредством общественного мнения. Горацио на каждом шагу теперь вещал о несравненных достоинствах миссис Нисбет, о том, что она лучшая из всех женщин, по крайней мере, острова Невис (по совету приятеля сравнение с предыдущей пассией капитан уже не употреблял), а также, что он влюблен.

— Фанни, — дядя Джон Херберт был явно чем-то озабочен, — вчера меня осаждал твой поклонник, этот капитан Нельсон. Ну до чего настырный парень! Ты его в дверь, он в окно лезет! На каждом шагу спрашивают, скоро ли ваша с ним свадьба. Он тебе-то хоть что-то говорил или сам все решил?

Фанни молча протянула письмо, полученное от Горацио Нельсона. Их целых два: в одном капитан «Борея» признавался в любви и в том, что ему было бы милей жить в простой хижине с ней, чем с любой из знакомых ему ранее дам. Во втором выражал обиду, что на его горячее послание нет ответа.

Джон Херберт сокрушенно почесал в затылке:

— Что с ним делать, ума не приложу. Я сказал, чтоб пришел поговорить сегодня… Он придет, он настырный…

— Уже пришел.

— Как, в такую рань?

— Да, Милли сказала, что играет в гостиной с Джошуа.

— Что делает?

— Играет.

— Ну, пойдем, посмотрим на эту грозу морей.

Гроза местных контрабандистов действительно играл с будущим пасынком, причем разместившись под столом!

Нельсон добился своего — получил согласие на женитьбу и от Джона Херберта, и от самой Фанни Нисбет. Такую осаду мало кто мог выдержать.

Дело оставалось за малым — на что молодые будут жить? Вообще-то, Нельсон рассчитывал получить за Фанни приданое, но дядя отказал, заявив, что завещает племяннице немало, а в нынешнее время дать денег помимо обычных вещей приданого не может. Он обещал всего лишь 200–300 фунтов в год на содержание племянницы. Намекнул, что, воюя с коммерсантами, будущий зять задел и его личные интересы.

Вряд ли Нельсон его намек понял, а по поводу денег попытался разжалобить собственного дядю, прося деньги в долг и обещая вернуть при первой возможности ему самому или тому, кого укажет.

Вообще-то, давать в долг моряку, который может не вернуться завтра из очередного похода, дело сомнительное, но Горацио дали: просто дядя выяснил, на ком собрался жениться племянник. Племянница Джона Херберта его вполне устраивала. Конечно, Горацио не упомянул о ее первом браке и сбавил невесте пяток лет, но вдовство не развод, женщина не виновата в смерти мужа, и отзывы о ней только хорошие.

А еще Нельсон получил благословение на брак от принца Уильяма, для которого стал чичероне — своеобразной дуэньей. Хлопотно и временами надоедливо, но не ссориться же с принцем и не бросать мальчишку на растерзание морским волкам?

Зато принц обещал быть на их свадьбе! Вот уж чем Горацио хвастал перед своей будущей супругой.

11 марта 1787 года состоялось бракосочетание. Офицеры за глаза злословили о миссис Нельсон, что у нее два замечательных достоинства — прекрасный цвет лица и выдающееся отсутствие интеллекта. Можно бы добавить, что она добра и рассудительна, а еще — что порядочна и терпелива, но морские волки не без оснований считали, что эти положительные черты характера у супруги моряка быстро испарятся. Впрочем, как и прекрасный цвет лица южанки в сыром климате Англии.

Молодожены действительно отправились в Англию, но по отдельности — супруга плыла в метрополию со своим дядей, а капитан набирал новую команду на корабль, поскольку прежняя по окончании срока службы категорически отказалась быть под его началом!

Нельсон решил привезти в Англию огромное количество вина, рома, сушеных фруктов и орехов. Но все это требовало уплаты такой пошлины, что он совершенно серьезно собирался доставлять груз контрабандой. Фанни не могла поверить своим ушам — Нельсон, который стал ненавистен всем обитателям Невиса (большинство вздохнули с облегчением, узнав, чтокапитан отбывает в Англию) из-за борьбы с контрабандой, намерен сам стать контрабандистом?!

Но его это ничуть не смущало:

— Фанни, я не могу оплатить пошлины, придется выложить все деньги, что есть. Лучше я просто подарю бочонок мадеры кому следует, это выйдет дешевле.

В этом весь Нельсон: не существовало правил и законов, если таковые не устраивали лично его, зато остальные должны соблюдать все, что предписано. Не раз он будет нарушать приказы и поступать по-своему, но неуклонно требовать исполнения своих распоряжений и наказывать за непослушание.

Гениям прощается все, даже откровенные несоответствия идеалу. На то они и гении.

Нельсон то и дело болел: то его безжалостно трепала лихорадка, то схватывало горло, то болели плохие зубы, то раскалывалась голова… По пути в Англию его уже не чаяли довезти живым, даже определили одну из бочек рома для консервации тела, чтобы похоронить не в море, а на суше.

Но он выдюжил, добрался до Англии, где его уже ждала несчастная супруга. Почему несчастная? Потому что легким Фанни Нельсон категорически не подходил сырой климат Англии и тем более лондонский смог. Джон Херберт оказался весьма прижимистым и не был намерен выделить племяннице (любимой, как он постоянно твердил) ни пенса свыше положенных ста фунтов в год. Правда, милостиво разрешил жить в своем доме на Кавендиш-сквер.

Фанни предстояло знакомство с родственниками мужа, чего она откровенно боялась. Оказалось, что боится и отец Горацио; старому Эдмонду Нельсону невестка виделась чопорной богатейкой, у которой толпа слуг, а запросы просто королевские. Визит к отцу в Бернем-Торп все откладывался и откладывался.

Денег на жизнь явно не хватало, ведь ее супруг, перессорившись со всеми подряд, сидел без должности на половинном окладе капитана — 8 шиллингов в день. Будь у них свой дом и уже налаженное хозяйство, еще ничего, но такового пока не было, снятые жилища, обставленные чужой мебелью и заведомо временные, уютом не отличались.

Фанни страдала от сырого климата, без конца болела и во снах видела ласковое море, зеленые пальмы и белый песок пляжей Вест-Индии. Втайне мечтая вернуться в большой белый дом с колоннами на Невисе, она посоветовала мужу попросить содействия в возвращении на службу у принца Уильяма. Ведь принц не забыл о шаферстве на их свадьбе?

Принц Уильям не забыл, но вспоминать не желал. Не забыть и помнить — это не одно и то же. Письмо Горацио с просьбой помочь определиться капитаном на корабль пропало втуне. Возможно, оно и не дошло до принца, хотя Уильям еще не раз показал, что ради памяти о юношеских шалостях не намерен потакать строптивому капитану, а потом адмиралу и относится к нему, как и к остальным, что, видимо, должно было демонстрировать его непредвзятость.

Вообще, за жизнь Нельсон получил очень много славы и хвалебных слов, в том числе и от власть имущих, и очень мало денег. Каждые премиальные приходилось буквально выбивать, даже положенную плату за увечье ждать месяцами, словно кто-то мог усомниться в том, что у Нельсона не выросла новая правая рука вместо культи.

Даже став безумно популярным и настоящим национальным героем, он днями просиживал в кабинетах чиновников. Для чиновников нет пророка в своем Отечестве, им плевать на заслуги и всенародную славу. Так было, есть и будет всегда и везде, на том чиновничество держится.

Но это позже, слава была еще впереди, пока же только неприятности из-за строптивого, неуживчивого и излишне требовательного характера Нельсона. А в декабре еще капитан, к тому же без корабля, Горацио Нельсон вез свою молодую жену в Бернем-Торп, представлять отцу — приходскому священнику Эдмонду Нельсону. Фанни боялась, Горацио не удавалось убедить супругу, что сэр Эдмонд вовсе не сатрап и не набросится на нее с кулаками.

Свекор и невестка поладили на удивление быстро, а поскольку нового места для бравого морского волка пока не предвиделось (в адмиралтействе попросту боялись его славы слишком строгого капитана, способной заставить любую команду разбежаться), молодые приняли решение пожить у старого Нельсона.

Священник забыл предупредить об одном — зимой в Бернем-Торпе просто холодно, а в доме, мало приспособленном для жизни молодой женщины, тем более. Сосульки и снежные сугробы снаружи, сквозняки и ледяные полы внутри, единственный камин, не способный обогреть неприспособленный дом, постоянная сырость могли доконать кого угодно, а Фанни, привыкшую к мягкому теплому климату Невиса, тем более. Она всю зиму кашляла и куталась в шерстяной плед.

Весной легче не стало, хотя Горацио с воодушевлением занялся разработкой участка, неизвестно зачем копая на нем пруд.

И он, и Фанни страдали от ревматизма, то и дело кашляли, жизнь текла слишком тоскливая, чтобы называться радостной. Тягучие дни складывались в ничем не примечательные недели, те в месяцы и даже годы. В Лондоне словно забыли беспокойного капитана, предпочитая выплачивать Нельсону половинное жалованье, но не допускать его на мостик, чтобы не иметь большие проблемы. И впрямь, адмиралтейству куда дороже обошлись судебные тяжбы с обиженными коммерсантами Вест-Индии, чем жалованье за это же время, выплаченное капитану. Пусть уж лучше сидит на половинном окладе в своей деревенской глуши, чем доставляет новые проблемы.

Он сидел. Фанни видела, как тоскует без моря и изводится от безделья ее муж. Беспокойный характер Нельсона не позволял жить помещиком, а один вид паруса на горизонте приводил его либо в бешенство, либо в такое уныние, что приходилось следить, чтобы не натворил чего…

Бесконечные письма в адмиралтейство и всем знакомым и не очень знакомым. Ответ один: вакансий в данное время нет. Но ведь куда-то определяли молодых офицеров? Нельсон грозил отправиться служить в… Россию! Во Францию! Куда угодно, если он не нужен собственной стране!

Но вот все оживилось, с Испанией начались серьезные трения из-за прав на морскую торговлю. Нельсон воспрянул духом — вот оно! Теперь он будет непременно нужен, кто лучше него знает всю акваторию Вест-Индии, способен с закрытыми глазами провести корабль по любому курсу? Фанни тоже радостно блестела глазами: у нее появится возможность погреться на солнышке родных мест, ощутить ласковое прикосновение теплого ветерка, вдохнуть теплый морской воздух вместо ледяных брызг и промозглой сырости.

— Фанни, мы снова будем с тобой в Вест-Индии! Они обязательно привлекут меня к тамошней службе. Ты счастлива?

— О да, дорогой!

Она не лгала, миссис Нельсон и впрямь была бы счастлива вырваться из Бернем-Торпа и из Англии вообще.

В газетах появились сообщения об оснащении новых судов и возвращении офицеров на морскую службу. Нельсон ежедневно впивался глазами в газетные листы, прислушивался к каждому звуку даже по ночам. Жена понимала, что он ждет вызова на службу, как застоявшийся боевой конь ждет звука полковой трубы.

Но вызова не было, хотя призвали, кажется, даже тех, кто видел море только на картинке.

— Они что, забыли, что у них есть капитан, который сидит без дела?! Фанни, они забыли, понимаешь?! Они обо мне забыли!

Нельсон едва не заболел от расстройства. Остановило новый недуг только решение самому отправиться в Лондон и напомнить о своем существовании. Унизительно? Да, но еще хуже сидеть в деревне, зная, что кто-то бороздит морские просторы. Моряк без моря не моряк, капитан без корабля инвалид, ничтожество, недостойное собственного уважения. Горацио чувствовал, что если не добьется назначения на корабль, то действительно потеряет уважение к самому себе. Для молодого, полного сил, пусть и не вполне здорового человека это невыносимо.

Зря Нельсон просил о содействии принца Уильяма, приятельские отношения с королевской особой сыграли злую шутку с самим Нельсоном. Помимо недовольства коммерсантов и контрабандистов против Горацио ополчился сам король. Его Величество счел именно капитана виновным в беспутном поведении своего отпрыска! Конечно, кто же еще мог дурно повлиять на принца, как не этот Нельсон, на которого только и слышны жалобы.

В адмиралтействе, и без того недовольные судебными тяжбами, идти против воли короля не собирались. «Дурно влиявший» на принца капитан оставался без дела.

Фанни было невыносимо смотреть на мучения мужа, но помочь она ничем не могла.

Жалела ли женщина, что вышла замуж за беспокойного и неприкаянного капитана? Бог весть, она и сама не понимала, бывали минуты, когда очень жалела, что согласилась остаться в доме свекра: казалось, что там, в Лондоне, все дела решились бы быстрее, быть постоянно на глазах, на виду всегда полезно.

Но миссис Нельсон осознала еще одно; даже когда муж добьется своего и получит корабль, ее собственная жизнь изменится мало, разве что Бернем-Торп заменит какая-нибудь другая глушь с собственным домом. Одно она знала твердо: в этом доме будет много-много каминов и все будут гореть с ранней осени до поздней весны, даже если ни на что остальное не останется денег. Фанни надоело мерзнуть и кутаться в теплые вещи, она жаждала тепла, в том числе и мужниного.

Горацио не до супруги, его мысли постоянно заняты назначением, морем, ожиданием похода. Угораздило же выйти замуж за капитана, да еще и неприкаянного! Фанни готова терпеливо ждать Нельсона из похода, переживать, мысленно поддерживать, но смотреть на его мучения из-за ненужности не было сил! Еще немного, и миссис Нельсон сама отправилась бы в Лондон просить место для своего мужа. Втайне от Горацио она решила после Рождества 1793 года действительно отправиться в Лондон, якобы по делам бывшего супруга и своего сына. Оставалось только придумать, как отвязаться от Нельсона, оставив того дома.

Но тут «прорвало».

Рвануло не в Лондоне и даже не в адмиралтействе, рвануло на континенте во Франции. Взрыв там произошел раньше, когда свершилась революция, но теперь революционеры перешагнули черту, которая разграничивала простое противостояние и непременную войну — они казнили короля Людовика XVI.

Теперь война была более чем вероятна, и понадобился капитан Нельсон.

Горацио Нельсон получил один из лучших шестидесяти-четырехпушечников «Агамемнон», настоящий боевой корабль, которым можно гордиться.

Глядя, как буквально сияет супруг, Фанни радовалась и грустила одновременно. Она понимала, что теперь в жизни Горацио для нее останется совсем немного места. Еще тяжелее она перенесла разлуку с сыном, потому что к себе на корабль Нельсон решил взять и Джошуа. Никакие мольбы матери позволить Джошуа лучше получить приличное образование, не связанное с морской службой, не помогли. Мальчик сам желал быть военным моряком, а потому радовался возможности попасть на боевой корабль, участвовать в предстоящих сражениях и вообще стать морским волком!

Теперь Нельсон стал весьма популярен и у местных домовладельцев. Множество соседей потянулись в их дом с просьбой взять на службу сыновей, племянников и даже внуков. Одного из парней из ближайшей деревни — Тома Аллена — Нельсон взял к себе слугой. Том прошел рядом с капитаном, а потом адмиралом огонь и воду, все его сражения — морские военные и сухопутные сердечные. Сколько бы ни корил Нельсон своего слугу за грубость и вопиющую бесцеремонность (Тому было наплевать, кто перед ним — простой моряк или король), но держал при себе за его верность, природную смекалку и умение прийти на помощь в нужный момент.

Несчастная от разлуки с сыном и мужем и предстоящего одиночества Фанни оказалась неспособной толково собрать своих мужчин в поход. Она никогда не занималась этим, а подсказать было некому, в результате в первых же полученных от Нельсона письмах одни упреки: «Ты забыла положить мне… Ты забыла выслать мне… Фанни, ты перепутала…».

Так будет постоянно, потому, чтоФанни Нельсон категорическине умела ни укладывать необходимые вещи сама, ни проследить, чтобы это толково сделали слуги. Такова уж миссис Нельсон. Она добра и терпелива, но ее доброта и терпение остались там, на берегу в Бернем-Торпе, а Нельсон и все его помыслы безумно далеки от скромного дома и тоскующей супруги.

В середине апреля «Агамемнон» вышел в море из бухты Медуэй. Фанни на берегу не махала платочком: мужчины предпочли, чтобы она не провожала, оставаясь дома.

— Вот как вредно даже опытному капитану долго сидеть на берегу!

Нельсону было от чего так восклицать, его организм, напрочь отвыкший от качки, вдруг стал страдать от… морской болезни! Казалось бы, что может быть хуже — капитан, которого выворачивает от волнения на море? Но Нельсон в случае необходимости предпочитал не обращать внимания на свой организм.

Можно трястись в лихорадке или страшно кашлять, но только тогда, когда это не слишком мешает делу. В противном случае на неподчиняющееся тело придется наплевать и заняться обязанностями. Куда оно денется, за неимением другой души прекратит страдать.

И будет поступать так много раз: получив страшные ранения, останется на посту, лишившись руки, заставит моряков подбирать своих с тонущего корабля вместо того, чтобы торопиться на другой к врачу, что приведет к ампутации всей руки… Ранения ни разу не заставят капитана, а потом адмирала Нельсона уйти со своего поста, не та у него закваска. И жене о ранениях он будет писать словно между прочим: «По почерку понятно, что я ранен, но не убит… могло быть хуже…»

И это левой рукой, потому что от правой одна коротенькая культя.

Морская болезнь поразила и Джошуа Нисбета, но мальчик страдал молча, потому что жаловаться рядом с таким отчимом просто не пристало.

Для Горацио Нельсона началась новая жизнь, именно такая, о какой он мечтал — военная служба с тяжелыми боями, ранениями и блестящими победами.

Он уходил в море не только от своей бездеятельности, но и от Фанни тоже, отдалялся, становясь больше символом, чем супругом.

Нет, у Нельсона, в отличие от других, не было романов в каждом порту, подчиненные знали только об одном, да и то недолгом, а потому запомнившемся. Но это до знакомства с леди Гамильтон, которая летела навстречу своей судьбе, как мотылек на огонь, и звалась тогда еще Эммой Харт, а в действительности была Эммой Лайон.

В Неаполь

Эмма вернулась в дом Гревилла, была тихой и старательно помалкивала, помня, к чему приводят попытки продемонстрировать голос.

Немного погодя с печальной миссией прибыл в Лондон и лорд Гамильтон. Они с Чарльзом увезли прах леди Кэтрин Гамильтон в родовое имение, заодно лорд проверил все счета, остался племянником весьма доволен и выплатил очень приличные премиальные.

Познакомился сэр Уильям и с Эммой. Конечно, Чарльз постарался, чтобы общение не было слишком долгим, мало ли что способна выкинуть эта красотка, пока достаточно просто понимания, что она хороша.

Лорду Гамильтону содержанка Гревилла очень понравилась, однако дальше скромного поцелуя в лоб дело не зашло. Чарльз очень внимательно следил за реакцией дяди, а мать Эммы — за ним. Почему?

Мэри вовсе не была глупа и, хотя большую часть жизни прожила в деревне, прекрасно разбиралась, что к чему. Она раньше Эммы, лорда Гамильтона, а возможно, и самого Гревилла осознала, что творится в голове у Чарльза. Эмма определенно стала для Гревилла обузой, ему нужна выгодная женитьба, но тогда девушку придется куда-то девать. Гревилл не был настолько подлецом, чтобы просто выставить Эмму и ее мать за дверь. К тому же это опасно, ведь женщины могли рассказать правду, опозорить его куда сильнее, чем исполнением арии посреди зрительного зала. Чарльзу явно хотелось как-то устроить любовницу.

Но куда денешь девушку, привыкшую к определенному достатку? Подсунуть ее кому-нибудь в Лондоне? Тоже опасно, это значило бы раскрыть собственный секрет.

А у его дяди, лорда Гамильтона, умерла жена, дядя еще не стар, крепок физически, выглядит моложе своих лет, к тому же весьма состоятелен, значит, всегда найдутся желающие скрасить его одинокую жизнь. Но любовницы пожилых лордов опасны для его наследников, потому что могут, во-первых, просто растранжирить средства своих покровителей, во-вторых, принудить жениться на себе.

Ни то, ни другое Гревилла не устраивало, ему было нужно наследство дяди, в конце концов, он тоже немало сделал, чтобы имение тети Кэтрин процветало и приносило приличный доход! Если на него наложит лапу какая-нибудь итальянская красотка, не имеющая представления, как тяжело даются деньги, будет очень обидно.

И Гревилл нашел, как ему казалось, идеальный выход, позволявший убить сразу двух зайцев одним выстрелом. Нет, даже трех.

Он решил подсунуть лорду Гамильтону Эмму в качестве любовницы! Таким образом, он перекрывал пути любым красоткам (какая из них может сравниться с Эммой?), способным помешать лорду Гамильтону завещать свое состояние племяннику, обеспечивал себе благодарность дяди — ценителя красоты вообще и женской в частности, и избавлялся от Эммы, открывая путь к выгодной женитьбе.

В благодарность за Эмму лорд Гамильтон, по замыслу Чарльза, непременно должен помочь ему сосватать дочь Миддлтона. Ему это ничего не стоит, достаточно подтвердить, что Гревилл единственный наследник.

Эмма лорду Гамильтону явно понравилась, с этой стороны проблем не должно быть. Саму девушку никто спрашивать не собирался.

Мэри Кидд, ныне миссис Кэдоган, конечно, была права, именно так и рассуждал Чарльз Гревилл Он пытался сплавить ставшую обузой любовницу своему пожилому дяде и получить за это определенные дивиденды.

Глядя на лорда Гамильтона, Мэри соглашалась с задумкой Чарльза, у Гамильтона Эмме будет куда лучше, чему Гревилла. Ничего, что он почти стар, ведь выглядит куда моложе своих лет, к тому же лорд интеллигентен, прекрасно образован, он настоящий аристократ и несравненно богаче Гревилла.

Мешало одно: Эмма в порыве раскаянья не просто стала послушной, она по уши влюбилась в Чарльза и не мыслила себе жизни без него. Гревилл прекрасно понимал, что последует, если он открыто скажет о своих планах девушке, Эмма ни за что не согласится променять его на дядю, скорее уйдет куда глаза глядят или выкинет еще какую-нибудь штуку.

Но размышлять об Эмме было рано. Дядя оказался крепким орешком, он хвалил красоту девушки, целовал ее в лоб и щечку, но не больше. Никаких поползновений приблизить к себе, никаких намеков. Не считать же таковыми купленный у Ромни портрет Эммы?

И о том, что Гревилл единственный наследник, тоже ни слова. Похлопотать о женитьбе обещал, но несколько обтекаемо. Денег, правда, дал достаточно, но Гревилл рассчитывал на большее.

Лорд Гамильтон отбыл в Неаполь, Гревилл остался со своими проблемами. Ему стало казаться, что выхода нет, всюду одни траты, Эмма стоила ему слишком дорого, а дивидендов не принесла. Не желая позировать Ромни обнаженной, она, как натурщица, оплачивалась невысоко, толку от десятка спешно написанных портретов никакого, картин много, все восхищались, но никто не покупал.

И Гревилл, для которого Ромни уже написал десяток портретов любовницы, заказывать их перестал. Он осознал свою ошибку: выставить на продажу портрет Эммы значило признаться, что девушка у него. Просто сдавать ее в аренду Ромни хлопотно (приходилось договариваться на позирование ранним утром, чтобы ни с кем не столкнуться) и неприбыльно.

Чарльз относился к Эмме хорошо, какое-то время был даже в нее немного влюблен, но постепенно восхищения поубавилось, к красоте пригляделся, развивать таланты стало опасно, чтобы не устроила еще какой-нибудь концерт посреди Лондона, дяде оказалась не нужна.

Гревиллу стало жалко самого себя. Лорд Гамильтон попытался сосватать ему дочь графа Миддлтона, но неудачно, получил категорический отказ. Шансы на выгодный брак сокращались с каждым месяцем, шанс избавиться от надоевшей любовницы тоже. Ну не жениться же на ней?! Тем более, когда Гревилл понял, что в тупике, он стал винить во всем Эмму. Словно это она не сделала ничего, чтобы очаровать дядю, хотя девушка и не подозревала о такой необходимости.

Жаловаться Чарльз принялся своей давней любовнице, часами рассказывая о своих неурядицах и любовнице нынешней, которая не понимает, что пора тихо покинуть его дом.

Неизвестно, что было бы дальше, но через год в Лондон снова прибыл лорд Гамильтон. Нет, он приехал не ради Эммы или Чарльза, у лорда были свои дела коллекционера, он привез на продажу несколько дорогих вещиц. К тому же дела во владениях, нужно окончательно все оформить на себя и проверить, в каком состоянии имения в Шотландии.

Гревилл немедленно решил этим воспользоваться. Он отправился с дядей в его имения, а Эмма по его воле поехала сначала в Хаварден, а потом с дочкой на ближайший курорт. Это было больше похоже на ссылку чем на желание доставить удовольствие ей и девочке. Эмму словно отсылали, чтобы не сказала или не спросила лишнего. И уж тем более не навязывала им Эмму-младшую.

И снова Чарльзу ничего не удалось! Дядя хвалил красоту и скромность любовницы племянника. Но переманивать ее не собирался. Он проверил состояние имений, однако на сей раз премиальные не были столь большими.

Проводив лорда Гамильтона, Гревилл почувствовал, что задыхается. Отказ со стороны Миддлтона означал, что выгодно жениться вскоре не удастся, а потому строительство дома, которое он никак не мог закончить, бесполезно. Попытка продать дом тоже оказалась неудачной. Цены на недостроенную недвижимость были невысокими, к тому же покупателей не вполне устраивал то внешний вид, то необходимость перепланировки, то хлопоты, связанные с окончанием строительства.

В конце концов Гревилл продал дом настолько невыгодно, что даже не окупил услуги архитектора.

Отказавшись в целях экономии от съемного жилья в Лондоне, где большей частью укрывался от общения с любовницей, Чарльз теперь был вынужден ночевать в Эджуэр-Роу, то есть видеть Эмму и ее мать постоянно. Это обрадовало девушку, но совсем не радовало самого Гревилла.

Попытка продать свою коллекцию картин и погреб с дорогими винами тоже не принесла денег, сделка немыслимо затянулась, рискуя просто сорваться.

Денег не было, зато росли долги, стало казаться, что все неприятности начались с появлением в его жизни Эммы, и это, конечно, не способствовало хорошим отношениям.

И все равно Гревилл не терял надежды сбыть Эмму своему дяде. Он с утроенной энергией принялся обучать девушку светским манерам и правилам поведения в обществе, учил грамотно писать (этому Эмма не научится никогда, даже через десять лет ее письма будут больше похожи на каракули безграмотной деревенской девчонки, чем на письмо леди).

Если бы Эмма знала, сколько и какие усилия приложил Чарльз Гревилл, чтобы сплавить ее дяде в Неаполь, наверняка ушла бы пешком из его дома куда глаза глядят! Но Чарльз не столь глуп, чтобы рассказывать наивной молодой женщине о своих попытках ее куда-нибудь сбыть с рук.

В Неаполь летели письма племянника дяде, где помимо коротких отчетов о делах в имениях и новинках художественных аукционов имелись пространные рассуждения о прелести Эммы и ее многочисленных неоспоримых достоинствах.

Лорд Гамильтон сопротивлялся:

«Если ты полагаешь, что Неаполь большой город и потому в нем можно скрыть что угодно и кого угодно, то могу возразить. Неаполь сродни провинции, здесь каждый человек на виду, каждый поступок обсуждаем. Если ты, молодой человек, содержишь красивую девушку в небольшом домике на окраине Лондона, об этом может никто не знать. Но если я, посол Англии при дворе Его Величества короля Обеих Сицилий, заведу себе пассию, об этом узнают все, и прежде всего в Лондоне. Ты желаешь моей отставки? Может, проще дать деньги на содержание твоей красотки и умницы где-нибудь в тихом местечке?»

Гревилл убеждал, что Эмму вовсе не обязательно держать на территории посольства, что она может жить вдали от центра города в маленьком домике с матерью, а сам лорд захаживать туда отдыхать душой… Что он только ни писал, дядя оставался стоек:

«Я старый больной человек, мне не нужна любовница. Разве что жена…»

Вот последнее и приводило Чарльза в ужас, потому что жена означала право на наследство!

Гревилл решил объясниться с дядей открыто. Он честно описал свое положение, намерение жениться и невозможность сделать это, пока Эмма с ним. Рассказал также о надежде на наследство (живите долго, дорогой дядя!), но лишь как хороший довод в выгодном сватовстве.

«Мне иначе никак, если я не женюсь, то хоть по миру иди».

Гамильтон ответил тоже прямо и честно:

«Единственным наследником назван ты, завещание составлено сразу после смерти моей супруги. Все коллекции и мои имения достанутся тебе, Чарльз. А вот от девушки уволь. Она любит тебя, а ко мне сможет отнестись только с уважением, и то если никогда не узнает, что мы с тобой о ней торговались. Взять ее к себе — значит взять ответственность за ее жизнь, ее судьбу. А если она полюбит кого-то другого, более молодого и красивого? Чувствовать себя рогоносцем или отказать ей в опеке? Кроме того, подумай и о чувствах самой Эммы, как она перенесет вот такое удаление от тебя. И не нужно расписывать ее чистоплотность и прелесть как любовницы, какой из меня любовник для молодой девушки!»

Щепетильность дяди приводила Гревилла в отчаянье! Чертов аристократ! Как он не понимает, что Чарльзу нужна уверенность, что у него нет наглой красотки, способной прибрать к рукам действительно прибрать к рукам действительно ценные коллекции и его деньги? Сегодня такой нет, а как можно поручиться, что не появится завтра?

Он заботится о чувствах Эммы… Это, конечно, хорошо, лорд Гамильтон весьма тактичен и добр, но не лучше ли подумать о чувствах племянника, которого скоро выставят из дома вместе с этой чуткой Эммой! Только Эмма быстро утешится, найдя себе очередного Гарри или Чарльза, а куда деваться ему? Расчеты на постройку и последующую продажу дома не оправдались, на быструю и выгодную женитьбу тоже. Меняется правительство, значит, придется уходить с должности и ему, что тогда, куда тогда девать Эмму. А есть еще ее мать и ребенок!

Больше всего Гревилл корил себя за то, что вообще задумал эту авантюру — взять к себе девушку. Можно было обойтись проститутками, по крайней мере, никакой ответственности.

Гревилл все же уговорил лорда Гамильтона приютить Эмму хотя бы на время. Конечно, послу вовсе не хотелось выставлять себя перед неаполитанским обществом этаким престарелым донжуаном, он сопротивлялся, но племянник в своем стремлении сбыть с рук надоевшую любовницу был неутомим, и сэр Уильям сдался.

Теперь предстояло сообщить весть самой Эмме.

— О, нет! Чарльз, я не хочу отдыхать в Италии без тебя! Да, твой дядя прекрасный человек, но я и дня не мыслю прожить в разлуке. Чарльз, я не переживу!

Как же он в тот момент понимал баронета, буквально сбежавшего от этой безумно красивой, но такой прилипчивой любовницы. Неужели она не понимает, что любая страсть имеет свои пределы, что она заканчивается, и нужно просто расстаться. Лорд Гамильтон, чтобы не рисковать своей репутацией в Неаполе, согласился даже выделить Эмме некий пенсион, чтобы та жила вместе с матерью в деревне. Но Гревилл даже не рискнул заводить такой разговор с молодой женщиной, прекрасно зная, какой ответ получит. Нет, она скорее умрет, чем согласится быть вычеркнутой, выброшенной из его жизни.

Ну почему Эмма, как другие нормальные женщины-содержанки, не может найти себе другого и приняться разорять его?

С какой стороны только ни заходил, как ни старался, Эмма и слушать не желала о расставании, она твердила, что любит Чарльза и готова жить рядом с ним просто любовницей, если уж нельзя пожениться.

Вот тогда у него и вырвалось:

— Но я уезжаю в Шотландию на полгода, понимаешь?! И взять тебя с собой не могу, это не мое имение, привезти в чужой дом любовницу не получится!

— Я буду ждать тебя здесь… Хотя мне будет очень грустно без тебя…

— Эмма, и здесь не могу, понимаешь?! У меня нет средств, чтобы жить на два дома, мы слишком много с тобой потратили.

Чтобы не передумала ни девушка, ни дядя, Гревилл продиктовал Эмме письмо к лорду Гамильтону с благодарностью за приглашение погостить у него полгода.

— Полгода?! Чарльз, это так долго! Ты забудешь меня за это время. Умоляю, не прогоняй, я буду послушной, я уже послушная. Мне не нужны тридцать фунтов на личные расходы, я придумаю, как подрабатывать, не выходя из дома. Можно, например, вышивать…

Гревилл едва не фыркнул: а ему носить вышивки на продажу? Нет, он уже все решил и отступать не собирался.

— Эмма, пиши, потом я проверю, исправлю твои ошибки, перепишешь снова. Некрасиво заставлять столь уважаемого человека, как лорд Гамильтон, ждать или вообще отказываться погостить у него.

Эмма писала, потом он исправлял, и она снова писала… Потом, отчаявшись, Гревилл написал сам и заставил ее скопировать буква в букву. И все равно это пришлось делать дважды! Эмма и грамматические ошибки неразделимы!

Закончив свои мучения, девушка разрыдалась:

— Чарльз, я знаю, ты забудешь меня!

— Господи, да, может, тебе в Неаполе так понравится, что это ты забудешь меня.

— Никогда!

— Ну, хорошо, хорошо, — пробурчал Гревилл, запечатывая письмо.

Лорд Гамильтон, поставленный перед фактом, вынужден был согласиться принять Эмму и ее мать.

— Чарльз, но только на полгода, не больше!

Гревилл снова расписывал достоинства Эммы и делал вид, что не замечает этой фразы.

Эта настойчивость пугала лорда Гамильтона, но он из тех людей, кто не слишком умеет отказывать. А Эмма просто была послушной игрушкой, она еще не забыла наказания пребыванием в Хавардене. К тому же девушка уже без памяти влюбилась в Гревилла и по его воле была готова на все.

Конечно, это ужасно — полгода прожить в разлуке с возлюбленным, но все равно лучше, чем быть изгнанной им совсем. Только бы не отказался, только бы не прогнал!

Уильям лорд Гамильтон

Главное занятие в первой половине дня у лорда Гамильтона — переписка. Английский посол столь активно писал многим корреспондентам, что наверняка тратил на одни марки целое состояние! Но Гамильтон жил этим, а потому денег на почтовые отправления не жалел, как не жалел и на свои коллекции.

Коллекции у английского посла действительно прекрасные. Он увлекался коллекционированием всерьез, старательно собирая, скупая, выигрывая лоты на аукционах. Потом разбирал, сортировал, описывал и записывал. Каталоги для коллекционера не менее ценны, чем сами предметы. Даже если что-то продавалось или дарилось, оно оставалось в каталоге с соответствующей пометкой на память.

Портрет девушки, которую Чарльз просто вынудил принять на полгода, давно висел в гостиной лорда Гамильтона. Уильям купил его у Ромни еще в первый приезд в Лондон. Модель на нем хороша… Ромни все твердил, что девушка, несмотря на все жизненные сложности, осталась чиста душой:

— Посмотрите, разве такая красота могла быть распутной? Распутная, она другая…

После каждого настойчивого письма Чарльза лорд подолгу стоял перед портретом, пытаясь понять, почему племянник отказывается от этой красоты и что он будет делать с ней сам.

Для себя решил: действительно только предоставит приют на полгода.

Она ведь приедет с матерью? Значит, их можно выдать за путешественниц, которые мимоходом заехали в Неаполь, но по какой-то причине задержались, например, боятся ездить сами и поживут в ожидании Гревилла. Вздохнув, лорд Гамильтон признавался сам себе, что Гревилл не собирается приезжать за своей пассией, значит, и лгать ни к чему.

Ладно, что-нибудь придумается, само собой. Только гостьям нужно сразу поставить условие: ему не мешать и не надоедать ни в каком виде. Определено время завтрака, обеда и ужина, если не успели или проспали, значит, скромно спросить у кухарки. В гостиной появляться пореже, в кабинет вообще нос не совать — это его вотчина.

В конце концов, вся вилла его вотчина, он арендовал ее вовсе не ради приема гостей, тем более навязанных.

Лорд начал сердиться сам на себя: ну что стоило резко отказать Чарльзу, не объяснять, почему это невозможно, а просто ответить: «Не хочу!» Почему он должен улаживать дела любовницы Чарльза, даже если она очень красива?

Досада росла по мере приближения дня приезда.

Да, он обязательно запретит громко распевать в его доме, играть на музыкальном инструменте (наверняка же красотка играет из рук вон плохо, а поет визгливо или фальшиво!), запретит громко разговаривать, и вообще… пусть вон лучше гуляют у залива. Воздухом дышат, это полезно.

Все, решено: в его дела не лезть, на глаза стараться не попадаться, не шуметь, ничего не требовать! Он готов давать им некоторые суммы на мелкие расходы, чтобы посещать местные лавочки, но не более. Надеяться, что лорд станет показывать простолюдинкам окрестности, глупо.

Конечно, она красива… молода… ей захочется выйти на прогулку или развлечься… что тогда? Нет, никаких развлечений, потерпит, у нее еще все впереди. Если у лорда случатся гости, надо придумать причину, по которой деревенская девчонка, явно не умеющая себя вести, не должна появляться в гостиной или галерее.

Вот еще, кстати, проблема: он забыл поинтересоваться, умеет ли красавица вести себя за столом? Потому что обучать умению пользоваться вилкой и ножом прямо на виду у слуг — значит вызвать их насмешки. Нет, уважая хозяина, слуги ничего не скажут, но лорду вовсе не хотелось, чтобы смеялись за спиной.

Вот навязал племянничек обузу! Размышляй тут, как заставить ее просидеть полгода тихо, словно мышка в норке.

Гревилл открыто обещал, что девчонка не будет строптивой, наоборот, твердил, что она послушна… Но лорд как-то скептически относился к этим обещаниям. Она что у Чарльза, рабыня, которую можно уложить в постель к кому угодно? Тогда почему Гревилл скрывает от девушки истинную причину ее отъезда?

И снова лорд Гамильтон досадовал сам на себя за уступчивость. Как обходиться с этой деревенской красоткой? Кажется, она достаточно воспитана, чтобы не плевать на пол или не ковырять в носу, но все равно выводить ее никуда нельзя, а чувствовать постоянное присутствие в доме чужих людей неудобно.

А может, Гревилл прав, и их нужно поселить в маленьком домике где-нибудь на окраине? Как же он сразу об этом не подумал?

Но где гарантия, что она не натворит чего-нибудь, за что потом будет расплачиваться уже Гамильтон? Нет, ее надо поселить под присмотром. Замечательно, он так и поступит! Пару дней, так и быть, подержит у себя на вилле, но указав место, потом придерется к какому-нибудь пустяку и отправит жить в небольшой домик со строгим управляющим и такими же слугами.

Гамильтон прекрасно понимал, что не сможет просто так придраться или выпроводить двух женщин. Но он тут же решил, что с созданными жесткими условиями наверняка окажутся не согласны сами женщины, а он тут же предложит переезд. Им должно понравиться, о строгом содержании станет известно позже.

А как же намеки Чарльза, что девушка станет его любовницей без особых возражений?

Лорд едва не рассмеялся: какая любовница, ему уже достаточно много лет, чтобы не болеть такими болезнями, как страсть… тем более к молоденьким красоткам. Смешно…

Приняв решение, расставив все точки, разложив все по полочкам, лорд, как истинный коллекционер, успокоился. Теперь список сокровищ составлен, место нового определено, можно заняться своими делами. Женщины приедут только завтра, сегодня о них нечего и думать.

Не мешало бы поручить подыскать домик. Но Гамильтон мысленно махнул рукой:

— Завтра, сегодня и без того слишком много времени потрачено на размышление о пусть и красивом, но совершенно не нужном ему экспонате.

И это последняя уступка Чарльзу, если племянник через полгода не явится за своей красавицей или никого не пришлет за ней, Гамильтон сам отвезет обузу в Лондон и оставит посреди комнаты у Гревилла.

Довольный своей твердостью и решительностью, лорд Гамильтон раскрыл каталог…

Мэри Кидд, которая теперь звалась миссис Кэдо-ган, наблюдала за дочерью. Погруженная в свои мысли Эмма не замечала не только материнского взгляда, но и тех красот, что проносились за окнами их экипажа. А ведь они проехали почти всю Европу. Но даже в Риме молодая женщина не очнулась от невеселых мыслей.

Она вовсе не была столь наивна, чтобы не понимать, что ее просто выставили вон, сплавили старику, чтобы отвязаться. Сердцем Эмма чувствовала, что Чарльз никогда не приедет за ней в Неаполь, ни через несколько месяцев, как обещал, ни через несколько лет. Ее передали от одного родственника другому, словно картину для украшения дома.

Чем Чарльз лучше баронета? Тот бросил ее, потому что испугался беременности, а Гревилл?

— Эмма, у тебя будет блестящая возможность поучиться пению у лучших мастеров Италии. Уж итальянцы умеют петь…

Да, безусловно, итальянцы умели петь, но она предпочла бы не подавать голос совсем, только бы не выкидывали прочь, ведь Эмма так любила Чарльза!

И никакие красоты Италии, никакой Колизей не способны отвлечь мысли молодой женщины от разлуки с возлюбленным.

Мать вздыхала: что за сердце у Эммы, если уж влюбилась, то до смерти. Совершенно не умеет рассчитывать, а если пользуется своей редкой красотой, то как — то не так, как нужно.

Перед отъездом Мэри сама отправилась поговорить с несостоявшимся зятем. В отличие от дочери миссис Кэдоган прекрасно сознавала, что Чарльз не намерен жениться на любовнице, и понимала, что тот просто сплавляет Эмму дядюшке.

— Мистер Гревилл, что будет в Неаполе через полгода, если вы не приедете за Эммой?

Тот лишь пожал плечами:

— Я не знаю, что будет через погода здесь, а уж в Неаполе и подавно. Но у лорда Гамильтона хотя бы есть деньги…

— Вы продаете ему Эмму?

— Продаю?.. Нет, скорее обеспечиваю ей прекрасное будущее. Поверьте, имея достаточно средств для жизни, я ни за что не стал бы отказываться от Эммы. Только не говорите ей об этом, думаю, она постепенно отвыкнет от меня и принять решение будет легче.

Италия хороша, сопровождающие милы и услужливы, всегда готовы помочь, угодить, расстараться для такой красавицы с небесным ликом. Голубые глаза Эммы и ореол золотистых волос вкупе с алым ртом и нежным овалом лица производили на людей неизгладимое впечатление всегда, и в Италии тоже. Один недостаток — срезанный слишком маленький подбородок — не замечал никто, общее впечатление оказывалось слишком велико.

Мать радовалась и пугалась красоты собственной дочери, пугалась не только потому, что понимала, какие беды та может навлечь на Эмму (уже навлекла, если вспомнить маленькую Эмму, живущую у стариков в деревне), но и потому, что сама чувствовала невообразимую власть этой красоты.

Что их ждет в Неаполе? Чарльз утверждал, что лорд Гамильтон обещал помочь действительно облагородить манеры Эммы, взять ей учителей и ввести в высшее общество Неаполитанского королевства. При этом Гревилл подчеркивал, что ради таких возможностей надо быть послушной и дяде не перечить… Мэри понимала, о чем он, но дочери пока не говорила. Эмма и так тяжело переживает разлуку с возлюбленным, а тут еще узнать, что предстоит спать со стариком… Ужасно, и за что такое ее девочке?

В Неаполь въехали в середине дня. Было жарко, пыльно, очень хотелось вымыться и отдохнуть.

— Эмма, очнись, если ты будешь и перед лордом Гамильтоном стоять с таким похоронным видом, то он просто обидится и отправит нас прочь.

Девушка глубоко вздохнула:

— Хорошо бы, тогда мы вернулись бы к Чарльзу…

— Чарльза нет в Лондоне, ты забыла?

Но пререкаться времени не было, они подъехали к вилле.

Широкие каменные ступени, второй этаж, много зелени, причем, несмотря жару, не пыльной и не выцветшей, понятно, что за ней ухаживают…

Наверху из двери вышел высокий сухощавый человек. Женщины не сразу узнали лорда Гамильтона, а узнав, обрадовались. Все же так долго ехать по незнакомым местам с незнакомыми людьми, не зная языка и не имея денег…

Обычно лорд встречал гостей, спустившись с лестницы вниз, но это важных гостей, а сейчас он не мог сам для себя решить, делать ли хоть шаг вниз по ступеням. Пока Гамильтон размышлял, Эмма опомнилась и поспешила наверх, резво перебирая ножками ступени. Их немного, но все же…

Присела перед хозяином виллы:

— Позвольте приветствовать вас, сэр, и выразить благодарность за приглашение…

Она так старалась не сбиться! Чарльз заставил вызубрить приветствие и тысячу раз повторить, ведь из — за первой фразы может возникнуть симпатия или антипатия. Эмма не знала, что такое антипатия. Гревилл объяснил, что это когда человеку противно.

Девушка постаралась сделать, чтобы не было противно, все же им с матерью полгода жить в доме у этого человека и из его милости. Мать права, даже если они вернутся, то куда, если Чарльза нет и дом закрыт? К тому же на что возвращаться?

Лорд улыбнулся, и его улыбка не была фальшивой или натянутой:

— Что вы, дитя мое, ваш приезд доставил мне радость.

От девушки пахло фиалками. Откуда фиалки среди лета? Неужели она пользуется духами?

Девушка красива, он даже забыл, насколько она красива, причем не искусственной, не испорченной красотой, а своей настоящей и какого-то высшего качества.

Как галантный кавалер, он поцеловал руки обеим дамам, пригласил войти, сам себя уговаривая, что это просто дань вежливости, не больше. И прекрасно уже знал, что не отправит ни завтра, ни потом Джеймса искать домик на окраине. Эти женщины будут жить в его доме. И ограничивать он их тоже не будет.

Они осматривали дом, вернее, коридор и доступные комнаты, крутя головой и откровенно восхищаясь, а лорд убеждал сам себя:

«Нет, ограничить передвижение нужно обязательно. И все остальное тоже. Я все правильно решил, никакого пения, музицирования или прочей чепухи. Нет, нет, собственный покой дороже покоя племянника!».

Позволив осознать, что они не в деревенской халупе и не в скромном домике Гревилла, лорд Нельсон предложил пройти в отведенные комнаты. Черт возьми, он вовсе не собирался предоставлять им эти комнаты надолго! А вдруг понравится, и назавтра женщин оттуда не выкуришь даже серным дымом вулкана?

Конечно, понравится, из комнат на втором этаже открывается такой вид, какой есть не у всякого дворца, даже у короля и то хуже, потому что с виллы лорда Гамильтона виден королевский дворец, а из того — лачуги…

Так и есть, восхищение, причем откровенное:

— Ах, какая красота!

И почему женщины, выражая сильные эмоции, обязательно ахают? Неужели нельзя просто сказать. «Как красиво!».

Мысленно произнес, еще раз, попробовал с равными интонациями — получалось не то, без этого «ах!» восторг словно тускнел.

Пока лорд Гамильтон размышлял над ахами, Эмма осмотрела комнату и остановилась перед ним, взволнованно покусывая губу. Потом решилась:

— Милорд, едва ли мы достойны такого приема и таких апартаментов. Может, у вас найдется что-то скромней? Вообще-то Чарльз говорил, что мы будем жить в маленьком домике где-то на окраине…

Ах, Чарльз говорил… Ишь ты какой он быстрый, ваш Чарльз!

И лорд, который совсем недавно намеревался отправить управляющего искать тот самый маленький домик на окраине для двух не слишком желанных гостий, почти взревел:

— Ни за что! Если вам не нравятся комнаты, можно посмотреть еще, но эти — самые светлые, и отсюда самый красивый вид на Неаполь и залив.

Эмма испугалась:

— Нет, нет! Нам все нравится, очень нравится, просто… не создадим ли мы вам неудобства своим появлением, хождением, своими голосами?

И снова лорд говорил нечто прямо противоположное собственному решению:

— Никакого неудобства. Я встаю рано, ложусь поздно, правда, по утрам работаю в кабинете, но мне не мешают ни хождения, тем более таких легких ножек, ни голоса. Кстати, у вас очень приятный голос. Вы не поете?

Господи, что я говорю?! А если она поет и пожелает заниматься этим каждый день?!

— Пою! Чарльз обещал, что вы поможете мне найти учителей, чтобы заниматься каждый день…

К черту Чарльза!

— Ода, Эмма, и учителей найдем, и заниматься будете. Но сейчас, если вас устроили комнаты, располагайтесь. Ужин в восемь. Вы любите шампанское?

Теперь она знала, что это такое, и знала, что любит.

— О да!

И вдруг лукаво добавила:

— А у меня сегодня день рожденья!

— Замечательно! Значит, мы будем его праздновать вечером.

Ну и зачем тебе это, старый ты дурак? Распустил перед девчонкой хвост, точно павлин! Ах, Эмма… Ох, Эмма… как теперь их выставить в маленький домик или запретить распевать по утрам, если сам предложил?

Лорд Гамильтон чувствовал себя крайне нелепо и неуютно. Вопреки собственным вчерашним решениям, а Гамильтон привык выполнять намеченное, он не просто не отправил Эмму с матерью подальше от себя, но и расплылся перед ними лужей растаявшего снега. Вот те на! Стойкий сухой англичанин, называется. Ему пятьдесят восьмой, она совсем девчонка, хотя имеет дочь, причем девчонка деревенская, этот говор так и режет уши.

Но хороша!.. За то время, что он ее не видел, стала еще краше. Да в Лондоне он и не приглядывался, считая это нелепым.

Гамильтон отправился к портрету… Красиво, конечно, но до оригинала далеко. У Эммы часть прелести в ее живости, в движении красивых губ, во взмахе густых ресниц, в румянце, вдруг вспыхивающем на щеках, в синем пламени глаз, этот огонь не передать на холсте. А гибкость… Кажется, она не носит корсетов, ни к нему.

Ах, что за прелесть эта девочка, повезло же Чарльзу.

Снова Чарльз?! Как мог этот мальчишка открыто продавать такую красоту ему, почти старику?! Лорд Гамильтон разозлился, приезд девушки уже не казался ему манной небесной. Она хороша, умопомрачительно хороша, не откликнуться на такую красоту невозможно, если ты вообще живой, а он живой. Но просто покупать эту девушку преступление, а мучиться рядом с ней, не имея возможности обладать, слишком тяжело.

Лорд Гамильтон еще раз мысленно обругал племянника, устроившего ему такие мучения. Жил себе жил спокойно и размеренно, а теперь вот мучайся.

Но мучился не только лорд, размышляла и Эмма. Она действительно была уверена, что по договоренности с Гревиллом лорд Гамильтон снимет для них с матерью крошечный домик поближе к морю и наймет учителя пения. Гревилл так приучил их экономить, что жизнь в роскошном дворце казалась недопустимым расточительством, а то, что в огромных комнатах стояло большое количество роскошной мебели, ужасало.

Это не Ап-Парк, тот дом по сравнению с виллой лорда Гамильтона сарай.

Мать поинтересовалась у потрясенной дочери:

— А что Чарльз говорил об отношениях с лордом Гамильтоном?

— Каких отношениях?

— Ну, ваших с ним.

— Ничего. Ом говорил, что лорд Гамильтон добрый дядюшка. Он и правда добрый, мне даже неудобно пользоваться такими условиями.

Мать решила пока не продолжать разговор.

Вечером они праздновали день рожденья Эммы. Лорд подарил ей дорогую брошь и книгу о воспитании женского характера.

Вообще, лорд все больше удивлялся Чарльзу девушка оказалась достаточно воспитанной, она умела держать себя за столом, не говорила откровенных глупостей (хотя не без того) и производила приятное впечатление даже без собственной красоты.

К сожалению, у нее почти в каждой фразе присутствовал Чарльз! Эмма тут же сообщила, что уже написала ему письмо, и просила отправить. Она на все смотрела его глазами и пыталась оценивать с его точки зрения. «Чарльз сказал… Чарльз обещал… Чарльзу нравится…».

Лорду Гамильтону надоело, и он положил руку на ее пальцы:

— Эмма, давайте договоримся: Чарльз остался в Лондоне. Вы можете ему писать, можете о нем помнить, только не произносите имя моего племянника после каждого слова. Я очень люблю Чарльза, но боюсь его возненавидеть уже завтра.

Девушка прикрыла рот ладошкой:

— Ой! Простите.

— Договорились. Так что там Чарльз вам обещал?

На мгновение установилась тишина, потом Эмма, не выдержав, прыснула, рассмеялся и сам лорд Гамильтон. Стало вдруг так легко…

— Хотите завтра совершить прогулку по морю?

— Очень! Здесь море совсем не такое, как в Уэльсе, оно… оно какое-то зеленоватое! Красивое-красивое…

Не успел Гамильтон улыбнуться, как из Эммы посыпались восторженные расспросы:

— А на чем мы поплывем, на лодочке?

— У меня есть парусник.

Круглые изумленные глаза:

— Парусник?!

— Да, и весьма приличный.

— Ух ты! Ой, простите.

Ясно, наше деревенское детство будет лезть во все щели еще долго. Как ее от этого отучить?

Что ты, старый дурак, к чему тебе отучать от деревенских замашек чужую любовницу?!

— А какие здесь звезды крупные! Совсем не такие, как у нас в Хавардене.

— Где?

— В деревне. Они что, здесь другие?

— Эмма, и про деревню так часто не стоит.

— Само собой. Ой, простите.

Он расхохотался. Мгновение девушка растерянно смотрела, как смеется всегда сдержанный лорд Гамильтон, а потом тоже рассмеялась:

— И ойкать тоже не стоит?

— Ты совершенно права!

Поздно вечером каждый из них, крутясь без сна, решал для себя вопрос.

Лорд Гамильтон пытался ответить на риторическое вопрошание:

— Ну и зачем тебе все это нужно, старый дурак?!

Ом уже прекрасно понимал, что сделает для красивой девочки все, что только возможно. И зная, что если Чарльз действительно приедет за Эммой через полгода, то станет самым ненавистным человеком в мире. Впервые за много лет дядя обожал племянника за его умение не выполнять обещания, особенно данные красивым девушкам.

Эмма тоже не спала и размышляла о своем положении, о том, что будет дальше. Привыкшая, что за все нужно платить, она пыталась понять, чем придется расплачиваться за этот дворец. Эмма не была ни глупа, ни наивна, она сознавала, что для нее есть один способ оплаты, и совершенно не желала расплачиваться именно так.

— Если только лорд потребует с ним спать, я лучше пешком уйду обратно в Англию! Нет, нет, Чарльз не допустит такого!

В глубине души она понимала, что уже допустил, иначе не отправлял бы от себя так далеко. Но одно дело понимать разумом, и совсем другое перестать надеяться. Эмма все еще надеялась, что Гревилл на ней женится. Надежда умирает последней.

На следующий день, когда их парусник легко скользил по глади Неаполитанского залива, не в состоянии сдержать восторг, Эмма вдруг запела. Содрогалась от ужаса, потому что повторяла ошибку, сделанную тогда на концерте, снова пела прилюдно, но справиться с собойне могла. Она пела какую-то красивую песню, услышанную в предыдущий вечер издалека, слов не знала, помнила только два: «Санта Лючия», их и повторяла на разный лад. Но ведь и вчерашний певец тоже выводил только эти два слова.

Звонкий, нежный голос летел над заливом. Эмме показалось, или все вокруг затихло, как тогда в парке? Даже волны стали плескаться чуть тише…

Красивое море, солнце, огромная гора и нежный голос, напевающий «Санта Лючию…»

Пела она чисто, ни разу не сфальшивив, так поют птицы на рассвете. Лорд даже прослезился. Эмме аплодировали два матроса парусника, и с соседнего парусника тоже доносились восторженные возгласы «Белиссимо!». Она с испугом оглянулась на Гамильтона, ожидая увидеть рассерженное лицо своего хозяина, но увидела… восторг. Девушка смутилась, за время жизни у Гревилла она отвыкла своевольничать, зато научилась бояться.

Вечером она написала длинное письмо Чарльзу с описанием красот Неаполитанского залива, катания на паруснике, своего восторга… Только про пение ничего не написала.

Неизвестно, разобрал ли ее косноязычное послание Гревилл, но ответа не было.

Прошло несколько дней, Эмма и мать уже достаточно освоились в доме, они держались скромно, по собственному почину стараясь не мешать хозяину. Все казалось великолепным, но девушка была одержима одной мыслью: когда же приедет любимый Чарльз и заберет ее в Лондон.

Поинтересовавшись, чем она занята рано поутру, а также о чем задумалась, и услышав все тот же ответ: «Чарльз», лорд даже обиделся:

— Эмма, вам плохо здесь? Не нравится?

— Нет, мне все нравится. Просто я люблю Чарльза и хочу к нему.

Лорд мысленно выругался.

Он пытался возить девушку и ее мать по окрестностям, показывал вулкан подальше и поближе, развлекал, занимал, а у нее один вопрос каждый день:

— Писем от Чарльза не было?

Наконец лорд Гамильтон не выдержал. Они сидели на террасе, любуясь на крупные яркие звезды, каких действительно не увидишь в пасмурном небе Уэльса.

— Послушайте меня внимательно и не отвергайте сразу. Я не молод, не красив, не сказочно богат. Но у меня есть достаточно всего, чтобы огранить вашу красоту. Эмма, вы не глупы и прекрасно знаете, что огранка огранке рознь. Она бывает временной, такую предложил вам мой племянник. — Сэр Уильям сделал останавливающий жест, заметив, что Эмма собирается что-то сказать. — Подождите, сначала я.

Он встал, прихрамывая прошелся по комнате, остановился почти рядом с ее креслом. Пришлось задрать голову, чтобы видеть его лицо, но почти сразу она опустила голову: сидеть в такой позе было просто неудобно. Гамильтон не возражал, он говорил не только ей, но и себе тоже:

— Эмма, да, я немолод и для вас малопривлекателен внешне. Но молодой человек возьмет от вас все, что ему понадобится, и ничего не даст взамен, кроме ночных ласк. Знаю, что это немало, что молодому телу нужно молодое тело, знаю, что на свете есть любовь и что может так статься, что вы полюбите по-настоящему. Так вот, если вы полюбите по-настоящему, я не буду препятствовать. А сейчас, пока вы ни в кого не влюблены, — не воображайте, что сгораете от страсти к моему племяннику, будь это так, вы не остались бы у меня ни на день, — позвольте мне огранить вас. У вас есть природная красота и немало талантов, я уже успел в этом убедиться. Но вы совершенно необразованны, хоть Гревилл и старался чему-то научить. Нет, для этого нужны серьезные учителя и серьезная учеба. Уметь пользоваться столовыми приборами и не ковырять в зубах после еды еще не все, и даже по-королевски подавать руку для поцелуя или разливать чай мало. Вы красивы, слов нет, но нужны еще знания, даже столь хорошенькая головка, как ваша, Эмма, не должна быть пустой.

А девушка вдруг… расплакалась.

— В чем дело, я вас обидел?

— Я… не виновата, что мне нельзя было учиться… я не виновата, что мало знаю…

— Я научу! Вернее, не я, а нанятые учителя!

— А… чем я должна платить?

— Пока просто тем, что будете хорошо учиться и услаждать мой слух и взор. И не только мой. Если поймете, что я вам не противен, попробуем жить вместе, а если поймете, что вообще терпим, то… станете леди Гамильтон.

Эмма вытаращила глаза на посла:

— Вы хотите на мне жениться?

— Завтра — нет. И даже послезавтра тоже. Во-первых, вы сами должны понять, устроит ли вас старый муж, не будет ли это золотой клеткой. Не подумайте, что я столь великодушен, просто мне не хочется, чтобы моя молодая супруга меня ненавидела. Во-вторых, я буду честен: общество должно привыкнуть к мысли, что вы его часть не в качестве дамы полусвета, а в качестве супруги посла Великобритании, что, согласитесь, не одно и то же.

Девушка откровенно хлюпнула носом, что вызвало у Гамильтона легкую улыбку, он склонился над рукой своей «гостьи»:

— Так вы согласны принять от меня огранку?

— Только огранку…

— О!.. Вы строптивей, чем я думал. Но я согласен. Только запомните одно, Эмма, учить вас будут серьезно, денег в руки я вам не дам или почти не дам, вы не способны их ни экономить, ни разумно тратить, не хочу, чтобы мы через месяц остались нищими. Все остальное будете иметь сполна.

— А мама?

— Миссис Кэдоган будет жить с вами, если сама того пожелает. В качестве кого — определите вы. Давайте обсудим, чему вас учить. А еще, может, мы могли бы перейти на «ты»?

— Вы переходите, а я пока по-старому, можно?

— Ты прекрасно сказала, дитя: «по-старому». Ты права, я почти стар телом, но, поверь, молод душой. Итак, я намерен пригласить учителей пения, рисования, будем учиться играть на фортепиано и говорить по-итальянски. А еще читать, пожалуйста. В моей библиотеке много достойных книг, бери любую. Чарльз писал, что ты любишь читать. — Гамильтон почувствовал, что зря упомянул племянника, потому что в глазах прекрасной женщины тут же появилась грусть. Он постарался поскорей продолжить: — Позже мы поедем путешествовать по Италии, здесь столько всего, что должен увидеть образованный человек.

Они так и не перешли на «ты», Эмма не смогла, все же разница в возрасте и происхождении с Гамильтоном была большой, а сам лорд говорил ей «ты» лишь изредка, не желая эту разницу подчеркивать. В семьях аристократов не принято тыкать даже слугам…

Вечером Эмма рыдала на груди у матери:

— Мама, я так люблю Чарльза! Но он бросил меня, а лорд Гамильтон обещает сделать образованной…

Мать гладила прекрасные волосы своей дочери, уговаривая:

— Не всегда любовь к молодому и красивому приносит радость, часто только страдания. Может, и лучше, что тебя полюбил вот такой — образованный и богатый. А что он годится в отцы… так это ничего, больше будет баловать.

— Но я не могу стать любовницей лорда, что на это скажет Чарльз, вдруг он отвергнет меня из-за этого?! И неблагодарной быть тоже не могу. Что мне делать?!

— О, синьор! Это немыслимо! Это великолепно! Белиссимо! — Тонкий голос кастрата Априле, который занимался с Эммой музыкой, буквально дрожал от восторга! — Столь чудного голоса, столь совершенного природного дара я не встречал! Синьоре Эмме будет рукоплескать вся Европа. Вы правильно сделали, что определили для нее карьеру певицы!

Бровь сэра Уильяма чуть приподнялась:

— Это она вам сказала, что намерена стать оперной певицей?

— Нет, но такой голос не должен пропасть!

— Он и не пропадет. Пусть поет на приемах, какая разница, где ее слушать — в театре или у меня в гостиной?

— О… но она просит более частых и серьезных занятий.

— А голос не сорвет?

— Нет, нет! Если не будет петь всегда и везде, излишне напрягая его, то все будет в порядке.

— Тогда занимайтесь.

Гамильтону очень нравились вокальные упражнения Эммы, даже когда она просто распевалась, выводя ноты гаммы, голосок звучал так, словно исполнялась прелестнейшая ария. Чистый, звонкий, богатый оттенками и при этом очень чувственный, этот голос заставлял забыть обо всем, слушатели не помнили слова исполняемой арии, не помнили вообще, что именно пела Эмма. Они помнили только сам голос.

Лорд Гамильтон с удовольствием улыбнулся: утренняя почта оказалась не слишком объемистой, разобрана быстро и можно послушать, как занимается Эмма. Что за прелесть эта девушка, все давалось ей легко! Прошла всего пара месяцев после их договора, а Эмма уже сносно болтала по-итальянски и попросила учителя французского. Прекрасной миссис Харт, как Эмму звали в Неаполе, не могли нахвалиться все учителя — рисовала она так, словно всю жизнь этим и занималась, довольно уверенно бренчала на рояле, теперь вот занялась еще танцами, и тоже одни похвалы: идеальная пластика и чувство ритма.

Настоящий бриллиант! Великолепная находка!

Восхищенный Неаполь даже простил лорду Гамильтону откровенную покупку любовницы у племянника. Иногда Уильям смеялся про себя: что сказали бы в Неаполе, узнай, что они пока не любовники? Пока? Да, он был уверен, что пока. Эмма перестала относиться к нему, как к папочке, перед которым надо приседать в реверансе, и все чаще болтает по пустякам.

Впрочем, не совсем по пустякам, и Гамильтон этим невероятно доволен.

Вчера он застал Эмму в беседке, читающей книгу. Она настолько увлеклась, что не расслышала шаги своего наставника, хотя походка из-за небольшой хромоты у него весьма примечательная. Но Гамильтону даже пришлось полминуты постоять, пока Эмма, переворачивая страницу, не обратила внимание на его присутствие. Женщина вспыхнула, смутилась:

— Простите, я не заметила…

— Что такое вы читаете?

Эмма смущенно показала обложку:

— Вы разрешили мне брать любые книги из своей библиотеки… Это Вольтер…

Гамильтон не смог сдержать удивления:

— И вам нравится?

— О да! Здесь такие зрелые рассуждения, словно этот Вольтер знает обо всем на свете.

Хохот лорда Гамильтона разнесся по парку:

— Дитя мое, Вольтер знает! Это один из тех, кто воспитывает вкусы наций.

— А где живет Вольтер?

— Его уже нет, Вольтер умер. Был французом, но Франция изгнала своего гения…

Гамильтон еще долго рассказывал подопечной о Вольтере, французской литературе вообще, советовал, что почитать…

— Молодой женщине будут интересны «Страдания молодого Вертера…»

— Гете? Я читала, мне понравилось!

Эмма заметила, что при этих словах в глазах лорда мелькнула грусть, но не решилась задать вопрос. «Спрошу потом…»

«Страдания молодого Вертера» были любимой книгой умершей жены лорда Гамильтона, но, именно обсуждая эту книгу, она коротко сошлась с другим, более молодым и красивым, чем сам Гамильтон. Нет, они не стали любовниками, Катарина была вдвое старше и довольно быстро после того угасла, но осадок остался, вызывая у Гамильтона приступ ностальгии при одном упоминании книги.

— Любовь всегда жертва, но тот, кто любит, получает за свою жертву счастья больше, чем тот, кто лишь позволяет любить. Когда-нибудь вы поймете это, а пока просто поверьте, что для меня иметь право любить вас уже счастье. А если полюбите кого-то другого вы… Поверьте, Эмма, в моей жизни это уже было, я не молодой Вертер и не стал стреляться. Как видите, жив до сих пор.

— Расскажите…

— Когда-нибудь потом.

— Что это?

Лорду Гамильтону показалось, что рядом с креслом стоит прекрасная древняя статуя. Но статуя вдруг улыбнулась.

— Эмма?!

— Нравится? А так?

Несколько мгновений — и перед ним уже совсем другая скульптура. Потом еще… и еще…

Лорд Гамильтон обомлел:

— Где вы такому научились?

Она махнула рукой:

— Так… работала у одного… богиней.

— Кем?!

— Богиней здоровья. Изображала древнегреческие скульптуры.

— Да, у тебя получается…

— Вам нравится? А это прилично?

— Если не будешь делать это обнаженной, то прилично. Даже интересно, я никогда такого не видел. Живая скульптура… надо же придумать!

— Я еще могу. Показать?

Девушка демонстрировала все новые и новые позы и чувства.

— Какая же вы одаренная, Эмма!

Она была смущена тем, что получила столь лестный отзыв.

— А гостям показать можно?

— Если вот так, то можно.

— Я не делаю ничего предосудительного, не показываю свое тело обнаженным.

Гости на вилле стали частыми, почти каждый вечер собиралась самая разная публика.

— Это королевский двор?

— Нет, что вы, король и королева здесь не бывают. И нас к себе не пустят на прием.

Эмма хотела спросить почему, но опомнилась и поинтересовалась иначе:

— Даже вас?

— Я бываю. Я дружен с королем.

— Расскажите!

— О, король в Неаполе необычен.

— Чем?

— Тем, что это королева.

— Неаполем правит королева? Но я слышала, что король.

— Вы правильно слышали, только королем правит королева, следовательно, и Неаполем тоже.

Эмма расхохоталась. Лорд Гамильтон подумал, что ей стоит подсказать не раскрывать так рот, хоть он и хорош, и зубки белые, а еще не смеяться громко.

Девушка тут же доказала, что способна схватывать даже мысли на лету:

— Я громко смеюсь?

Гамильтон только кивнул. Она умница, достаточно лишь намекнуть.

— Король толст, некрасив и покрыт лишаем. При общении старайтесь не прикасаться к его волосистой части головы, чтобы не подцепить эту гадость.

— Где я могу общаться с королем, чтобы подцепить от него лишай?!

— Я на всякий случай, хотя он непременно найдет способ познакомиться с вами поближе, уже спрашивал.

— Вас?

— Да. Он любит охоту, в этом мы единодушны, а где, как не на охоте, люди становятся приятелями? Да, еще король груб, часто несдержан и косноязычен. Не ищите в его словах ни особого ума, ни легкости. Обожает сальные анекдоты, которые полагается слушать с улыбкой даже в сотый раз, а по окончании посмеяться в кулачок или прикрыться веером. Обижаться нельзя, даже если в них откровенная грубость почище матросской. И крепких выражений не замечайте, король умеет ругаться.

— О!.. Я тоже!

— Что?!

— Я тоже умею ругаться! Чарльз все время отчитывал меня за это.

— Я предпочел бы не слышать ваших ругательств.

— Постараюсь. А королева?

— Королева Шарлотта — дочь Марии-Терезии. Ее сестра Мария-Антуанетта пострадала вовремя революции во Франции. Не будем сейчас о ней, но могу сказать, что все дети Марии-Терезии Австрийской отличаются крепким здоровьем и телосложением.

— Ну, да, я знаю, что их вон сколько перемерло! Мне рассказывали, когда ехали по Франции.

— Не перемерло, а умерло. Но ни один не умер из-за слабости здоровья, всех подкосила оспа. Одну казнили. Мария-Шарлотта тоже крепка, и в мать плодовита, у нее уже пятнадцать детей, и, кажется, это не предел. Едва родив одного, Ее Величество тут же беременеет снова. И, несмотря на свое состояние, она активно участвует в управлении государством.

— Как мне нравится королева Неаполя! Как бы я хотела с ней познакомиться!

— При дворе вы приняты не будете, Мария-Шарлотта блюдет заповеди своей матери, а вот просто познакомиться, думаю, получится. Королева любит красивых людей. Но будьте очень осторожны, королева не любит тех, кому оказывает знаки особого внимания король.

— Плешивый?

— Эмма, умоляю, одно такое слово — и мы вдвоем отправимся в Англию на первом же судне.

— Ах, как было бы хорошо!

— Вам — да, а мне? Придерживайте свой язычок, он у вас явно без костей. И запомните: королева куда хитрей, чем вам покажется.

Все прекрасно, кроме одного: ее письма к Чарльзу оставались без ответа. Гревилл словно забыл, что существует такая девушка, что по его воле Эмма оказалась в Неаполе и что он обещал приехать и забрать ее через полгода.

Нет, Гревилл не забыл, но всячески старался не напоминать о себе. Эмма продолжала забрасывать его письмами, умоляя не бросать. Она подробно рассказывала обо всем: о том, чем занималась, чему научилась, за что ее похвалил лорд Гамильтон, что сделала не так…

Эмма хвастала, что лорд Гамильтон придумал, как обеспечить ее каретой и не поставить при этом в неловкое положение, в том числе и себя. Саму карету перекрасили, а кучера и лакея переодели в новые ливреи. Ведь если ей выезжать в карете лорда Гамильтона, все могут подумать, что она его любовница!

Смешное признание от той, что совсем недавно могла стать чьей-то любовницей запросто. Племянник и дядя сильно изменили Эмму: Гревилл требованием жить тихой, добропорядочной жизнью, а лорд Гамильтон возможностью учиться и многочисленными знакомыми такого уровня, который ей и не снился. Ее живым картинам аплодировали принцы, графы, князья… поэты, художники, музыканты… Совсем иное, чем прежде, общение, иной уровень интеллекта и знаний.

Чувствуя, что не дотягивает до уровня тех, с кем общается, и не желая выглядеть дурочкой, Эмма с утра до вечера училась. И все описывала обожаемому Чарльзу.

Настоящий подробный дневник в письмах.

Вот только адресату он не нужен.

Гревилл писал, но не ей, а лорду Гамильтону. Возмутившись таким положением дел, девушка пригрозила приехать в Лондон самостоятельно и устроить грандиозный скандал!

Шли неделя за неделей, но Лондон молчал…

Лорду Гамильтону попросту надоели страдания Эммы, к тому же они казались обидными. Гамильтон столько делал для нее, так старался развлечь, обучить, познакомить с выдающимися людьми, так старался быть приятным и полезным, а она все рыдала из-за невнимания своего Гревилла!

Однажды, будучи основательно не в духе, лорд резко заметил, что Гревилл вовсе не намерен забирать ее из Неаполя. Эмма пришла в ужас:

— Не может быть! Он обещал!

— Эмма, чем вам не нравится у меня? Я плохо к вам отношусь? Недостаточно заботлив, внимателен, мало вами занимаюсь?

Девушка в отчаянии мотала головой:

— Нет, нет! Я вам очень благодарна, но я люблю Гревилла, поймите, люблю! И я не смирюсь с тем, что он меня бросил.

Лорд Гамильтон молча развернулся и вышел.

Эмма схватилась за перо и бумагу.

«Чарльз, вы не можете так поступить со мной! Гревилл, любимый, дорогой Гревилл, пожалуйста, ответьте, успокойте меня. У меня больше нет сил ждать от вас хоть маленькой весточки».

На следующее утро лорда Гамильтона не было за столом во время завтрака.

— Что-то случилось, Джеймс?

— Нет, милорд уехал на вулкан.

— Но он обещал взять меня с собой!

— Милорд ничего не говорил по вашему поводу. Только учителя, как обычно…

Несколько дней Гамильтон откровенно избегал Эммы. Она решилась поговорить с ним сама.

— Милорд, я вам надоела со своими слезами?

— Эмма, я не мешаю вам страдать, но увольте от ваших жалоб. Не идеализируйте Гревилла, лучше вспомните, как с вами обходились в Лондоне. Если вы не желаете оставаться в Неаполе, я помогу вернуться и дам достаточно денег, чтобы какое-то время жить в Лондоне. Но если вы пока не уезжаете, то, пожалуйста, перестаньте терзать меня укорами по адресу Гревилла и стенаниями, посвященными своей любви к нему.

Тон лорда Гамильтона весьма холоден, слова жесткие, твердые, как галька на берегу. Он обижен, и он прав. За постоянную заботу она платила черной неблагодарностью. Но чем Эмма могла заплатить? — только собой, а это означало бы предательство любимого.

Гамильтон страдал молча, хотя временами хотелось крикнуть во весь голос:

— Да очнись же ты! Посмотри на своего Чарльза раскрытыми глазами, он предал, продал тебя!

Боясь разочароваться в своем идеале, лорд старательно избегал любых разговоров о племяннике. Обожание Эммой Гревилла начинало походить на откровенную глупость. Нельзя же быть настолько наивной и слепой?

Но и раскрывать ей глаза на Чарльза тоже нельзя, возненавидит, только сначала самого лорда. Гамильтон молчал.

Все решил сам Гревилл. Испуганный угрозой Эммы явиться в Лондон со скандалом, а также письмом дяди о том, что по истечении полугода он просто не станет держать девушку, потому что никакие уроки и занятия не идут впрок из-за бесконечных слез и стенаний, Чарльз решился написать Эмме откровенно.

Она сидела с письмом в руке оглушенная, потерянная, уничтоженная. Не хотелось жить.

Тот, кого она столько умоляла о любви, умоляла прислать хоть весточку, наконец написал, но что!.. Гревилл советовал ей не кочевряжиться и стать любовницей лорда Гамильтона. Лорд прекрасно относится к ней, заботлив, внимателен, она же сама писала, что явно влюблен, почему бы не воспользоваться этим?

Так мог писать только тот, Кто равнодушен, для кого она ничто! Наконец Эмма все поняла, вернее, поверила в то, что подозревала, но о чем боялась даже думать — Гревилл отправил ее в Неаполь, чтобы избавиться!

Внизу лорд Гамильтон о чем-то разговаривал с Джеймсом. Вяло проползла мысль: договаривается о ее отъезде. Вчера она всерьез стала просить лорда Гамильтона отправить их с матерью в Лондон, если Чарльз все не едет. Гамильтон только кивнул:

— Хорошо, я позабочусь.

Он слов на ветер не бросает, если сказал, что позаботится, значит, скоро можно ехать. Только куда? Чарльзу она не нужна, в Хавардене тоже, больше никого…

Она никто, всего лишь богиня здоровья, позирующая обнаженной. Нет, Эмма не позировала обнаженной, но демонстрировала свое тело под тонким газовым покрывалом, и каждый, кто заплатил, мог прийти и посмотреть…

Горло сжимал спазм: наверное, если бы удалось поплакать, стало бы легче, но слез не было, они вылились в предыдущие недели. Зато была страшная опустошенность, и в этой пустоте вдруг родилась злая-презлая мысль:

— Я стану не любовницей лорда Гамильтона, Гревилл. Я стану его женой! Ты хотел с моей помощью уберечь наследство дяди для себя, чтобы только оно не досталось новой жене лорда Гамильтона? Не получится!

Рука потянулась к перу, на бумагу легли строчки, именно это и обещавшие предавшему ее возлюбленному: «Я стану не любовницей лорда Гамильтона, Чарльз, я стану леди Гамильтон!»

Эмма сделала свой выбор: если ее любовь никому не нужна, если всем нужно только ее тело, пусть будет так, она продаст тело, но продаст очень дорого! И подробно расскажет об этом бывшему возлюбленному.

— Милорд, я хотела бы с вами поговорить…

— Я помню о вашем желании уехать, Эмма. Придется немного подождать. Я не могу отправить вас одну, но через месяц в направлении Кале едет человек, которому я смогу доверить сопровождение, а там сядете на корабль…

— Я не собираюсь уезжать.

Бровь лорда Гамильтона слегка приподнялась:

— Что случилось?

— Я остаюсь у вас и… с вами…

Мгновение он молчал, потом усмехнулся:

— Выполняете распоряжение Гревилла? Не стоит, Эмма. Я старался дать вам все, что только мог, но, видимо, мог мало, я не могу дать вам Чарльза, а моя любовь не нужна. Я верну вас в Лондон, только вряд ли это вернет вам Гревилла.

— К черту Гревилла! Не хочу о нем даже думать! Если вы не прогоните меня, я останусь. И стану вашей любовницей.

Слово сказано, но то, как и после чего оно прозвучало, доставило Гамильтону сильнейшую боль.

— Нет, дорогая, мне не нужна любовь назло, в отместку. И сейчас вы говорите в гневе, а когда он пройдет, пожалеете. Я не хочу, чтобы вы сожалели о своей минутной слабости. Через месяц вы сможете уехать в Лондон. Если до этого времени передумаете, то останетесь. Только в спальню ко мне приходить назло Гревиллу не нужно, я люблю вас и все же не желаю унижения и жалости.

Эмма стояла, глядя ему вслед, оглушенная больше, чем письмом Гревилла. Вот кто по-настоящему любит ее. Не предатель Чарльз, не обманувший и бросивший Гарри, даже не Ромни, а лорд Гамильтон. Любит последней, зрелой, сильной любовью, способной на жертву. И если она не может ответить Гамильтону бурной страстью — неважно, теплый огонек зажегся просто из понимания его порядочности, из благодарности за заботу. Если этому огню не дать погаснуть, он будет гореть ровно и долго.

Иногда уважение лучше страсти. Она горела страстью к Чарльзу, а чем все закончилось? Предательством, откровенной продажей. Хорошо, что отправили к лорду Гамильтону, а не к кому-то похуже.

Мать, заметив какие-то изменения во взгляде и поведении дочери, заглянула в лицо:

— Ты что-то решила?

— Да.

— Что?

— Я буду стараться стать леди Гамильтон.

— Давно пора.

— Ты знала?!

— Догадывалась. Но лорд Гамильтон достоин любви и уважения.

Леди Эмма Гамильтон

Лорд Гамильтон презрел мнение света, открыто живя с любовницей. Это шокировало бы Лондон, хотя там с любовницами жили почти все. Но в приличном английском обществе не полагалось признаваться в наличии таковой открыто и было принято строго соблюдать внешние приличия. За закрытыми дверями могло твориться что угодно, однако стоило двери открыться, как в силу вступали пресловутые правила, заставлявшие всех улыбаться и говорить то, что положено, а не то, что хотелось.

В Неаполе несколько свободней благодаря королю и королеве. Нет, вовсе не потому, что те демократичны и отменно справедливы. Просто король Обеих Сицилий, как называлось Неаполитанское королевство, Фердинанд I и его супруга Мария-Каролина, по-домашнему называемая Шарлоттой, сами были любвеобильны и легко прощали подобные шалости своим подданным, а заодно и проживающим иностранцам.

Но если королева была вынуждена довольствоваться королем, то Его Величество увлечения разнообразил. Сам король отнюдь не был красавцем, к тому же частенько забывал о правилах приличия, разыгрывая капризного ребенка, которому позволено все.

Мария-Шарлотта относилась к подобным шалостям снисходительно, именно как к шалостям. Истинным королем в Неаполе была она, а не Фердинанд, которого интересовала охота, еда, стульчак и хорошенькие женщины. Все остальное — рождение и воспитание детей, управление государством, внешняя и внутренняя политика и прочие скучные обязанности лежали на королеве, которая с ними легко справлялась.

Дочь императрицы Австрии знаменитой Марии — Терезии, известной своей плодовитостью и умением править твердой рукой, Мария-Шарлотта удалась в мать, не то что ее несчастная сестра Мария-Антуанетта, через несколько лет нашедшая свою гибель под ножом революционной гильотины. Вообще-то за несчастного Людовика XVI должна была выйти Мария-Шарлотта, и кто знает, как повернула бы история в таком случае, но французы все тянули, а Фердинанд оказался настойчивей.

Во Франции революция, к власти вообще рвался Наполеон, а в Неаполе со страхом оглядывались на западного соседа, понимая, что нападения можно ждать в любую минуту. Кто мог быть союзником против зарвавшегося корсиканца и его амбиций? Конечно, Австрия, ведь там все родственники. Но Австрия потерпела сокрушительное поражение от наглого француза, и ей было не до поддержки Неаполя.

Оставалась Англия — всегдашний враг-соперник Франции. Потому к англичанам в Неаполитанском королевстве отношение особое — как к спасителям, пусть и будущим. И посол у них просто прелесть, настоящий джентльмен, великолепно образован, умен, умеет поддержать любую беседу, дипломат до мозга костей, не жадный и приветливый. Сплошные положительные качества! Лорд Гамильтон нравился всем (кроме, конечно, французов, но уж этих лягушатников никто не спрашивал!).

И если очень пожилому ужу лорду вдруг приспичило завести любовницу, причем не итальянку, а прекрасную англичанку, которую тот купил у своего племянника, то почему бы нет? Пусть развлекается на старости лет.

Лорда Гамильтона понимали все мужчины Неаполя и пребывающие там — Эмма Харт необыкновенно хороша, от такой красотки у любого лорда голова пойдет кругом. Большущие голубые, с фиалковым отливом в сумраке, глаза, идеальный овал лица, очаровательный носик, алые губки, словно призывающие к поцелую… А фигурка?! О, наверняка греческие богини создавались по той же форме. Она жива, обольстительна, умеет пользоваться своим очарованием…

Несколько простовата, но ведь ее никто не зовет замуж, для любовницы сойдет. К тому же лорд Гамильтон взялся красотку облагораживать и делал это весьма успешно.

Гамильтон действительно занимался Эммой все то время, что не проводил на охоте с королем или в собирании образцов лавы у Везувия.

В то время, пока он писал положенные по рангу и просто по доброй воле многочисленные письма, Эмма занималась с учителями. По-прежнему много пела, училась танцевать, совершенствовала итальянский и французский, зубрила правила правописания, бренчала на рояле, занималась ботаникой и геологией, а также усваивала правила хорошего тона.

Последнее, как и правописание, давалось с трудом. Не делать неимоверное количество ошибок в каждом слове Эмма так и не научилась, до конца жизни писала так, что читавшие вынуждены были прилагать колоссальные умственные усилия, чтобы понять суть написанного. С правилами хорошего тона так же. Пока Эмма задумывалась, что и как говорить, можно быть спокойным, она вела себя как истинная леди, но стоило красотке забыться или выйти из себя… о… берегите уши! Слова откровенной площадной брани срывались с прелестных уст столь легко, что не успевала уследить она сама.

Конечно, ругающаяся словно бывалый извозчик дама — это пикантно, но несколько… непривычно. Лорду приходилось держать свою пассию под строгим контролем.

Но этот контроль ее не беспокоил, куда лучше, что не было другого, того, что установил в бытность у него Гревилл — контроля трат. Лорд Гамильтон оказался неимоверно щедрым, он заваливал подругу подарками сам и позволял покупать все, что вздумается, средства имелись. Конечно, Эмма немедленно накупила кучу того, что следовало бы сразу выбросить или подарить служанке, но постепенно исправили и это, все же у девушки был отменный природный вкус. Если бы к нему не добавлялась вульгарность, мисс Харт могла бы выглядеть леди.

Как такое возможно — вкус и вульгарность одновременно? Возможно, как и соблюдение приличий: если Эмма следила за собой, все было элегантно, но стоило пустить желания на самотек, получалось вульгарно.

«Ничего, перевоспитается», — решил для себя лорд Гамильтон. Его беспокоило другое: воспитывая и обучая девушку, старательно просвещая ее, то и дело устраивая поездки в познавательных целях, он осторожно, исподволь готовил общество к принятию Эммы как леди Гамильтон.

Эмма всем нравилась. Пока ей прощали многочисленные промахи, которых, к чести девушки, становилось все меньше, заражались молодой, бьющей через край энергией, находили общение с мисс Харт весьма приятным. Доброжелательная, не имевшая поводов ругаться в полный голос Эмма становилась желанной гостьей и приятной собеседницей.

Лорд Гамильтон был без памяти влюблен, это видели все, и никто не осуждал, словно позволяя пожилому лорду маленькую шалость, но как отнесется общество к женитьбе на красотке? Ведь это совсем иное.

Сэр Уильям придумал выход из положения — нужно, чтобы Эмма очаровала королевскую семью! Если она понравится королеве, все остальные просто подчинятся королевскому диктату. Вообще-то Мария — Шарлотта весьма терпима, к тому же они с Эммой чем-то похожи. Шарлотта удалась в мать — крепкая, крупная, со свежим цветом лица и отменным румянцем, прекрасными волосами, и это несмотря на постоянные беременности (у королевы к тому времени было уже пятнадцать детей!). Они обе голубоглазые и крупные, только пока нерожавшая (как думал лорд Гамильтон) Эмма еще не раздалась вширь.

Представить мисс Харт ко двору он не мог, не позволяли все те же правила, а вот организовать случайную встречу с королевской семьей на прогулке — вполне. Что лорд и сделал.

Мария-Шарлотта оценила положение дел мгновенно, куда быстрее, чем ожидал от нее лорд Гамильтон, и совсем иначе, чем он предполагал. Сэр Уильям полагал, что Эмма привлекла Ее Величество своей пригожестью, веселым нравом и бьющей через край энергией, которой у самой королевы тоже с избытком. Он и не подозревал, что вовсе не прекрасный цвет лица или глаз привлек Марию-Шарлотту в Эмме, а именно ее связь с самим Гамильтоном.

Королева рассуждала очень просто. Как опытная женщина, она поняла и степень зависимости влюбленного Гамильтона от Эммы, и то, что сама девушка неимоверно тщеславна, доверчива и легко поддается нужному влиянию. Лучшего способа влиять на самого посла нельзя и придумать.

Прежняя жена посла леди Кэтрин была дамой несколько замкнутой и никогда не стала бы вмешиваться в его служебные дела. А вот эта будет обязательно. И надо, чтобы вмешивалась в полезном для Неаполя и королевской семьи русле!

Королева приласкала любовницу лорда, дав понять, что всю жизнь мечтала о такой подруге. Эмма просто потеряла голову от счастья! Королева, дочь, сестра и внучка королей желала бы иметь в приятельницах ее — вчерашнюю няньку и деревенскую девчонку?! Конечно, это все благодаря лорду Гамильтону!

Сэру Уильяму насторожиться бы, но он был влюблен, влюблен без памяти, как немного позже будет влюблен другой герой Эмминой жизни — адмирал Нельсон. Любовь глаза застит, это верно, лорд был счастлив счастьем своей подруги.

И все же вопрос женитьбы оставался. Эмма начала нервничать: так можно всю жизнь прожить любовницей престарелого лорда, но она уже прекрасно знала, как изменчива судьба, и предпочла бы более законное положение.

Над этим ломал голову и сам лорд Гамильтон, но он лучше Эммы понимал, что значит пробиться в общество. Можно мило щебетать даже с королевой на прогулке, однако при этом не быть приглашенной ни в один дом, не говоря уже о представлении ко двору. Это барьер, который, не имея соответствующего происхождения, преодолеть слишком трудно, если вообще возможно.

Высший свет Неаполя пока вниманием мисс Эмму Харт не жаловал, если не считать скандального любопытства, как к любовнице престарелого посла. О замкнутом английском обществе и говорить не стоило.

На их счастье, в Неаполе некоторое время гостила герцогиня д'Аргайл, имевшая приятельские отношения с четой Гамильтонов еще при жизни Кэтрин. Лорд Гамильтон с опасением ждал реакции этой дамы, которая могла как возвысить, так и низвергнуть. Осуди она лорда и Эмму, той никогда не попасть бы ни в одну гостиную, кроме как горничной.

Но, на их счастье, герцогиня оказалась весьма непредвзятой, она с первых мгновений оценила красоту девушки и ее старания стать настоящей леди, оценила и словно за руку ввела в английское общество. Это был дар небес! В мгновение ока Эмма стала приятельницей нескольких жен дипломатов, ее внимания добивались, к ее мнению прислушивались.

Столь же быстро распространились сплетни, что лорд и его прекрасная гостья давным-давно обвенчались, только почему-то скрывают свой брак.

А Гамильтон все тянул. Эмму очень заботили эти проволочки. Чего он боится? И однажды она решилась поинтересоваться.

— Видишь ли, Эмма, я готов обвенчаться с тобой хоть сейчас, этому нет препятствий ни со стороны закона, ни со стороны моего сердца. Но это поставит тебя в особые условия, изменить которые я уже не смогу.

— Вы боитесь, что я не буду соответствовать роли леди Гамильтон?

— Нет, дорогая, не этого. Я посол и в определенные минуты обязан быть с супругой, если таковая имеется официально, например, на приемах при дворе. Ты прекрасно знаешь, что сейчас я не могу брать тебя с собой, поскольку ты не представлена.

Эмма изумленно смотрела на него, в голубых глазах вместе со слезами застыл вопрос: так в чем же дело?! Сэр Уильям, дипломат до мозга костей, подыскивал слова, чтобы не обидеть любовницу.

— Я должен быть уверен, что тебя примут при дворе, ведь там строго следят за происхождением, потому что в противном случае будет неприятно, если супруга посла не сможет сопровождать его.

Он был прав, он был абсолютно прав! Но как это узнать?

Все равно все дороги вели в Англию.

Гревилл, увидев, в кого превратилась бывшая любовница, просто обомлел! Перед ним стояла очень красивая светская дама; правда, красота несколько меркла, стоило той открыть рот, но Эмма, прекрасно понимая, что уэльский акцент и деревенская манера строить фразы легко выдают ее происхождение, больше помалкивала.

Пришел в восторг Ромни, тут же взявшийся писать портрет своей любимицы.

Время в Лондоне пролетело незаметно, Эмма сумела произвести впечатление, но в высшем обществе она оставалась персоной нон грата, о представлении ко двору не могло идти речи! Королева Шарлотта, ревниво следившая за всем происходящим, дала понять супругу, что если только Георг посмеет дать аудиенцию любовнице лорда, то может рассчитывать на большой скандал.

Эмма вспомнила королеву Неаполя, тоже Шарлотту, но куда более сговорчивую. Там тоже не помышляли о представлении любовницы лорда ко двору, но хотя бы при встречах на прогулке беседовали.

Может, все изменится, когда она станет леди Гамильтон?

Даже давние знакомые Лорда Гамильтона предпочитали увиливать от общения с ним, пока сэр Уильям разгуливал под ручку с любовницей. Ладно бы просто с любовницей, но девушкой, вытащенной буквально из помойки! Ну и что из того, что она хороша, деревенские замашки непроизвольно лезут у нее из всех щелей! Сколько ни воспитывай, из деревенщины леди никогда не сделаешь!

Некоторые дамы, сделав вид, что жертвуют собственной репутацией ради утоления любопытства общества, нашли в себе силы пообедать или позавтракать с лордом Гамильтоном и его пассией. И все ради того, чтобы передать впечатления.

Даже если бы они влюбились не меньше сэра Уильяма, правила приличия требовали осудить ту, которая, едва скинув деревянные сабо, спешила в общество.

Отзыв был соответствующий: да, она хороша собой, имеет прекрасный голос, великолепную фигуру, актерский дар, очень старается произвести благоприятное впечатление, но… Голос не поставлен, иногда пискляв, речь не жеманна, но пуста, произношение… фи! точно пахнуло из коровника… Девятнадцать лет жизни на помойке не могли не сказаться, она вульгарна.

Это не мешало критиканшам с удовольствием слушать пение Эммы, аплодировать ее знаменитым «позам», в которых девушка изображала богинь или греческие скульптуры.

Общий вывод был в пользу Эммы: если она все же станет леди Гамильтон и сумеет побороть свою вульгарность, то сможет быть принята в обществе, конечно, не в самом строгом и высшем, но все же.

В начале сентября 1791 года в небольшой церкви Марилебон без излишнего шума и помпы лорд Гамильтон обвенчался с Эммой Лайон, которая стала леди Гамильтон.

Эмма стала леди Гамильтон, супругой господина посла, а ее мать Мэри Кидд, миссис Кэдоган — матерью супруги господина посла! Она леди!!!

Как пережил такое известие Гревилл, неизвестно, но провожать «тетушку» при отплытии домой он не пришел.

На обратном пути господин посол Англии в Королевстве Обеих Сицилий с супругой остановились в Париже, и им была дана аудиенция у королевы Марии-Антуанетты. Все скромно и без свидетелей, потому что у королевы просьба — передать письмо сестре в Неаполь, причем лично в руки. Лорд Гамильтон с трудом сдержал довольную улыбку, потому что это невольно означало для Эммы быть принятой Ее Величеством. Замечательно, лучше быть не может!

И действительно, сразу же после прибытия посол с супругой получили приглашение во дворец на аудиенцию.

Эмма быстро поняла, что Мария-Шарлотта на прогулке и Ее Величество Мария-Каролина во дворце — это не одно и то же. Вежливый кивок и интерес в глазах первой и улыбка второй словно небо и земля. Но теперь и Ее Величество могла позволить себе быть благосклонной к Эмме, потому что та леди Гамильтон и потому что привезла письмо от другой королевы — ее сестры. Быть принятой одной королевой не значило обязательно быть принятой другой, с этим Эмма столкнется позже, но позволяло надеяться на прием.

Почти сразу оплеуха — представления ко двору не будет, в Неаполе еще не забыли, кем была совсем недавно, до отпуска в Англии, леди Гамильтон, да и сплетни из Лондона о ее прошлом тоже просочились. Но королева тут же пригласила Эмму на ужин, потом еще и еще, потом прогуляться, поиграть с детьми, заходить почаще, заходить запросто, в любую минуту, вообще не оставлять ее без своей поддержки!

Буквально за полгода Эмма превратилась из почтальона с единственным письмом и просто мисс Харт, с которой лишь раскланиваются при встрече на прогулке, в ближайшую подругу, с которой так приятно поболтать наедине и посекретничать об этих мужчинах! «Эти мужчины» — король и посол Англии — в это время стреляли куропаток, то есть занимались любимым делом короля. Лучше охоты Его Величеству удавались только дети.

Это приятельство переросло в дружбу, во всяком случае, так казалось Эмме. Королева уже не могла без нее обходиться, особенно после того, как грянула Французская революция, а следом оказалась казнена Мария-Антуанетта!

— О, Боже! Меня также казнят!

— Кто и за что, Ваше Величество?!

— Просто так, потому что я королева.

— Но кто?

— Французы.

— Они далеко от Неаполя.

— Что им стоит переплыть море? Казнят, нас всех непременно казнят, если не защитит Англия!

Королева внушала такие мысли Эмме, а та лорду Гамильтону. От Гамильтона опасения за судьбу королевской семьи уходили в Лондон. Мостик, организованный хитрой Марией-Шарлоттой, работал исправно.

Гревилл нашел способ отомстить, а может, сделал это не задумываясь. Он решил, что если уж бывшая любовница обзавелась супругом, да еще и столь богатым, то какого черта он должен оплачивать содержание ее дочери от другого?!

Счета за Эмму-младшую отправились в Неаполь.

Лорд был несказанно удивлен, узнав, что у супруги есть дочь. Эмма рыдала, умоляя о прощении.

— Я не против, но почему ты не сказала, пока мы были в Лондоне? Мы могли бы взять девочку к себе под видом дальней родственницы, оставшейся без попечения…

— Она… она больна.

Эмма не смогла сказать лорду, что у дочери странность в развитии — короткие ноги, и привлекать внимание к такой девочке не стоило бы.

— По крайней мере, посылай ей достаточное содержание, а не то, которое выделял Гревилл.

— Я посылала…

Понимая, что рано или поздно лорд Гамильтон разузнает все, Эмма предпочла предать свою дочь, через год объявив о ее смерти. Деньги она могла посылать уже и сама.

События в Европе закручивались в тугой клубок, грозивший развалить мир и обрушить благосостояние многих. Жить становилось все тревожней. Во Франции революция, англо-испанским войскам, сражающимся в Тулоне, нужна подмога. Доставлять ее издалека, из Англии, проблематично, потому что есть Гибралтар и проклятый французский флот в Средиземном море. Нельзя ли получить помощь поближе у кого-то из тех, кто боится французов не меньше эпидемии оспы? Например, в Неаполе?

Адмирал Худ решил, что лорд Гамильтон вполне справится с задачей заполучить такую помощь от короля Фердинанда, а письмо ему должен отвезти капитан «Агамемнона» Горацио Нельсон.

Капитан Нельсон (тогда еще имевший обе руки и два глаза) был принят при дворе и после официального обеда имел долгую беседу с королевой. Поскольку капитан не говорил по-итальянски, а Мария-Шарлотта по-английски, переводчицей служила леди Эмма Гамильтон.

Они были очарованы друг другом, капитан дал ответный прием, во время которого снова объяснялся со всеми, прибегая к помощи леди Эммы Гамильтон. Капитан представил Гамильтонам своего пасынка Джошуа, и Эмма была очень мила с подростком.

Пара часов прогулки, беседа об Англии, Неаполе и судьбе королевских фамилий, общая ненависть к французам (Эмма вспомнила свою встречу с королевой Марией-Антуанеттой), заверения в непременной победе над врагами и… капитан Нельсон вынужден срочно отбыть в распоряжение своего адмирала, труба звала на подвиги.

Они расстались, чтобы встретиться через пять лет и не расставаться уже больше никогда.

Пружина событий в Европе продолжала раскручиваться, во Франции за своим мужем на гильотину последовала Мария-Антуанетта, корсиканец все сильней показывал зубы, назревала большая, по-настоящему большая война. Неаполь от той же Корсики так близко, а защитница — Англия так далеко… Больше заступиться за Неаполь некому, Австрии не до родственницы на неаполитанском троне.

А у лорда Гамильтона стал сказываться возраст. Он явно переоценил свои силы, беспокойная, очень энергичная супруга не позволяла залеживаться и своему пожилому мужу. Нет, он не мог нарадоваться на Эмму, восхищался ею всегда и везде, хвалил, позволял сорить деньгами, делал дорогие подарки, развлекал. Но самого лорда донимали приступы желтухи, несмотря на то, что малярией он никогда не болел.

Удивительно, но Эмма с успехом заменила лорда во многих делах. Сама пишущая с неимоверным количеством ошибок, она умудрялась диктовать письма столь правильным слогом, что сэр Уильям только диву давался. «Мой заместитель…»

— Если я умру, перед смертью завещаю сделать послом Англии здесь тебя, дорогая Эмма.

Эмма разрывалась между больным супругом и то и дело впадающей в истерики королевой. Ее хватало на обоих, оставалось еще на самые разные дела и письма, энергии леди Гамильтон не занимать, позже она доказала это с лихвой.

Правда, лорд Гамильтон стал замечать отрицательное влияние Ее Величества на свою супругу. Общаясь с королевой запросто и весьма вольно, Эмма часто забывала следить за своей речью и манерами, и если манеры еще как-то закрепились и никуда не девались, то речь на глазах становилась все более и более вульгарной. Снова возвращалась привычка выругаться в случае слишком сильных эмоций, вернулись слова и междометия, от которых с таким трудом избавлялись.

Но лорд устал, он очень устал от жизни, хотелось попросить об отставке, вернуться в Англию и зажить с молодой супругой в покое в шотландском имении.

Молодая супруга о таком и не помышляла, она чувствовала себя в качестве подруги и утешительницы королевы словно рыба в воде, она влияла не только на настроение Ее Величества, но и на принимаемые решения. Это действительно было так, потому что, будучи на восьмом месяце, Мария-Шарлотта узнала о казни сестры и едва не лишилась ребенка. Ей была нужна помощь, поддержка столь энергичной подруги, как Эмма Гамильтон.

Капитан Нельсон в это время совершал свои подвиги и переживал свои потери.

Каждая его победа словно оплачивалась очередным увечьем. Осада города Кальви — и ранение в правый глаз. Нет, он не вытек вопреки многочисленным домыслам, и повязку Нельсон на правом глазу не носил, разве изредка, но видеть почти перестал.

Во время битвы с испанской армадой у мыса Сент-Винсент снова победа, во многом благодаря решительным действиям Нельсона, причем победа полная и сокрушительная. Во время боя капитан чудом остался жив.

При высадке десанта на Канарских островах Нельсону раздробило правый локоть. Пока спасали попавших в воду моряков с другого судна, время спасения руки прошло, ее пришлось ампутировать выше локтя. Моряк без правой руки и правого глаза! Это насмешка, а не моряк, но Нельсон так не считал, у него была еще левая рука, левый глаз и голова на месте. Он боевой офицер и должен вернуться в строй.

Вернулся и снова попал в Средиземное море.

На сей раз задача уже контр-адмирала Нельсона проста и неимоверно сложна одновременно: на морских просторах выловить французский флот, который отправился неизвестно куда, догнать и дать бой, по возможности победный.

Чтобы начать эту игру в прятки, между прочим с Наполеоном, Нельсону необходимо пополнить запасы на кораблях, и сделать это нужно в портах Неаполитанского королевства, в противном случае пришлось бы возвращаться в Гибралтар, и тогда поймать врагов не удастся никогда. На счету не просто каждый день, а буквально каждый час.

Но ни в один порт нельзя зайти без приказа неаполитанского короля, можно попасть под орудийный залп с берега. Новоиспеченный адмирал спешно отправил в Неаполь капитана Трубриджа с письмом к Гамильтону. Кто как не английский посол может срочно убедить Его Королевское Величество в необходимости позволить английским кораблям заходить в неаполитанские порты?

Трубридж прибыл в Неаполь на рассвете. Разбуженная с первыми лучами солнца Эмма не сразу поняла, что произошло, но, услышав об английском капитане, немедленно распорядилась одеваться. Она вспомнила Нельсона, но увидела совсем другого.

Капитан Трубридж объяснял послу положение дел, показывая что-то на карте, когда в кабинет впорхнула хозяйка дома. Капитан тут же замолчал, склонив голову в знак приветствия. Будучи спешно представленным, он все же продолжал молчать. Лорд Гамильтон рассмеялся:

— Вы можете продолжать, лучшего дипломата и большей англичанки, чем леди Гамильтон, не существует.

Выслушав Трубриджа, сэр Уильям вздохнул:

— Мы немедленно соберем Совет, но гарантировать ничего не могу. Неаполитанцы боятся, ведь Англия далеко, а французы совсем рядом, и в Неаполе новый французский посланник, весьма хитрый и быстрый — Лашез, гражданин Лашез, как у них теперь называют. Захотят ли неаполитанцы осложнять отношения с Францией…

Так и вышло, Совет собрался, но разговоры вели именно такие, как предупреждал лорд Гамильтон, почти слово в слово, то и дело упоминая того самого гражданина Лашеза и проклятого Наполеона Бонапарта, который все явственней становился угрозой для Европы.

Эмма некоторое время задумчиво слушала, потом вдруг исчезла. В ответ на недоуменный взгляд Трубриджа лорд Гамильтон сделал знак успокоиться. Видно, он хорошо знал не только мнение членов Совета, но и собственную супругу.

Разговор зашел в тупик, разрешить все мог только король, но Его Величество после вчерашних возлияний еще спал. Будить монарха раньше времени не рекомендовалось, не только разрешения не получишь, но и пострадать недолго. Это тоже совет опытного лорда Гамильтона.

Трубридж подумал, что дипломатом быть, пожалуй, сложней, чем воевать с французами или испанцами.

Дверь распахнулась резко, словно открыла ее не женщина, а мужчина. В кабинет, где заседали члены Совета, влетела супруга английского посла, протянула капитану приказ:

— Вот! Приказ Ее Королевского Величества, разрешающий английскому флоту пополнять запасы в любом порту королевства.

Кто-то робко усомнился:

— А как же Его Величество?

Леди Гамильтон как ни в чем не бывало пожала плечами:

— А мы не станем нарушать сон Его Величества! Он же приказал не будить?

И без приказа никто бы не стал рисковать нарушать сон короля. Все с облегчением вздохнули: две женщины сумели развязать узел, который мужчины не решались разрубить.

Провожая капитана Трубриджа на берег, Эмма попыталась уточнить:

— А капитан Нельсон как себя чувствует? Здоров?

— Он не капитан, миледи, он уже контр-адмирал. А чувствует?.. Сейчас уже неплохо.

— Что случилось?!

Пришлось вкратце рассказать о победах и бедах Нельсона.

— Я читала о битве при Сент-Винсенте, но не помню, чтобы там говорилось о Нельсоне.

— Вот то-то и оно, у нас награды заслуживают не те, кто принес победу, а те, кто выслужился.

— Ах! Передайте адмиралу мои наилучшие пожелания и удачи вам в поимке французов!

Пожеланиями не обошлось, вместе с лордом Гамильтоном, восхищенным рассказом о Нельсоне, Эмма отправила адмиралу письмо, затем еще одно. Завязалась переписка, ставшая позднее немыслимо интенсивной.

Гамильтон, еще пять лет назад говоривший Эмме, что Нельсон обязательно прославится, у него великое будущее, радовался, как ребенок:

— Если дело в руках такого человека, успех обеспечен! Эмма, он герой, понимаешь, герой не только потому, что был ранен, но не покинул свой пост, но и по самому складу ума и характера! Вот о каком сыне я всегда мечтал.

Если бы лорд Гамильтон знал, к чему приведет его восхищение Нельсоном, стал бы он высказываться столь откровенно?

Эмма была очарована рассказом сначала Трубриджа, потом собственного мужа, который раскопал описание битвы при Сент-Винсенте и долго потрясал газетой:

— Видишь, видишь? «Кэптен» — судно Нельсона, именно оно сыграло решающую роль в разгроме врага, но разве эти писаки вспомнили о Нельсоне?!

Через день Нельсон виделся не просто героем, а гигантом, способным победить всех и вся. Что для него какие-то французишки? И этот выскочка Наполеон?

А потом была битва при Абукире, когда, погонявшись за французским флотом по Средиземному морю, Нельсон вдруг обнаружил его стоящим подле небольшого форта Абукир неподалеку от Александрии. Конечно, это не весь флот, а шестнадцать судов, но что за суда! Именно они доставили Наполеона с его войском в Александрию. Уничтожить эти корабли означало отрезать проклятому корсиканцу путь обратно!

Позже многие скажут, что Абукир не столько победа англичан, сколько глупый проигрыш французов, давших шанс себя разбить. Возможно, так, но ведь данным шансом нужно уметь воспользоваться. Судьба дает шансы только тем, кому они нужны…

Разгром был полным: вступив в бой, английская эскадра нанесла сокрушительное поражение, уйти смогли всего два корабля французов, остальные были уничтожены либо взяты в плен. О соотношении потерь и говорить не приходилось. Даже застигнутые врасплох, французы не собирались сдаваться на милость победителя, они дали бой.

Но главным результатом блестящей победы было даже не уничтожение кораблей противника, а то, что армия Наполеона оказалась запертой в песках Египта. Наполеон Европе больше не угроза!

Вряд ли кто-то мог тогда предположить, что корсиканец вывернется, сбросив, словно ящерица, хвост, вернется на одном из уцелевших кораблей во Францию (кстати, пройдя в тумане буквально под носом у английских судов, осуществлявших морскую блокаду), станет-таки Первым консулом Республики, а потом и императором и еще покажет всей Европе, каково не считаться с его амбициями.

Но тогда один невысокий, щуплый человек радовался тому, что сумел запереть другого невысокого человека в песках Африки.

Вот теперь Нельсона назвали и признали героем даже в Англии. Национальным героем, «героем Нила».

А герой Нила приходил в себя, потому что каждая победа требовала частичку Нельсона. Не обошлось и в этот раз. Ему сорвало часть кожи на полове, и лоскут с волосами повис прямо над несчастным правым глазом. Пришлось пришивать обратно. Интересно, что сам адмирал остался в состоянии не только командовать, но даже диктовать донесение о победе для адмиралтейства. А вот его секретарь с трудом избежал обморока.

Это был триумф, настоящий, с немыслимым количеством поздравлений, подарков, наград, была слава и были почести.

Теперь предстояло немного залечить раны и возвращаться. В ближайшее время никаких неприятностей от французского флота ожидать в Средиземном море не стоило, оставшиеся у Франции суда не способны нанести серьезного поражения.

Но, поразмыслив, Нельсон решил зайти на ремонт серьезно потрепанных кораблей в Неаполь. Почему бы и нет, его же так тепло встречали пять лет назад, к тому же о победе всегда сообщать приятно…

Гамильтоны, получив сообщение о прибытии судов Нельсона, были в восторге оба. Лорд напоминал супруге:

— Помнишь, Эмма, я говорил, что этого мальчика ждет великое будущее? Он себя еще покажет!

— Уже показал!

Герой и героиня

Лорд Гамильтон с интересом пригляделся к супруге, в таком возбуждении он Эмму не видел давно.

За последние годы леди Гамильтон заметно изменилась внешне, причем не в лучшую сторону — она попросту растолстела. Теперь миссис Кэдоган оказывалась тоньше своей тридцатитрехлетней дочери. Но энергии Эмме не занимать, как и ее подруге, королеве Шарлотте. Этих двух женщин вполне хватило бы, чтобы не давать покоя Неаполю и без вулкана.

Королева тоже не похожа на тростинку, она упитанна, как и король, также подвижна, несмотря на свои постоянные беременности, так же беспокойна, как леди Гамильтон.

Сообщение о победе при Абукире вызвало в Неаполе такой взрыв восторга, такую эйфорию, что лорд Гамильтон временами пугался за психическое здоровье обеих женщин. Королева скакала вприпрыжку, обнимала всех попадавшихся под руку, едва не задушила одного из своих детей, плакала и смеялась…

Может, это ее нервная радость так заразила Эмму?

Но лорд Гамильтон никогда не был ни глупым, ни наивным, ни слепым. Он прекрасно видел, что не только радость из-за победы английского флота над французским заставляет Эмму терять самообладание. Адмирал Нельсон — вот кто виновен в ее буйном восторге и столь же невообразимой активности в данный момент.

Две женщины принялись обсуждать, как нужно встретить героев, когда корабли придут в Неаполитанский залив. О, Неаполь был готов на руках нести не только адмирала Нельсона и его команду, но и корабли, на которых они прибыли!

Уильям Гамильтон и сам был бы готов носить на руках героя, оставалось только поддерживать супругу.

Король Фердинанд развел руками:

— Наши супруги столь активны, лорд, что вполне можно положиться на их умение организовывать праздники.

Гамильтон лишь кивнул. Королева Шарлотта и леди Эмма действительно настолько активны, что от них можно устать, своей неутомимой энергией они вызывали у многих головную боль и желание поскорей покинуть их общество. Обе за словом в карман не лезли, могли заткнуть рот кому угодно, невзирая на чины и возраст; впрочем, чему тут удивляться, если у одной муж король, а у второй самый богатый и приметный человек Неаполя? Находилось немало тех, кто откровенно презирал шумную толстуху и морщился, когда она пела, считая, что голос леди Гамильтон явно изменился не в лучшую сторону с тех пор, как она приехала в Неаполь, обвинял Эмму в манерах не светской дамы, но трактирщицы, сетовал, что лорд идет на поводу у своей дурно воспитанной и такой самоуверенной жены. Но все это говорилось за глаза, в лицо леди Гамильтон ни один человек столь нелицеприятные мысли высказать не решился бы. Она уже научилась у королевы давать отпор всем.

Сам Уильям Гамильтон попал в плен давно и окончательно, но он не мог возражать супруге не потому, что боялся ее, а потому, что любил. Ради блеска этих голубых глаз Гамильтон готов на все, он не замечал ни располневшей талии и широких бедер Эммы, ни ее излишне полных рук, ни бесформенных, бывших еще недавно стройными ног… Он любил той любовью, для которой не важна внешность, но главное — любовью, которой приносят в жертву самого себя. Нет, не кладут голову на плаху, но делают все, чтобы любимому человеку было хорошо, чтобы он был счастлив, даже в ущерб самому себе.

Такая любовь встречается крайне редко, она не знает ревности или отчаяния, заставляя вести себя так, что никто не может понять, что же произошло с разумным еще вчера человеком.

Когда-то лорд сказал Эмме, что если она встретит достойного человека и полюбит его, то сам Гамильтон не только не станет мешать, но и всячески поможет этому счастью. При условии, что любовь будет взаимной.

Сейчас лорд видел, что Эмма влюблена, оставалось только понять, как относится к ней адмирал Нельсон. Горацио Нельсон видел Эмму и был восхищен ею еще в 1793 году, но за прошедшие пять лет леди Гамильтон заметно изменилась. Если ее муж не замечает этих изменений, это вовсе не значит, что их не заметит и Нельсон.

Мало того, Гамильтон даже понимал, как и когда, вернее, благодаря кому Эмма влюбилась в адмирала. Благодаря ему самому. Когда-то, пять лет назад, лорд сам сказал своей жене, что этот маленький, в общем-то, неказистый капитан станет великим, он отслеживал каждую победу (или поражение) Нельсона, восхищался им, расписывал его поступки так, что у Эммы поневоле появлялось ощущение исключительности морского офицера. Получается, что лорд сам, своими словами внушил обожаемой жене такое же обожание, пусть и на расстоянии, другого?

Обожание на расстоянии куда более опасная вещь, чем вблизи, потому что, разглядев объект своей страсти, можно этой самой страсти легко лишиться. Лорд Гамильтон был умен, умудрен жизнью и порядочен. Он читал письма, которые его супруга из месяца в месяц писала Нельсону (конечно, не так часто, как Гревиллу, но все же писала). Чтение этих посланий было совершенно необходимо, потому что Эмма так и не справилась с грамматикой, письма приходилось поправлять, попросту переделывать из-за жуткого косноязычия, а потом сажать жену, чтобы по буквам переписывала еще раз своей рукой. И все равно она делала ошибки, потому что отвлекалась или слишком торопилась.

Читал он и ответные послания, тоже не частые (адмиралу некогда, и писать левой рукой трудно). Видел, как между ними зарождается нечто большее, чем симпатия и уважение, а уж когда Нельсон стал героем, тут Эмма вовсе потеряла голову.

Спаситель Неаполя!

Лорд Гамильтон в своем кабинете разглядывал новый принесенный черепок. Утверждали, что он найден в пустотах лавы у Везувия. Вулкан был его второй страстью, но сейчас даже это чудовище, когда-то погубившее два цветущих города, не могло занять мысли лорда полностью. Он прислушался к голосам за дверью. Эмма распекала кого-то за нерасторопность.

Смутное беспокойство не давало погрузиться в размышления. Нет, это не из-за резкого голоса Эммы, он уже привык, что жена слишком громкоголосая, научилась у королевы, мешало что-то другое, какая-то неосознанная, вернее, невысказанная мысль.

Привыкший, как истинный коллекционер, все раскладывать по полочкам и вникать в суть, он упорно пытался разобраться в себе. Ревнует к Нельсону? Нет, не то. Ревность была, но спокойная. И вдруг Гамильтон понял: он боится, что Нельсону не понравится Эмма! Что адмирал разочаруется в новом облике леди Гамильтон. Это было бы ужасно, потому что перечеркнуло бы для самого Гамильтона очарование сразу двоих.

Нет! Они должны полюбить друг друга по-настоящему, страсть в письмах обязательно должна перерасти в страсть в жизни. А как же жена Нельсона? Да, лорд Гамильтон помнил о Фанни Нельсон, слышал о ней только хорошие отзывы, но сейчас бедная женщина для лорда не существовала.

Есть ли у адмирала внутреннее зрение, способен ли он увидеть ту самую женщину, что писала восторженные письма, или за ставшей не слишком приятной оболочкой не заметит Эмму? Нет, должен заметить, узнать, как только увидит ее глаза, так узнает.

Лицо Эммы хотя и располнело, но осталось красивым, а ее голубые глаза все так же горели неистовым пламенем. Ей постоянно нужно кем-то восхищаться, кого-то обожать, последние пять лет — это Нельсон, сначала капитан, теперь адмирал. Нельсон не может, не имеет морального права не ответить на это искреннее восхищение.

Лорд Гамильтон потер руками виски, подошел к окну, долго стоял, глядя вдаль на воды залива, который пока бороздили лишь небольшие суда и рыбацкие лодчонки.

Завтра сюда прибудут корабли английской эскадры адмирала Нельсона, который обязан увлечься его женой.

— Я сошел с ума и становлюсь сводней?

Гамильтон знал, что у Нельсона нет правой руки, а потому, сколько ни пытался, представить себе Эмму в его объятьях никак не мог. К тому же адмирал явно меньше ростом и мельче, чем его леди Эмма. От этой мысли стало смешно. До чего дошло: шестидесятивосьмилетний муж размышляет, понравится ли его жена калеке.

Снова накатило беспокойство, но теперь уже по поводу Эммы. Она-то понимает, что Нельсон изуродован? Эмма располнела, даже стала слишком толста, но Нельсон куда хуже — он однорук и одноглаз! Говорят, у адмирала не держатся волосы на голове, а кожа хуже некуда из-за постоянной лихорадки. Вдруг Эмма увидит все это?! Какой для нее может быть удар!

Леди Гамильтон знает об увечьях адмирала Нельсона, но одно дело знать и совсем другое увидеть воочию.

— Эмма, — крикнул Гамильтон, открыв дверь, — удели мне минутку.

— Да, дорогой.

Эмма Гамильтон груба с теми, кто что-то говорит против или недостаточно ее ценит, но с мужем, который обожает и не мешает жить, она ласкова и терпима.

— Мне нужно поговорить с тобой. По поводу адмирала Нельсона.

— Мы все уже продумали и готовим грандиозный праздник. Вы знаете, что совсем скоро у адмирала день рожденья? Мы отпразднуем его так, что Неаполь надолго запомнит!

Гамильтон почувствовал, что придется раскрывать кошелек если его супруга бралась за праздник, то это выливалось в грандиозные траты. Но сейчас не хотелось жалеть денег, ведь они предназначались для двоих, кого Гамильтон любил больше всех — Эммы и Нельсона. Чтобы праздник, который Она устраивает для Него, удался, муж готов щедро платить.

Эмма и не сомневалась, ведь это лорд помогал ей сочинять письма герою Англии, это он предложил пригласить английские корабли зайти в Неаполь якобы для починки перед возвращением на родину.

— Я не о празднике. Присядь на минутку.

Она села, но лишь на краешек кресла, словно говоря: мне некогда!

— Я хочу напомнить тебе, что адмирал болен, что он искалечен…

— Помню, помню! Ты хочешь сказать, что ему тяжело будет вынести длительный праздник? Не беспокойся, мы все продумали, возможно, сначала он отдохнет.

— Я не о том. Ты помнишь, что у Нельсона нет правой руки?

Эммы стала серьезной:

— Помню. Но почему ты говоришь об этом?

— И правого глаза…

— Да.

— Я просто хочу, чтобы это не явилось для тебя неожиданностью и не привело к неловкой ситуации.

Представь, как было бы тяжело Нельсону, схватись ты за его пустой рукав…

Губы Эммы задрожали, на глазах выступили слезы.

— Спасибо, дорогой. Я буду помнить об этом. Только не говори, что все эти увечья сделали его уродом, не во внешности красота или уродство, а в душе. Он мужественный, неустрашимый, он герой, а потому красив!

Гамильтон от души поцеловал сидевшую жену в лоб:

— Я рад, что ты так думаешь. Напомни об этом и королевской чете, чтобы не вышло неприятной заминки.

— Да, дорогой…

Организованные в честь героя Нила праздники затмили все виденное неаполитанцами до сих пор.

Правда, началось все с болезни Нельсона, тот слишком много сил потратил на победу и вообще на события последних лет. Прибыв в Неаполь, он просто свалился. И если, поднявшись на борт его корабля, леди Гамильтон весьма картинно свалилась в единственную руку героя, то теперь он уже не картинно упал на ее руки.

Эмма всегда была прекрасной сиделкой, выхаживая то и дело болевшего желтухой или прочей гадостью мужа, она научилась быть ласковой и твердой одновременно. Их с миссис Кэдоган не испугала культя Нельсона, его страшные швы на голове, его многочисленные шрамы, слепой глаз… Мать и дочь выхаживали героя, словно собственного ребенка.

И выходили.

Гамильтон, у которого уважение к Нельсону поднялось до небес, помогал, чем мог. Но мог он мало, основная забота о чуть живом адмирале легла на руки Эммы.

А потом победу праздновали с истинным размахом, правда, стоившим лорду Гамильтону огромных денег, но он не жалел, ради Нельсона не жалко.

Череда бесконечных праздников и восхвалений сильно утомляла не слишком крепкого физически Нельсона, он снова заболевал, Эмма снова укладывала его в постель и заботилась о больном.

Но французы быстро доказали, что Наполеон и погибший флот — это еще не все, они возобновили наступление на север Италии.

Королева была в ужасе, она мысленно уже прикидывала, где ее враги поставят гильотину! Нельсон уже пришел в себя, подлечился, но что он мог? Король Фердинанд, воодушевленный победами англичан на море, храбро выступил на север, чтобы защитить Рим, быстро понял, что это не удастся, и уже совсем не храбро, переодевшись в крестьянское платье, унес ноги домой, бросив на произвол судьбы приведенную разношерстную армию.

Пока покинутая королем армия пыталась хоть как — то сопротивляться, Его Величество в отчаянии придумывал, как бежать. Куда — вопроса не возникало. Королевство недаром называлось Королевством Обеих Сицилии́, потому что имело две столицы — вторую, Палермо, на острове Сицилия. Вторая столица готова принять королевскую семью, только вот сразу возникли проблемы… Оказалось, что решить их никто, кроме леди Гамильтон и адмирала Нельсона, не способен!

О, это были поистине благословенные времена! Опасность? Ерунда, она только разжигала кровь, Эмма чувствовала себя хорошо, как никогда. Энергичная, бесстрашная, ни на мгновение не потерявшая голову и способность спокойно мыслить, леди Гамильтон подавала пример всем остальным.

Эмма из тех людей, которые показывают свои лучшие качества именно в минуты смертельной опасности. Когда у других прерывается от ужаса дыхание, тело перестает подчиняться, а голова соображать, у таких, как Эмма, все наоборот, обычно рассеянный мозг начинает работать четко и ясно, волнение проходит само по себе, неведомо откуда появляется собранность и способность логично рассуждать. Среди сумасшествия королевского дома в те дни спокойной оставалась только леди Гамильтон.

Они же под защитой героя Нила!

Но можно сколько угодно делать вид, что все прекрасно, положение от этого лучше не становилось. Французская армия была уже рядом, удержать Неаполь не представлялось возможным, следовало попросту уносить ноги. Однако горожане не собирались выпускать из Неаполя ни королевскую семью, ни англичан, прекрасно понимая, что если король оставит их, то французы тут же войдут в город.

Когда прошел слух, что Его Величество намерен покинуть Неаполь, как покинул расположение войск под Римом, беднота окружила дворец с требованием немедленно показаться. Пришлось выйти. Жителям Неаполя было наплевать на Марию-Шарлотту многочисленных отпрысков, но король должен быть во дворце!

Мария-Шарлотта обливала слезами платье Эммы, с ужасом шепча:

— Что они делают, что делают?

Ей казалось, что в случае взятия французами Неаполя судьба несчастной Марии-Антуанетты (ее сестры) ждет и ее саму! Быть обезглавленной гильотиной, когда жизнь так хороша?! О нет!

— Успокойтесь, Ваше Величество. Адмирал Нельсон вывезет нас на своих кораблях.

— Но как, как мы на них попадем?!

Вопрос логичный, хотя и весьма истеричный. Английские суда — вон они, в заливе, но добраться невозможно. Нельзя просто выйти и прогуляться к молу или набережной, чтобы сесть в лодки якобы для любования видами Неаполя со стороны, — никто не пустит, перед дворцом постоянно толпа горожан.

Прочитай она это в книге, подивилась бы выдумке автора. Для полного соответствия авантюрным романам не хватало только перестрелки, остального с лихвой.

— Леди, — Пино обратился не к королеве, а к Эмме, — можно кое-что сказать вам?

— Да, Пино.

Он зашептал почти на ухо:

— Из дворца есть потайной ход прямо на берег. Мы в детстве однажды ходили туда. Я не уверен, что там все в порядке, но можно посмотреть.

Потайной ход? Это было бы прекрасно, но где гарантия, что в нем не ждет какая-нибудь ловушка, засада? Пино можно доверять, он скорее погибнет, чем предаст своего короля и королеву, но все равно опасно.

Королева запротестовала:

— Нет, нет! Ни за что! Я даже не загляну в какой-то кошмарный подземный ход, лучше умереть во дворце! Это слишком опасно.

— Ваше Величество, а если я пройду этим ходом?

Мария-Шарлотта вытаращила глаза на Эмму:

— Вы?! Но как можно?

— Мы со слугами возьмем факелы и исследуем, если там все в порядке, то можно им воспользоваться в свое время.

— Да?.. Ну, если вы так храбры, Эмма…

Эмма с Пино и еще двумя слугами отправилась в подземный ход. Все держалось в строгом секрете, иначе что это за тайна?

Вниз уходила довольно узкая запыленная лестница, углы затянуты паутиной, откуда-то слышен звук падающих капель, странные звуки… Было жутко.

— Миледи, вам стоит накинуть на голову накидку.

— Почему? — Эмма постаралась, чтобы голос не дрогнул, кажется, получилось.

— Здесь могут быть летучие мыши. Да и сверху сыплется пыль.

Они шли, то и дело пригибаясь, потому что сверху действительно сыпалось, да и мышей спугнули. Пино разматывал длинную бечевку, то и дело привязывая очередной отрезок к предыдущему. И без объяснений понятно — чтобы не заблудиться. В стороны отходили какие-то ответвления…

— Пино, почему ты упорен, что мм идем верно?

Тот без слов осветил факелом на стене какой-то знак вроде стрелы, только и обратном их движению направлении.

— А зачем тогда бечевка?

— Так надежней.

В трех местах было просто мокро, но Эмма не испугалась, смело шагнув следом за Пино и лужу,

— Миледи, подождите, я вас перенесу,

— Спасибо, Пино. я уже перешла.

Почти сразу ход превратился в довольно широкийтоннель, во всяком случае, ни пробираться бочком, ни даже пригибаться им не пришлось. Строители дворца явно позаботились о возможности бегства королевской семьи. Знать бы еще, что там, на выходе.

Тоннель казался бесконечным. Куда он ведет? Мелькнула мысль, что прямо к жерлу вулкана… Вот лорд Гамильтон был бы рад! Нет, Пино же сказал, что на берег. Эмма уже откровенно устала, не столько от ходьбы, сколько от ожидания неприятностей, когда послышался какой-то шум.

— Что это?

Пино сделал знак остановиться и молчать, потом передал свой факел слуге и жестом позвал леди Гамильтон за собой. До поворота пришлось идти, держась за стену. Под руку попалось что-то скользкое и противное. Эмма с трудом сдержалась, чтобы не закричать. Зато за поворотом стало светлее. Стараясь не упасть, она с помощью Пино добралась до выхода из туннеля.

Снаружи тот сильно зарос кустарником, но это хорошо, не заметят. Зато сквозь заросли проглядывала небольшая бухта, а вдали, в заливе, видны английские корабли! Да, устроители хода прекрасно знали, что делали, бухточка не видна со стороны города, из-за довольно крутого каменистого берега приставать в этом месте рыбацким лодкам неудобно, потому здесь никто не бывает и ход не обнаружили любопытные мальчишки.

Отлично!

Вдруг у Эммы мелькнуло опасение, что слуги, оставленные с факелами, могли уйти! Как они с Пино вернутся обратно?

Но этого не случилось, все были на месте, бечева сматывалась обратно куда быстрее, чем разматывалась (может, просто показалось, ведь путь домой всегда быстрее неизведанного вперед).

— Ваше Величество, пройти можно, и даже достаточно удобно.

У королевы началась истерика:

— Нет, я никуда не побегу! Если мы сбежим и будем пойманы, нас наверняка гильотинируют!

Эмме очень хотелось возразить, что это возможно и без попытки побега, но она промолчала, потому что Мария-Шарлотта начала выдвигать немыслимые требования:

— А сокровища?!

— Я думаю, дети смогут преодолеть этот путь с помощью взрослых.

— Да я не о детях, куда же их денешь! Я о разных дорогих вещах. Конечно, мы нищие, мы не могли ничегошеньки откладывать на черный день, но все же кое-что есть!

Эмма вспомнила узкую лестницу и то, что бежать придется ночью и быстро. Да, сундуки с собой не потащишь.

— А ковры? А золото? А бриллианты?!

О господи! Решение пришло мгновенно:

— Мы отправим все на корабли адмирала Нельсона заранее!

— Как? Все увидят, что королевская семья переносит на корабли свои сундуки, и поймут. О горе нам!..

— Вы переправите то, что считаете нужным, только постарайтесь не очень много, на нашу виллу, а уж я придумаю, как доставить это на английские суда.

— Но как?

— Под видом провизии для адмирала Нельсона.

— О, вы наша спасительница!

Английские матросы таскали и таскали в шлюпки бочонки и ящики с большими надписями: «Товары для Нельсона». Нашлись любопытные неаполитанцы, уточнившие:

— Это чего?

Матрос пожал плечами:

— Не видишь, написано: «Для Нельсона».

— А-а…

Матрос тоже не умел читать, но имя любимого адмирала распознал.

Королева поскромничала, ее золото оказалось всего в тридцати шести бочонках! Эти бочонки с золотыми монетами потом не раз вспомнит Эмма, у которой не будет денег даже на еду. Но тогда она и не мыслила ни о чем, кроме как спасти королевскую семью.

На их собственной вилле тоже шли сборы под руководством миссис Кэдоган, которая толково распоряжалась слугами, упаковывавшими необходимые вещи. Лорд Гамильтон собирал свои коллекции. Увезти все никак не получалось, оставлять вовсе не хотелось, он хорошо знал приказ Наполеона о культурных ценностях. Нет уж, пусть лучше погибнут, чем достанутся французам!

Лорд не так давно успел отправить коллекцию ваз — самое дорогое, что было, кораблем в Англию и ждал сообщения от Гревилла о получении. Ни за что не подумал бы, что придется вот так удирать! Если бы только знал, разве разъезжал по Италии в то время, пока еще можно было спасать коллекции? Столько времени потрачено зря.

Сердце коллекционера обливалось кровью, забрать хотелось все, но как это сделать?!

Нельсон пришел в восторг от выдумки своей возлюбленной, от ее хитрости и смелости. Рискнуть самой пройти тайным ходом, не зная, что ждет впереди, — разве это не отвага? Но пока об этом поступке леди Гамильтон он вынужден молчать, чтобы кто-то случайно не проговорился о тайном ходе.

В королевском дворце истерика достигла максимума, потому что остатки неаполитанской армии беспорядочно отступали. Было ясно, что завтра или послезавтра французы будут в городе. Для побега осталась одна ночь, но как сделать, чтобы никто ничего не заподозрил?

На виллу приехал турецкий посол Келим Эфенди. Эмма, у которой от происходящих событий скулы сводило, а от недосыпания глаза просто слипались, тихо чертыхнулась:

— Чертов дурак! Только его сейчас не хватало.

Лорд Гамильтон чуть криво улыбнулся:

— Постарайся сдержать себя при после.

После взаимных приветствий, во время которых у Эммы пятки чесались встать и уйти, настолько она спешила, Келим Эфенди вдруг лукаво заметил:

— Понимаю, что вам некогда, и не стану тратить драгоценное время. Я хотел бы пригласить лорда Гамильтона и леди Гамильтон на прием, который устраиваю в их честь.

— Прием?

Надо ли говорить, насколько неуместно в такое время устраивать приемы?

— Полагаю, что этот достойный прием отвлечет внимание толпы от… другого дворца. А вы получите возможность вовремя его покинуть безо всяких подозрений.

— Благодарю вас, господин посол, за оказанную честь…

Склонившись над рукой Эммы, посол тихонько добавил:

— Не бойтесь, я не выдам. Такая красивая леди не должна попасть в руки французских солдат или неистовой толпы.

— Спасибо.

Королева, услышав о приеме, обомлела:

— Леди Гамильтон, я полагала, что вы наш друг! Я полагала вас самым большим своим другом… Неужели нельзя под каким-то предлогом избежать этого приема?

Из глаз Марии-Шарлотты ручьем полились слезы.

— Ваше Величество, я была и остаюсь вашим другом и другом вашей семьи. А прием нужен, чтобы отвлечь внимание от вас. Мы с лордом будем веселиться у всех на виду, а вы сбежите.

Последовал новый приступ истерики:

— О нет! Я не допущу, чтобы вы остались здесь на съедение этим варварам!

— Мы не останемся, мы с лордом догоним вас на корабле.

Когда уговаривать заламывающую руки королеву надоело, Эмма просто приказала:

— Ваше Величество, будьте готовы к заходу солнца. И не забудьте оставить зажженные свечи во многих комнатах.

— Эта зачем?

— Чтобы создавалось впечатление, что вы во дворце.

На вилле лорд Гамильтон неприкаянно бродил по полупустым комнатам, с тоской глядя на оставшиеся на стенах картины, сложенные в угол вазы и разную мелочь, которую взять не удалось, трогал дрожащими пальцами образцы вулканической лавы, словно беседуя с ними. Лорд страдал, потому что каждый камень мог ему о чем-то напомнить, он любил вулкан и образцы лавы добывал сам, поднимаясь к жерлу иногда с риском для жизни.

Заканчивалась, вернее, так резко и нелепо обрывалась замечательная часть его жизни, в которой он был счастлив, как коллекционер, в которой встретил Эмму и влюбился, точно мальчишка. Коллекции разбросаны, что с ними будет — неизвестно. Эмма пока с ним, но что-то подсказывало лорду Гамильтону, что прежней идиллии уже не создать даже в Англии, слишком все изменилось за последние месяцы…

— Милорд, нам пора.

Жена, как всегда, красива и оживлена, она не боится ничего, чувствует себя хозяйкой положения. Какая женщина!

Келим Эфенди устроил грандиозный праздник, было шумно и весело, иллюминация осветила небо Неаполя так ярко, что никому не пришло в голову наблюдать за маленькими бухточками за городом. Правда, толпа у дворца все же проследила, чтобы королевская семья из него не выходила. Но постепенно, привлеченные праздником, горожане перетекали ближе к дворцу посла.

Перед посольством стояли несколько карет, в том числе английского посланника. Двое неаполитанцев принялись осуждающе комментировать неуместность проведения праздника в такой день. Враг у ворот, а эти дипломаты пляшут!

— А им-то что, небось уже сговорились с французами…

— Кто, англичане? Не-е… они друг дружку терпеть не могут, как кошка с собакой.

— Значит, празднуют свою предстоящую погибель!

Взрыв хохота заглушил даже шум, доносящийся из ярко освещенного посольства.

Лошади, запряженные в карету лорда Гамильтона, беспокойно перебирали ногами, дергаясь при каждом взрыве хохота или крике.

Вдруг во дворе посольства началась иллюминация огни фейерверка осветили ночное небо.

— Ух ты!

— А вон еще, смотри, смотри!

Никто не заметил женскую фигуру, закутанную в темную накидку, которая легко скользнула в ночь из задней калитки посольского сада. Эмма торопилась отойти от ярко освещенных иллюминацией улиц подальше…

Немного погодя так же должен исчезнуть и лорд Гамильтон. Они не могли уйти одновременно, чтобы не вызвать подозрений у других гостей. Кажется, получилось, леди Гамильтон удалось сбежать из дворца незамеченной.

Только бы не сплоховала королева или кто-то из ее семьи.

Но Эмма не зря показала себя блестящим организатором, она продумала и распределила все роли заранее, с каждым подробно оговорила любые ситуации, все были на своих местах и все готовы.

Когда Эмма сумела добраться до мола, королева и ее домочадцы уже садились в лодки. Мария-Шарлотта едва все не испортила, бросившись навстречу к леди Гамильтон. Ее вовремя успел перехватить граф Терн:

— Ваше Величество, только не сейчас!

Эмма издали замахала руками, запрещая к себе приближаться. Слава богу, Мария-Шарлотта опомнилась.

Шлюпки отошли от берега, осталась только одна. Если все будет в порядке, то в ней должны уплыть леди и лорд Гамильтон. Сэру Уильяму уже тоже пора бы появиться. Эмме показалось, что время остановилось. Вокруг темнота, только в шлюпке силуэты гребцов, хлюпала вода под днищем лодки да издали доносился какой-то шум.

Ну где же лорд?! Уплыть без него немыслимо, это Эмме не приходило даже в голову. Оглянувшись, она похолодела от ужаса: огней в королевском дворце не было! Королева то ли забыла, то ли не придала значения просьбе Эммы оставить во многих комнатах свечи, чтобы имитировать свое присутствие. И шум, который слышался, это не шум праздника, а крики возмущенной толпы!

От королевского дворца до мола, где стояла Эмма, не так далеко, еще немного, и толпа будет на берегу. И тут показался почти бегущий лорд Гамильтон. Возраст давал о себе знать, пробежка заставила его дышать с сипением, но обращать внимание на страдания несчастного Уильяма Гамильтона некогда. Они успели сесть в лодку и даже отгрести подальше, когда на берег вырвалась возмущенная толпа.

— Миледи, пригнитесь. И вы, милорд, тоже. Не ровен час, попадут…

Вслед беглецам полетели камни, кто-то бросился отвязывать свои лодчонки. Гребцы налегли на весла…

Рыбацкие лодки не рискнули приблизиться к английским кораблям, откуда были вынуждены дать холостой выстрел. Королевская семья уже поднималась по трапу, когда лодка с Гамильтонами тоже причалила к «Вэнгарду».

Адмирал Нельсон бросился к Эмме:

— Слава Богу!

А та повернулась к королеве:

— Ваше Величество, почему во дворце темно?

— Ах, я забыла распорядиться о свечах! Простите мою рассеянность, я так волновалась…

Эмме очень хотелось сказать, что ее забывчивость едва не стоила им с лордом жизни.

Четыре корабля, разворачиваясь, спешно выходили из залива.

Лорд Гамильтон кивнул на тучи над Везувием:

— Будет буря…

Нельсон согласился:

— Будет.

Позже моряки говорили, что им никогда не приходилось встречаться со столь сильным штормом. Корабли швыряло из стороны в сторону так, словно море ополчилось на беглецов не на шутку. Кроме королевской семьи и их близких на судах были семьи англичан, оставлять которые лорд Гамильтон не собирался, он объявил, что тогда не двинется с места и сам. Не привыкшие к морской качке люди чувствовали себя хуже некуда, многих рвало, слышались стоны, крики, а когда шторм разыгрался не на шутку, то и вовсе вопли ужаса.

Нельсон стоял на мостике, приказав привязать себя как можно крепче: держаться одной рукой невозможно и вовремя не столь сильной качки. Улучив момент, он попросил матроса сходить и посмотреть, как чувствует себя леди Гамильтон, и распорядиться, чтобы никто не вздумал выбираться на палубу. Тот вернулся с ужасающим известием: леди Гамильтон нет в ее каюте!

Нельсон рванул на себе веревку, державшую за талию, совершенно не думая, как сможет даже просто спуститься с капитанского мостика. В это время мичман прокричал ему:

— Леди Гамильтон помогает другим! Она ходит из каюты в каюту и всех успокаивает.

Это действительно было так, Эмма, кажется, оказалась единственной, во всяком случае, одной из очень немногих пассажиров корабля, кто не потерял головы и не боялся шторма. Держась за переборки, она с трудом пробиралась из каюты в каюту и пыталась как-то успокоить, кому-то утереть пот, за кем-то просто убрать… Особенно пришлось повозиться с королевской семьей, потому что те впали в ступор. Одному из принцев стало совсем плохо, у мальчика начались страшные судороги, и только Эмма и миссис Кэдоган нашли в себе силы ухаживать за умирающим ребенком.

Улучив минутку, Эмма спустилась в каюту к мужу. Лорд Гамильтон страдал страшно, и не только от морской болезни. Он очень боялся утонуть, вернее, захлебнуться. Одна только мысль, что в горле будет булькать соленая морская вода, лишала его способности вести себя адекватно. Гамильтон приказал приготовить два пистолета, решив, если корабль пойдет ко дну, просто пустить пулю в лоб.

— Успокойтесь, Уильям, мы вовсе не собираемся тонуть, во всяком случае, в ближайшие несколько лет!

Поняв, что от слуг не будет никакого толка, Эмма позвала мать, и они начали новый обход кают, оказывая помощь нуждающимся. Никто не умел ни ложиться в парусиновые койки, подвешенные в каютах, ни удерживаться в них. Уже появились сломанные руки, ноги, пальцы…

Перевязать, убрать, помочь, просто успокоить, сказав, что потерпеть нужно только до утра, ночной шторм к утру обычно стихает…

Эмма понятия не имела, когда стихает ночной шторм и стихает ли он вообще, но нужно что-то говорить, и она уверенно утверждала, что… шторм им на руку:

— Это не позволит преследователям броситься в погоню! Подумайте, если так швыряет наши большие корабли, что море сделает с маленькими рыбацкими шхунами!

Кажется, королева всерьез поверила, что шторм едва ли не нарочно организован ее хитрой подругой и Нельсоном в целях успешного бегства. Правда, королевская истерика не прекратилась, при каждом новом ударе волн Мария-Шарлотта взвизгивала и начинала кричать, что они уже тонут.

— Ваше Величество, когда мы будем тонуть, вас известят об этом первой! — разозлилась Эмма.

— Да?

Почему-то столь дурацкое обещание на время успокоило королевскую семью, словно узнать первыми значило спастись.

Это не океан, они всего лишь пересекали Тирренское море от Неаполя к Палермо на Сицилии, но казалось, что Нептун поднял против беглецов всю свою мощь.

— Может, лучше было бы остановиться на Капри?

— Ваше Величество, но на Капри негде жить, там нет стольких домов, чтобы приютить нас, к тому же высадиться в такой шторм мы просто не сможем, и корабли разобьет о камни.

— Нас и так разобьет.

— Только не сейчас! — Эмме уже надоело уговаривать не одну королеву, но и короля Фердинанда. Мужчина мог бы помочь, вместо того чтобы ахать и охать.

Сама она потеряла счет времени и даже понимание, что происходит, зная одно — всех надо ободрить, всем помочь, всех поддержать.

Немного погодя очередная истерика:

— А где адмирал, почему его не видно? Он нас бросил! Он уже высадился на берег, оставив нас погибать!

Эмма пришла в ужас, только таких глупостей ей не хватало, но сама тоже задумалась: а где Нельсон, не случилось ли с ним чего-то страшного?!

— Где адмирал?

Мичман, услышав такой идиотский вопрос, пожал печами:

— На своем месте.

— Где это?

— На капитанском мостике.

— Я посмотрю.

— Миледи, адмирал запретил кому-либо выходить на палубу.

— Я только гляну.

Высунув голову, Эмма увидела на капитанском мостике фигуру Нельсона и обрадовалась, что с ним все в порядке, понимая, как трудно однорукому в шторм, когда и здоровые люди едва держатся на ногах.

Вернувшись вниз в королевскую каюту, она громко объявила:

— Адмирал Нельсон стоит, как скала!

Раздался вздох облегчения, словно однорукий адмирал, стоявший на капитанском мостике, был главной гарантией их спасения.

Возможно, так и было. На саму Эмму смотрели, как на единственную надежду.

Когда добрались наконец до Палермо, все были убеждены, что главная заслуга и в удавшемся бегстве, и в том, что выжили во время шторма, принадлежит леди Гамильтон. В Лондон полетели восторженные письма о ее храбром поведении вовремя столь трудного и опасного приключения.

Одним из писавших о поведении леди Гамильтон был лорд Сент-Винсент. Он возносил смелость, хладнокровие и разумность супруги лорда Гамильтона до небес. Тем более странно, что через несколько лет он будет делать вид, что если Эмма и оказала услугу, то только королевской семье, но не больше.

Но тогда леди Гамильтон боготворили, казалось, еще чуть, и она станет такой же героиней, каким героем был Нельсон!

Сам адмирал поглядывал на боевую подругу с обожанием: как ему повезло быть близко знакомым с такой восхитительной женщиной! Кроме красоты и множества талантов у леди Гамильтон оказался столь твердый характер, такое мужество и хладнокровие, что даже бывалые моряки качали головами:

— Ну и ну!

Лорду Гамильтону было несколько не до восторгов по поводу супруги, все же он немолод и очень тяжело перенес бегство и шторм.

В Палермо беглецов расселили на разных виллах, сначала Гамильтоны и Нельсон жили во дворце Колли — очаровательном сооружении в китайском стиле — вместе с королевской семьей. Но даже нервы Эммы не выдержали неимоверный шум, поднимаемый горластыми отпрысками королевской пары (один ребенок все же умер, не выдержав тяжестей путешествия).

Лорд Гамильтон снял виллу Бастионе, и троица перебралась туда. Уже троица, Нельсону и в голову не приходило вернуться на стоявший на рейде корабль, это было его право — во время стоянки жить на берегу. Лорд ничего не имел против, он был очень рад видеть рядом с собой Эмму и Нельсона.

Сыро, холодно, так холодно, что кажется, все существо, все нутро пропитано этим холодом и сыростью. Расположиться пришлось на виллах, не предназначенных для зимнего проживания, по сути, это летние имения, в них нет каминов! Полсотни комнат, больше предназначенных для праздников и увеселений, чем для жизни, и ни единого камина, у которого можно погреться. А ветер северный, он леденил не только тело, но и душу.

У несчастного лорда Гамильтона разыгрался ревматизм, не позволяющий без боли двинуть ни рукой, ни ногой, а еще снова желтуха. Он лежал под кипой одеял, разной одежды, которую удалось найти, и дрожал. Эмма была, как всегда, неугомонна. Казалось, ее не пугали ни холод, ни тяжелая ситуация, в которой оказались беглецы, ни неопределенное будущее. Жизнь в очередной раз показала, что задумываться дальше завтрашнего утра не стоит, все может измениться в любую минуту. Так зачем же страдать?

Она с удовольствием сменила общество королевы на общество адмирала. Эмма снова купалась в обожании, восхищении, всеобщем внимании. Во время бегства и подготовки к нему она не задумывалась ни над тем, зачем ей самой все это нужно, ни над тем, к чему это приведет, пока корабли трепал шторм, не задумывалась ни об опасности, ни о последствиях побега, но и теперь леди Гамильтон была единственной уверенной в благополучном исходе мероприятия.

Королевская семья поссорилась, и Их Величества даже разъехались врозь. Сам король Фердинанд леди Гамильтон до небес отнюдь не возносил, скорее наоборот. Он считал приятельницу супруги виновной во всем — во втягивании в войну с французами, результатом которой была потеря Неаполя, в бегстве, в шторме, в холоде и отсутствии каминов в домах Палермо!

Болел и Нельсон, он страдал от фантомных болей в руке, болел глаз, как следствие — голова, адмирала мучили страшные запоры, а потому не проходила тошнота, разлилась желчь, и давало перебои сердце. Одышка мешала двигаться так легко, как это делала Эмма. Но рядом была подвижная, энергичная женщина, относившаяся к Горацио одновременно с восхищением и по-матерински, как не умела его собственная жена Фанни. Эта смесь восторгов и заботы оказалась настолько действенной, что адмирал не замечал никаких недостатков леди Гамильтон, резавших глаза остальным. Кто-то называл ее вульгарной? Нет, они просто не знали настоящую леди Гамильтон, она замечательная — смелая, хладнокровная, когда требует ситуация, но такая женственная в личном общении!

Нельсон был влюблен, и это бросалось в глаза сразу. Впрочем, леди Гамильтон отвечала взаимностью, и это тоже было видно.

Мужчины болели и страдали, король костерил Эмму на чем свет стоит, а королева снова и снова призывала ее на помощь. Зима в Палермо показалась кошмарной всем.

— Милорд, неприятные известия…

— Что? — Гамильтону было уже все равно. Что могло случиться хуже того, что случилось? Так нелепо, резко оборвалась их прекрасная, обустроенная жизнь в Неаполе, в которой было все, что лорд мог пожелать — любимые коллекции, любимые занятия, обожаемая супруга. Осталась только супруга, но Эмма столь явно обожала Нельсона, что для самого Уильяма ее не оставалось. Болезни, холод, отсутствие всякой перспективы…

— «Колосс…» судно, на котором была ваша коллекция ваз… потерпело крушение… Спасти удалось только гроб.

— К-какой гроб?!

— На «Колоссе» везли забальзамированное тело адмирала Шулдэма.

Гамильтон окаменел. Его самая дорогая коллекция, то, что он собирал долгих три десятилетия, его состояние, его гордость, надежда, обеспечение спокойной, достойной старости теперь на дне морском! Для сэра Уильяма потеря коллекции равносильна потере половины жизни. Вторая половина — супруга — отдалялась все больше.

Но самым ужасным оказалось именно отношение обожаемой жены к такой потере. Эмма, вознесенная им на вершину общества, по возможности облагороженная и несметно одаренная, та, которой он, закрывая глаза на все недостатки, поклонялся последние десять лет, в минуту его скорби почти не заметила страданий супруга!

— Утонули вазы? Соберешь новые, ведь для тебя составляет удовольствие рыться в этих черепках. Ты знаешь, дорогой, адмирал так мучается от запора, а я не могу найти в этом чертовом Палермо приличного аптекаря, чтобы купить слабительное!

Лорд смутился: конечно, при чем здесь какие-то вазы, если Нельсон страдает от запора!

— Возьми у меня в сундучке… там есть…

Она поспешно поцеловала в лоб, на ходу бросив:

— Ты замечательный!

Раньше добавляла: «Я тебя люблю», с тоской подумал лорд Гамильтон. Это было тогда, когда Эмма благодарила за очередной безумный подарок мужа. Те времена прошли, остались в Неаполе. Удобном, теплом, красивом Неаполе, где не было снежных сугробов, как в Палермо (хотя сами жители Палермо утверждали, что и у них сугробов никогда не бывало), а жизнь была налаженной, интересной и такой приятной… Временами казалось, что стоит вернуться в Неаполь, и все станет по-прежнему.

Нет, нет, он не о том думает! Нельсон болен, плохо себя чувствует. Конечно, Эмма не могла оставить адмирала страдать, запор — это очень неприятно. А леди Гамильтон само утешение, она заботится обо всех — о королеве с ее многочисленным потомством, об англичанах, которым удалось бежать вместе с Гамильтонами, об английских моряках с кораблей, об адмирале Нельсоне… Эмма обо всех заботится и всем сочувствует.

Несчастному Гамильтону так хотелось, чтобы жена позаботилась о нем и посочувствовала и ему тоже. Но она в очередной раз упорхнула к адмиралу, и лорд лежал в одиночестве — больной, несчастный, потерявший коллекцию, которую собирал большую часть жизни, потерявший саму привычную жизнь, потерявший (он уже это чувствовал) обожаемую жену.

Что оставалось делать Гамильтону — изобразить оскорбленного мужа, потребовать от Нельсона сатисфакции, выставить его прочь или прогнать саму Эмму? Но старик тоже обожал Нельсона, к тому же он вовсе не хотел оставаться одиноким. Эмма и Нельсон рядом… Но разве не он сам внушал жене, что искалеченность адмирала не повод для насмешек, напротив, признак стойкости характера, не всякий сумеет после таких ранений вернуться в строй и не превратиться в нытика.

Сэр Уильям любил Горацио, как любил бы собственного сына, которого у него никогда не было. И если столь же любимой им Эмме хорошо рядом с Нельсоном, а Нельсону рядом с Эммой, то может ли он противиться этому счастью?

Лорд не признавался сам себе, что не столько не может, сколько не хочет, он устал, страшно устал от всего — суматошной жизни, которую вел последние годы по милости Эммы, бегства, страхов, опасений и переживаний, а последняя потеря коллекции и вовсе выбила из жизненной колеи. Хотелось только одного — чтобы все поскорей закончилось, а если при этом Эмма будет с Нельсоном и им хорошо, то пусть будет, только бы его оставили в покое.

Но не оставили. Покой и Эмма несовместимы, ее жизненная энергия не позволяла находиться в состоянии бездеятельности и минуты. Подвижная леди Гамильтон заставляла шевелиться и не терять присутствия духа и всех остальных, в том числе Нельсона.

Устраивать праздники и приемы невозможно, во — первых, это вызвало бы резкое осуждение всех обездоленных, нашедших пристанище в Палермо, во-вторых, оказывалось несколько не ко времени. Эмма нашла другое занятие, теперь она каждый вечер и большую часть ночи проводила за картами, делая довольно крупные ставки.

Эмма, которая никогда, кроме тех недолгих лет, пока жила под жестким контролем у Гревилла, не знала счета деньгам, с легкостью проигрывала сотни фунтов стерлингов, приводя супруга в ужас.

— Эмма, может, не стоит столько играть, это вредно для всех.

— Почему? Это так весело.

Лорд Гамильтон попробовал урезонить жену:

— Тебе не везет в картах.

— Ничего подобного, сегодня я выиграла!

— Два фунта. А вчера проиграла сто пятьдесят. Дорогая, если ты не умеришь свой пыл, мы потеряем остатки состояния.

— Ах, не ворчи, когда ты ворчишь, ты становишься похожим на занудного старикашку, а я хочу, чтобы мой муж был по-прежнему бодр и весел.

Как ей объяснить, что деньги не берутся из воздуха, что потеря коллекции означает значительную финансовую потерю? Хотя что объяснять, Эмма все прекрасно понимала сама, но задумываться над положением дел не желала вовсе. Деньги? Они откуда-нибудь возьмутся снова, в конце концов, рядом королева, обязанная ей спасением, у королевы целы все бочонки с золотыми монетами, всегда можно взять в долг.

Нет, такая скучная вещь, как деньги, леди Гамильтон не интересовала совсем. Она видела только своего обожаемого Нельсона и помнила только о его и своих заслугах за последние месяцы.

Играла леди не одна, за карточным столом рядом сидел адмирал, также проигрывая немалые суммы. Игра затягивалась далеко за полночь, на сон времени почти не оставалось, адмирал едва не падал от усталости. В Палермо и на флоте начали открыто судачить о нездоровом пристрастии леди Гамильтон и Нельсона. Первым не выдержал капитан Трубридж, боевой соратник адмирала. Он напомнил о вреде ночных бдений для здоровья, а когда это не помогло, открыто укорил Нельсона в создании поводов для злословия, в переживаниях лорда Гамильтона и намекнул, что англичане считают женщин, играющих в карты, падшими. Нельзя сказать, что Нельсон сам не понимал ненормальности ситуации и осуждения, но отказаться от постоянного присутствия рядом леди Гамильтон не мог.

А тут еще сообщение из Лондона о том, что его супруга, леди Фанни Нельсон, устав от ожидания благоверного и потеряв надежду на его возвращение в Англию, решила сама прибыть в Палермо! Нельсон схватился за голову единственной рукой: только Фанни здесь не хватало. Адмирал сам себе не признавался, что в Эмме его подкупило именно отличие от оставленной дома супруги. По сравнению с леди Гамильтон жена стала казаться тоскливой, некрасивой и занудной обузой, которую он просто обречен терпеть из-за своей давнишней глупости.

К чему было жениться на столь бесцветной женщине? О чем пишет леди Нельсон? О нерадивости слуг, о проблемах со здоровьем, о постоянном беспокойстве за его судьбу… Нытье, нытье, нытье… Разве она могла бы так, как леди Гамильтон, рискнуть всем, организовать (и как хитро!) бегство королевской семьи, быть столь отважной во время шторма, наконец, вообще быть такой энергичной и веселой? О, нет…

Фанни Нельсон вполне могла бы составить пару лорду Гамильтону с его грустью о потерянной коллекции, с его болезнями и меланхолией. Конечно, и у Нельсона немало болезней, тоже едва живой, но он боевой адмирал, такому простительно. А лорд? Всю жизнь провел почти в покое, будучи дипломатом. Что за опасности у дипломата? Никаких. Откуда болезни? Только из-за собственного характера.

У самого Нельсона тоже частенько бывали приступы депрессии, когда свет не мил, а смерть казалась близкой и желанной. Но из этого состояния его легко выводила Эмма Гамильтон, за что не быть ей благодарным адмирал не мог. Разве способна так взбодрить Фанни Нельсон? Да ни за что!

Адмирал искал и легко находил причины предпочитать Эмму Гамильтон Фанни Нельсон, ждущей его дома. Их вообще невозможно сравнивать!

А лорд Гамильтон… он, конечно, умен, образован, добр и, что там скрывать, терпелив, но он явно не пара замечательной, искрометной, блестящей Эмме! И снова Нельсон забывал, что без терпеливого Гамильтона Эмма не была бы ни блестящей, ни светской, а если искрометной, то где-нибудь в Хавардене, потому что Гревилл уже в ней не нуждался, а никому другому она не нужна и подавно, разве что развлечься на денек. Адмирал не знал, что нынешняя Эмма создана Гамильтоном (на свою голову).

Но, во-первых, Нельсон не знал жизненной истории Эммы, во-вторых, даже узнав, не придал значения, потому что, общаясь с моряками, среди которых встречались люди самые разные, был гораздо более демократичен, чем люди его круга. Кстати, он так и не узнал о существовании Эммы-младшей!

В Палермо тянулись скучные, холодные дни…

Король Фердинанд вовсе не полагался на помощь леди Гамильтон, которую терпеть не мог, он действовал, хотя все считали короля ленивым тюфяком. Нет, Фердинанд не отправился на утлой лодчонке поднимать в Неаполе восстание против французов, он дал для этого деньги и полномочия кардиналу Фабрицио Руффо и теперь ждал результата.

Результат не замедлил явиться. Неаполитанцы вовсе не зря противились бегству короля, надеясь встать под его знамена в борьбе с французами. Когда выяснилось, что королевских знамен не будет, на время притихли, но камни за пазухой припрятали. Поэтому, когда появился кардинал Руффо, недостатка в желающих поднять восстание против французской оккупации не было.

Нельсон решил, что этим нужно воспользоваться, и немедленно отправил капитана Трубриджа (в отместку за критику поведения начальства?) захватить два близлежащих к Неаполю островка, чтобы сделать их опорной базой для наступления на брошенный им же Неаполь. Конечно, это было вмешательство в чужие дела, эвакуировать перед угрозой гибели королевскую семью — это одно, а вот атаковать город, занятый французами, другое. Да еще и безо всякого приказа собственного начальства, и даже без уведомления,

Но для адмирала существовал один приказ — желание леди Гамильтон, Корабли готовились к выходу из Палермо.

И тут… чтоб этим французам было тошно от их лягушек! Если Нельсон кого и ненавидел, так это всех, родившихся от Нормандии до Гаскони и от Альп до Канала. Но особо ненавидел маленького человечка, любившего закладывать руку за борт своего мундира! От лорда Сент-Винсента пришел приказ: перехватить в Средиземном море французскую эскадру адмирала Брюиса, которая умудрилась прорваться из Бреста и теперь двигалась к Гибралтару на всех парусах.

Боевой адмирал получил боевой приказ! Что он должен делать? Отдать собственный о выполнении. Но это означало бы покинуть Палермо, бросить Неаполь на произвол судьбы и не помогать королю Фердинанду вернуть трон Обеих Сицилий. Но главное — он должен оставить также на произвол судьбы леди Гамильтон!

Первым решением адмирала был отказ выполнить приказ лорда Сент-Винсента. Такого не мог представить себе никто, ведь за невыполнение боевого приказа Нельсона в лучшем случае ждало увольнение с флота безо всяких почестей, в худшем — суд! Видно, это же сумел осознать и сам адмирал, он все же вышел в море, причем почти тайно.

Обнаружив отсутствие английских кораблей, королева впала в очередную истерику, а Эмма пришла в ужас. Оставаться на Сицилии для них смерти подобно, неужели Нельсон не понимает?!

— Сэр, — мичман показал назад, где, увеличиваясь в размерах, из моря словно вырастал неаполитанский бриг. Их догоняли. У Нельсона внутри все рухнуло: если так срочно, значит, случилось нечто страшное. С Эммой?!

Письмо от леди Гамильтон откровенно залито слезами. Королева через свою подругу умоляла помочь вернуться в Неаполь, что бы там ни происходило. Сама Эмма сообщала, что лорд снова болен и жизнь в Палермо для них равносильна погребению заживо.

Более нелепую просьбу высказать трудно. Возвращаться в город, занятый французами, причем тот, откуда они с такими трудностями бежали… К тому же, как представляли себе возвращение две дамы? Бежать под покровом ночи, заранее погрузив все ценности, — это одно, а высаживаться прямо к французам в лапы и непонятно куда — совсем иное.

Но просила Эмма, Нельсон не мог не прислушаться к голосу возлюбленной. Адмирал наплевал на приказ Первого лорда адмиралтейства и… повернул обратно к Палермо! Конечно, он не мог сидеть на острове, но и не присоединился к остальным кораблям британского флота, сосредоточенного в западной части Средиземного моря.

А королева и вместе с ней Эмма давили и давили, понуждая вмешаться в неаполитанские дела. Решить проблемы руками англичан — эта идея очень нравилась королю, он даже временно перестал шипеть на леди Гамильтон. К тому же собственная супруга, снова занятая со своей подругой, оставила бедолагу Фердинанда в покое.

Руффо, на которого король возлагал столько надежд, вовсе не собирался преподносить Неаполь Фердинанду на блюдечке, и без блюдечка тоже. Понимая, что сил просто изгнать французов не хватит, он заключил с оккупантами перемирие, согласившись на их добровольный уход безо всякого преследования.

И заварилась каша!..

Возмущенный король, забыв о том, что английская эскадра вовсе не принадлежит Неаполю, отправил Нельсона навести порядок в покинутом городе и разобраться с предателями. Никому не пришло в голову, что это выходит за любые рамки и может просто означать военные действия Англии против Франции. При чем здесь какая-то Англия, если леди Гамильтон и ее супруг (против собственной воли, но кто же его будет спрашивать) решили отправиться вместе с адмиралом?

Боевым соратникам Нельсона казалось, что их адмирал сошел с ума. В угоду леди Гамильтон он был готов воевать со всем миром.

Но это не все сюрпризы, которые преподнес адмирал итальянцам, французам и истории. Потомки и поклонники-современники Нельсона предпочли стыдливо забыть о том, что творилось в Неаполитанском заливе и у подножия Везувия.

Что это было — временное помрачение рассудка, желание показать себя всесильным и неимоверно хитрым или все же истинное лицо легендарного героя Нила? Очень хочется верить, что первое.

Прибыв в Неаполитанскую бухту, Нельсон объявил Руффо, что не считает подписанный им договор с мятежниками действительным. Кардинал пожал плечами:

— Я действовал по распоряжению короля.

Видимо, в тот момент Нельсон понял, что король вел двойную игру, надеясь его руками убрать всех своих противников. Почему бы не остановиться и не уплыть к остальному флоту, высадив Гамильтонов где-нибудь в безопасном месте? Но адмирал решил вершить собственный суд.

На следующее утро он вдруг сообщил Руффо, что не станет препятствовать выполнению условия перемирия. Поверившие гарнизоны согласились сложить оружие и выйти, с тем чтобы сесть на французские корабли и удалиться восвояси в Тулон, как было договорено. Но Нельсон вовсе не собирался спокойно наблюдать за отплытием ненавистных французов: стоило утлым лодчонкам, перегруженным сверх меры, отойти от причалов, их взяли в кольцо английские корабли, и уже немного погодя, французы и поддерживавшие их неаполитанцы оказались в тюрьме!

Адмирал не нарушал условий перемирия, подписанного кардиналом Руффо, он просто считал себя не обязанным его соблюдать!

Через несколько дней Нельсон сумел добраться и до адмирала Карачьолло, который предпочел не отправляться с королем на Сицилию, а спасать свою шкуру иначе. Бывшего адмирала поймали в окрестностяхгорода и судили как предателя, приговорив к пожизненному заключению.

Что нашло на Нельсона, неизвестно, но тот категорически не согласился с приговором (какое ему дело до разборок неаполитанцев между собой?) и потребовал казни, причем казни вопреки всем правилам. Даже будучи изменником, адмирал имел право на расстрел, но Нельсон распорядился повесить.

Карачьолло повесили на рее английского фрегата «Минерва», а труп потом просто выбросили в море!

Неаполь содрогнулся: герой Нила показал себя настоящим палачом. Все, кто был обвинен в пособничестве французам, приговаривались к эшафоту, те, кто просто терпел, — к изгнанию, тюрьме и конфискации имущества. Лилась кровь, болтались вздернутые трупы, стоял крик и женский плач. Безжалостная рука английского адмирала оказалась куда более жестокой, чем даже мародеры-французы.

Но это не конец для несчастного города.

Проведя первую волну репрессий, Нельсон вернулся в Палермо и привез оттуда короля. Фердинанд был счастлив видеть королевское знамя над дворцом. В тот момент он даже забыл свою ненависть к леди Гамильтон. Рассказывали, что, когда на флагманском корабле английской эскадры адмирал Нельсон давал торжественный обед в честь вернувшегося монарха (Гамильтоны, как и сам Нельсон, не рисковали сходить на берег, и правильно делали), неподалеку от корабля г вдруг всплыл… труп казненного Карачьолло! Пришедший в ужас король якобы приказал выловить и похоронить. Если это и было сделано, то тайно, могила адмирала Карачьолло неизвестна.

Неаполь зря приветствовал возвращение короля, считая его окончанием террора английского адмирала. Фердинанд показал, что Нельсон по сравнению с ним просто мальчишка с перочинным ножичком.

В Неаполитанском королевстве начался настоящий террор безо всяких игрушек. Фердинанд не мог простить соотечественникам холодную зиму в Палермо и пропущенный охотничий сезон. Неаполь захлебнулся в крови!

Но, расправившись с подданными и почти опустошив Неаполь (кого не казнили, тот сам бежал), Фердинанд не рискнул оставаться в полупустом городе и вернулся в Палермо вместе с Нельсоном и Гамильтонами.

Европу произошедшее повергло в ужас! И осуждали не только и не столько короля Фердинанда, сколько прославленного боевого адмирала, превратившегося в настоящего палача, коварно нарушившего перемирие, заключенное под гарантию королевского слова, к тому же расправившегося с Карачьолло, исходя из собственных пожеланий вопреки решению суда. А уж леди Гамильтон вообще стала казаться исчадием ада Общественное мнение раз и навсегда решило, что эта куртизанка, выскочка из самых низов общества, грубая, жестокая, малограмотная, вульгарная, и стала такого поведения Нельсона. Именно из-за нее, по ее совету адмирал совершил столько не достойных его поступков, нарушил приказ и превратился в палача!

Но это оказалось не все. В Лондоне наконец задумались, откуда вообще взялась супруга лорда Гамильтона и не слишком ли эта бывшая жрица любви стала влиять на мировую политику? Куда смотрит лорд Гамильтон? Почему не слышно английского посла? Конечно, Королевство Обеих Сицилии не Франция или Испания, а Неаполь не Мадрид или Стокгольм, но все же.

Пока англичане думали, что делать с непокорным адмиралом и послом, неспособным урезонить собственную супругу, Нельсон и Эмма получали самые разные награды. Королевская чета Неаполя впервые за несколько месяцев пришла к согласию и щедро наградила адмирала и супругу посла за содействие. Эмма была объявлена представительницей королевы и ее ближайшей советницей.

Могла ли четырнадцатилетняя, пусть и очень красивая девчонка, уезжая из Хавардена, мечтать, что станет приятельницей королевы, ее помощницей и исполнительницей множества поручений? Поверившая и свою полезность, даже необходимость, в доверие короле вы, в свою исключительность и незаменимость, Эмма не замечала, что Мария-Шарлотта просто использует ее уже много лет. Сначала как источник сведений о политике Англии через посла, а потом для давления на Нельсона. Если бы кто ю сказал об ном Эмме, леди Гамильтон возразила бы:

— Нет, нет, это я без конца помогаю и подсказываю королеве! Мария-Шарлотта без меня ни шагу.

При этом она едва ли смогла бы толком объяснить, какие именно подсказки своей советчицы выполнила королева. Разве что решилась бежать через подземный ход, да и то потому, что иного выхода не было. Леди Гамильтон не желала замечать, что ее просто использовали на каждом шагу. Позже, когда судьба самой королевы уже будет определена, а Эмма станет серьезно нуждаться в помощи, Мария-Шарлотта, забыв о своих заверениях в вечной любви и дружбе, вместо помощи обойдется пожеланием поскорей преодолеть трудности. И все, прислуге в ранге жены посла достаточно, тем более к тому времени посол будет бывшим, как и супруга.

Но благодарность и знаки отличия Нельсон и Эмма получили не только от короля Неаполя. Их наградил Мальтийским крестом российский император Павел I, бывший Великим магистром Мальтийского ордена. Наградил сначала Нельсона, но тот сумел добиться такого же и для своей боевой подруги. Теперь она стала «рыцарем»! Вместе с обожаемым Нельсоном! О… какое счастье быть настоящей боевой подругой прославленного человека!.. Восторг, восторг и еще раз восторг!

Эмма и Нельсон сияли, лорд Гамильтон страдал. Нет, он не ревновал и не переживал, Уильяму было все равно, но он просто неимоверно устал. Хотелось забиться в норку и не высовывать нос. Несчастного лорда отлучили от всего: он больше не мог спокойно читать любимые книги, не мог изучать вулкан (на Сицилии Этна, но она далеко, и никто не брался сопровождать туда едва живого посла), не мог заниматься коллекциями, ничего не мог. Жена постоянно с Нельсоном, Гамильтон молил Бога, чтобы ей не пришло в голову спасать еще кого-то из королев, чтобы не пришлось тащиться невесть куда… Он болел и тихо угасал.

Лорд не подозревал, что его ждет в ближайший год, иначе вовсе ушел бы к подножию Этны и остался жить там в нищей лачуге, зато спокойно, без поползновений своей неугомонной супруги стать всемирной благодетельницей.

Леди Гамильтон и адмирал Нельсон нашли себе новое занятие. Поскольку играть в карты по-крупному опасно, они… пили! Сначала просто ради небольшого развлечения, поскольку совсем небольшая степень опьянения действует расслабляюще и романтически поднимает настроение. Эмма всегда любила шампанское, но раньше ее сдерживал муж, теперь сдерживать было некому. Счастливый, что его хоть на время оставляют в покое, лорд Гамильтон позволял супруге напиваться с Нельсоном без своего присутствия.

У Эммы оказался железный желудок, который переносил любые напитки и дозы прекрасно. Ее организм легко перемалывал большие количества алкоголя, не отторгая. У Нельсона хуже, тот страдал похмельем и, если бы не беспокойная подруга, вполне способен был удавиться в моменты депрессии. Похмелье требовало новой выпивки, за ней следовало новое похмелье…

Адмирал был куда слабее здоровьем своей боевой подруги, а потому иногда засыпал прямо за ломберным столом, что не мешало Эмме продолжать игру за него.

Подчиненные Нельсона ненавидели леди Гамильтон куда сильнее Неаполитанского короля, считая именно ее виноватой в столь неподобающем поведении своего боевого командира. Капитан Трубридж. не раз сталкивавшийся с ситуацией, когда адмирал поступал не так, как положено боевому офицеру, а как того желала леди Гамильтон, скрежетал зубами, едва заслышав это имя

Эмме было наплевать на мнение какого-то капитана и даже короля, она упивалась своей значительностью, своей не заменимостью и, главное, своей любовью к Горацио Нельсону. Любовью взаимной!

В их судьбе готовился новый поворот, хотя никто пока об этом не подозревал.

Домой

Сначала лорда Сент-Винсента на посту командующего английским флотом в Средиземном море заменил лорд Кейт. Он был совсем иным — честный служака, для которого порядок прежде всего. И все же даже он молча снес отказ Нельсона отправить часть кораблей из Палермо на запад. Тогда лорд прибыл в Палермо сам. Ему категорически не понравилась леди Гамильтон, которой было столь же категорически наплевать на мнение лорда. Кейт жалел лорда Гамильтона, потому что тот стар, слаб и ничего не мог поделать со своей бешеной женой, злился на Нельсона, не способного справиться с ней же, и считал часы до своего убытия.

Глядя вслед его кораблю, Эмма вздохнула:

— Поменьше бы таких зануд, жизнь была бы куда легче.

Пришлось согласиться.

Осенью в Палермо еще гости — по пути в Константинополь на Сицилию завернул лорд Томас Элджи с супругой. Элджи был молод, энергичен и очень надеялся преуспеть в должности посла при Высокой Порте. Но этим его задача не исчерпывалась. В Лондоне, рассудив, что слишком много слухов о беспорядках в Королевстве Обеих Сицилии, причем не без участия прославленного адмирала Нельсона и супруги английского посла, поручили молодому дипломату разобраться в положении, не привлекая внимания означенных особ.

Если с адмиралом, неоднократно не исполнявшим приказы командования, предстояло разобраться адмиралтейству, то проблему излишней активности супруги посла приходилось решать правительству. Причем проблему весьма деликатного свойства. Господин посол должен понять, что собственную жену следовало бы урезонить.

Томас Элджи и его супруга были в шоке от увиденного. Их мнение не в пользу Эммы: вульгарная женщина, когда-то бывшая красивой, и двое униженных мужчин. Такое впечатление, что лорд доживает последние дни, а Нельсон — глубокий старик. Стариком Нельсон выглядел из-за отсутствия верхних зубов (губа просто проваливалась внутрь) и изборожденной морщинами обветренной кожи. Частично снятый с головы скальп при последнем ранении заставлял его постоянно носить парик, как поступали только старики.

Вывод молодого дипломата был однозначен: посла нужно срочно отзывать, и не только потому, что он устал и стар, но и потому, что его супруга верой и правдой служит (а вернее, просто используется) королеве Марии-Шарлотты. Супруга посла на службе у королевы государства, в котором этот посол представляет интересы Англии? Нонсенс! Это было бы приемлемо, занимайся Эмма разведкой в пользу своей страны, но такого никогда не бывало.

Спешно собрав всевозможные сведения, слухи, сплетни и уяснив, что проморгали весьма неприятный факт, в правительстве спешно приняли меры.

В январе лондонские газеты сообщили, что Министерство иностранных дел пошло навстречу лорду Гамильтону и нашло замену. Сэр Артур Паджет вот-вот отправится выручать замученного жизнью (подразумевалось женой) лорда Гамильтона. Нет-нет, ни в коем случае не на супружеском ложе, лорд просто отправлен в отставку.

Это был удар не меньше потери коллекции! Три десятка лет безупречной, как считалось, службы заканчивались тем, что его просто отодвинули, как вещь, чтобы не мешал. Никто не посоветовался по поводу замены, да что там посоветовался, никто даже не уведомил несчастного Гамильтона, что таковую вообще ищут! Конечно, он не слишком много сделал для спасения королевской семьи Неаполя, куда больше постарались Эмма с Нельсоном, но все же…

Лорду Гамильтону в голову не приходило, что в первую очередь из-за Эммы и ее влияния на Нельсона и заварилась вся замена посла. Он сделал вид, будто и впрямь просил об отставке. Дипломат не мог не делать хорошей мины даже в катастрофических обстоятельствах.

А может, и правда просил? Или хотя бы намекнул об этом молодому коллеге? Лорд смертельно устал и еще одной эпопеи с окончательным возвращением короля в Неаполь не выдержал бы. Домой… как ему хотелось домой, в Англию. Не пугали даже недели в море с возможным штормом и гибелью.

И Нельсон, и Эмма, и даже Мария-Шарлотта были от такого известия в ужасе.

Королева привычно рыдала, обещая не пережить расставания с лучшей подругой. Правда, Эмме недавно передали, что Ее Величество за глаза говорит совсем иное, мол, ей до смерти надоела эта вульгарная особа, но приходится терпеть ради помощи англичан. Леди Гамильтон посчитала сплетню изобретенной завистниками. Она свято верила в свою незаменимость и полезность королеве. Это так и было, потому что лучшего шпиона и исполнителя ее воли Марии-Шарлотте не найти. Через Эмму она могла надавить на Нельсона и всегда знала, что на уме у адмирала. Лорд Гамильтон давно отошел на второй план.

Эмма просто не представляла, как сможет покинуть Палермо, когда Нельсон останется здесь! Разлука на месяцы?! О том, что возможны годы, она вообще не помышляла. Нет, нет! Она не перенесет, ведь даже его отлучки к Мальте с противным лордом Кейтом доставляли леди Гамильтон и адмиралу Нельсону невыразимые мучения. А расстаться надолго, тем более, когда она…

Да, Эмма была беременна. Никто не верил, но между ними с Горацио очень долго была именно платоническая любовь, казалось, переступив невидимую черту и став любовниками, они либо что-то потеряют, либо уже совсем не смогут жить друг без друга. Произошло второе, жизнь друг без друга потеряла бы смысл. Она еще не сказала Нельсону о том, что носит под сердцем его ребенка, а теперь и вовсе не знала, как это сделать. Сообщение просто убьет Нельсона, он так слаб…

Слабость более молодому Нельсону прощалась, поскольку он был любим. Слабость старому и измотанному невзгодами лорду Гамильтону ставилась в вину — его уже не любили.

Мария-Шарлотта приняла все возможные меры, чтобы оставить сэра Уильяма на посту, но неожиданно воспротивился король. Ему до смерти надоела шумная толстуха, которую можно было застать у Ее Величества даже в спальне в любое время суток.

Ничего не помогало, и Эмма решилась на последний шаг, она отправилась к Фердинанду сама.

— Его Величество примет меня независимо от вашего желания!

Фердинанд, услышав громкий, высокий голос леди Гамильтон, поморщился. У короля не было ни малейшей охоты беседовать с этой дамой, но он понимал, что существуют неприятности, которых все равно не избежать, от них следует избавляться решительно, одним махом.

— Джорджо, пропустите леди!

Войдя, Эмма плотно закрыла за собой дверь и широко улыбнулась, видно, считая, что в таком виде неотразима. Но король устоял.

— Ах, Ваше Величество, боюсь, вы не знаете последние ужасные новости! Понимаю, вам не до того…

Фердинанд молчал, пока леди Гамильтон не принялась перечислять свои заслуги перед короной, просто он понимал, что, если не остановить, разговор до вечера не закончится, а ему уже хотелось кушать.

— Я помню о ваших заслугах, миледи, но ничем не могу помочь. Заслуги оценены и оплачены, а решение отозвать лорда Гамильтона принимал не я.

— Но вы могли бы воспротивиться! Вы же знаете, как лорд верой и правдой служил интересам Вашего Величества долгие годы, неужели вы готовы потерять такого друга?

Король подумал, что лорд был обязан служить верой и правдой не ему, а Англии, но произносить этого вслух не стал. В конце концов, почему он должен церемониться с женщиной, которая давно стала всеобщим посмешищем и превратила в такое же, адмирала? К тому же ему самому Эмма Гамильтон надоела до чертиков, она давно потеряла былую красоту, которая утонула в жировых складках, зато приобрела визгливый голос и вернула себе весьма вульгарные манеры. Он сам не красавец и не слишком галантен, но толстуха явно переходила все пределы.

Секретарь прислушался, из-за двери доносились уже не спокойные голоса, а почти крик, там явно ссорились. Потом крик перешел в настоящий визг, дама не сдерживала эмоции. Закончилось отлетевшей от пинка ноги леди дверью и воплем:

— Вы еще меня узнаете, жирный боров!

Глядя вслед фурии, вылетевшей с воплями из приемной, король утирал пот платком:

— Джорджо, эту даму не пускать на порог.

Секретарь, отличавшийся щуплостью и невысоким ростом, с тоской подумал, что в одиночку не справится, если леди Гамильтон придет в голову взять дверь королевского кабинета штурмом.

Слава Богу, не пришло. Разобидевшись, Эмма нажаловалась на несговорчивого короля королеве, а та сообщила, что едва не пострадала сама, пытаясь заступиться за подругу.

Оставалось только по прибытии замены уезжать.

У королевы на почве заступничества за подругу совсем испортились отношения с мужем. Фердинанд откровенно заявил, что обойдется без их визга и глупости. Мария-Шарлотта обиделась окончательно и решила вместе с детьми перебраться в Вену к старшей дочери. Король не возражал, мало того, он даже не пришел помахать платком на прощание.

Нельсон, совершенно забыв, что он вообще не сам по себе и не при леди Гамильтон, а в составе английской эскадры, тут же предложил доставить всех в Ливорно, надеясь оттуда уж без королевской семьи, только с Гамильтонами, плыть в Англию. Конечно, королева приняла предложение Нельсона.

Адмирал Кейт просто взъярился: Нельсон нарушал один приказ за другим. Напрасно Первый лорд адмиралтейства Георг Спенсер в специальном письме просто умолял Нельсона вернуться в Англию одному и заняться своим здоровьем, вместо того чтобы служить яхтсменом у королевских особ, у которых есть свои́ флот.

Замечание было не лишним, потому что Мария-Шарлотта предпочитала английские суда под командованием адмирала Нельсона, в то время, как неаполитанские спокойно стояли в заливе. Возмущенный лорд Кейт запретил Нельсону возить королевскую семью туда-сюда и приказал вернуть корабли в состав Средиземноморской эскадры.

— Средиземноморским флотом уже слишком давно командует леди Гамильтон! Пора положить этому конец!

В Ливорно Нельсон всю компанию доставил, а вот что дальше?

Дивились все: на сей раз Эмма очень плохо переносила путешествие, она страдала морской болезнью даже тогда, когда качки не было вовсе, причем усиливалось это по утрам. Леди была не в духе, отвратительно себя чувствовала, капризничала и обещала умереть не сегодня завтра. И это Эмма, которая не боялась ни шторма, ни качки, ни врагов!

У опытной Марии-Шарлотты появилось подозрение, но подруга столь яростно отвергла его, что пришлось извиниться. А ведь королева права, вовсе не морская болезнь оказалась причиной тошноты леди Гамильтон. Ситуация — ни вперед, ни назад!

А тут еще французы в очередной раз начали наступление на Италию! Мария-Шарлотта планировала сушей добраться до Флоренции, оттуда до Анконы и кораблем в Триест, чтобы снова по суше ехать до Вены. Тяжелый, но необходимый путь. Но теперь от Ливорно до Флоренции пришлось бы ехать прямо под носом у французской армии. Мария-Шарлотта истерически заверяла по десять раз на день, что ее, как и сестру Марию-Антуанетту, обязательно повесят. Какое дело французам до королевы Неаполя, к тому же расставшейся с мужем, никто не спрашивал.

Адмирал Кейт лично прибыл в Ливорно следом за всей компанией и категорически запретил использовать корабли эскадры для пассажирских перевозок, требуя вернуть «Молниеносного», на котором Нельсон намеревался везти Гамильтонов в Англию, на место в боевом строю.

И тогда… Наверное, это было сумасшествием с любойточки зрения, но они пошли на это — отправились в сухопутное путешествие все вместе! Нельсон совершил очередное сумасшествие ради леди Гамильтон — покинул службу, сказавшись больным. Напрасно лорд Кейт предлагал ему и Гамильтонам вернуться в Палермо и оттуда плыть в Англию на пассажирском судне, вместо того чтобы делать немыслимый крюк через всю Европу.

Эмма не могла плыть, понимая, что не выдержит даже малое волнение, к тому же ей вдруг пришло в голову показаться при нескольких дворах Европы, посетить Вену, Прагу, побывать в Саксонии… Почему бы нет?

Услышав такой вариант, лорд Гамильтон почти потерял сознание. Путешествие означало его собственную гибель. Но кто теперь с этим считался? На суше Эмма чувствовала себя гораздо лучше, снова была полна энергии и задора. Нельсон возражать и не собирался, он уже знал о беременности Эммы и ради нее и будущего ребенка был готов на все. Морской волк, не привыкший передвигаться ничем, кроме парусников, спокойно соглашался долго-долго тащиться в дорожной карете с опасностью быть убитым, ограбленным или вообще попасть в руки весьма сердитых на него французов.

Адмирал Кейт, плюнув на все уговоры, отправился на Мальту без адмирала и Гамильтонов. В Лондон полетели соответствующие донесения и сердитые письма. У Нельсона хватило наглости потребовать прислать за ним в Гамбург бриг, чтобы оттуда плыть к берегам Англии. В адмиралтействе это расценили как настоящую наглость. Если хотел добраться в Англию с почетом, нужно было принять предложение адмирала Кейта.

Но Нельсону было наплевать на Кейта, адмиралтейство и, пожалуй, всю Англию, вместе взятую, потому что с ним рядом была обожаемая Эмма, к тому же носившая под сердцем его ребенка!

Из Ливорно уехать удалось не сразу, горожане, перепуганные приближением французов и обрадованные присутствием легендарного адмирала Нельсона, потребовали от него возглавить сопротивление.

— Только этого нам не хватало! — Ужаснулась Мария-Шарлотта.

Когда выяснилось, что почти повторяется неаполитанский сценарий, то есть толпа у дверей дома не намерена выпускать никого, королева привычно упала в обморок, а Эмма, наоборот, почувствовала себя в своей тарелке. Она вышла на балкон и громким голосом укорила собравшихся за столь непочтительное обращение с несчастной королевой. На что получила ответ, что неаполитанская королева им на… не нужна, а нужен Нельсон. Даже от смачных ругательств леди Гамильтон, слышавшая в жизни и не такое, в обморок не упала, чем сохранила целостность балкона. Она просто выругалась в ответ, хотя и не столь забористо.

Словесные упражнения Эммы привели толпу в состояние полнейшего восторга и понимания одновременно. Не теряя времени на дальнейший обмен любезностями, леди объявила, что Нельсон согласен их спасать при условии, что его не будут принуждать к этому вот так невежливо. Толпа должна разойтись и не мешать отдыхать прославленному герою, если желает, чтобы тот завтра был способен совершать подвиги.

Дальше последовало еще одно ругательство вполголоса, и команда «Разойдись до утра!» уже в полный голос.

Вернувшись в комнату, Эмма спокойно объявила, что путь свободен, только уезжать нужно этой же ночью.

— Но вы обещали им, что я возглавлю оборону…

— Плевать на обещания! Мало ли что я кому обещала.

Они сбежали из города ночью, правда, пробираться подземным ходом не пришлось. Никому не пришло в голову, что прославленный герой удерет в карете, укрытый одеждой своей любовницы.

Лорд Гамильтон ехал вместе со всеми, у него просто не было выбора. Семидесятилетнего, совершенно больного Уильяма Гамильтона никто не спрашивал. Робкая попытка объяснить Эмме, что у них просто нет денег на такое путешествие, привела к отмашке: Займите у Горацио, он даст.

Нельсон и впрямь согласился оплачивать расходы на путешествие, просто предложив поделить их пополам, чтобы лорд вернул свою половину в Лондоне. И снова Гамильтона никто не спрашивал, Эмма с Нельсоном все решили сами… Старому лорду было уже все равно, он только поинтересовался у обожаемого им Нельсона:

— Горацио, если я умру по дороге, вы довезете Эмму до Лондона?

Мог бы и не спрашивать, даже если бы умер сам Нельсон, то непременно воскрес именно ради того же!

Это была весьма занятная троица: крупная, даже толстая женщина, очень активная, громкоголосая, решительная, и двое щуплых мужчин, каждый вполовину тоньше, один рослый, но согнутый годами и плохим самочувствием, второй щуплый однорукий калека, не видящий одним глазом и с пленкой на втором.

Но мужчины смотрели на женщину с таким обожанием, что было ясно — они готовы отдать за нее жизнь и нести на руках, если бы сумели вдвоем поднять такую тушу.

Сама Эмма с таким же восторгом смотрела на Нельсона и заставляла так же смотреть всех. Никто не был против, даже там, где о победе при Абукире имели несколько расплывчатое представление, Нельсона считали героем, его увечье только придавало дополнительный шарм, а его совершенно откровенная влюбленность в леди Гамильтон изумляла.

Компании действительно удалось добраться до Анкона, переправиться в Триест, причем на русском корабле, где Эмма, Нельсон и лорд Гамильтон едва не умерли от морской болезни, а потом доехать до Вены.

В Вене их встречали с восторгом, было множество приемов и праздников, в том числе в имении князя Эстергази, которому в свое время пришлось спасаться из негостеприимного Неаполя вместе с королевской семьей и Гамильтонами. Князь прекрасно помнил услугу, оказанную Нельсоном, а также мужество леди Гамильтон во время страшного шторма.

Помня страсть Эммы к пению, князь устроил в честь именитых гостей концерт, не предупредив о приготовленном сюрпризе.

Лорд Гамильтон все же был настолько утомлен, что не смог присутствовать, но Эмму с Нельсоном это ничуть не смутило, они вполне могли обходиться и без мужа-рогоносца. Князя Эстергази тоже не смутило, он привык к любым выходкам леди Гамильтон. И все же слегка обиделся, когда пара, не дослушав концерт, вдруг отправилась за карточный стол играть. Дочь Эстергази пришла в ужас, но Эмму это нимало не смутило. Они играли удачно и выиграли за ночь почти четыреста фунтов!

Потрясая деньгами, леди Гамильтон смеялась:

— Ну вот, а муж твердит, что я умею лишь тратить!

Когда ей шепнули, что концерт был необычным, ведь оркестром дирижировал сам Иосиф Гайдн, Эмма едва не последовала примеру своей подруги-королевы — с трудом удалось удержаться от обморока.

— Что же вы сразу не сказали?! Мало ли какой старикашка встанет дирижировать, что же я, всех в лицо знать должна? Горацио, мы остаемся на пару дней, я должна спеть с Гайдном.

Согласием хозяев не интересовались, мнением самого Нельсона тем более, Лорда Гамильтона — тоже. Да и Гайдна не спрашивали.

Она действительно пела под аккомпанемент Иосифа Гайдна, хотя и не его произведение. Все забыли, что перед ними толстая, грубая, безумно шумная и вульгарная тетка, голос которой во время разговоров часто срывается на фальцет. Стоило зазвучать музыке, как этот голос преобразился, преобразилась и сама Эмма, она пела, и произошло чудо — леди Гамильтон снова стала молодой и красивой, очаровала всех, особенно самого Гайдна.

Гайдн подарил ей партитуру английских песен и согласился переложить на музыку произведения Корнелии Найт, которая все это время путешествовала с Гамильтонами от самого Неаполя, посвященные Нельсону.

Однако не все и не везде были столь благосклонны к Эмме. Пока разъезжали по Европе, она все тяжелела и тяжелела. К природной полноте прибавились лишние килограммы из-за беременности. Как ей только пришло в голову в таком состоянии разъезжать по чужим владениям и государствам!..

Большинство новых знакомых отзывались не слишком одобрительно не только о ее полноте, это бы ничего, но Эмма за последние годы слишком уверовала в свою исключительность, в свои заслуги и в обязательное восхищение ею и Нельсоном, не желая понимать, что давно перестала таковое вызывать.

Многих восторгало ее умение позировать, изображая те самые «картины», которые она демонстрировала еще со времен позирования в качестве «богини здоровья». Актерский дар у Эммы был несомненно, ей легко удавалось при помощи только поз и выражения лица создавать любой образ. Но это отнюдь не искупало неумение вести себя в приличном обществе. Если бы это было только незнание или игнорирование правил приличия, возможно, ей простили бы, однако вволю посмеявшись, но леди Гамильтон умудрялась шокировать окружающих откровенной вульгарностью и непомерной любовью к лести, граничащей с глупостью.

Редкие случаи задушевного пения, когда аплодировали не из вежливости, а от души, сменялись натянутыми улыбками, когда она допускала один промах за другим. Эмма неумеренно пила, правда, медленно пьянея, спаивала рядом с собой Нельсона, который пьянел быстро и попросту засыпал в уголке, неумеренно восхваляла своего возлюбленного, а заодно и себя, превращая каждый разговор в длинный монолог о собственных и адмирала Нельсона заслугах перед Неаполитанским королевством, а, следовательно, и перед всеми остальными.

Это было бы понятно при венском дворе, все же Мария-Шарлотта, которую, к изумлению Эммы, в Вене стали звать Каролиной (таково было ее официальное имя, Шарлотта — это внутрисемейное), приходилась матерью правящей императрице и теткой императору. Когда перебрались в Прагу, столь пространные рассказы о событиях в Неаполе уже вызывали некоторое недоумение. Для пражан Абукир был далекой бухтой, находившейся на другом конце света.

В самых разных дневниках в те дни записано одно и то же: огромная, вульгарная, тщеславная любительница выпить и поговорить о Нельсоне и о себе. С удовольствием внимает откровенной и грубой лжи, видно, из-за недостатка интеллекта не сознавая, что комплименты преувеличены. Адмирала просто позорит, держа, как прирученного медведя на поводке, и всем демонстрируя. Нельсон этого не замечает, видя перед собой только леди Гамильтон и каждому внушая, что она чистый ангел. Не соглашаться опасно. Лорд Гамильтон рядом просто сморчок, пригодный только для того, чтобы носить шаль.

А еще отмечали вопиющее косноязычие, матросские замашки вроде предпочтения стаканов фужерам и выливания последней капли на ноготь большого пальца, и неразборчивость в выражениях в любом обществе.

Дело в том, что Эмма за годы вынужденного скитания по морям, по волнам и впрямь растеряла многие воспитанные лордом Гамильтоном привычки, зато приобрела множество таких, которые были бы простительными среди веселой компании на пикнике или в матросском кубрике, но никак не при европейских дворах. Поэтому уследить за своей речью и своими манерами, особенно после колоссального количества шампанского (бывало, хозяину приходилось запрещать слугам подавать напиток, чтобы гости не свалились под стол), трудно, широкая и добрая душа Эммы раскрывалась нараспашку, вводя собеседников в ступор.

Вывод у всех один: своей связью с этой особой, своей влюбленностью в нее и немыслимым почитанием, граничащим с глупостью, адмирал Нельсон серьезно компрометирует себя и роняет свой престиж. О лорде Гамильтоне с его поведением даже не вспоминали, в семьдесят лет он стал посмешищем для всей Европы, не просто рогоносцем, но именно посмешищем, потому что в угоду своей беспокойной супруге временами забывал о правилах приличия и тоже выкидывал какие-нибудь шутки, на которые никогда не решился бы, будучи послом Англии.

Дурной пример куда заразительней доброго.

Но этой троице было все равно. Они любили: Эмма и лорд Гамильтон Нельсона, а сам Нельсон Эмму. Лорда Гамильтона не любил никто. Он это чувствовал и молил Бога только о том, чтобы живым добраться до Лондона, до Чарльза Гревилла, узнать у него новости об остальных коллекциях, найти жилье и зажить тихо и спокойно. Как такое получится рядом с Эммой, почему-то не думалось.

Все ближе море, а за ним Англия. Все чаще двое мужчин задумывались о том, что же будет там. Гамильтон с надеждой, Нельсон с опасением. В Англии Фанни, придется что-то решать, как-то объясняться по поводу трехмесячного отсутствия и предпочтения дальнего пути перед обычным морским… Ах, если бы Фанни могла относиться к ним с Эммой так же спокойно, как лорд Гамильтон! Если бы женщины смогли подружиться… Но что-то подсказывало Нельсону, что его супруга вовсе не обрадуется пребыванию рядом с ним леди Гамильтон.

Но до Англии еще есть время, они могут быть вместе, вовсе не думая ни о каких запретах!

Нельсон ошибался: это в Вене их принимали, как старых знакомых, это Эстергази, который бежал вместе с королевской семьей подземным ходом, сквозь пальцы смотрел на откровенные отношения Эммы и Нельсона, а в Дрездене, например, эрцгерцог Карл категорически отказался принимать при дворе женщину с развратным прошлым! Конечно, им отказали более дипломатично, все же это двор, а не матросский кубрик, посетовали на неготовность дворца к приему высоких гостей. Но почти сразу донесли до ушей настоящую причину.

Нельсон был в ярости: кто-то посмел недооценить его Эмму?! В адрес эрцгерцога немедленно были высказаны самые резкие характеристики, а еще обещано везде и всюду отныне говорить о нем гадости!

Нечего сказать, отличный ответ лорда Нельсона. Слова адмирала тут же передали в обратном направлении, и вся компания объявлена нежелательными персонами, Сопровождавший их несчастный Элиот (когда-то он бывал в Неаполе и был обласкан лордом Гамильтоном), вынужденный ходить по острию ножа всюду и везде сглаживая углы, которые словно намеренно создавала Эмма и, глядя на нее, Элиот не чаял уже избавиться от беспокойных гостей. Чтобы удалить их от саксонского двора во избежание еще каких-то неприятностей, он пошел на хитрость, сообщив, что в Гамбурге уже ждет корабль, который Нельсон просил у английского правительства, отправляясь из Ливорно.

Никто не сказал адмиралу, что английское правительство вовсе не было намерено потакать его прихотям и отправлять парусник в Гамбург только потому, что ему вздумалось сопровождать в вояже по Европе позорящую его леди Гамильтон.

Конечно, никакого корабля в Гамбурге не оказалось, пришлось ждать хоть, какое-то судно, идущее в Англию. Когда в конце октября нашлось английское транспортное судно, готовое взять на борт пассажиров, но не обещать им удобства, Элиот молил Господа только о том, чтобы беспокойные гости не отказались. Не отказались, все понимали, что пора уезжать, деньги на исходе.

Вообще-то, чтобы троица наконец уплыла, Элиот был готов сам зафрахтовать для них судно: слишком дорого ему давались ежеминутные фокусы и необходимость предотвращать или терпеть выходки Эммы, за которой следовали Нельсон и ее мать миссис Кэдоран, тоже не слишком стеснявшаяся по примеру дочери в выражениях и действиях.

Наконец, вволю позабавив и разозлив Европу, показав себя не в лучшем свете, Эмма, Нельсон, лорд Гамильтон и остальные погрузились на корабль, умудрившись даже при посадке устроить настоящее представление. Эмма пела, выделывала разные танцевальные па, заставив зрителей усомниться в своей трезвости.

Когда судно наконец отвалило от берега, бедолага Элиот был готов целовать пирс и долго стоял, убеждаясь, что никто не повернул корабль обратно, не бросился в воду, что дорогие гости уплыли… Вечером он по примеру Эммы от радости, напился. Бедолага еще долго вздрагивал, когда на улице ему слышался голос леди Гамильтон.

Судно неудобное, но все рады и тому.

От бесконечных переездов устали, хотелось приткнуться куда-нибудь и отдохнуть. Отдыха получилось, осеннее море штормило, качка вымотала неимоверно, к берегам Англии добрались

Лорд Гамильтон не боялся уже ничего, его не пугал шторм, возможность утонуть, нахлебаться соленой морской воды… Последние годы научили тому, что хуже всегда может быть, и стоит держаться за сегодняшний день, не ожидая ничего хорошего.

И все же он ждал. Уильям Гамильтон приезда в Лондон, как манны небесной. Казалось стоит ступить на знакомые улицы, добраться до Гревилла попросить племянника забрать его к себе, как все решится, само собой.

Чем ближе Англия, тем серьезней задумывались оба мужчины. Где и как жить в Англии? Они так привыкли быть все время втроем, что не могли придумать выхода из создавшегося положения, не понимая, что оно ненормально.

Хотя что такое нормально или ненормально?

Двое далеко не красивых внешне, да и характерами людей любили, боготворили друг друга. Им было все равно, нравится это кому-то или нет, правильно или нет, вписывается ли в нормы поведения. Они просто любили, у них должен родиться ребенок, они счастливы, несмотря на множество преград и неприятностей, несмотря на неопределенное будущее и всеобщее осуждение и осмеяние.

Третий любил этих двоих — женщину уже давно и когда-то страстно, мужчину, как собственного сына, которого никогда не имел. Любил и был готов терпеть их любовь, если бы они только уделяли и ему хоть чуть своей любви, хоть чуточку внимания, если бы замечали хоть изредка. Он жаждал, чтобы его не отторгали из своего счастья, не прогоняли со света в непроглядную темень вокруг. Он любил эту женщину, несмотря на все негативные изменения, произошедшие в последние годы, на ее открытую измену и неуважение, на то, что его выставили посмешищем, унижали, возможно, не желая того или просто не замечая. Он был приложением к этим двум счастливцам.

Правильно все это или неправильно? Для них правильно.

Любовь тоже бывает разной — страстной, ревнивой, терпеливой, спокойной… Бывает любовь, которая против правил и пытается воевать с этими правилами, сопротивляясь, разрушая их, чего-то добиваясь. Побеждает или погибает сама…

У леди Гамильтон и адмирала Нельсона была особая любовь, они ничего не доказывали, ни от кого не прятались и не сопротивлялись, не преодолевали никаких преград. Они просто любили, эти самые преграды не замечая. Всеобщее осуждение… насмешки… порицание… даже закон? Какая разница, если они любят?

И представьте себе: отступило все! Они нарушили все законы, ко времени встречи были некрасивы оба, вели себя крайне неразумно, временами глупо и даже преступно, навязывали окружающим восхищение собой и друг другом, но они любили, и в веках осталась память именно об их любви, а не о несоответствии каким-то канонам.

Перед их чувством отступили все: родственники, друзья, знакомые, враги, и пока эти двое существовали, они были непобедимы никакими недоброжелателями или ударами судьбы. Пока были вдвоем…

По законам сказки сказочные герои должны умереть в один день в объятьях друг друга, но судьба подарила им дочь, а потому забрать сразу обоих не могла…

А потому жизнь продолжалась, и берега Англии приближались пусть медленно, но неуклонно.

Фанни Нельсон

Осенний ветер обрывал последние листья с деревьев в небольшом парке вокруг дома. Их дома, который они покупали для того, чтобы Горацио знал, что у него есть дом и есть куда возвращаться из морских походов.

Если честно, то Фанни предпочла бы, чтобы он и вовсе не уходил, ведь вернулся искалеченным, к чему испытывать судьбу еще раз? Сердце болело, словно предчувствуя беду… Оно болело с самой первой минуты, как Нельсон уехал в Портсмут.

Однорукий, одноглазый, страшно раздраженный болями и невозможностью делать все ловко, как раньше, Горацио, как казалось Фанни, становился куда более уязвимым. Так и было, ведь держаться двумя руками при простом волнении на море куда надежней и легче, чем одной, да еще и левой. Он уже научился сносно писать, обходиться только одним столовым прибором, одеваться без помощи слуг, многому научился.

Фанни подозревала, что Нельсон и в море торопился именно из-за неловкости, которую испытывал, находясь среди двуруких здоровых людей. Верно, на какой прием ни придешь, всюду неудобства, ладно бы просто смотрели на пустой рукав, но с интересом наблюдали, как он справляется без ножа, как выходит из положения, когда нужны обе руки. Постоянно водить за собой кого-то еще, чтобы утирали губы, резали мясо на тарелке, наливали вино, подавали, застегивали пуговицы?.. Нет, на судне куда проще.

Ей хотелось попросить:

— Горацио, давай просто купим домик в деревне

и станем жить безо всяких торжественных приемов, почти без гостей, только ты да я?

В их жизни уже такое было, когда Нельсон сидел без дела, вернее, не сидел, а метался, по ночам скрипя зубами от бессилия. Но тогда он был относительно здоров, мог копать пруд или заниматься домашними делами, а что сейчас? Нельсон пытался охотиться, однако человек, и раньше стрелявший отвратительно, теперь с ружьем в левой руке становился просто опасным, его сторонились, боясь попасть под нечаянный выстрел.

Больше заниматься в деревне Горацио нечем, разве только писать мемуары…

Но она знала, что Нельсон никогда не пойдет на это, и не только потому, что привязан к морю, но и потому, что не желает выглядеть инвалидом. По-стариковски ковылять по деревенской улице или сидеть в плетеном кресле, наблюдая, как по небу плывут облака? Это не для Нельсона, он должен погибнуть в бою.

Фанни не сомневалась, что так и будет, но чувствовала, что это не сейчас. Нет, сейчас должно произойти что-то другое, касающееся ее, только вот что?

Собирая его в этот раз, она была столь расстроена и подавлена, что не проследила, все ли, что требуется, собрал слуга. Конечно, многое забыли либо положили не то. Едва добравшись до своего судна, муж разразился гневным посланием, полным не любви, а укоров. Фанни все понимала, она не оправдывала себя, потому что должна бы собирать сама, не доверяя никаким слугам, самой сверить со списком наличие белья, всяких безделушек, служивших Горацио талисманами, пряжек, застежек…

Это все ерунда, без таких мелочей можно либо обойтись, либо купить в том же Портсмуте, но Нельсону явно доставляло удовольствие выговаривать, укорять за ее невнимательность, бестолковость, неумение справиться с самыми обычными делами… Это не так, Фанни хорошая хозяйка и толковая жена, а что боялась ухаживать за его культей, так это не из брезгливости, а от опасений своими неловкими движениями причинить ему боль или навредить, ведь даже не все врачи соглашались перевязывать культю правой руки Нельсона.

Горацио был очень нежен и заботлив, пока находился рядом, почему же он превращался в раздраженного ворчуна, как только отдалялся от жены?

В этот раз Фанни казалось, что удаляется навсегда. Женское сердце — вещун, она боялась не сражений и штормов, не ранений или увечий (куда уж больше!), боялась именно этой отдаленности, словно вот-вот потеряет мужа навсегда.

Она не знала, что это уже случилось — Нельсон уже встретил леди Гамильтон! Нет, вообще-то впервые он встретил леди еще пять лет назад, но тогда они лишь обменялись комплиментами. А теперь случилось, и эти двое уже не могли жить друг без друга. Но если лорд Гамильтон пестовал отношения своей жены и адмирала (хотя со стороны казалось — просто попустительствует), то Фанни Нельсон вовсе не желала чувствовать себя соломенной вдовой или обманутой женой.

Она почувствовала, как резко изменился тон писем Горацио. Раньше тот просто ворчал, а если и сообщал о семействе Гамильтонов, то почти вскользь, теперь же описывал каждое хвалебное слово, произнесенное в его честь, каждую фразу, сказанную леди Гамильтон. Можно писать левой рукой, если правая отсутствует, вообще просто рисовать кружочки или вести на бумаге прямую линию, можно каллиграфическим почерком вывести витиеватые фразы с множеством комплиментов, но сердце всегда увидит не то, что написано (или не написано), а то, что хотели написать (или, наоборот, хотели скрыть). Сердце, оно самое зрячее.

У мужа Фанни Нельсон не было правого глаза, но у нее самой было сердце, она увидела, что Горацио влюблен.

«Когда ты вернешься? Почему ты не возвращаешься? Так ли нужен ремонт кораблей, может, лучше было бы это сделать в Англии?»

Он отвечал ей совсем о другом:

«Нас так приветствовали в Неаполе! В мою честь устроили такой пышный праздник! В Неаполе принимают лучше, чем в Англии…»

Фанни стало страшно, она уже поняла, что потеряла Горацио, но не потому, что леди Гамильтон на деньги своего супруга может устраивать пышные праздники в честь Нельсона, а просто потому, что она есть.

А потом пришло покаянное письмо от сына, в котором Джошуа рассказал о скандале, который учинил отчиму, Самое ужасное — даже Джошуа не винил Нельсона, он винил себя за эту сцену.

Фанни спросила у сына:

«Она красивая? Говорят, что эта женщина божественно хороша…»

Сын ответил (и Фанни поняла, что он не лжет):

«Нет, была когда-то красива. Таковым осталось лицо и глаза. Но теперь леди Гамильтон толста, как пивная бочка, хотя и очень подвижна, она рослая, выше Нельсона на полголовы, громогласная и грубая. Похожа скорее на торговку на рынке, чем на леди».

«Нет, нет! Нельсон не мог влюбиться в такую! — убеждала себя Фанни. — Мальчик придумывает, чтобы матери не было так больно».

Но те, кто видел леди Гамильтон в последние годы, подтверждали: да, она неимоверно растолстела, стройная лань превратилась в корову. И божественный голос стал слишком грубым, чтобы быть приятным, он не низкий, напротив, не умея справиться с высокой нотой, леди все чаще пищит или дает петуха. Но смеяться над этим или делать замечания — упаси боже! Лорд Гамильтон обожает свою супругу по-прежнему.

А потом и вовсе пришло письмо от леди Гамильтон! Одно, второе…

Получив первое, миссис Нельсон не сразу поняла, что это, решила, что чей-то глупый розыгрыш. Ей и в голову не могло прийти, что леди может писать вот так — неимоверно безграмотно. Было бы понятно, если бы итальянка или австрийка писала по-английски, но ведь Эмма Гамильтон англичанка! Фанни помнила рассказы о том, кем леди Гамильтон была до того, как стать леди.

Однако после превращения девушки из заведения мисс Келли в леди Гамильтон прошло немало времени, что же, английский посол не мог за это время научить свою супругу хотя бы писать без ошибок? Удивительно, но переписывавшийся с Эммой Нельсон ни разу не упоминал о ее безграмотности.

«Ани глупцы далжны были дать адмералу виконта а дали только барона!».

Разобрать мешанину слов оказалось очень трудно, Фанни взмокла, пока смогла это сделать.

— Надеюсь, она разговаривает лучше?

Миссис Нельсон вдруг почувствовала невыразимую обиду, хотелось стонать:

— Почему, ну почему она?!

По всеобщим отзывам давно не красавица, толстая, громкоголосая, вернувшаяся к манерам простолюдинки, да еще и столь безграмотная!

Фанни стояла перед зеркалом, разглядывая свое отражение. В сорок один она выглядела куда моложе своих лет, седых волос нет, кожа ровная, чистая, практически без морщин. Она верная жена моряка, никогда не изменяла Нельсону, ждала его из каждого похода, переживая, и мысленно никогда не просила больше, чем имела. В том, что дядя не дал большого приданого, нет ее вины, видно, Горацио чем-то не глянулся Джону Ричардсону Херберу, потому что дядя был богат и раньше обещал любимой племяннице достаточные средства.

Нельсон никогда не выглядел крепким моряком, хорошо, что дядя не видит его сейчас…

Фанни, кажется, нашла отдушину, она принялась искать недостатки у мужа. Казалось, найди она таких довольно, и перенести его измену будет много легче.

Невысок ростом, щуплый, увечный, давно беззубый, одноглазый, однорукий, усталый, подверженный постоянным головным болям и головокружениям… Он не выдержан и резок, если не в настроении, то может нагрубить, обидеть, даже не заметив этого…

Он… но она все равно любила этого неказистого внешне человека со всеми его увечьями и недостатками! Любила и ничего не могла с собой поделать. Нет, это не была страстная любовь женщины к мужчине, скорее, материнская любовь с готовностью помогать, жертвовать, не замечать недостатков, прощать проступки, даже измены. Только нужна ли Нельсону ее любовь? У него есть другая.

Френсис Нисбет никогда не была решительной женщиной, ни в доме у дяди, ни став миссис Нельсон. Она предпочла дать событиям развиваться своим путем. Не будет же Нельсон сидеть в Неаполе вечно, вернется в Англию, домой и забудет свою толстую визгливую тетку с ее безграмотными письмами.

Но на письма положено отвечать, и с затаенным чувством превосходства Фанни Нельсон написала ответ — красивым почерком в отменно изысканных выражениях она выражала леди Гамильтон благодарность за заботу о своем муже, а также надежду, что он быстро отремонтирует свои корабли и окажется в родных водах.

«Конечно, адмиралтейству стоило бы быть настойчивей и добиться для своего адмирала виконта, а не барона, но, полагаю, главная оценка его подвига и подвига его моряков не в действиях адмиралтейства или правительства, а в том, насколько восхищен им народ Англии, готовящий своему герою достойную встречу дома. Я полагаю, Вы помните, что английский народ умеет чествовать героев не хуже итальянцев. Мы ждем Горацио Нельсона и всей душой желаем ему скорейшего выздоровления и возвращения. Я пишу «мы», потому что выражаю не только свои чувства, но и чувства всех англичан. Вы поступили как настоящая англичанка, организовав незабываемую встречу (дорогой Горацио писал об этом) английским морякам после одержанной ими славной победы. Только наша соотечественница могла принять столь близко к сердцу эту победу. Прошу передать лорду Гамильтону мою искреннюю благодарность за проявленную заботу об адмирале Нельсоне и мое восхищение действиями английского посла в Неаполе».

И все в таком духе на двух листах.

Фанни подчеркивала и подчеркивала, что благодарна за заботу о своем муже, что тот исправно рассказывает обо всем, что происходит в Неаполе, о чете Гамильтон, делится с ней мыслями и планами. Пусть толстуха помнит, что у Нельсона есть жена! Это тебе не Гревилл или даже лорд Гамильтон, которых обвести вокруг пальца можно запросто, Нельсон не таков, герой Англии не поддастся чарам бывшей красавицы!

Вот в последнем Фанни была абсолютно не уверена, но продолжала себе это внушать всеми силами.

Неважно, что Гамильтоны сумели устроить немыслимо роскошный и изысканный ужин на 800 гостей, а бал на 1740, дома лучше, даже если дом скромен, это все равно дом.

Он поддался, и очень быстро. Что муж влюблен, Фанни поняла по первому письму, но была готова простить и это. Ничего, покинет Неаполь и все забудет. Но он не покидал, мало того, зачем-то ввязался в спасение королевской семьи и королевского имущества, привез всех в Палермо и уже второй год занимается делами Гамильтонов, словно и нет никакого дома, нет жены, которая ждет, нет Англии.

Фанни подозревала, что, если бы сами Гамильтоны не были вынуждены возвращаться в Англию, Нельсон остался бы с ними в Неаполе!

Запятнать себя казнью Карачьолло!.. Даже если это и правильно, как мог боевой английский адмирал выступить в роли палача?! Фанни никогда не разбиралась в политике, не читала о ней, не задумывалась, но не слышать всеобщее осуждение своего мужа из-за столь неприглядной роли не могла. Нет, его не осуждал английский народ, адмирал Нельсон национальный герой, спасший не только Англию, но весь мир от Бонапарта (тогда казалось, что спасший), однако вокруг Фанни говорили немало дурного о ее муже.

Газеты наперебой укоряли адмирала за предпочтение, отдаваемое Неаполю перед Англией, и откровенную связь с леди Гамильтон в ущерб своей репутации. Если бы это были неприглядные наскоки, Фанни не стала читать, но уважаемые издания рассказывали о том, что немецкий художник пишет двойной портрет — леди Гамильтон и лорд Нельсон. Тут же иронически выражалась надежда, что у портретиста хватит ума и такта хотя бы символически поместить между ними лорда Гамильтона.

Немецкий художник? Что делает эта пара — Гамильтон и Нельсон — в Германии?

Оказалось, просто — леди Гамильтон вдруг возненавидела море и предпочла возвращаться по суше. Но Англия остров, неужели леди об этом не известно?! Или она намерена совершить часть пути по морскому дну? Фанни Нельсон не возражала бы. Заглянув глубоко в душу, она осознала, что предпочла бы, чтобы Нельсон не возвращался совсем.

Вчера еще герой, он стремительно становился всеобщим посмешищем.

Помимо откровенного неподчинения приказам командования он объявил, что слишком болен, чтобы воевать, и возвращается в Англию, но по суше. Однако просил прислать за ним в Гамбург фрегат.

В адмиралтействе это расценили как наглость и ничего не прислали. Если адмиралу приспичило в угоду своей любовнице вместо прекрасно оснащенного и безопасного корабля, какой был в распоряжении Нельсона в Средиземном море, сначала тащиться через всю Европу, а потом плыть в Англию из Гамбурга, то пусть сам и организовывает свое плаванье. Потакать любовницам адмиралов, даже бывшим красавицам, адмиралтейство не намерено.

Потому Фанни не знала, где ждать Горацио и ждать ли вообще.

Он долго защищал свою пассию в Неаполе, потом, несмотря на калечность и множество болезней, тащился с ней через всю Европу, и когда теперь прибудет в Англию, непонятно.

Миссис Нельсон долго сидела без дел в Раундвуде, а потом вместе с Эдмондом Нельсоном выехала в Лондон. Неизвестно, приедет ли Нельсон в их дом, но в Лондон-то прибудет обязательно. Фанни всю дорогу проплакала, понимая, что стала не просто ненужной, но и почти ненавистной супругой.

— Фанни, ты зря теряешь влагу, ее и так хватает вокруг. Если уж Горацио приспичило заводить шашни с этой дамой там, на континенте, это не значит, что он продолжит здесь. Возможно, она его просто околдовала.

Свекор жалел несчастную покинутую супругу своего сына. Фанни столько ждала его, она верна, возможно, женщине и не хватало живости, она не так толкова, как хотелось бы, но ведь Горацио знал ее до женитьбы.

— Послушай меня, Фанни, если он и впрямь настолько втрескался в эту красотку, а я слышал о ее весьма неприличном прошлом, то ты лучше уйди от Горацио. Посмотрим, какова она, может, все страдания и яйца выеденного не стоят.

Женщина продолжала всхлипывать:

— Она разрушила не только мою жизнь, но и жизнь Джошуа…

Это было правдой, потому что, сначала настроенный резко отрицательно по отношению к любовнице отчима, даже устроивший неприглядный скандал, Джошуа тоже оказался очарованным леди Гамильтон. А та старательно наставляла его во всем, пела дифирамбы, как и Нельсону, называла талантливым, гениальным, достойным последователем своего воспитателя-отчима.

Лесть опытной женщины, к тому же имевшей такой вес, произвела на юного Джошуа такое впечатление, что тот поверил в свою исключительность, особенно в праве следовать примеру отчима. Если Нельсону можно открыто пренебрегать приказами командования, то почему нельзя его пасынку? Нельсону можно на глазах у всех миловаться с любовницей, наплевав на правила приличия и всеобщее осуждение, значит, можно и ему тоже. Он пасынок Нельсона и просто повторяет его поступки.

Нельсон добился назначения Джошуа капитаном пусть небольшого, но все же корабля, а тот сразу притащил на корабль женщин легкого поведения и устроил оргии с младшими офицерами. Что ж, пример отчима оказался слишком заразителен.

Матери Джошуа Нисбета было отчего плакать: покровительство и учеба леди Гамильтон дорого стоила молодому человеку, после очередного скандала команда «Талии», его корабля, была распущена, а он сам уволен.

Нельсон написал об этом жене, но во всем обвинял пасынка, мол, Джошуа никчемный малый, к тому же дурно воспитанный. Фанни хотелось кричать:

— Но ведь его воспитал ты, Горацио! Ты забрал к себе мальчика семь лет назад, ты учил его, и ты подал дурной пример, связавший с женщиной, пусть и замечательной, но не способной научить ничему хорошему!

Хотелось, но Фанни всегда славилась тихим характером и ничего не написала мужу, да и куда писать, если тот разъезжает по Европе в сопровождении любовницы?

Не зная, где ожидать Нельсона, и попросту не имея лишних денег, Фанни не рискнула снять дом заранее, у нее на счету каждый пенс, к чему держать дом и прислугу, если муж может остаться в Европе до весны?

В результате к приезду Нельсона дом хотя и был снят, но не обжит, и штат прислуги не полностью укомплектован, а та, что была, пока не знала всех привычек своего будущего хозяина.

Нельсон и Гамильтоны с многочисленными сопровождающими, устав ждать фрегата от адмиралтейства (который то и не собиралось посылать за строптивым адмиралом и его любовницей), решили вернуться в Англию на почтовом судне «Король Георг». Пакебот не самое удобное для пассажиров судно, но Эмма презрительно махнула рукой:

— Нам не привыкать!

Пасмурным осенним днем Горацио Нельсон снова ступил на берег Англии в Ярмуте. Предупрежденные жители устроили, несмотря на проливной дождь и ледяной ветер, восторженную встречу.

И вот тут Эмме Гамильтон довелось испытать первый укол. Это в Европе она либо навязывала свое мнение и присутствие, либо открыто выражала свое презрение, если блистать не удавалось. Нельсон смотрел любовнице в рот, ловя каждое ее слово, она была хозяйкой положения и претендовала на подобную роль и дальше.

Но в Ярмуте толпа восторженно приветствовала адмирала, а не его любовницу, временами вообще забывая о ее существовании. Англичане были бы готовы нести его карету на руках, не восседай рядом с героем толстуха, до которой мало кому было дело. Слухи и сплетни о любовном треугольнике и неподобающем поведении Нельсона ходили на флоте и в обществе, жителям Ярмута, да и простым лондонцам было все равно, что за женщина сидит в карете. Нашлись те, кто приветствовал ее, как… миссис Нельсон!

Сам Нельсон поспешил отправить жене сообщение, что назавтра приедет в сопровождении дорогих друзейвРаундвуд и уже обещал леди и лорду Гамильтон, что вдоме Нельсонов им будет предоставлен кров и оказан теплый прием.

Фанни не получила эту записку, потому что была в Лондоне. Добравшись до дома, Нельсон нашел его пустым, а ему самому передали написанное женой письмо.

— Эта дура снова все перепутала! Более бестолковой женщины я не встречал в жизни!

Что могла перепутать Фанни, которой он вообще не сообщал, когда и каким судном прибудет, Горацио не мог бы объяснить, но и без того чувствовавший себя неуютно из-за предстоящей необходимости объясняться с супругой и отцом, он взбесился.

Когда человек чувствует себя виноватым, он обвиняет того, перед кем виноват, с особым жаром, причем чем больше несправедливость, тем сильнее ярость… Это замкнутый круг, разорвать его очень тяжело.

Несомненно, Нельсон чувствовал себя предателем, он сознавал, что виноват перед Фанни, не просто изменял жене, но и привез любовницу в дом. Чтобы оправдаться хотя бы перед собой, Горацио искал и находил у Фанни все больше недостатков. Она бестолкова! Да, да, несомненно, она невыносимо бестолкова! Уехать в Лондон, когда он привез дорогую Эмму сюда!

Нельсон не был подлецом, а потому мысль о дорогой Эмме тут же подсказала ему другую: не слишком порядочно привозить к жене любовницу…

И круг замкнулся…

В Лондон Нельсон въехал просто в ярости, тем более неподалеку от города их застигла страшная гроза. Никто не встречал, никакого триумфа, венка на голову или цветов под ноги… Он приехал, словно нежеланный, никому не нужный! Чего ждать от этого города? Разве здесь способны оценить свершенное для них же?! Разве могут лондонцы оказать столь же радушный прием такому герою, каким является он, адмирал Горацио Нельсон, какой оказывали в Неаполе?!

Нельсон настолько привык видеть поклонение, почитание, слышать приветственные крики восторга, что совершенно не желал задуматься, что никто в Лондоне не ведал о его приезде, что на улице не просто непогода, а кромешная темень и буря, что кто-то просто устал ждать, пока герой насладится обществом любовницы, путешествуя по Европе.

Нет, об этом Нельсон не думал, он винил лондонцев, хотя чувствовал, что не прав.

Еще один круг замкнулся.

Этих кругов будет еще много, отдаваясь своей страсти и не замечая ничего вокруг, Нельсон и Эмма создавали вокруг себя пустоту. Да, с ними многие будут продолжать встречаться, дружить, но многие ли продолжат уважать? Отсутствие уважения ярко продемонстрирует несчастная судьба Эммы, ведь после гибели Нельсона почти никто не протянет ей руку помощи, а если протянут, то вовсе не из уважения, а из обычной жалости Жалость унизительна, особенно если она заслужена.

Но пока до этого было далеко. Гамильтоны не отправились в имение лорда Уильяма, напротив, Эмма желала показать себя Лондону во всем блеске, наивно полагая, что Англия падет к ее ногам только из-за прежней красоты или заслуг перед Неаполитанским королевством.

Кроме того, она вовсе не собиралась расставаться с любовником, от которого должна вот-вот родить, Какая жалость, что у Нельсона жена не такова, как лорд Гамильтон! Они вполне могли бы поладить вчетвером, не мешая друг другу.

Нет, Фанни Нельсон явно, не такова! Значит, ей придется указать на ее место! Горацио Нельсон принадлежал Эмме, а она ему, любой должен это понять и принять. Если жена не поймет, тем хуже для жены.

Предстояла встреча двух женщин…

Эмма могла сколько угодно делать вид, что ее ничуть не беспокоит встреча с миссис Нельсон, в действительности она переживала не меньше самой Фанни. Предстояло с первой минуты показать, кто хозяин положения!

Фанни Нельсон ничего не собиралась показывать и доказывать. То, что муж влюблен в другую без памяти, она знала уже давно, а в предыдущий вечер во время встречи с Горацио после двухлетней разлуки поняла, что ничего исправить уже нельзя. Потому Фанни на хозяйку положения не претендовала, но она не могла придумать, как лучше выпутаться из этого самого положения, Горацио был привычно раздражен ее поведением, даже зол. Стоило ей сделать шаг ему навстречу, отшатнулся, словно от прокаженной. Она не стала касаться мужа, если ему противны ее руки, к чему настаивать?

— Я рада видеть тебя, Горацио. Если бы мы знали, когда вы приедете, подготовили бы торжественную встречу, Леди Гамильтон здорова?

При словах о встрече Нельсон почувствовал укор совести, ощутил свою вину перед женой снова, мгновенно захотелось ее в чем-то обвинить. Не найдя повода (не выговаривать же, что не сообщил о приезде заранее), буркнул:

— Ты бы о моем здоровье спросила…

— Тебя я вижу, выглядишь не слишком хорошо. Но, полагаю, ее здоровье тебе важнее собственного.

Последняя фраза дала повод, Нельсон взорвался:

— Она так много сделала для меня!

Фанни надоело унижаться, в глазах блеснули слезы, голос зазвучал громче (он вообще не поинтересовалсяженой, хотя бы из вежливости!):

— Устраивала пышные праздники и помогала терять авторитет? Потому ты привез ее даже в наш дом?

Нельсон понимал, что она права, от этого было еще хуже. Взвился, закричал:

— Придержи язык, Фанни! Что ты себе позволяешь? Я не могу пренебрегать своими обязанностями перед леди Гамильтон!

— А обязанностями передо мной можешь?

Лицо Нельсона не просто пошло красными пятнами, казалось, он вот-вот лопнет, как раздувшийся пузырь:

— Хороша встреча женой мужа!

— Мужу следовало помнить о том, что он муж, все это время…

Она выдержала все, спокойно повернулась и отправилась к себе в спальню. До утра лежала и молча плакала, не касаясь лица, чтобы назавтра не красных глаз и красного носа. Она не должна показывать свое отчаяние сопернице.

Хотя какая она соперница, — Эмма Гамильтон победительница, она завоевала Горацио Нельсона и с триумфом демонстрировала всему миру свою победу. Фанни вдруг поймала себя на том, что ей вовсе не хочется ввязываться в противостояние с леди Гамильтон. Если бы было возможно, она просто уехала бы домой, забыв о существовании этой женщины.

При одном условии, что Горацио не притащит ее в Раундвуд.

Стало немного страшно — любовница настолько околдовала Нельсона, что даже такое возможно. Но Фанни точно знала — отец Нельсона на ее стороне, если любовница Горацио появится в Раундвуде, она, Фанни, просто переедет жить к преподобному Эдмонду.

От этого решения стало легче на душе. Слезы высохли, она приняла свое поражение и не желала борьбы за Нельсона. Хороша или плоха леди Гамильтон, но Горацио любит ее, значит, так тому и быть. Мелькнула только мысль, почему это все терпит лорд Гамильтон…

Это все предстояло понять назавтра.

Фанни не подозревала, что отказ от борьбы за него Нельсон ставил жене в вину. Она не стала бороться, ничего не сделала, чтобы удержать его, значит, не так уж и нужен? Вот Эмма… да Эмма глаза бы выцарапала сопернице! Эмма настоящая женщина, не то что эта холодная рыба Фанни!

Подтвердив обоснованность своего выбора таким рассуждением, Нельсон почти успокоился, но еще долго мысленно продолжал упрекать жену во всех грехах, вернее, в тех немногих и для счастливой семейной жизни при условии взаимной любви или хотя бы уважения несущественных, что у нее нашлись.

Она бестолкова! Да, да, бестолкова! Сколько раз ей говорилось, что не стоит класть вместе разные вещи? О… много раз! Но Фанни снова и снова собирала его в поход как попало! Разве это жена? А как она боялась, когда приходилось перевязывать культю? Брезговала? Конечно, Фанни говорила, что боится неловкостью своих рук навредить мужу. Ну так надо быть ловчей!

К утру у несчастной Фанни Нельсон нашлось такое количество проступков, что Горацио откровенно не понимал сам себя: как он мог столько лет терпеть эту рассеянную неумеху?! Стало почти жалко себя из-за загубленных многих лет жизни.

А ведь они с леди Гамильтон знакомы давным-давно, когда встретились впервые, он еще не был калекой. Вот если бы их роман завязался тогда!.. Но тогда он не был героем и не был столь интересен такой женщине! О, какая это женщина, какая женщина!..

Мысли Нельсона перекинулись на Эмму и к жене уже больше не возвращались.

И вот они оказались все вместе в гостиной — Нельсон, как всегда, при своих наградах и регалиях, лорд Гамильтон, который тоже не преминул надеть свои, Эдмонд Нельсон, чуть осуждающе косящийся на сына, и две женщины — леди Гамильтон и леди Нельсон. Кто-то сказал бы «соперницы», но они сами знали, что нет. Первая — потому что была слишком уверена в себе и носила под сердцем ребенка Нельсона, вторая — потому что сама отказалась от ненужного соперничества.

Эмма, окончательно располневшая из-за беременности, с трудом помещалась в немаленьком кресле. Фанни почему-то стало смешно при мысли, что она может запросто придавить щуплого Горацио! Смешок сдержать удалось, но легкая улыбка по губам все же скользнула. Леди Гамильтон эта улыбка показалась обидной.

«Ну, я тебе покажу! Еще посмотрим, кто сильней!»

Натянутые приветствия, натянутые улыбки, за исключением той нечаянной, почти насмешливой. Говорить не о чем, один повод — продолжающаяся буря за окном.

— Неласково встречает нас Лондон…

Фраза леди Гамильтон повисла в воздухе, она словно обвинение Эдмонду Нельсону и Фанни, ведь это они были здесь, остальные прибыли издалека.

Фанни очень хотелось ответить: «Что заслужили!»

Но она промолчала, исподтишка разглядывая лорда Гамильтона. Более уставшего человека, казалось, не может быть. Если Нельсон просто устал физически, вымотался, то у лорда Гамильтона все сразу, он еле живой из-за беспокойной жизни, которую вел в последние годы по милости своей супруги и ее любовника, устал и душевно. Вокруг непрекращающиеся сплетни, на него практически показывали пальцем, мол, рогоносец. Лорд Гамильтон долго изображал полную уверенность, что любовь между Эммой и Нельсоном платоническая, казалось, при таком поведении сплетни утихнут, но ничего не стихало. А теперь эта «платоническая» привязанность уже выпирала у Эммы впереди, точно большой арбуз.

Лорду Гамильтону было все равно, он отдал все силы этой женщине, все свои средства, знания, душу, все, что у него было, он так старался, чтобы она была счастлива даже тогда, когда сам оказался унижен. Нет, для Гамильтона даже их с Нельсоном любовь не была унижением, он тоже боготворил Нельсона.

Но потом погибла его коллекция, его репутация, честь его жены, погибла и его любовь к этой паре. Их любовь приобрела гротескный вид, они заигрались своим восхищением, стали всеобщим посмешищем, не желая слушать никого и ничего.

Лорд Гамильтон отступил, он желал только покоя и отчаянно завидовал вот этому седому человеку — Эдмонду Нельсону, который прожил жизнь спокойно и без страсти к вещам или к женщине, а потому может быть спокойным и в старости. А Эмма и Нельсон?..

Пусть, как хотят… Только чтоб его не трогали, не мешали вспоминать его погибшие коллекции, от которых остались лишь списки. Они невосстановимы, потому что на дне морском или попросту разбиты бунтующим сбродом. Нет коллекции, нет и лорда Гамильтона.

Он не стал рассказывать, что вчера вечером после приезда встретился с племянником — Чарльзом Гревиллом и передал тому все документы на свои имения. Гревилл будет наследником, а не Эмма, жена только сумму, достаточную, чтобы скромно прожить свою жизнь. Но Эмма жить скромно не умеет, а потому ее обязательно ждет нищета, ведь Нельсон тоже долго не протянет, едва ли он крепче самого Гамильтона. Оставлять имения и деньги Эмме нельзя, они пролетят впустую.

Он знал, что жена беременна от любовника, но молчал. Он вообще теперь молчал, если только бывала такая возможность. Ему все равно…

А женщина, сидящая напротив Эммы, все время приглядывалась. Что она пыталась прочесть? Тоже не понимала, почему он таскается вместе с этой парой по всей Европе и оплачивает их блуд? Никто не понимает, а ему просто все равно…

Эта женщина лорду Гамильтону совсем не понравилась. Дело не в том, что ее черты лица не столь красивы, как у Эммы, нет. Она стройней, Эмма совсем расплылась и скоро окончательно превратится в большую тумбу, но она бесцветная, неспособная на бунт, на необычный поступок, она самая обычная. Конечно, не всем быть такими, как Эмма — страстными, взрывными, полными жизненных сил. Нет, Нельсон прав, доводись выбирать ему самому, тоже выбрал бы Эмму, а не эту тихую женщину.

Лорд Гамильтон чувствовал себя страшно одиноким. Он спросил у Чарльза, нельзя ли переехать жить к нему, но племянник сделал вид, что не расслышал вопрос. Ну что ж, нет так нет… Он тоже стал спокойным, как жена Нельсона, тихим и безразличным ко всему.

В тот же вечер во время ужина в доме леди Спенсер Нельсон откровенно оскорбил жену, отшвырнув протянутый ею бокал вина с маленькой горсточкой миндаля, как он любит, с такой силой, что бокал отлетел и разбился. Фанни в слезах выскочила из-за стола. Сам Нельсон, понимая, что поступил гадко, поспешил откланяться. Все жалели миссис Нельсон и осуждали зарвавшегося адмирала.

Потом Эмму страшно рвало в ванной, и Фанни вынуждена была помогать леди Гамильтон, а Нельсон носился вокруг, не зная, что предпринять.

— Успокойтесь, Горацио, у беременных такое бывает часто!

Фанни произнесла это достаточно громко, чтобы слышали все окружающие, и лорд Гамильтон в том числе. Впервые его губы тронула легкая улыбка, но и только.

Леди Гамильтон категорически не желали признавать в Лондоне! Во время спектакля аплодировали Нельсону, но никак не ей. Никто из знакомых не торопился давать в ее честь никаких обедов или ужинов, а если приглашали Нельсона, то подчеркивали, что с супругой. Нельсоны отговаривались плохим самочувствием. Действительно, Фанни чувствовала себя отвратительно, ей очень хотелось уехать домой.

Но хуже всего — ее категорически не желали принимать при дворе! Согласно официальной версии, двор просто не знает о рекомендательном письме королевы Неаполя. То есть не догадывается о ее участии в спасении королевской семьи?!

Прочитав такое, Эмма от души хохотала, но смех был нервным, на грани истерики. Она по-прежнему никто, «богиня здоровья», позировавшая голышом под тонкой вуалью. Лорд Гамильтон хотел сказать, что не стоило демонстрировать себя всей Европе, если очень хотелось продемонстрировать при дворе. И открытая связь с Нельсоном тоже уважения не добавила.

Сама Эмма этого, похоже, так и не поняла, как и Нельсон.

Они недоумевали, почему прежние друзья просто шарахаются в стороны, почему все сделали вид, что будут отсутствовать дома на Рождество.

Приближавшееся Рождество заставило нервничать всех. Праздновать его вместе немыслимо, это означало бы сидеть молча и с надутым видом, испортив праздник, а Эмме так хотелось блеснуть на балу.

Когда стало понятно, что никакого бала не будет (не являться же без приглашения!), пришло неожиданное приглашение от их приятеля Бекфорда, известного своими неординарными поступками, провести Рождество в его имении. Это был прекрасный повод покинуть негостеприимный Лондон, что Гамильтоны и сделали.

Но самое удивительное — с ними уехал и Нельсон!

Адмирал даже не задумался, каково будет его супруге одной в городе в сочельник, пока он станет развлекать любовницу.

Это было уже не просто предательство, это удар наотмашь!

Фанни из газет узнала, как весело развлекались любовники, как полуголая Эмма, не стесняясь своей беременности, изображала знаменитые «позы». Беременность вежливо не заметили, хотя нашлось много художников, запечатлевших карикатурный облик толстой дамы, пыжащейся выдать себя за античную скульптуру. Гости Бекфорда наперебой хвалили артистические способности Эммы, живописуя газетчикам, сколь очаровательна та была в роли Агриппины с золотой урной с прахом Германика в руках, называли леди Гамильтон величайшей актрисой Англии.

Нельсон вернулся к семейному очагу после Рождества. Подарок для него скромно лежал на нетронутой постели, у Фанни не было ни малейшего желания поздравлять с праздником и одаривать столь откровенно плюющего на нее мужа.

Только тогда Горацио сообразил, что ничего не может подарить жене, он просто забыл о подарке! Как и о самой Фанни. Хотя нет, о Фанни он не забыл, этот груз висел на нем постоянно. Решительный в бою, Нельсон был катастрофически нерешительным в жизни. Вот если бы все как-то разрешилось само собой… Фанни просто исчезла бы… Или вела себя, как лорд Гамильтон — просто присутствуя и не закатывая никаких сцен.

Но она закатила. Последнюю. Ту, после которой они уже больше не виделись и не общались.

— Я не желаю больше слышать ваши хвалебные речи этой женщине! Если не способны выбрать вы, выберу я! По вашим словам, я слабая и никчемная женщина, но я решительней вас. Я не желаю играть роль обманутой жены. Я ухожу!

В тот же день Фанни уехала.

Но Нельсон не был бы Нельсоном, если бы хоть чуть считался с ее чувствами. Через полмесяца она получила от мужа письмо из Плимута, куда адмирал отбыл, чтобы присоединиться к своей эскадре:

«Дорогая Фанни, наконец-то мы прибыли, и мы в изнеможении. Передайте моему отцу и всей семье наилучшие пожелания. Верьте мне, своему любящему мужу».

Обомлев, женщина читала и перечитывала письмо. Что это, он написал просто по привычке или так издевается?

Ответить не успела, потому что следом получила записку совершенно другого содержания:

«…мое единственное желание отныне — чтобы меня оставили в покое. Желаю Вам как можно большего счастья…»

Фанни медленно разорвала оба письма и разжала пальцы, выпуская обрывки в огонь камина. Их брака с Нельсоном больше не существовало.

В это время другая женщина рожала от обожаемого Горацио Нельсона дочь…

Жизнь втроем

В доме поднялась суета, хотя миссис Кэдоган, как и горничная, видимо, посвященная в тайну, старательно делали вид, что Эмма просто замерзла, а потому потребовались таз, горячая вода и полотенца.

Дом невелик, лорду Гамильтону пришлось усаживаться перед камином в библиотеке, как можно дальше от спальни жены, откуда та не выходила третьи сутки. Он понимал, что происходит, но вопросов не задавал, хотя очень хотелось посоветовать вызвать повитуху. В деревне есть опытные женщины, тоже умеющие не задавать лишних вопросов.

Но дать такой совет значило признаться, что он все понимает. И не просто вчера догадался, а знал с самого начала, с того момента, как увидел их блестящие глаза, тайный перегляд, который мог означать одно: я знаю, какова ты в объятиях. Он не ревновал не потому, что объятия были однорукими, а потому, что сам любил Нельсона не меньше Эммы.

Он не только простил им измену себе, но и охранял, как мог. Сначала просто потому, что язык не поворачивался осудить, потом привык, стал находить в этом даже удовлетворение. Они вместе… А с кем же еще быть Эмме, ведь она молодая красивая женщина? Ну, ладно, пусть уже не такая молодая — тридцать пять, и не такая красивая — красивым осталось только лицо. Но она все равно намного моложе его самого, ей надо жить, спать с мужчиной. Кто мог быть этим мужчиной, если не Нельсон?

Однажды, еще в Неаполе, задумавшись на эту тему, лорд Гамильтон понял, что никого другого просто не допустил бы к обожаемой Эмме. Его Эмме нужен был только такой человек, как Нельсон, — необычный, способный полюбить без памяти и наплевать на все условности. Такой, чтобы не замечал ее недостатков, не критиковал, не рассказывал потом другим о ней, который любил бы, как он сам, только был помоложе.

Лорд Гамильтон прекрасно видел все недостатки супруги, понимал, какие не успел исправить, пока жили в Неаполе, не успел отшлифовать, другие родились или развились прямо у него на глазах. Но он сам не осуждал любимую женщину, не позволял это делать и остальным. В этом — в любви к Эмме и в защите ее от чужого осуждения — они с Нельсоном были едины. И обоих считали в высшей степени глупцами.

Если бы Нельсон хоть раз поговорил с ним без Эммы наедине по душам, лорд сумел бы показать, что не ревнует, и объяснить Горацио, что готов помогать им и дальше, всегда и во всем, пока жив.

Но они, изменив, стали таиться, скрывать от Гамильтона свою любовь. Это вызвало грусть. Так грустит отец, поняв, что его дитя впервые поцеловалось, но скрыло этот свой поцелуй, свою влюбленность, что у него свои секреты. Секреты разрастались, и лорд чувствовал себя все большей помехой.

Вот сейчас Эмма тайно родит, и ребенка унесут, чтобы сделать вид, что ничего не было. А могли бы оставить, он признал бы малыша своим и нянчил, словно внука… Но лорд Гамильтон понимал, что этого нельзя делать, тогда будет еще хуже, тогда ревности со стороны Нельсона не избежать. Нельсон бешеный, он не позволит признать своего ребенка чужим.

Как только исчезла возможность жить втроем, между ними и так начались трения. Нельсон ревновал Эмму к каждому поступку мужа, все казалось, что лорд либо обижает его возлюбленную, либо недооценивает, либо намерен чуть ли не погубить.

Из спальни все-таки донеслись крики, Эмма не смогла сдержаться. Хорошо, что слуги отправлены на выходные и ничего не слышат. Слуги болтливы, но у Эммы есть мать, миссис Кэдоган опытная женщина, ей удастся справиться со всем самой…

Лорд снова забылся в раздумьях. Они втянули Гамильтона в немыслимые авантюры. Побег, отправка коллекций и потеря одной из них, содействие королеве, за которое он поплатился должностью, нелепое путешествие по Европе и вот теперь жизнь в Лондоне, которая никак не наладится…

Она не может наладиться, потому что у лорда Гамильтона не осталось денег. Вилла Сезза разорена, все, что оставалось на ней, потеряно. Сначала жизнь в Палермо, потом долгий путь вокруг по Европе с немыслимыми тратами непонятно на что совсем разорили сэра Уильяма, Он предупреждал Эмму, что денег на такое путешествие нот, но жена легко распорядилась всем:

— Займем у Горацио!

Нельсон оплатил счета за путешествие, но половина расходов повисла на лорде Гамильтоне, а это слишком обременительно. Эмма никогда не умела считать деньги и никогда не научится. Если бы не Нельсон, лорд Гамильтон, пожалуй, завещал бы ей выйти замуж за Гревилла, кажется, тот единственный, кто умел держать Эмму в руках. И как ему это удавалось?

Но самое страшное — лорду Гамильтону не дали государственной пенсии! Столько лет верой и правдой служить Англии и не получить за это ничего. Ответ был прост в своей ужасной правде: в последние годы сэр Уильям больше служил Королевству Обеих Сицилий, а не Англии. Особенно старалась леди Гамильтон. Можно ли это считать службой Англии?

Вопреки сообщению газет лорда Гамильтона не отправили в отставку, его уволили. Конечно, чтобы не было позора, прошение предложили написать самому, но пенсии не дали и не намеревались этого делать впредь. Даже обращение к королю Георгу, с которым у лорда были приятельские отношения, не помогло.

Оставалась надежда на наследного принца Уильяма, все же король несколько… не в себе, а потому Англией правил его старший сын. Все прекрасно понимали, что не за горами тот день, когда Уильям будет если не королем, то регентом. Уильям числился в приятелях Нельсона, когда-то был увлечен Эммой, находился в хороших отношениях с самим лордом Гамильтоном. Конечно, принца Уильяма терпеть не могли очень многие, но его слово вес имело, особенно с видом на будущее.

Лорд Гамильтон решил устроить в честь принца Уильяма обед, чтобы по окончании в спокойной домашней обстановке поговорить о пенсии и попросту попросить помощи. Конечно, принц — человек мало предсказуемый и довольно нервный, но Эмма тоже могла бы помочь. Уже был даже назначен день и приглашен сам принц, но вдруг случилось нечто непонятное — о предстоящем обеде узнал Нельсон, который вернулся на службу на флоте и был на корабле, правда, не в Средиземном море, а у побережья Англии. Что себе нафантазировал там адмирал, лорд так и не понял, но он вспомнил о давней приязни принца к Эмме и категорически воспротивился этому обеду.

Несколько дней Нельсон откровенно досаждал возлюбленной письмами по поводу обеда и добился того, чтобы Эмма встречу отменила. Принц Уильям никогда не отличался широтой души, напротив, был достаточно мстителен, лорд Гамильтон не сомневался, что будущий король ни за что не забудет такого отказа и просить помощи в назначении пенсии по меньшей мере бесполезно.

Он не знал, что глупые ревнивые письма Нельсона еще сыграют свою роль, когда Эмма умудрится отдать их в чужие руки. Письма действительно глупые, но ревность — штука неуправляемая, она не поддается доводам разума…

Женский крик прекратился, зато послышался детский. Внутри у лорда все замерло, он с трудом сдержался, чтобы не броситься вопреки запрету в спальню и поинтересоваться, как прошло, и кто родился.

Нельзя, он ведь глух, слеп и глуп, он ничего не видит, не слышит, не замечает.

Лорд вдруг подумал, что было бы, откажись он сейчас от этой дурацкой роли ни о чем не подозревающего наивного рогоносца? Наверное, они сами отказались бы от него. А может, так лучше? Ему одному хватило бы накоплений и без пенсии. Но сэр Уильям сразу же осадил себя: разве он смог бы жить без Эммы, без того, чтобы видеть ее хоть раз в день, знать, что у нее все в порядке?

Родилась девочка, через неделю ее унесли кормилице, чтобы надолго, если не навсегда, разлучить ребенка с матерью. И снова сэр Уильям делал вид, что ни о чем не догадывается. Кормилице сказали, что ребенок родился три месяца назад. Миссис Гибсон, конечно, не поверила, но, как и лорд Гамильтон, сделала вид, что ничегошеньки не понимает и не замечает.

Зачем изменять возраст девочки? Чтобы никто не подумал, что это дочь Эммы, ведь три месяца назад та была еще на континенте. Где, в Гамбурге или вообще в Дрездене в надежде быть принятой при дворе? Неважно. Девочку назвали Горацией, сам Нельсон очень хотел Эммой (он и не догадывался, что у возлюбленной уже есть дочь с таким именем), Эмма сумела настоять на другом имени, якобы чтобы не вызывать подозрений. Адмирал в очередной раз восхитился сообразительностью своей пассии и согласился с ней.

Но чем больше потакал лорд Гамильтон влюбленным, тем хуже к нему относились. Он чувствовал, что становится настоящей обузой, не подозревая, что все еще впереди. Сэра Уильяма все больше сторонились, а Нельсон в письмах то и дело осуждал:

— Почему он тратит столько денег на жизнь?

Эмма не объясняла Нельсону, что жизнь, которую они теперь вели в доме на Пиккадилли, с большим штатом прислуги, с выездом, с приемами, привычна для нее, именно такой была их счастливая жизнь в Неаполе. Лорд Гамильтон, словно пытаясь вернуть любовь своей супруги, вернул ей прежнюю жизнь.

Эмма совсем не была против, ей очень нравилось такое времяпровождение, расстраивало только одно — рядом не было обожаемого Нельсона. Вот если бы вместе! Как бы они играли, как кутили, какие увеселения устраивали! Все же Нельсон куда живей старого лорда…

Зря лорд Гамильтон надеялся вернуться в прежние года, нельзя дважды войти в одну реку, и сама Эмма была не той, и возможности сэра Уильяма тоже. Большая часть трат производилась в долг. Конечно, было шотландское имение, были земли в Уэльсе, которые сдавались внаем, были кое-какие поступления от продаж по мелочи. Не было только пенсии и надежды ее получить.

Сэру Уильяму пришлось продавать часть коллекции, в том числе портрет Эммы в образе Цицилии, написанный Ромни с еще совсем молоденькой Эммы.

Узнав об этом, Нельсон пришел в ярость:

— Как он мог?! Как он мог выставить на продажу такой портрет?! Я так и вижу на твоей груди табличку «Продается»!

Возмущенный Нельсон поручил своему представителю купить этот портрет за любую цену.

Отношения стали более прохладными, но теперь лорд Гамильтон относился к влюбленной паре прохладней и сам. Они отодвинули его, почти удалили из своей жизни, не доверили тайну девочки, словно поставили между ним и собой стену — высокую, глухую, через которую не заглянешь внутрь их жизни. Теперь он лишь рядом.

А у Нельсона новая победа — в очередной раз не подчинившись приказу, он не вышел из боя и одержал победу! Это случилось у Копенгагена. Когда сражение зашло в тупик, адмирал Паркер дал приказ отступить, чтобы не угробить корабли окончательно. Нельсон возмутился:

— Отступить?!

— Да, сэр, это сигнал с флагманского корабля.

И тогда Нельсон сделал свой знаменитый жест, он поднес подзорную трубу к слепому глазу:

— Где? Я не вижу никакого сигнала! Огонь!

Неприятель был разгромлен, победа полная, у адмирала Нельсона новая слава и новая неприязнь — никто не любит не подчиняющихся приказу. Вообще — то их не любят ни в одной армии и ни на одном флоте мира, потому что неподчинение почти предательство, но неподчинение Нельсона обычно приносило успех.

Сам он, понимая, что опалы не миновать, задумался, не отбыть ли к королю Фердинанду, некогда подарившему ему кусок почти бесплодной земли возле вулкана. И отбыть без лорда Гамильтона, как бы тот ни любил вулканы.

Но Англия встретила его как героя, наказывать за ослушание не стал даже адмирал Паркер, и Нельсон примирился с отечеством, решив на премиальные купить… дом, в котором мог бы поселиться с Эммой и лордом Гамильтоном (куда ж от него денешься?).

Это решение ввергло сэра Уильяма в ступор. Имение решено приобрести в графстве Суррей, место найдено великолепное — Мертон-плейс. Дом требовал перестройки, стоило все довольно дорого — девять тысяч фунтов (не считая будущих работ), но Нельсон выделял на это достаточные средства.

Эмма радовалась, как дитя, не замечая немого отчаяния мужа.

Лорд Гамильтон понимал, что это начало конца. Нельсон полностью заменял его в жизни Эммы. Когда-то лорд Гамильтон сумел прельстить Эмму тем, что предложил ей жизнь, которой она никогда не знала, огранил ее красоту и дал хоть какое-то образование. Эмма не стала настоящей аристократкой, какой была его первая супруга Кэтрин, она не сумела взять все, что он давал, и даже закрепить то, что взяла. Но хотя бы попробовала.

Эмме безумно нравилась такая красивая жизнь — с множеством слуг, в собственном доме, с богатыми подарками… Теперь все в прошлом, лорд Гамильтон почти разорен (пусть и с ее собственной помощью), он больше не мог дарить Эмме такую жизнь, у них был дом на Пиккадилли, который содержали скорее в долг. Он больше не был, не мог быть тем щедрым Уильямом, что мог бросить к ее ногам пусть не любые, но многие сокровища мира.

А Нельсон мог. И пусть Гамильтон понимал, что это пока, ненадолго, что Эмма расточительна и скоро Нельсон тоже выдохнется, но все равно Горацио мог.

Как-то само собой подразумевалось, что жить в Мертоне будут Эмма и Нельсон. А лорд Гамильтон? А маленькая девочка, рожденная Эммой? Сэр Уильям сознавал, что-либо он, либо девочка, и был готов к тому, чтобы выбрали не его. Хотелось сказать:

— Не нужно, я как-нибудь проживу сам в шотландском имении. Возьмите лучше малышку.

Но это означало признание в своей осведомленности, в том, что он давно знал и молчал. Тогда его начнут ненавидеть, а вынести ненависть двух самых любимых людей лорд не мог. Он промолчал.

Выбрали лорда, оставив девочку у кормилицы. Сэр Уильям совершенно зря переживал, привезти девочку в Мертон-плейс Эмме почему-то не приходило в голову.

Условия поставлены два: лорд Гамильтон совсем не участвует в покупке и не перевозит в Мертон-плейс ничего из своих вещей, кроме самого необходимого. Все книги, коллекции, ценности лорда должны остаться в доме на Пиккадилли.

Это было жестоко, потому что сэра Уильяма просто лишали его привычного образа жизни, он не имел возможности даже почитать любимые книги. В ответ на робкое возражение было сказано, что у лорда Нельсона прекрасная библиотека, где найдется что почитать. Он смотрел умными, грустными глазами на Эмму и думал о том, что говорить ей о вулканах или поэзии Гете бесполезно. В библиотеке адмирала Нельсона не было подобных книг, он не читал «Страданий молодого Вертера» или «Кандида», не интересовался проблемами вулканологии, Горацио предпочитал книги о морских приключениях.

Теперь сэра Уильяма отлучали от коллекций еще и так. Лорд Гамильтон понимал, что держать в своем доме черепки или старинные потертые вещи может только коллекционер, для остальных это хлам, но легче от такого понимания не становилось.

Собственная жизнь прекращалась совсем, теперь все подчинялось желаниям Эммы и Нельсона. Наверное, надо было просто отказаться переезжать в Мертон, оставшись в доме на Пиккадилли, но он не пожелал давать лишний повод для сплетен о своих любимых. Он потерпит, поживет, ну, хотя бы пока, а потом все как-то разрешится, само собой. В конце концов, они же не бросили его, предложили жить с собой рядом, даже в ручей напустили рыбу, чтобы лорд мог вволю заниматься рыбалкой.

Вполне стариковское занятие — сидеть с удочкой на берегу и, глядя на ленивый поплавок, вспоминать свою жизнь.

Он был согласен, со всем согласен — оставить коллекции и книги в доме на Пиккадилли, сидеть с удочкой, не мешая никому, делать вид, что ни о чем не подозревает, только бы им было хорошо, им, его любимым Эмме и Горацио. Он согласен стать для них щитом, изображая довольного жизнью рогоносца, терпеть насмешки и презрение, как было вовремя путешествия по Европе, только бы защитить своих любимых от слепой людской молвы и зависти. Пусть живут, пусть любят друг друга.

Лондонское общество в шоке: этот Нельсон совсем сошел с ума! Мало того, что откровенно таскается за толстой, растерявшей былую красоту бывшей жрицей любви, забыв о том, что у него есть жена, так теперь и поселился с ней в отдельном доме, презрев все мыслимые правила приличия. А лорд Гамильтон совсем глупец? Он и теперь будет утверждать, что их связь чисто платоническая?

Лорду Нельсону, как и Эмме, наплевать на все пересуды, адмирал дал возлюбленной полную свободу действий, и та развернулась. Привлеченная на помощь миссис Кэдоган развила бурную деятельность по организации настоящей фермы, где должно быть все: птица, коровы, живность, множество посадок овощей, фруктов… Эмма занималась парком и домом, делалось все, чтобы адмиралу было в Мертоне хорошо и спокойно.

Лорда Гамильтона ко всему этому не привлекали, ему оставалось только подробно расписывать Нельсону происходящие преобразования.

Имение назвали «Мертонским раем». Там действительно получилось уютно, хотя далеко не все закончено. Эмма придумывала и придумывала то новый мостик через ручей, то беседку, то целых пять ватерклозетов в доме, прекрасные плиты на кухню, новую обивку стен, а еще кучу разной мелочи…

Все это стоило сумасшедших денег, но кто мог отказать? Влюбленный Нельсон легко влезал в долги к друзьям, надеясь следующими премиальными оплатить расходы, страдающий от недостатка любви и внимания Гамильтон делал то же самое, но уже безо всякой надежды. Возможно, лорд разорился бы до долговой тюрьмы, оплачивая все капризы хозяйки Мертона, но, на его счастье и отчаянье, Нельсон не пожелал принять участия мужа своей возлюбленной в обустройстве имения.

И тогда лорд передумал изменять завещание, как собирался это сделать. Он не стал продавать шотландское имение, приносившее вполне ощутимый доход, а вырученные за несколько ваз четыре тысячи фунтов потратил не на Мертон, как очень хотел бы, а на… позолоту своего герба. Дурные примеры опасны и страшно заразны.

Мертон понравился всем родственникам Нельсона, которые побывали в имении. Всем, кроме, конечно, Фанни. Когда она попыталась урезонить мужа, решившись на покаянное письмо с просьбой вернуться и жить вместе, Нельсон отправил это письмо обратно с припиской, что оно ошибочно вскрыто лордом Горацио Нельсоном, но не прочитано. Ему не нужна Фанни, у него есть обожаемая Эмма, родившая обожаемую малышку Горацию. Эмму приняли его родственники, сестры даже подружились, а любимая племянница и вовсе обожала.

Конечно, разве могла сравниться вялая, довольно скучная, но при этом придирчивая и скуповатая Фанни с веселой Эммой, из которой энергия так и искрила во все стороны. Два преподобных отца — Эдмонд и Уильям Нельсоны — старательно закрывали глаза на совершенно нехристианское поведение сына и брата, которому было бы лучше развестись и не позорить свое имя. Старший, чтобы не осуждать то, что изменить все равно нельзя, а младший потому, что не желал показать зависть к брату. Брат Горацио Уильям Нельсон еще скажет свое слово, когда самого Горацио уже не будет на свете.

Несмотря на свои мощные стати, Эмма буквально порхала вокруг отца, своего обожаемого любовника, жалея только об одном: что не может показать им всем очаровательную голубоглазую малышку, названную именем его сына.

То, как Эмма обхаживала Эдмонда Нельсона, больно задело лорда Гамильтона. Ведь он сам старше отца Нельсона, но за ним обожаемая Эмма так не ухаживала. Сначала у сэра Уильяма даже мелькнула мысль, что Нельсона-старшего пригласят жить в Мертон, тогда они бы проводили время вместе, по-стариковски наблюдая за счастьем своих обожаемых детей (теперь Гамильтон мысленно называл Эмму и Горацио именно так). Замкнутые друг на друга, они точно никому не мешали бы и не мозолили глаза.

Но снова он не решился предложить, промолчал, а сами они не догадались. Нельсон знал только себя, Эмму и маленькую Горацию, которая жила у кормилицы. О лорде Гамильтоне вспоминали только тогда, когда нужно было куда-то ехать или принимать гостей. Он выполнял глупую роль щита, покорившись судьбе, таскался с беспокойной Эммой по приемам, приветствовал гостей, вымученно улыбаясь, и мечтал, чтобы его, если уж не любят, хотя бы оставили в покое.

Но не оставляли. Мертон вечно полон гостей, независимо от того, дома сам Нельсон или нет. Полтора десятка шумных людей за столом помимо хозяев, вечно какие-то праздники, переезды, и всюду, уцепившись за локоть Эммы (самому уже не успеть так быстро), — лорд Гамильтон, как объект насмешки, объект презрения.

Нельсону все переделки в Мертоне и само имение очень понравились, он не нашел к чему придраться, да и не имел такого намерения — все же Мертон выбирала и обустраивала его обожаемая Эмма. Нет денег на дальнейшее обустройство? Пусть работы идут, все будет оплачено. Кредиторы ссужали деньги с удовольствием, Нельсону доверяли, Долг за ремонт в Мертоне рос, постепенно приближаясь к стоимости самого имения.

Знать бы Эмме, к чему это приведет позже!.. Но когда это красавица задумывалась о деньгах? Только когда жила под жестким контролем Гревилла. Нельсон и Гамильтон не Гревилл, они не только не умели ограничить свою возлюбленную, но и не помышляли об этом. Странная троица резво и весело катилась к финансовому краху.

Еще до приезда Нельсона в имение туда приехала нежданная и, главное, нежеланная гостья.

Горничная Эммы Марианна, привезенная еще из Италии, с удивлением смотрела на стоявшую перед дверью девушку. Кого-то та очень напоминала… Такие же, как у хозяйки, голубые глаза, только вот форма совсем иная, уголки глаз опущены вниз. Нос похож на утиный… Фигурка странноватая, короткие ноги делали бедолагу совсем непривлекательной…

— Я Эмма Кюрье. Мне нужно поговорить с леди Гамильтон.

— Вы уверены, что она вас примет?

— Да, назовите мое имя.

Эмма не просто приняла, она буквально втащила девушку к себе в спальню и плотно прикрыла дверь, шипя:

— Зачем ты приехала?! Хочешь погубить меня?! Чего тебе нужно?!

— Я просто хотела посмотреть на вас, леди Гамильтон. Я уеду…

Эмма опомнилась: все же перед ней стояла собственная дочь, брошенная когда-то на руки родственникам. Конечно, Эмма посылала деньги на содержание, но давно убедила лорда Гамильтона, что дочери нет на свете. А уж Нельсон и вовсе не подозревал о ее существовании!

Какое счастье, что обоих мужчин нет в имении — Нельсон еще не появлялся, а Гамильтон уехал в шотландское имение. Эмма бросилась к бюро, дрожащими руками вытащила кошелек, достала все, что там было — два фунта стерлингов, протянула дочери:

— Вот… возьми, я потом пришлю еще. Много пришлю…

Девушка помотала головой:

— Мне не нужны деньги, леди Гамильтон, я просто хотела посмотреть на свою мать. Простите.

Эмма разрыдалась. Что за судьба, у нее две дочери, но ни одну не может показать людям! Эмма-младшая сокрушенно вздохнула:

— Не бойтесь, леди, я больше не приду и не напомню о себе. Но если вам будет нужна помощь, вы можете на нее рассчитывать. Конечно, у меня нет денег, но есть душа…

Трудно передать боль и ужас, которые испытывала Эмма, глядя, как коротконогая фигурка, чуть прихрамывая, удаляется от Мертона…

Через мгновение в спальню вбежала миссис Кэдоган:

— Это была Эмма?! Я же ей, мерзавке, говорила, чтобы не смела приближаться к тебе!

— Мама, откуда она узнала, где мы живем?

— Из газет. Леди Гамильтон и лорд Нельсон слишком заметные личности.

— Кто ей сказал, что я леди Гамильтон?

— Ты сама, Эмма. Забыла, что, живя в Неаполе, ты писала письма, что как только станешь леди Гамильтон, так заберешь дочь к себе?

Эмма в отчаянии закусила руку, почти застонав. Она не поинтересовалась, как живет девушка, не нужна ли ей помощь, главным был страх разоблачения.

Миссис Кэдоган успокоила дочь:

— Я буду почаще ездить в Честер, чтобы у нее не было повода появляться здесь.

Сердце миссис Кэдоган обливалось кровью, ведь это были ее дочь и ее внучка! Внучка, которая не виновата, что родилась вне брака и не могла никого назвать своими матерью и отцом.

В жизни все наказуемо, придет время, и Эмма Гамильтон пожалеет, что не поддерживала связь со старшей дочерью, хотя та еще раз предложит помощь в самую отчаянную минуту. В жизни за все приходится платить. Ту, которая в два года называла ее мамой, леди Гамильтон оттолкнула сама, а второй, обожаемой Горации, запретит произносить это слово.

— Мама, знаешь, на кого она похожа?

— На тебя… только не во всем, ты красивая, а она…

Эмма сокрушенно покачала головой. Нет, не в некрасивости дело, не в ненормально коротких ногах. Никто не должен видеть эту девушку, а тем более знать, что это ее дочь. Девушка была похожа на своего отца…

Эта тайна могла бы отравить жизнь Эмме Гамильтон, если бы та была в состоянии долго страдать по кому-то, кроме дорогого Нельсона.

Но Нельсон вскоре приехал, имением и проделанной в нем работой восхитился, объявил, что смертельно устал и чувствует себя отвратительно, и пожелал, чтобы за ним ухаживали.

Нужно ли говорить, что Эмма делала это с особым удовольствием. Лорд Гамильтон был отодвинут на задний план совсем, но он не обижался и не ревновал, к Нельсону он не ревновал никогда. Жизнь в «Мертонском раю» резво покатилась вперед, управляемая энергичной Эммой и оплачиваемая ее мужем и любовником.

Нельсон платил за обустройство Мертона, а лорд Гамильтон — за широкую жизнь в имении. Эмма, как всегда, не стеснялась, она заказывала лучшее вино, в немыслимых количествах свое любимое лучшее шампанское, самые дорогие продукты, самые лучшие пирожные… мужчины не противились, у их обожаемой Эммы все должно быть самое лучшее. Счета несчастного лорда Гамильтона опустошались с катастрофической скоростью.

Эмме вдруг вздумалось присоединиться к супругу, когда тот решил съездить с ежегодной инспекцией в шотландское имение. Конечно, Нельсон с ней. По дороге компанию составил и Уильям Нельсон… Потом сестра Нельсона с семьей… Конечно, Гревилл, ведь это он управлял имениями.

Дальняя поездка, долгая дорога, веселая компания во главе с Эммой, которая денег не считала. В результате весь доход от имения ушел на увеселительную прогулку.

Эмма умудрилась поссориться с Гревиллом, причем откровенно дав тому понять, что считает ничтожеством. Гревилл затаил обиду, которая в свое время аукнется леди Гамильтон.

Произошло это после удара, полученного в имении герцога Мальборо. Эмма, привыкшая, что все и везде принимают Нельсона с распростертыми объятьями, и не отделяя себя от адмирала, считала, что так же должны обожать и ее — героиню событий в Неаполе. Но для герцога и герцогини Мальборо любовница Нельсона никто, она бывшая жрица любви, а до неаполитанских подвигов английскому герцогу нет никакого дела.

В дом гостей просто не пустили, но, уважая Нельсона, герцог приказал накрыть легкий завтрак в саду, дав понять, что он только для Нельсона и четы Гамильтонов. Эмму прорвало, потому что за время поездки нечто подобное уже бывало, с восторгом принимая адмирала, многие чурались его любовницы. Герцог Мальборо имел возможность лицезреть взбешенную Эмму, что оказалось зрелищем не для слабонервных.

Нельсон от завтрака обиженно отказался, а леди Гамильтон устроила громкоголосый скандал с руганью и поношениями, словно рыночная торговка. Если до того у герцога и были сомнения по поводу общения с четой Гамильтонов, то теперь отпали благодаря громогласным проклятьям леди. Гамильтон как мог пытался сгладить углы, но его никто не слушал.

Эмме отчетливо дали понять, что героиня подземелий Неаполя и флотская изюминка в высшем обществе Англии не котируется совсем, даже будучи леди Гамильтон. Недаром в первую же неделю после возвращения в Лондон ей было отказано в представлении ко двору, несмотря на рекомендательное письмо королевы Марии-Шарлотты.

Гнев от полученной оплеухи Эмма незамедлительно вылила на Гревилла: показалось, что тот слишком ехидно посмеивался, глядя на бушующую толстуху.

Серьезно заболел Эдмонд Нельсон, адмиралу сообщали, что дни отца сочтены. Горацио, чувствовавший себя не слишком хорошо, не придумал ничего лучше, как написать письмо с объяснением, что не приедет, потому что… уже слишком поздно. Оставалось надеяться, что рядом с умирающим стариком оказались более тактичные люди, и Эдмонд Нельсон не прочитал сыновний привет. Он умер через несколько часов после получения письма.

Но Нельсон не поехал не только проведать умирающего отца, он не был и на его похоронах, мотивируя отсутствие болезнью. Даже любимому адмиралу общество не простило такого, ведь он только что ездил гораздо дальше. Обвинили Эмму, мол, это она не пустила любовника, чтобы тот, не дай бог, не встретился с супругой. Фанни и правда поддерживала отношения со свекром, хотя и не столь частые, потому что обиделась на его принятие Эммы.

Смерть Нельсона-старшего ничего не изменила в Мертоне, там продолжалась «райская» жизнь. Правда, не для всех она была таковой, но Эмму это не смущало.

Одиночество

Сэр Уильям таял на глазах. Нет, у него не было каких-то жестоких болей, не было жара или кашля, не было даже простого насморка, лорд Гамильтон угасал от усталости, от нежелания жить. Если бы ему позволили, он оставил бы шумное общество, отправился в свое имение, ловил там рыбу, выпивал по вечерам стаканчик хорошего вина и подолгу сидел, снова и снова перелистывая каталоги своих утерянных коллекций.

Ему, прожившему столь бурную жизнь, очень хотелось покоя в старости. Но последние десять лет никакого покоя не было. Неугомонная супруга, сама его не имевшая, и остальным не позволяла дня прожить тихо. Лорд Гамильтон мечтал хоть один день обедать без толпы гостей, хоть одну неделю прожить без переезда куда-нибудь или без концертов в собственном доме.

Мертон не был его собственным домом, он это чувствовал на каждом шагу, был весьма обременительным и от того нежеланным приложением к собственной супруге, страшно мешал Эмме и Нельсону. Возможно, Нельсону не столько, а уж Эмме точно мешал. Но она терпела, прекрасная актриса, леди Гамильтон изображала заботливость и внимание к супругу, однако лорд чувствовал, с какой затаенной неприязнью протягивает она руку, чтобы помочь подняться старику. Однажды ему пришло в голову, что, упади одновременно они с Нельсоном, Эмма, несомненно, бросится к Горацио, даже если тот просто споткнется, а муж расшибет себе голову.

Да, он стар, выглядит, а главное, чувствует себя куда старше своих семидесяти двух лет, так же, как при встрече с Эммой выглядел куда моложе своего возраста. Приходилось признать, что за двадцать лет он постарел на сорок. Но суть не во внешнем изменении, — Уильяму незачем стало жить.

Коллекции… у него больше не было его обожаемых коллекций, не было даже возможности разглядывать их каталоги, чтобы сохранить память об этих сокровищах. Лорд Гамильтон всегда отличался феноменальной памятью, он и сейчас ее не потерял, мог бы восстановить содержание мысленно. Если бы позволили, но ему не давали возможности по-стариковски сидеть с удочкой на берегу ручья, не помогали даже оправдания, что он ловит довольно много рыбы к столу в Мертоне. Эмма не понимала или не желала понять, что, глядя на неподвижный поплавок, он думал не о клеве, а о вазах, ушедших на дно моря…

Эмма… Любимая, обожаемая Эмма, под ноги которой брошена вся жизнь, уважение, почет, возможность признания заслуг государством, все увлечения и интересы… Нет, у него не было Эммы. Не было с той минуты, как на горизонте появились корабли Горацио Нельсона.

Нет, сэр Уильям ничуть не осуждал их любовь, даже всегда помогал и поддерживал, но он ожидал ответного уважения своих интересов и чаяний. Он прекрасно понимал, что выглядит в глазах общества посмешищем, несчастным рогоносцем, никчемным мужем, не способным отстоять свою честь. Но Уильям знал, что им нужна его помощь, его имя для прикрытия, и он давал такое прикрытие. Ценой своей чести спасал честь Эммы и Нельсона. Любовная связь его жены была столь громкой, что достаточно одного слова, и их развели бы. Но что тогда? Нельсон женат (и разводиться не собирался), что будет с Эммой?

Столько лет этот вопрос оказывался главным, когда лорду Нельсону приходилось выбирать, как поступить. И он всегда делал так, чтобы было лучше Эмме. Эмме и Нельсону. Эмма давно перестала быть женой, задолго до того, как родила от Нельсона. Лорд Гамильтон воспринимал этих двоих, как собственных детей, которых у него не было, ему хотелось от них внимания и понимания, как от детей. Но получал только раздражение (видимо, своей живучестью) и наигранную заботу.

Ужасно.

Если бы ему позволили забрать девочку (Эмма сколько угодно могла делать вид, что никакой дочери у них с Горацио нет) и уехать с ней в имение, чтобы воспитывать ребенка по-своему, как внучку… Это было бы много лучше, чем держать малышку у чужих людей. Но Гамильтон знал, что Нельсон тоже обожает малышку и ни за что не согласится, чтобы та жила далеко.

Лорд Гамильтон был бы готов оставить дочери Эммы и Нельсона все, что имел, готов сделать ее единственной наследницей. Но приходилось делать вид, что он слеп, ничего не видит, не замечает, ни о чем не догадывается. Уильям устал играть роль рогатого глупца при своей жене. Никакая любовь таких испытании́ не выдержит. Те, кого он любил и боготворил — Эмма и Нельсон, — считали его досадной долгоживущей помехой.

У него не осталось того, ради чего стоило бы дальше жить… И лорд Гамильтон умирал.

Когда он попытался попросить короля Георга в минуту просветления его разума все же назначить пенсию за заслуги перед Англией, которую никак не желало выплачивать правительство, король усмехнулся:

— Вам зачем, милорд? Вам хватит и того, что есть, транжирьте вволю. Если успеете потратить раньше, чем умрете, я помогу получить содержание. А если дать пенсию, то ее профинтит ваша красотка-развратница.

Гамильтон обиделся за Эмму, хотя прекрасно понимал, что король Георг прав, Эмма способна потратить любое гигантское состояние, совершенно не задумываясь, откуда оно взялось и что будет дальше.

Однажды Сен-Винсент раздраженно бросил:

— Слава Богу, эта женщина не королева, не то от Англии давно остались бы всего несколько болот!

Нет, лорд Гамильтон не стал нищим, но от большого состояния остались крохи. И он не пожелал завещать эти крохи Эмме.

Весна… На улице весна… Но сэр Уильям все время мерз, словно не было яркого солнца, не пели обрадованные теплом и зеленью птицы, все распустилось и умопомрачительно пахло. Весна в этом году ранняя…

Какая разница?.. Когда ты никому не нужен, и весна не нужна.

Он почувствовал, как теряет сознание, земля уходила из-под ног, больше не желая на себе держать. Крик Эммы:

— Горацио!

Она даже сейчас зовет его, а не меня, — с тоской подумал лорд Гамильтон. Мир погрузился во тьму… Нет, тьма не стала кромешной, в ней еще плыли какие-то звуки, силуэты, его трясли, куда-то везли, теребили… А ему хотелось попросить:

— Оставьте меня в покое, просто оставьте в покое, у меня уже ничего больше нет, я все отдал вам, все. Все свои деньги, силы, даже честь отдал…

Осталась только вот эта мелодия, которую посреди Неаполитанского залива пел нежный, чистый женский голос: «Са-анта-а Лю-у-чи-ия… Санта Лючия!».

Потерявшего сознание и так в него и не пришедшего лорда Гамильтона действительно перевезли из Мертона в Лондон на Пиккадилли-стрит. Эмме вовсе не хотелось, чтобы в любимом имении кто-то умирал.

Жизнь лорда делилась надвое, до встречи с Эммой он жил так, как желал того сам, после — так, как желала она. Но теперь красавица Эмма была не властна над духом Гамильтона, и Нельсон тоже не властен. Лорд любил их, но пришло время покинуть грешную землю.

Начинался апрель 1803 года. Через неделю его похоронили в семейном склепе рядом с Кэтрин. Теперь ему было все равно, что еще придумала переделать в Мертоне Эмма, на что ей нужны деньги и сколько гостей приглашено на ужин…

Нельсон в день смерти написал в письме, что беспокоится, надлежащим ли образом подумал умерший муж о леди Гамильтон, то есть того, кого боготворил лорд Гамильтон, волновало прежде всего завещание.

Адмирал Нельсон беспокоился справедливо. Лорд Гамильтон прислушался к словам больного короля. Да, у Его Величества Георга III очень часто бывали припадки порфирии и из-за нее сильнейшее помрачение сознания, но между припадками он еще бывал весьма рассудительным и прозорливым.

Лорд Гамильтон не изменил основу завещания, назвав единственным наследником своего племянника Чарльза Гревилла. Ему оставались имения в Уэльсе и Шотландии, дом на Пиккадилли, остатки коллекций, бумаги, документы!..

Эмме полагалось единовременно триста фунтов стерлингов, ежегодная рента в восемьсот, из которых сто — миссис Кэдоган. Еще Гревилл обязан уплатить семьсот фунтов долга Эммы, в котором та призналась мужу незадолго до его смерти. Долг в действительности был в несколько раз больше, у леди Гамильтон деньги не держались не только в кошельке или в руках, но и в памяти.

Лорд распределил всякую мелочь, хотя и дорогую — Нельсон получил два роскошных охотничьих ружья и миниатюру с портрета Эммы, богато инкрустированную драгоценными камнями.

Получив такой удар, Эмма была в ужасе и отчаянии, что позволило ей убиваться якобы по умершему мужу вполне естественно. И все равно мало кто поверил, потому что, откинув траурную вуаль, она оказалась вполне способна присесть к роялю и наиграть веселую мелодию, подпевая себе. Увидев такую сцену, художница Виже-Лебрен сначала ужаснулась, но потом трезво рассудила, что Эмма, видно, была давно готова к смерти мужа, все же лорд болел и угасал у всех на глазах. Но если такое увидит еще кто-то, разговоры будут не слишком приятные, Эмме не следовало бы вот так… Хотя, когда это Эмма боялась чьего-то осуждения?

И все же удар был серьезным, потому что новый владелец особняка на Пиккадилли Чарльз Гревилл не преминул воспользоваться возможностью унизить бывшую любовницу, припоминая ей прежние унижения в бытность в имении.

«Леди Гамильтон должна покинуть дом как можно скорее и значительно сократить свои расходы».

Одно дело потребовать ее выселения (и без того не осталась бы, зная, что дом принадлежит ненавистному Гревиллу!), но иное советовать сократить расходы! Эмма бушевала:

— Мерзавец! Он обманом вынудил лорда Гамильтона изменить завещание!

Нотариус возражал:

— Нет, миледи, это прежнее завещание, сделанное сразу после смерти супруги лорда, если оно и изменено, то только в вашу пользу.

— Супруги?! А я кто?!

— Простите, миледи, я оговорился. Первой супруги лорда Гамильтона, конечно, когда сэр Уильям после смерти леди Кэтрин Гамильтон вступил в наследование ее имением. Все оформлено по закону, никаких вопросов завещание, которое хранилось у меня все эти годы, не вызывает. Если у вас есть завещание, написанное еще позже и у другого нотариуса, предъявите его, это будет оспорено.

— У меня нет никакого другого, но и про это мои́ муж просто забыл! Понимаете, он был стар, болен, страдал потерей памяти и просто забыл, что когда-то, много лет назад, написал это завещание. После этого мы прожили семнадцать лет, столько всего перенесли, лорд так любил меня! Он не мог оставить все Гревиллу, не мог!

И снова нотариус возражал:

— Полагаю, вы просто не обратили внимания, что последнее изменение было произведено за две недели до смерти лорда и касалось обязанности уплаты вашего, миледи, долга. Кстати, есть приписка и более поздняя, что двести пятьдесят фунтов уже выплачены.

Эмма рыдала на груди у Нельсона:

— Надо было не церемониться и заставить Уильяма написать завещание при нас! Я осталась нищей и на улице!

— Но, Эмма, у нас есть Мертон-плеи́с!

— У тебя, а у меня ничего.

— Неужели ты можешь думать, что я считаю его только своим?

— Горацио, у тебя есть жена, а у меня ничего, кроме нищенского содержания и моей несчастной дочери!

— Нашей дочери, Эмма.

Своим эгоизмом она умудрилась обидеть даже обожаемого и обожавшего ее Нельсона.

Немного погодя Горацио протянул Эмме заверенную нотариусом бумагу о передаче ей Мертон-плейс; — Теперь у тебя есть имение.

— Я хозяйка Мертон-плейс? О, Горацио!..

Эмма частенько забывала, что весит раза в полтора больше худого Нельсона.

В данный момент она забыла и о том, что теперь Нельсон остался без дома и надежды его приобрести. Зато тут же… залилась слезами!

— Эмма, что случилось?!

— Нет, нет, забери обратно!

— Почему, почему ты не хочешь принять подарок?!

— Я не хочу продавать Мертон-плейс, он мне дорог.

— Но тебя никто не заставляет его продавать.

— Я не смогу содержать этот дом и буду вынуждена продать. На те крохи, что мне оставил муж, невозможно содержать не то что Мертон, но и простой домик из трех комнатушек.

— Эмма, я буду давать деньги на содержание Мертона, как прежде.

— Но здесь нужно столько переделок, мы же столько всего задумывали.

— Ты выполнишь все, что задумала. Делай, как решишь сама, я полагаюсь на твой вкус.

Конечно, Нельсон понимал, что попадает в немыслимую кабалу, потому что, не выплатив старые долги, сделанные ради покупки дома, он добавлял новые на его переустройство, облагораживание парка, бесконечные приемы, устраиваемые Эммой. Но отказать любимой не мог. Что такое деньги? Он получит еще и еще премиальные, всем ясно, что скоро война и придется топить вражеские корабли, значит, деньги будут.

И нужно серьезно заняться вопросом пенсии для Эммы, если уж старый тюфяк не смог добиться таковой для себя. Быть в приятельских отношениях с королем и не получить пенсию за тридцать лет безупречной службы! Нет, этот лорд Гамильтон определенно ни на что не был годен и ни о чем не думал, кроме своих черепков.

Однако, когда адмирал, пользуясь своим именем, попытался обсудить эту тему, то натолкнулся на вопрос: что такого сделала для Англии леди Гамильтон, чтобы страна была ей благодарна? Помогала неаполитанской королевской семье спастись, кстати, привлекая к этому самого адмирала, действовавшего вопреки приказам командующего флотом? Этим она лишь нанесла урон репутации Англии. В таком случае пенсию следовало бы требовать от Королевства Обеих Сицилий.

Пенсия лорда Гамильтона? Но лорд не ушел в отставку, а был уволен, поскольку его деятельность в последние годы пребывания на посту мало соответствовала понятию «английский посланник», в угоду своей супруге он также занимался делами королевской семьи, а не делами службы.

Неаполитанская эпопея боком выходила Гамильтонам. Нельсон ничего не стал говорить Эмме, понимая, как взъярится любовница. Она-то считала, что оказала огромную услугу Англии, спасая Марию-Шарлотту с детьми и мужем. Неблагодарные!

А может, и правда попросить помощи у Марии — Шарлотты или короля Фердинанда? Но как? Адмирал решил, что это ниже его достоинства, пока он жив, любимая женщина и обожаемая дочь ни в чем не будут нуждаться, даже если для этого придется потопить все всех остальных стран!

Лорд Гамильтон умер, теперь ничто не могло помешать влюбленным перевезти маленькую Горацию в Мертон. К тому же девочка все еще не крещена. Но как объяснить друзьям, что это за ребенок, если ее появление на свет скрывали от всех? К тому же Эмма была снова беременна, и это дитя зародилось в ней еще до смерти лорда Гамильтона. Что говорить о будущем ребенке? В способность едва живого лорда зачать дитя никто не поверит, признаться, что это ребенок Нельсона, тоже нельзя. Роды должны пройти в начале января, даже если сделать вид, что они раньше срока, получается, что Эмма прямо из фамильного склепа побежала в постель к любовнику. А если ребенок и правда родится раньше срока?

Как ни крути, признаваться в беременности нельзя. Это будет ее третий ребенок, и третий незаконнорожденный. Эмма рыдала: неужели ей не суждено, как другим женщинам, гордиться растущим животиком, рождением ребенка, своей материнской ролью? Неужели снова придется видеть дитя изредка и стыдливо отводить глаза в ответ на его «мама»?

Конечно, нужно было признаться лорду во всем, он же прекрасно понимал, что жена в положении, и что родила, тоже понял, Гамильтон добрый, и он тоже любил Нельсона, лорд признал бы ребенка своим! Но время упущено, и теперь Горация ничья. И следующий ребенок тоже будет ничьим…

Нельсон возмутился:

— Как это ничьим?! И Горацию я признаю своей! Ее нужно крестить. А второе дитя, если будет девочка, ты обязательно должна назвать Эммой.

Почему она вздрогнула? Нельсон сжал руку любимой:

— Конечно, Эммой! В честь ее прекрасной матери. О, я представляю, какой красивой будет эта малышка.

— Лучше малыш…

— Согласен! Согласен на еще много малышей и малышек.

Эмма так и не призналась, что одна дочь с таким именем у нее уже есть, Нельсон ничего не знал о маленькой Эмме, которая, впрочем, маленькой уже не была…

Удар следовал за ударом.

Гревилл заявил, что из положенных по завещанию восьмисот фунтов для Эммы и миссис Кэдоган счел возможным вычитать налоги, в результате оставалось немногим больше семисот.

Эмма бушевала:

— Подлец! Получил все мое и после этого урезает даже оставшиеся крохи!

Чарльз в ответ пожимал плечами:

— Почему я должен оплачивать чужие налоги? Неужели недостаточно того, что эта женщина почти два десятка лет каталась как сыр в масле и наставляла моему дяде ветвистые рога?

Он объявил, что согласен взять на свое обеспечение миссис Кэдоган, но при условии, что та поселится в шотландском имении и перестанет общаться с дочерью.

Эмма со злости разбила драгоценную вазу, которую можно было выгодно продать, получив полугодовое содержание. Эта ваза принадлежала Нельсону, а потому взъяренную женщину никто не укорил.

— Горацио, а если бы все это древнее барахло стояло внашем доме, а не было оставлено на Пиккадилли, мысмогли бы на него претендовать?

Нельсон пожал плечами:

— Не думаю, у коллекционеров каждый черепок на учете независимо оттого, где он находится.

— Боже мой, боже мой! Неужели куча вот этих камней с вулкана может иметь какую-то ценность?! Если бы я знала, то везла бы из Неаполя не платья или ноты, а камни, черепки и прочую дрянь!

Эмме не приходило в голову, что «дрянь» куда более ценна, чем ее платья, и «черепки» прежде нужно раскопать и разыскать.

Через месяц после смерти лорда Гамильтона адмиралтейство известило адмирала Нельсона, что если он не намерен уходить в отставку, то должен прибыть в Портсмут, чтобы занять свое место на «Виктории». Предстояла война с Францией, корабли Наполеона в любую минуту могли показаться в Канале.

Два таких удара за один день — завещание лорда Гамильтона, оставлявшее ее со скромными средствами, и вызов Нельсона на службу — слишком много даже для непотопляемой Эммы. Она боялась, что этот поход станет для Горацио последним.

А потом было рождение еще одной девочки, все же названной Эммой по настоянию Нельсона и умершей почти сразу. Эмма рыдала, считая, что в смерти ребенка виновато имя, потому что дочь Эммы по имени Эмма уже есть, в мире не должно быть еще одной. Кроме того, судьба упорно не давала ей сына.

А еще леди Гамильтон явственно ощутила, что вокруг рушится все.

Нет, Нельсон ежедневно писал сумасшедшие письма на многих листах, она отвечала тем же, казалось, почта флота Англии работала на этих двоих, но как могло быть иначе? Они жили друг дружкой уже столько лет, но их чувства не ослабевали. Нельсон, и только Нельсон, он самый умный, самый смелый, самый замечательный!..

Нельсон отвечал тем же: Эмма лучше всех, она самая красивая, самая лучшая женщина на свете!

Стены Мертона увешаны портретами этих двоих, везде взаимные восхваления, гимны и дифирамбы, на которые друзья смотрели с легкой усмешкой, а чужие насмехались откровенно. Адмирал Нельсон болен фанфарной болезнью, он стал слишком зависим от восхвалений, мало того, требовал, чтобы вместе с ним возносили до небес и его подругу.

Сама совместная жизнь в Мертоне скандальна, ведь теперь рядом с ними не было прикрывающего все лорда Гамильтона. Эмма вдова, а Нельсон по-прежнему женат. Даже видимость приличий больше не соблюдалась. От пары все больше отворачивались знакомые. Нельсон успокаивал любимую:

— Зато остаются только проверенные друзья.

Пройдет немного времени, и этих проверенных друзей тоже не останется; правда, Нельсон такого уже не увидит.

Они бросили вызов обществу, презрев все его правила и каноны, они желали любить свободно, забыв о том, что общество такого презрения не прощает. Это было бы вполне возможно где-то в другом месте, но не в Англии, и без того уставшей от любовных скандалов наследника престола, от безумных трат принца Уильяма на фавориток, от попрания приличий. Нельсон и леди Гамильтон плевали на общество, общество в ответ плевало на них.

Последствия испытает на себе Эмма.

Два года бесполезно прогонявшись по морям за французским флотом, Нельсон попросился на берег в отпуск.

Маленькую Горацию забрали в Мертон, теперь уже можно. Но Эмма так и не призналась в своем материнстве, а вот Нельсон удочерил девочку.

Судьба подарила им еще несколько дней счастья…

Но уже запущен механизм гибели, из двух мужчин, бывших при ней, не мог оставаться один. Десять дней счастья в Мертоне с любимой женщиной и маленькой дочерью… Это все, что дала Нельсону судьба.

А потом было Трафальгарское сражение… То самое… последнее в его жизни…

Вечером перед сражением, то ли что-то предчувствуя, то ли на всякий случай, Нельсон при свидетелях написал в блокноте слова об обеспечении своей дочери Горации и леди Гамильтон, вручая их судьбы Англии. Последняя просьба: дать леди Гамильтон ту пенсию, которую она заслуживает, не оставить вниманием Горацию…

Победа под Трафальгаром полная, но адмирала Нельсона больше нет. Он погиб так, как должен погибать герой — в бою, но с победой.

Падение

Она лежала в постели, не в силах не только подняться, но уже и плакать.

Человек, который был ей дороже всех на свете, ради которого она не пожалела бы собственной жизни, единственная (теперь Эмма в этом абсолютно убеждена) любовь ее жизни, погребен. Тело в гробу опущено в склеп. Нельсона больше нет, но осталась память о нем и их дочь Горация. Горацию Нельсон завещал не покидать ни при каких обстоятельствах и дать девочке прекрасное образование. Эмма понимала, что выполнит завещание, даже если придется голодать.

Горацио сможет гордиться и своей дочерью, и самой Эммой, глядя на них с небес.

Эмма не подозревала, что слова патетические «придется голодать», пришедшие ей в голову, окажутся правдой.

Немного придя в себя после похорон, она попыталась подвести итоги.

По завещанию Нельсона ежегодный доход у нее тысяча фунтов стерлингов, от лорда Гамильтона еще семьсот, Горации Нельсон оставил четыре тысячи с возможностью использовать проценты исключительно на образование.

Жить есть где, пока есть Мертон. Вообще-то, имея такой доход и такую ферму, она могла не беспокоиться, потому что земли вокруг Мертона многовато, часть ее можно продать, а на оставшейся вести настоящее, а не игрушечное хозяйство. Прекрасные луга, ручей, полный рыбы, самые разные хозяйственные постройки… Это возможность завести всю живность и жить практически натуральным хозяйством, тратя на остальное совсем немного.

Отчасти подобным занималась мать Эммы миссис Кэдоган.

Вовсе не обязательно завершать начатую перестройку части дворца и благоустройство парка, не время. Семья из двух женщин и ребенка могла бы обойтись скромным домиком в несколько комнат или в целях экономии поселиться пока в одном крыле огромного дворца, закрыв остальное, чтобы не тратить безумные деньги на отопление пятнадцати спален.

Другая так бы и поступила: закрыла большую часть комнат, занялась развитием своего хозяйства, сдала в аренду часть земель, стараясь получить хоть какой-то доход от имения… В конце концов, просто умерила свои траты.

Другая, но не Эмма. Она ничего не умерила, кроме разве бесконечных праздников во славу обожаемого Горацио.

Женщина успокаивала себя:

— Нельсон завещал заботиться о его Горации и о леди Гамильтон. Правительство не сможет отмахнуться от такой просьбы героя, овеянного славой. Оно должно заботиться о родственниках погибшего адмирала.

Правительство заботилось, вот только саму Эмму Гамильтон и Горацию, которая считалась удочеренной Нельсоном, таковыми не полагало. Парламент проголосовал за обеспечение семьи Нельсона. Семьи! Фанни получила пожизненную пенсию за погибшего супруга — пять тысяч фунтов стерлингов. Сестры по пятнадцать тысяч единовременно. Брат героя Уильям кроме ежегодных пяти тысяч еще сто тысяч на покупку достойного своему рангу дома.

А Эмма с Горацией?

Ничего!

Но, как же та самая последняя запись в блокноте, где Нельсон просил заботиться о леди Гамильтон и не забывать о его дочери Горации? Герой поручил Англии своих любимых женщин, а Англия об этом забыла?!

Эмма полагала, что правительство просто невнимательно отнеслось к блокноту Нельсона. Она начала выяснять, куда же тот девался. Ей казалось, что кто-то гадкий просто спрятал сокровище, стоит только правительству узнать о приписке, дочери Нельсона тут же определят сумму еще большую, чем остальным родственникам. В конце концов, больше детей у Нельсона не было.

Зря она так думала, блокнот не затерялся и те, кто мог повлиять на решение, его прочитали. Но рассудили просто: где доказательства, что это действительно дочь Нельсона? Так можно любую девочку объявить наследницей. Кто ее мать? Кто тайно родил Горацию адмиралу и почему он так долго скрывал ребенка от всех? Почему удочерил только перед своей гибелью, а не сразу после рождения?

А уж то, что единственной опекуншей названа леди Гамильтон, и вовсе ставило все под сомнение. Сама леди Гамильтон ее матерью быть не может, ведь согласно документам Горация, родилась 29 октября 1800 года в Лондоне, когда леди, лорд Гамильтон, да и сам адмирал Нельсон были далеко от Англии в Дрездене. А за девять месяцев до того Нельсон вообще находился на Мальте.

Так чья же это дочь?

Желая при рождении Горации избежать скандала и скрыть ее появление на свет и материнство Эммы, они с Нельсоном перечеркнули будущее дочери. Круг замкнулся.

А обеспечивать роскошную жизнь любовнице, за которую все героя осуждали, казалось и вовсе неприличным. Леди Гамильтон не бедствует, во всяком случае, не должна, у нее имение, наследство лорда Гамильтона, и вообще, при чем здесь какая-то любовница?! Это не семья.

Эмма не желала этого признавать, ей казалось, что вот-вот разберутся, вот-вот откуда-то с неба посыплются золотые монеты. Так было всегда, во всяком случае, много лет. Стоило ей пожелать, и лорд Гамильтон, а потом и Нельсон, исполняли любую прихоть, оплачивали любые ее долги или траты. К чему задумываться о деньгах? Какая разница, сколько потрачено — сто фунтов или тысяча? Всегда найдутся богатые мужчины, готовые раскрыть кошелек ради красивой женщины.

Она не желала не только экономить или заниматься хозяйством (фи!), но и вела себя по-прежнему, жила широко, так, словно и не было материальных проблем. А деньги? Их всегда можно занять, она и раньше так делала, а потом кто-нибудь заплатит.

Эмма не задумывалась, что теперь нет двух мужчин, готовых оплатить ее сумасшедшие траты, а сама она перестала быть красивой женщиной. Красивым оставалось только лицо, фигура все больше оплывала, на щеках вместо нежного румянца появились красные прожилки, и белки глаз заметно пожелтели (печень не прощала огромного количества шампанского и кларета), и голос уже не тот… Жила, словно шла по краю пропасти с завязанными глазами, не слыша никаких предупреждений и советов.

После похорон Нельсона прошло полгода, но в ее положении ничего не изменилось, никакой пенсии, зато угрожающе росли долги. Нельзя сказать, что они не беспокоили леди Гамильтон, но только потому, что оставалось все меньше готовых одолжить еще. Она не платила людям, работающим в Мертоне, поставщикам продуктов, портным, даже собственным слугам. Долги кредиторам тоже росли, но Эмма словно в пику такому положению тратила и тратила, организовывая вовсе ненужные праздники, ужины, закатывая роскошные обеды.

Это не оставалось незамеченным, кто же поверит в сильнейшую нужду женщины, которая способна пригласить толпу гостей и помимо роскошного стола щедро одарить всех подарками! Нуждающиеся себя так не ведут.

Леди Гамильтон писала бесконечные письма, одни секретарь под ее диктовку — в правительство и людям, близким к власти, с просьбой разобраться и оценить прошлые заслуги ее и лорда Гамильтона, другие сама — друзьям, жалуясь на то, что ее все забыли и забросили:

«Я очень больна. Передо мной огромный мир без друзей, а ведь когда я жила благополучно, их было множество…»

Эмма неправа, ей помогали и без конца ссужали деньгами «в долг», прекрасно зная, что вернуть не удастся. Она то и дело у кого-то гостила, кого-то посещала, крутилась в вихре светской суеты.

Для друзей она оставалась прежде всего женщиной, которую обожал Нельсон, потому ей долго не давали пойти ко дну, без конца поддерживая. Многие поражались, что деньги уходят не на выплаты кредиторам, а на все новые и новые праздники. Пытались советовать погасить долги, потому что терпение кредиторов не вечно, могут быть серьезные неприятности, но Эмма словно не замечала затягивающую долговую трясину.

Новый долг был сделан у… Гарри Федерстонхо! Настоящий жест отчаяния, потому что одалживать просто не у кого, всем друзьям она должна, да и ни у кого нет свободных средств. Внутри у Эммы что-то всколыхнулось, ведь Гарри когда-то был в нее влюблен! Совершенно не думая, что с тех пор прошло слишком много лет и она сама слишком изменилась, Эмма взялась за перо. Нет, секретарь не должен видеть этого письма, никто не должен.

Если Гарри пожелает видеть бывшую любовницу, то надо воспользоваться этим сполна… На что она надеялась? Став леди Гамильтон и получив в свое распоряжение то многое, что мог предоставить ее муж, Эмма активно переписывалась со своими прошлыми знакомыми, ей важно было доказать, что они недооценили бывший в их руках алмаз, не сумели превратить его в бриллиант. Подумать только, простая девчонка — приятельница королевы, спасительница королевской семьи, но главное, возлюбленная прославленного адмирала Нельсона! Пусть они делали вид, что любовь только платоническая, найдите другую женщину, которую платонически так любил Горацио Нельсон!

Эмма безумно гордилась этим и считала возможным сообщать о своих успехах, своих заслугах и своем счастье всем. В том числе время от времени Гарри Федерстонхо. Интересно, что она не сочла нужным писать о младшей Эмме. Гарри не спрашивал, Эмма не сообщала. А ведь девушке была бы очень кстати помощь отца, она жила в весьма стесненных обстоятельствах, а ныне тем более.

Гарри Федерстонхо так и не женился, и был весьма завидным холостяком в свои пятьдесят лет. Родители уже не могли помешать сэру Гарри поступать по-своему, потому он вполне мог обеспечить дочь. Но при встрече с Гарри Эмма ни слова не сказала об Эмме — младшей. Ей самой нужна помощь, при чем здесь дочь?

Лорд Федерстонхо сумел не показать ужас, который испытал при виде старательно очаровывающей его толстухи. Он помнил красивую, божественно сложенную девушку, танцевавшую обнаженной на столе в Ап-Парке, родителям пришлось отправить его в Италию, чтобы хоть как-то отвлечь от мыслей о красотке. Вскоре после такого некрасивого расставания с Эммой Гарри снова стал думать о девушке, но родители объяснили просто: либо красотка и долговая тюрьма, либо полное послушание. В тюрьму не хотелось…

И вот теперь Гарри, не очень растерявший привлекательность (как был средним, так и остался), старался по возможности сократить время общения с потерявшей былую прелесть Эммой. Можно затянуть в корсет талию, можно подвести брови или заново уложить роскошные волосы, но излишняя полнота все равно повезет во все стороны, толстые руки никуда же денешь, двойной подбородок тоже, как и следы многочисленных излияний на лице. Замазать красные пятна и прожилки гримом и покрыть пудрой? Да, а что делать с начавшими провисать щеками?

Это ужасно, помимо фигуры у Эммы к сорок второму году начало портиться ее прекрасное лицо. Прежними оставались только изумительные темно-голубые с фиолетовым отливом глаза, но в них так часто не брызжущее веселье или лучистая радость, а раздражение и злость, особенно когда речь заходила о правительстве, не оценившем ни лорда Гамильтона, ни ее, Эммы, многочисленные заслуги. А такая речь обязательно заходила.

Гарри дал бывшей подруге в долг пятьсот долларов, которые она просила, не очень поверив расписке, полученной взамен, всем известно, что леди Гамильтон долги не возвращает, она не делала этого и лучшие времена… Однако пришлось сказать, что уезжает в Европу, иначе встречи с толстухой грозили стать слишком частыми. Сейчас Гарри был даже благодарен родителям за запрет жениться на Эмме, вдвоем они промотали бы состояние Федерстонхо за год, и теперь он просил бы у друзей по пятьсот фунтов в долг.

Почему Эмма не рассказала Гарри о дочери тогда? Сначала она и не вспоминала об Эмме-младшей, а потом обиделась. Гарри слишком откровенно торопился избавиться от бывшей любовницы, слишком откровенно уходил от любых воспоминаний. Раз так, то он не узнает о дочери! Он будет наказан!

О том, что прежде всего наказывает дочь, Эмма не думала. Подумав, она написала Гарри благодарственное письмо. Человека со средствами полезно иметь в друзьях.

Вернуть долг она обещала либо из полученных по завещанию очередных средств, либо из денег от продажи Мертона.

После смерти лорда Гамильтона прошло шесть лет, после гибели Нельсона больше трех…

Крупные хлопья снега медленно падали на землю, скрывая деревья в парке, укутывая и ручей Нил, и сетку, натянутую над ним по требованию Нельсона. Сетка давно пришла в негодность, ее бы убрать, но некому, а Эмме все равно.

Она сидела у одного из немногих едва теплившихся каминов, кутаясь в шерстяную шаль, и горестно размышляла.

Тоска, апатия, холод… Этот холод преследовал их постоянно, огромный дом невозможно отопить, множество каминов требовали много дров, купить их не на что. Все деревья парка, которыми возможно пожертвовать, давно спилены и нашли свое место в огне, но этого мало, нужно в десятки раз больше.

Можно рубить лес, его в Мертоне немало, но нанять лесорубов не на что, решено экономить. Никогда еще зима в Англии не казалась ей настолько жестокой и морозной, хотя все утверждали, что это не так. Но если мерзнуть изо дня в день, то любой прохладный ветерок покажется ледяным штормом.

При мысли о шторме на глаза навернулись слезы. Горацио не боялся штормов ни в море, ни в жизни. Где ты, любимый, почему бросил их с дочерью, почему не придешь на помощь своей гибнущей Эмме?

Эмма не знала, что это еще не гибель, главные испытания еще впереди, что она еще сполна заплатит судьбе за годы счастья в Неаполе и с Нельсоном, безумное расточительство и неумение сберечь что-то на завтра. Заплатит не только она, но и Горация.

Кредиторы наседали, им надоело ждать, когда леди Гамильтон получит, наконец, дивиденды от государства, они требовали продажи собственности и выплаты по долгам. Но долгов за одно переустройство имения так много… и проценты по ним росли, как сугроб напротив крыльца… Сугроб тоже некому убирать, в Мертоне скоро не останется слуг, никто не желает работать даром.

Некому ухаживать за живностью, разведенной миссис Кэдоган, некому рубить дрова, некому работать в саду… Начатые переделки никогда не будут завершены, потому что нет средств, это очень портит внешний вид Мертона, снижая его цену.

Цену?! Эмма почти вскочила, подошла кокну, долго стояла, глядя на снежную круговерть, поднявшуюся снаружи. Хлопья теперь уже не падали отвесно, они летели, словно куда-то торопясь, крутились, завивались немыслимыми змейками, уносились прочь… Метель… Она выдувала из дома последнее тепло, два горевших камина начинали дымить. Их бы почистить, но и это некому сделать. Приглашать трубочиста из Лондона дорого.

Ей теперь все дорого. Даже если не есть, не пить, не жить, то с долгами не расплатишься за пять лет.

И вдруг… Эмма в ужасе отшатнулась от окна! Нет, не может быть!.. Там, в снежной круговерти, не обращая внимания на сугробы, прогуливались под руку два мужских силуэта — старый лорд Гамильтон держал под руку лорда Нельсона!

Эмма закрыла глаза, когда открыла снова, призраков уже не было. Но с тех пор они появлялись часто, прогуливались под ручку, но всегда спиной к ней,

удаляясь и удаляясь. Мертон нужно продавать, если этого не сделать, долги погасить не удастся никогда. Все друзья, кто только мог, уже ссудили ее деньгами, чтобы платить хотя бы проценты. Друзья, конечно, не потребуют возврата денег, пока она не сможет сделать это сама, но и дать больше не могут. К тому же редкостали появляться в Мертоне.

Почему они не рады видеть ее? Эмме было обидно, ведь раньше никого и звать не приходилось приезжали сами. Что значит остаться без средств сразу никому не нужна!

Ей в голову не приходило, что друзья и рады 6ы, но, во-первых, не хотят обременять ее и без того невеликий бюджет своим пребыванием, а во-вторых, тяжело смотреть в глаза человеку, которому нужны деньги, а ты не можешь дать.

Письмо в агентство «Гоулден-сквер» было коротким. Вдова лорда Гамильтона предлагала на продажу свое имение Мертон-плейс.

Агентство откликнулось быстро, хотя на рынке недвижимости застой, продавцы есть, покупателей нет, но имя адмирала Нельсона должно сыграть свою роль. Приехал оценщик, обошел дом и владения, покачал головой на недоделки, почесал пером за ухом, произвел подсчеты согласно записям, назвал сумму — двенадцать тысяч девятьсот тридцать фунтов стерлингов, если без мебели и картин, и уехал, отказавшись от обеда.

Эмма пришла в ярость! Тринадцать тысяч, притом, что будут налоговые вычеты, оплата нотариуса и агента, останется чуть больше десяти тысяч фунтов стерлингов! Женщина забывала, что куплено имение за девять тысяч фунтов, что кризис, что многое разворочено и недоделано, что в не отапливаемых зимой комнатах основательно попорчена обивка и даже мебель, стоял неприятный запах сырости… Она понимала одно — продажа имения, единственного, что у нее есть, не покроет сделанных долгов. Снова придется занимать, но возвращать уже нечем.

Миссис Кэдоган прислушалась, они теперь жили в нескольких небольших комнатах, потому спальни находились рядом, — Эмма рыдала.

Эмма действительно прорыдала всю ночь, обняв залитый кровью мундир Нельсона, который друзья адмирала привезли ей.

— Горацио… О, Горацио! Я гибну… Спаси свою Эмму и свою дочь!

Чем могла мать ей помочь? Ничем. Миссис Кэдоган старалась вести хозяйство как можно экономней. Рассчитала почти всех слуг, вела с булочником, с мясником, с молочницей и прочими долгие беседы о прославленном адмирале Нельсоне, дочери которого правительство вот-вот назначит большущее содержание (просто еще не решили какое), оно позволит оплатить все долги и даже накинуть проценты за терпение…

Если уж брат адмирала получает пять тысяч фунтов ежегодно, то его дочери назначат не меньше десяти! А если посчитать, сколько задолжало правительство Горации за эти годы!.. Получалось, что девочка запросто могла бы скупить всю округу.

— К тому же Нельсону не доплатили многое за прошлые годы. Наследницей является дочь, ей и получать.

Все радовались обеспеченному будущему маленькой Горации, но при этом желали получить долги ее матери. С каждым днем добиваться сочувствия поставщиков становилось все трудней. Что будет, если все откажутся поставлять продукты в долг?

Во время завтрака состоялся неприятный инцидент. Мать попыталась осторожно поинтересоваться, сколько предлагают за имение. Эмма, у которой нервы были натянуты, точно струны, взорвалась, она принялась кричать, но не на мать, а на маленькую Горацию, которая допустила мелкую оплошность. Глаза девочки наполнились слезами. Миссис Кэдоган сделала знак гувернантке, чтобы та поскорей увела ребенка, но Эмму уже не остановить, вслед Горации неслось:

— Это все потому, что твой отец оставил тебя нищей!

Сама Эмма тоже вскочила, забегала по столовой, стиснув виски пальцами:

— Они не могли, не имели права… не могли оценить так дешево!.. Имение Горацио Нельсона, Мертон, в который мы вложили столько сил и души, не может стоить тринадцать тысяч фунтов! Я им покажу! Я с ними поговорю!

Она распорядилась заложить карету и подать переодеться.

— Дорожное платье, миледи?

Если бы взглядом можно было испепелить, от горничной Жаннетты мгновенно осталась бы маленькая горстка серого пепла. Эмма уехала разряженная, словно на торжественный прием. Владелец агентства с первого взгляда должен почувствовать, с кем имеет дело.

Он почувствовал, но положение дел это не изменило.

— Боюсь, миледи, не могу ничем вас обрадовать. Уильям Смит опытный оценщик…

— Ваш опытный оценщик жульнически занизил стоимость моего имения!

— Думаю, он ее завысил с учетом, что имение ранее принадлежало адмиралу Нельсону. Впрочем, если вы не согласны, всегда можно обратиться в другое агентство, нанять частного агента.

Разговор закончился ничем, Эмма вернулась домой в не меньшей ярости, чем уезжала. Но дома ждало письмо одного из самых крупных и настойчивых кредиторов, который сообщал, что ждет уже больше трех лет и дольше делать этого не намерен.

«Прошу определить дату и источник выплаты долга, в противном случае считаю себя вправе обратиться в суд для его взыскания».

В суд?! Эмма почувствовала, что под ногами разверзся ад. Леди Гамильтон, возлюбленная адмирала Нельсона, в тюрьме вместе с пьяницами и нищими?!

Она схватилась за перо, в Лондон спешно отправлены два письма. Первое в агентство:

«С ценой согласна при условии продажи в течение недели».

Второе кредитору:

«Оплата долга и положенных процентов будет осуществлена полностью после получения денег за продаваемое имение Мертон».

Да, этому кредитору хватит и на долг, и на проценты, а остальным? Их столько, что понадобились бы два Мертона, чтобы рассчитаться со всеми.

Стало страшно, Мертон — единственное, что у нее есть, останутся только выплаты по завещаниям Гамильтона и Нельсона, этого ей не хватит ни на что. Положенную ренту, завещанную ей Нельсоном, его брат не выплатил вовремя ни разу. Понятно, что Уильям Нельсон ненавидит Эмму, но при чем здесь Горация Нельсон?

Мать вошла в кабинет бочком. Она прекрасно слышала, что дочь снова не спала всю ночь, рыдала и звала Горацио.

— Эмма… прости, что я вмешиваюсь в твои дела, но я не могу видеть, как ты мучаешься. У меня нет денег, чтобы дать тебе, все, что полагалось от сэра Уильяма, я тратила на Мертон, ты знаешь…

Эмма поморщилась, неужели нельзя не укорять ее необходимостью использовать и свои средства на содержание Мертона?

— Мы можем жить скромно, очень скромно. Как жили когда-то у Гревилла. Может, попросить помощи у него? Мистер Гревилл предлагал мне жить в его имении в Шотландии, может, мы могли бы переехать туда с Горацией? Это значительно облегчило бы тебе положение. Мертон можно продать…

Она не успела договорить, Эмма взорвалась:

— Никогда, ты слышишь, никогда, пока я жива, дочь Нельсона не будет жить у чужих людей! Тем более у Гревилла!

Даже губы побелели от ярости, а руки затряслись, Миссис Кэдоган поспешила уйти.

Эмма снова рыдала, уткнувшись в подушку. Когда слез больше не осталось, села за стол,

«Милорд, умоляю во имя нежной памяти, которую Вы, надеюсь, храните о славном товарище по сражению, умоляю вступиться за меня…»

Она писала лорду Сент-Винсенту, прекрасно помня, что у него с Нельсоном было немало размолвок, но, главное, лорд терпеть не мог саму возлюбленную Горацио Нельсона. Напоминала, что все вдовы получают пенсии за мужей, а она за лорда Гамильтона ни пенса. Вдова консула в Палермо (и был-то чуть больше двух лет!) мистера Локка получает восемьсот фунтов в год, миссис Фокс и того больше — тысячу двести… А их с лордом Гамильтоном заслуги не оценены вовсе.

На что Эмма надеялась? Ни на что, потому что надеяться больше не на что.

Лорд Сент-Винсент ответил весьма сдержанно и дипломатично, что заслуги лорда Гамильтона в то время, когда он действительно был посланником Англии и служил ей же, оценивались адекватно, но в последние годы милорд больше служил королеве Неаполя, как и сама леди Гамильтон, потому не ушел в отставку со своего поста, а был уволен…

Эмма швырнула письмо в огонь, не дочитав. Пенсии ей не видать, это ясно. Она никто, вдова лорда Гамильтона, с ее участием втянутого в неаполитанские проблемы и потерявшего пенсию, возлюбленная адмирала Нельсона, но ни то, ни другое не дает никаких прав на содержание от государства. Ей дали понять, что коль скоро услуги оказывались королеве Марии — Шарлотте, то и благодарность следует требовать у нее, а не у Англии. Мария-Шарлотта в ответ на крик о помощи пожелала, чтобы трудные времена скорей закончились, и выразила надежду, что дальше будет только легче.

Из агентства ответили, что ни о какой срочной продаже Мертона не может идти и речи, чтобы продать срочно, нужно понизить сумму в полтора раза. Эмма ответила «нет!», но снимать имение с продажи не стала.

От аренды дома в Лондоне пришлось отказаться, теперь, если кредиторы решат выставить ее вон принудительно, идти будет просто некуда.

Эмма обходила парк, пытаясь снова увидеть два мужских силуэта, чтобы попросить помощи, но призраки не желали появляться. Неужели и они оставили свою Эмму?! Женщина чувствовала, что катится вниз со страшной скоростью, и глубина падения будет ужасной.

Но пока она жива, она будет сопротивляться! Агенты не могут продать Мертон? Она сама найдет покупателя и вырвет эти чертовы тринадцать тысяч фунтов стерлингов, они необходимы, как жизнь! Лорд Куинсберри, вот кому все равно, сколько стоит Мертон, потому что у него столько денег, что тринадцать тысяч не проблема.

После смерти лорда Гамильтона лорд Куинсберри предлагал ей замужество, но с одним условием: он не сэр Уильям и терпеть рядом Нельсона не будет. Зато его миллионы будут в значительной степени в ее распоряжении. Миллионы в обмен на Нельсона… Эмма отказалась, не задумываясь, она и представить не могла, что может отказаться от Горацио даже под угрозой гибели. Даже если тот сам от нее откажется.

Миллионы лорда Куинберри остались целы…

А может?.. Нет, оглянувшись на свое изображение, Эмма постаралась выбросить из головы такую надежду. Как бы ни был стар и глух лорд Куинсберри, он не слеп и не заметить изменений к худшему не сможет.

Эмма встала перед зеркалом, попробовала утянуть талию, защипнув по бокам лишнее. Но это лишнее уже и так утянуто корсетом, дальше не затянешь. И руки безобразно повисли… и лицо подурнело…

Ладно, пусть сначала купит Мертон, а там будет видно. Деловое сотрудничество иногда связывает людей прочней любви. А за то время, пока лорд будет помогать, можно несколько привести себя в порядок. Никакого темного пива, никакого шампанского, разве чуть-чуть для бодрости духа. Надо предстать перед герцогом в самом привлекательном виде, какой возможен на сей день.

Но сначала письмо.

Она набросала черновик, вымарала половину, потом набросала еще раз, еще и еще… Потом достала словарь, долго выверяла каждое слово, помня о своей привычке допускать самые немыслимые ошибки. Получилось душевное, полное мольбы и надежды послание. Эмма просила купить Мертон за пятнадцать тысяч, чтобы получить возможность оплатить долги, а также позволить ей пожить в Ричмонд-парке в его особняке «Двор цапли», прекрасно зная, что тот пустует. Весной цена на имение наверняка поднимется, но у нее нет возможности ждать, а лорд Куинберри мог бы получить за имение больше.

Она молила лишь помочь пережить зиму, не боясь каждого стука в дверь, не боясь попасть в тюрьму.

«У меня есть чем расплатиться, но я не могу это сделать, а проценты по долгам растут, превращая мою жизнь в кошмар. Не отрицаю, что сама довела дела до такого состояния, но я была обманута людьми корыстными и бесчестными…»

Ответа Эмма ждала так, словно это был врачебный приговор о жизни и смерти.

Когда письмо от герцога доставили, дрожащие руки не сразу позволили сломать печать. Чтобы никто не видел ее радости или слез (могло быть и такое), Эмма ушла в кабинет. Мать с тревогой посмотрела ей вслед. Понятно, от ответа лорда Куинберри многое зависит…

Мисс Кэдоган как могла поддерживала дочь, но что она могла? Очень мало, всего лишь взять на себя часть забот и утешать. Если бы речь шла только о необходимости отказаться от прежнего образа жизни, переехать в крошечный домик и жить на совсем небольшие деньги, они с легкостью сделали бы это, но долги… Эмма вела себя крайне неразумно, полагаясь на благосклонность правительства и честность брата адмирала Нельсона. Сэр Уильям с самого первого дня ненавидел любовницу Горацио, это было заметно по его взглядам и упорному молчанию, нельзя рассчитывать, что он поделится хотя бы частью своих денег с маленькой Горацией, а уж тем более с Эммой.

Мелькнула мысль подсказать обратиться за помощью именно Горации, однако ясно, что пока нужда не схватит за горло совсем, Эмма ни за что не допустит, чтобы дочь просила кого-то о чем-то.

Миссис Кэдоган размышляла над положением, в котором оказалась дочь. Лорд Гамильтон поступил странно, он почти ничего не оставил жене, отдав все Гревиллу. На что надеялся старый лорд? Хотел заставить жену уйти от Нельсона и вернуться к Гревиллу? Сомнительно, чтобы Чарльзу это было нужно, Эмма уже не та…

Эмма вышла из кабинета, опустилась в кресло, держа письмо в руке. Сердце матери замерло, дыхание остановилось.

— Он не будет покупать имение. Мертон лорду Куинберри не нужен. — Эмма коротко усмехнулась.

Вообще-то это катастрофа, означавшая долговую тюрьму и гибель, но кажется, все не так плохо, если у дочери нет истерики… Сердце миссис Кэдоган продолжало биться с перебоями.

— Но лорд великодушен, он подарил мне две с половиной тысячи фунтов стерлингов. Правда, с одним условием — я положу эти деньги в банк к Абрахаму Голдсмиту, а тот будет выплачивать из них мои долги.

По щекам миссис Кэдоган текли слезы, гибель на время отложена, кораблю удалось отвернуть от этого рифа, но сколько их еще на пути!

— Кроме того, он позволяет мне переехать в его дом в Ричмонде.

Отсрочка… Пусть на короткое время, пусть хоть на день, но один вечер можно провести спокойно, одну ночь поспать без слез. Она очень хотела бы увидеть во сне Горацио, но не получалось. Первые месяцы Нельсон неотступно бывал в ее снах, правда, не приближался, но хотя бы появлялся. Теперь нет.

Но отсрочка ненадолго, Кредиторы не дождались благоволения правительства ни к вдове лорда Гамильтона, ни к возлюбленной адмирала Нельсона, там по-прежнему считали, что вдова ничего не заслужила (если уж сам муж ничего ей не оставил), а содержать всех возлюбленных невозможно, не то завтра явится мать его приемной дочери Горации и потребует и себе пенсии на основании родства с девочкой.

Осознав, что поступлений ждать не стоит, кредиторы начали атаку. Проживание в Ричмонде не остановило, началась планомерная осада. Эмма поняла, что спокойно прожить зиму не удастся. Радуясь, что, по крайней мере, не придется мерзнуть («Двор цапли» отапливали по распоряжению владельца, чтобы не пришел в негодность), Эмма уже не надеялась вернуться в прежнюю жизнь, просто выжить бы.

Разместились в нескольких комнатах «Двора цапли», симпатичные каменные фигуры которых по обеим сторонам крыльца видны сразу от входа в небольшой парк при доме. Уютно, удобно, дом немаленький — восемь спален, несколько залов для приемов, масса разных удобств для проживания, но Эмма понимала, что приемы устраивать не предстоит, а потому ограничилась только комнатами. Однако слугами себя не ограничивали, ей по-прежнему прислуживали, как положено. Слишком привыкла леди Гамильтон к горничным, к тем, кто подает за столом, кто готов распахнуть дверь, принять шаль или шляпу, подать перо и бумагу…

Несмотря на атаки кредиторов и необходимость постоянно отговариваться, обещать, отписываться, можно бы и передохнуть. Но тут новая беда (она никогда не оставляет человека, если уж уцепилась за него) — опухоль на груди! Врач обнадежил, но операция неминуема. Эмма почти истерически смеялась:

— Моя грудь! Осталось только изуродовать ее, и у тела не будет уже ничего.

Так и случилось, операцию сделали, грудью гордиться больше нельзя.

Но беспокоило не это, если какие-то крохи и удалось получить, они потрачены на врача и операцию. Снова ничего, снова долги, хотя куда уж больше, основной долг в восемь тысяч фунтов стерлингов потянул за собой из-за невыплат немыслимую сумму — восемьсот тысяч фунтов стерлингов только в качестве набежавших процентов! Стало понятно, что Эмму не может спасти никто и ничто.

На помощь снова пришли друзья во главе с Абрахамом Голдсмитом. Они тоже не могли дать ей денег для оплаты основного долга, но желали, чтобы выплаты хотя бы начались, тогда кредиторы ненадолго успокоятся.

Не самые состоятельные люди, не самые близкие друзья Эммы и Нельсона, они нашли четыре с половиной тысячи фунтов под продажу Мертона, чтобы погасить хотя бы часть суммы самым настойчивым кредиторам. Снова передышка, снова на время, потому что это капля в море, но она давала пару месяцев жизни. Перед Эммой стоял вопрос — продажа Мертона и выплата основного долга, что будет делать с процентами, старалась не думать. Может, кредиторы, обрадованные основными выплатами, пожалеют несчастную вдову?

Не пожалели, они не считали вдову несчастной. Если бы Эмма старалась выплачивать сразу, а не швыряла деньги во все стороны, когда их уже не было, что-то можно было исправить, но теперь оказалось поздно. Чтобы расплатиться с одними, Эмма занимала у других, и если друзья не требовали возвращения одолженных сумм (хотя больше не давали), то кредиторы снова наседали.

Леди Гамильтон оставалась верной себе — Горация должна иметь все самое лучшее, даже если для этого придется брать взаймы у всего Лондона. Брала, она была должна всем друзьям, многим малознакомым, а порой и случайным знакомым. Всем рассказывала о несчастной судьбе обиженной дочери адмирала Нельсона и в качестве сочувствия брала в долг небольшие суммы.

Рвота не прекращалась второй день. Эмма не могла ни есть, ни пить, страшно болел правый бок, а потом стремительно начали желтеть белки глаз и кожа лица. Постепенно она стала желтой вся — желтуха!

Горацию удалили подальше от матери, снова врач, снова дорогие лекарства. И это тогда, когда каждый шиллинг на счету!

Но лучшим лекарством стало сообщение, что сын Абрахама Голдсмита решил приобрести Мертон! Ему не нужна мебель Эммы и картины, но хотя бы дом! Это пятнадцать тысяч фунтов, они дадут возможность заткнуть рты самым требовательным. А еще помогут вернуть четыре с половиной тысячи друзьям, которые пошли на риск и одолжили их в самый критический момент.

Передышка, еще одна, хоть на месяц, хоть ненадолго…

Лежа в постели и с трудом приходя в себя, Эмма вдруг задумалась, что будет, если ее не станет? Все, что принесет Мертон, уйдет кредиторам, и еще останется много неоплаченных векселей. Брат Горацио Уильям Нельсон, получивший после его смерти так много, не присылал Эмме ни пенса. В ответ на требование вернуть долг он показал кипу векселей:

— Ваши векселя стали предъявлять мне, зная, что у меня часть ваших средств. Никогда не думал, что придется объясняться с кредиторами, осаждающими дом. Вы не только себя ввергли в хаос, но и меня! Все ваши доходы уходят вашим заимодавцам. Нечего было делать долги!

— Я не могла их столько наделать, просто не могла!

— Я не следил за вашими тратами, миледи.

Отрезан еще один источник поступления денег.

Тысяча фунтов в год, определенные Нельсоном для Эммы, отныне уплывали все тем же кредиторам. Оставались восемьсот, завещанные Гамильтоном, вернее, семьсот, потому что Гревилл вычитал налоги. Может, он мог бы дать аванс или что-то выкупить у нее из оставшихся предметов, привезенных Нельсоном из Италии и находившихся в Мертоне? Нельсон не был коллекционером, как Гамильтон, но и у него имелись неплохие вещицы.

Немного придя в себя в апреле, Эмма снова взялась за перо и бумагу. Как бы она ни относилась к Гревиллу, как бы ни злилась, сейчас помочь мог только он. К тому же Гревилл предлагал пожить в имении… Эмма уже знала, что содержать в порядке «Двор цапли» долго не сможет, кроме отопления требовались колоссальные расходы по уборке, мелкому ремонту, просто надзору. Может, Гревилл сумеет забыть старые обиды и, хотя бы приютит в шотландском имении на следующую зиму (там и лондонские кредиторы не найдут).

Она честно описала Гревиллу свое положение, не приукрашивая и не делая вид, что сумеет выбраться без чьей-либо помощи, не просила денег, не напоминала о прежней любви, о его предательстве, Эмма просила только приютить и дать передохнуть хоть ненадолго. Друзья сделали все, что могли, больше просить некого, остался только Гревилл.

«Дорогой Чарльз… Видите, я все же научилась писать без ошибок (или почти без них), как вы требовали когда-то. Как много времени прошло… Не беспокойтесь, я не стану просить у вас денег, хотя они мне безумно нужны. Я прошу о другом…»

Эмма не дописала письмо, была слишком слаба после желтухи, руки дрожали, на листе оставались безобразные кляксы. Нет уж, лучше подождать недельку, пока окрепнет, а пока продумать текст и напомнить Чарльзу о лучших временах так, чтобы у него появилось желание приютить бедную женщину, как он когда-то сделал это с несчастной девушкой Эммой Лайон.

Чарльз Гревилл, как бы он ни был расчетлив и жесток, все же спас юную Эмму с будущим ребенком. Может, он и сейчас спасет Эмму с дочерью Нельсона? Нет, она уже ни на что не надеялась, но нужно использовать все попытки.

Эмма не дописала письмо, в этом не было необходимости, потому что как раз в тот день в своей квартире тихо скончался Чарльз Гревилл. По завещанию единственным наследником остался его брат Роберт Фулк, никогда не питавший теплых чувств к собственной тетке, «столь коварно облапошившей достойных мужчин и разорившей их». Роберта Фулка бесполезно просить разрешить жить в шотландском имении, и вообще о чем-либо.

Дом в Ричмонде пришлось оставить, теперь их уделом стала небольшая квартирка на Пиккадилли. И снова одно и то же: кредиторы, попытки где-нибудь занять и перезанять, потому что оставшихся семисот фунтов стерлингов не хватало ни на что, и снова порой бессмысленные траты. Прислуга, гувернантка Горации, хотя даже единственная оставшаяся подруга — сестра Горацио Кэтрин Боултон намекала, что без этого можно обойтись. Но гувернанткой была племянница Эммы, мисс Сесилия Коннор. Эмма надеялась, что, просто живя в ее доме уже довольно давно и пользуясь гостеприимством, племянница не станет требовать оплаты своих услуг или хотя бы отложит эти требования на какой-то срок. Но девушка работала ради денег, и ей средства нужны не меньше, чем тетушке.

Деньги, всем были нужны от нее деньги!..

Эмма чувствовала, что начинает ненавидеть всех вокруг, она все чаще срывалась, кричала даже на Горацию, если той случалось провиниться или просто попасть под горячую руку, по несколько дней не разговаривала с матерью. Обида на всех, на жизнь, на мужа, оставившего без денег, на правительство, не пожелавшее оплатить ее долги, на кредиторов, на тех, у кого эти деньги были… Это ужасно — каждый день видеть, как кто-то может покупать красивые вещи в магазине, ездить в карете, носить новые платья, шляпки, ювелирные украшения…

Малую толику радости она испытывала только тогда, когда удавалось сделать очередной долг, то есть заполучить в свои руки хоть гинею.

Первой не выдержала миссис Кэдоган. Мать Эммы слегла зимой и больше не поднялась. Она умерла во сне, тихо и никого, не зовя на помощь.

Осознав это, Эмма потеряла сознание. Умер последний человек, который ее поддерживал. У нее не осталось родных, кроме Горации, у которой Эмма считалась опекуншей. У нее практически не было друзей, потому что всем тяжело видеть идущую ко дну бывшую красавицу. У нее не было никакого будущего. Впереди только мрак…

На столе перед Эммой лежали два письма, они пришли с разницей в пару дней. Одно от Гарри Федерстонхо, прочитавшего о смерти миссис Кэдоган в газете и выражавшего свои соболезнования. Надо же, время может менять людей к лучшему!

Второе письмо прислала… Эмма-младшая. Она тоже выражала соболезнования и заверяла в неизменной своей любви, несмотря на прошлое. Эмма — младшая не укоряла, хотя сокрушалась, что у нее так мало воспоминаний. Ни единого слова о родственных связях, вежливое обращение на «Вы», прекрасный слог, ни одной ошибки… Видно, дочь научилась писать грамотней матери.

«…В конце концов, я оказалась в таком положении, когда вынуждена рассчитывать только на себя… не желая испытывать жалкое чувство безликости и не имея возможности что-то узнать о своих родителях…»

Что стоило Эмме просто сообщить старшей дочери адрес отца, а самому Гарри, что Эмма-младшая жива и здорова! Девушка была уже вполне самостоятельной, достаточно разумной и навязываться не собиралась. Два письма, которые могли соединить отца и дочь… Но не соединили.

Эмме достаточно вспомнить приезд Эммы-младшей в Мертон-плейс. Мать не зря ужаснулась при появлении старшей дочери: дело не в адмирале Нельсоне, который не подозревал о существовании девушки, дело в лорде Гамильтоне. Гамильтон знал о ее существовании, о том, что жена посылает деньги на воспитание девочки, но никогда не видел ребенка.

Эмма-младшая считалась дочерью Гарри Федерстонхо, поскольку именно Гарри выставил Эмму-старшую из своего имения, узнав о беременности. В детстве Эмма-младшая была почти копией матери, но дети имеют свойство перерастать и меняться. В Мертоне перед Эммой стояла не ее копия, что было бы понятно и простительно, а копия… Джорджа Ромни! Глаза так и остались голубыми с фиалковым отливом, но их форма… и нос — чуть великоватый для девушки, несколько похожий на утиный, настоящий нос Ромни. Внимательный, строгий взгляд Джорджа…

После того как она так поспешно выпроводила старшую дочь из имения, Эмма отправляла ей деньги, желая только одного — больше не видеть доказательство своей ошибки юности. Нет, она не была любовницей Ромни, все произошло лишь один раз, когда она выпила слишком много шампанского, Джордж тоже… Художник предлагал стать его музой, женой, кем угодно, только бы не уходила, но она выбрала Гарри, а потом ни слова не сказала о рождении Эммы. Ей самой в голову не приходило, что дочь от художника, в то время ее любовником был даже не Гарри, а Джон Пейн…

Могла ли теперь Эмма сообщить Гарри, что существует Эмма-младшая, а ей — кто ее отец? Нет, эту тайну нужно унести в могилу нераскрытой, тем более единственная знавшая тайну — миссис Кэдоган — умерла.

Письма могли соединить Гарри Федерстонхо и Эмму Кэрью, но не соединили по воле той, что когда-то ее родила.

Эмма-младшая повторила свои слова, что если миледи будет нужна ее помощь, достаточно только позвать, то немногое, что у нее есть, будет незамедлительно предоставлено, как и жизнь самой Эммы Кэрью.

В жизни леди Гамильтон наступит минута, когда она вспомнит о старшей дочери, но позвать на помощь уже не успеет.

Эмма Кэрью не вышла замуж, она вскоре ушла в монастырь и до конца жизни прожила там. Еще один круг замкнулся.

У Эммы круги становились все уже и жестче, а тех, кто мог бы хоть как-то подать руку помощи, все меньше. Гарри она оттолкнула, чтобы не раскрылась тайна Эммы Кэрью. Умерла мать, умер Гревилл… Разорившись, пустил себе пулю в лоб Абрахам Голдсмит, тот, кто хоть как-то выплачивал ее долги. Немного погодя умер лорд Куинсберри, оставив по завещанию Эмме целых пятьсот фунтов стерлингов! Если сравнить с общим состоянием герцога или ее долгами — капля в море, но для той, у которой нет ни пенса, настоящий подарок. Эмма устроила праздник для дочери и себя. Но кредиторы внимательно отслеживали все поступления должницы, не заметить столь крупное они не могли. Конечно, с точки зрения кредиторов это было преступлением — получить пятьсот фунтов стерлингов и не заплатить ни пенса по векселям!

Из квартирки на Пиккадилли пришлось срочно съезжать, и со следующей тоже.

Два года она фактически скрывалась, стараясь стать незаметной, тенью, которой нет. И это женщина, привыкшая блистать, обожающая всеобщее внимание, обожающая быть на виду! Эмма стремительно шла ко дну во всех отношениях, она была должна уже половине Лондона, оставались «неохваченными» только высшие круги общества, никогда не допускавшие ее к себе, и те, у кого, как у нее самой ныне, денег просто не было.

Друзья, вернее, бывшие друзья, завидев вдову посла, поспешно переходили на другую сторону улицы либо ныряли в дверь ближайшего магазина, чтобы не встречаться. Не только потому, что не хотелось лишний раз одалживать ей деньги безо всякой надежды вернуть, просто видеть сильно постаревшую (пятьдесят лет), в поношенной одежде и обуви, со следами разрушительного действия алкоголя и цирроза печени на лице бывшую первую красавицу Европы тяжело.

Не нашлось никого, кто мог бы взять Эмму за руку и вытащить из этого кошмара. В Англии таких не было, никому не под силу. Она все еще пыталась «держать вид», хотя прекрасно понимала, что катастрофа приближается.

После смерти адмирала Нельсона прошло уже семь лет, семь долгих страшных лет, показавшихся Эмме целой вечностью. Она потеряла все — всех, кто мог поддержать ее, своих близких, средства к существованию, надежду выкарабкаться. Осталась только Горация, Эмма Гамильтон жила лишь потому, что обещала Нельсону, что вырастит их дочь, даст ей образование… Но как это сделать, если денег нет уже даже на самое необходимое?

Через семь лет один из потерявших надежду первых кредиторов не выдержал и подал жалобу в суд. Круг замкнулся, Эмму ждала долговая тюрьма Кингз-Бенч. Вообще это настоящий притон для всякого сброда, куда за невыплаченные долги попадали окончательно опустившиеся люди — проститутки и пьяницы, игроки и воришки, разного рода обманщики и ничтожества. Это не Тауэр, это человеческая помойка.

Но у Кингз-Бенч была одна особенность: тюрьма состояла словно из двух слоев. Во внутреннем, самом страшном, жили те, кто уже вообще ничего не мог платить, а во внешнем, занимающем три квартала вокруг, без права покидать пределы этого района под бдительной охраной полиции те, с кого еще что-то можно взять. Нет, не в пользу кредиторов, пока у них есть хоть какая-то надежда получить деньги, человека в Кингз-Бенч не отправляли, а в пользу государства и отдельно полиции.

В этом районе в крошечных, провонявших чем попало домишках с вшами, клопами, крысами и прочей гадостью селили малоимущих, в ожидании, когда человек, пожив немного в таких условиях, либо найдет способ выплатить долг, либо потратит последнее на уплату полиции, и тогда уже перейдет во внутреннюю тюрьму.

Ив такой человеческой и жизненной помойке Эмма осталась верна себе. Она не поселилась там одна, поющие в трущобу и Горацию с… гувернанткой. Почему бы не получить лишнюю гинею с женщины, у которой есть возможность держать в тюрьме слуг?

А еще она немедленно отправила множество писем всем друзьям — бывшим и оставшимся. И снова ей пришли на помощь кто как мог. Сестра Нельсона Кэтрин осторожно предложила, пока идут разные разбирательства, Горации погостить у нее. Вытащить из помойки хотя бы Горацию… Но Эмма… отказалась: нет, дочь будет с ней!

Вообще-то родственники Нельсона могли просто отсудить дочь адмирала у столь одиозной «опекунши», которой формально считалась Эмма относительно Горации. Достаточно было одного обращения в суд, и Эмму лишили бы права опекунства из-за отсутствия возможности осуществлять опеку. Но все прекрасно понимали, что Эмма настоящая мать Горации, это только правительство и парламент делали вид, что не догадываются, да Уильям Нельсон не помнил о существовании племянницы.

Нашелся очередной меценат, готовый выбросить деньги ради спасения (хоть на время) возлюбленной Нельсона. Он купил остатки вывезенного из Мертона убранства комнат и окровавленный мундир, в котором погиб адмирал. Для общего долга сумма ничтожная, но заткнуть рот хотя бы подавшему иск кредитору удалось. Эмму выпустили из Кингз-Бенч. Но она прекрасно понимала, что второй визит туда не за горами.

Те, кто попадает в такие переделки, редко выбираются из них навсегда. Подниматься вверх очень трудно и медленно, скатываться вниз легко и быстро. Достаточно упасть, и усилий, чтобы катиться, не понадобится.

И полгода не прошло, как на торги было выставлено все оставшееся имущество Эммы — от столового серебра и часов с бриллиантами, позолоченных кубков, дорогих сервизов до игрушек Горации… Меценат снова помог, он скупил все и отправил на склад, обещая сохранить до лучших времен, когда у миледи появятся средства вещи выкупить. А еще дал денег на жизнь…

Но это не могло отсрочить попадание в Кингз-Бенч, оплатить колоссальные долги леди Гамильтон не мог ни один щедрый меценат. Ей предстояло остаток дней провести в запретном районе… Вместе с Горацией, которую Эмма категорически отказывалась отпускать от себя.

Друзья снова и снова хлопотали о несчастной Эмме, добиваясь для нее оплаты огромных долгов государством или хотя бы какой-то деятельной помощи. Все мог бы решить принц Уэльский Уильям, фактически правивший Англией за своего отца короля Георга III, уже совсем потерявшего разум из-за болезни. Уильям, который со временем стал королем Георгом IV, тратил на своих любовниц колоссальные средства, не стесняясь. Долги, пусть и огромные, наделанные Эммой, были вполне сопоставимы с его собственными грехами.

Конечно, Эмма уже не та и приглашать ее ко двору, несмотря на то, что там заправляла любовница принца за неимением королевы (Уильяму страшно не повезло с женой), никто не собирался, однако по старой памяти Уильям, когда-то друживший с Нельсоном и ухаживавший за Эммой, вполне мог хоть как-то помочь. На это и рассчитывали друзья леди Гамильтон.

И тут…

Сразу после гибели Нельсона Эмма за свой счет заказала и выпустила биографию адмирала, щедро оплатив и работу писателя, и издание книги. «Жизнь» получилась малоинтересной, никому не понравилась и быстро забылась. Но у издателя остались письма Нельсона к самой Эмме, которые та зачем-то отдала (чтобы доказать любовь героя к себе и его намерение обеспечить будущее Горации и самой Эммы) и забыла забрать обратно!

Можно быть наивной, можно быть рассеянной, но, когда наивность и рассеянность граничат с глупостью и преступной халатностью, неприятности обеспечены. Они не заставили себя долго ждать. Видимо убедившись, что Эмме из Кингз-Бенч уже не выйти и она больше не опасна, издатель Джеймс Гаррисон решил заработать на сенсации и выпустил письма отдельной книгой!

Это был удар, причем из тех, после которых больше не поднимаются.

Эмма узнала о предстоящем выходе книги из газет. От такого сообщения она пришла в ужас! Письма Нельсона?..

Нужно немедленно опубликовать опровержение. Немедленно!

Помочь мог только Джеймс Перри, он редактор газеты, пусть поместит на видном месте ее письмо! Джеймс задал всего один вопрос:

— Миледи, вы передавали такие письма кому-то? Они существуют?

— Да, но я никак не думала…

— Это уже неважно. Если письма существуют, и они в руках у издателя, то лучше не печатать никакого опровержения, оно лишь привлечет дополнительное внимание к книге. К тому же что вы намерены опровергать, подлинность писем, которые сами же отдали? Свою причастность к ним? Или сообщить, что письма опубликованы без вашего согласия? Письма подлинные?

— Я не знаю, какие именно будут опубликованы, но у Джеймса Гаррисона есть подлинные.

Перри с трудом сдержался, чтобы не выругаться. Зачем отдавать письма адмирала кому бы то ни было?! Но ругаться уже бесполезно, нужно понять, что же в них страшного.

— Миледи, чего именно вы боитесь в письмах? Мы должны понимать, что опровергать?

— Там есть откровения… ненужные откровения… к тому же по поводу некоторых лиц…

Перри едва не схватился за голову. В ее красивой голове есть мозги или полностью вытеснены жаждой блистать?!

— Зачем вы отдали столь откровенные личные послания кому-то?

— Он писал биографию Нельсона…

— Почему не забрали обратно?!

— Я не думала, что он посмеет позже использовать…

— Опровергать бесполезно. Если будете настаивать на фальсификации, только заработаете еще один судебный процесс. Чего вы больше всего боитесь, о ком там откровения?

— О принце Уильяме…

Вот теперь Джеймс все же схватился за голову:

— Вам нужно бежать из Англии.

— К-куда? У меня нет денег.

— Я попробую раздобыть аванс у тех, кто выплачивает вам хоть что-то.

Основная масса читателей после первого шока во всем обвинила Эмму. Нет, герой не мог быть таким сам по себе, он не мог жестоко обойтись с женой и бросить несчастную женщину ради любви к другой, а уж жить вместе с любовницей прямо под боком у мужа!.. Многие не верили в подлинность писем, требовали либо опровержения, либо новых доказательств.

Тут же из всех щелей выползли знавшие Эмму в молодости, посыпались откровения газетчикам о том, какой она была в молодости. В обществе мгновенно укоренилось мнение, что красавица просто околдовала, охмурила Нельсона, если уж ей удалось одурачить и лорда Гамильтона, более искушенного во всяких хитростях дипломата, то заморочить голову доверчивому моряку…

Никому не приходило в голову, что это действительно могла быть любовь. Адмирал Нельсон в общественном мнении удержался на пьедестале, а вот Эмма низвергнута ниже некуда. Красавица? Да видели мы эту красавицу! Толстая тетка с лицом пропойцы!

О Горации не вспоминали, и то слава богу.

Но для Эммы самый страшный удар заключался в публикации нескольких писем, в которых Горацио упоминал принца Уильяма. Это было тогда, когда Нельсон, находясь в море, изнывал от ревности при одной мысли, что принц Уильям во время планируемого лордом Гамильтоном обеда окажется рядом с его возлюбленной. Отзывы бывшего приятеля отнюдь не льстили принцу, напротив, адмирал называл Уильяма мошенником, злоязычником и требовал от Эммы категорически не принимать соперника и никоим образом не общаться со столь недостойным человеком. Именно после того обед был отменен, серьезно навредив лорду Гамильтону в глазах принца.

Понятно, что строчки написаны сгоряча, что Нельсон страшно ревновал, а потому старался выставить принца в худшем свете, а главное — это написано для одного-единственного человека — Эммы и вовсе не предназначено для всеобщего внимания. Как часто в письмах, зная, что их не прочтет никто другой, люди не только излишне откровенны, но и несправедливы.

Уильям не просто не был образцом для подражания, имя этого человека, позже короля Георга IV, стало нарицательным, знаменуя распутство и бесконечные безумные траты на любовниц. Будучи принцем, Уильям тоже не стеснялся, ради оплаты немыслимых долгов ему пришлось жениться, иначе парламент не желал опустошать казну в угоду любвеобильному наследнику престола. Женитьба не удалась, это стало еще одним позором Англии, принц сорил деньгами налево и направо и считал себя завзятым сердцеедом.

Увидеть на страницах книги совсем нелестные откровения героя Нила по своему поводу…

Принц отреагировал резко:

— Чертова сука! Где она?!

— В Кингз-Бенч…

— Вы полагаете, я помню все имения подохшего адмирала?

— Это не имение, это лондонская тюрьма, Ваше Высочество, туда попадают за долги.

— Да-а?.. Пусть подохнет там!

Деньги удалось раздобыть, и на некоторое время Эмму вытащили из Кингз-Бенч еще раз. Но это был аванс ренты, больше поступлений до конца года не предвиделось, а на улице всего лишь весна.

К тому же взбешенный публикацией писем Нельсона принц Уильям дал понять, что не желает видеть леди Гамильтон на свободе. Над Эммой навис дамоклов меч тюрьмы. Только теперь уже настоящей, потому что иск подали сразу несколько кредиторов и ежедневно выплачивать штрафы пропорционально задолженности, чтобы жить в квартале вне тюремных стен в Темпл-плейс, невозможно. Счет пошел уже не на дни, а на часы.

Больная, с прогрессирующим циррозом печени, без гроша в кармане, на вопрос о том, где будет Горация, отвечала одно и то же:

— Со мной!

Друзья поняли, что нужно срочно что-то предпринять, потому что, утащив Горацию в саму тюрьму, Эмма погубила бы не только себя. Выход виделся один: бежать.

Но куда? Она столько должна, что в любом уголке, в любой щели, куда бы ни забилась, найдут. В Европу! Во Франции Реставрация, у власти снова Бурбоны, Революция и Наполеон после нее закончились. Но на что жить? Этот вопрос не стоял, чтобы вообще жить, требовалось поскорей удрать.

Друзья снова раздобыли денег, они не объясняли откуда, и Эмма поняла, что просто сложились, кто сколько мог.

— Завтра утром, миледи, судно «Маленький Том». Это не флагманский корабль, будет сильно качать, но иного нет. Отправления следующего, более приличного можно не дождаться. Вы не передумали оставить Горацию?

— Нет!

Как им объяснить, что весь смысл оставшейся жизни в Горации, без нее незачем прятаться от кредиторов, пытаться что-то делать, только обещание Нельсону вырастить и дать воспитание дочери держало Эмму на этом свете.

Поздно вечером их с Горацией отвезли к могиле Нельсона. Конечно, все было закрыто, но деньги отпирают любые ворота.

— Смотри, Горация, здесь лежит твой отец…

— А мама?..

— Ты всегда должна помнить, что ты — дочь адмирала Нельсона, героя Нила, героя Англии!

Почему леди Гамильтон никогда не говорила о том, где ее мать, всегда только об отце? Но Горация знала, что спрашивать нельзя, опекунша страшно злилась и по несколько дней могла не разговаривать.

Рано утром они уже поднялись на борт «Маленького Тома». Глядя вслед небольшому суденышку, Джеймс Перри покачал головой:

— Кто будет спасать ее там? Снова наделает долгов…

Стоявший рядом Джордж Роуз усмехнулся:

— Нет.

— Думаете, исправилась? — В голосе Перри слышалось сомнение. Эмму, казалось, не исправит даже Кингз-Бенч.

— Ни в коем случае! Просто брать в долг не у кого. Я вот о чем думаю: если бы ей не давали с самого начала, может, леди Гамильтон и не наделала бы таких долгов?

— Возможно, вы правы. Только как не дать?

Через три дня страданий от морской болезни леди Гамильтон и Горация сошли на землю Франции в порту Кале.

Эмму было не узнать, она словно стряхнула весь ужас существования нескольких лет, снова стала красивой и светской. Конечно, впечатление портили обвисшие щеки, мешки под глазами и желтизна кожи, но манеры леди пробивались через все. Горация с восхищением смотрела на мать.

Верная себе, Эмма, не задумываясь, устроилась в лучшей гостинице Кале и наняла гувернантку-француженку Горации с обязанностью выполнять и функции горничной. Девочку отвели в лучшую школу, где учились девочки лучших семейств…

Увидев на письме адрес гостиницы и прочитав о лучшей школе, Роуз только вздохнул: Эмму не исправишь ничем.

— В какой тюрьме Кале содержат должников?

И все же он восхищался этой необыкновенной женщиной. Кто еще мог даже в Кингз-Бенч не потерять присутствия духа и жить так, словно это временные трудности? Эмма не была леди по рождению, но стала ею до мозга костей и не собиралась терять это состояние. Она уже тридцать лет жила одним днем, зная, что в любой час жизнь может неожиданно вознести или сбросить в пропасть, но, если ты сегодня на вершине, пользуйся этим, ни к чему заглядывать в эту самую пропасть. Коли суждено упасть, так упадешь, не стоит переживать будущее падение, пока есть возможность любоваться видом с вершины.

Горация привыкла не задавать вопросов.

Они переезжали из дома в дом, от кого-то прятались, потом жили вообще в страшном месте, где по ночам, а то и днем по улицам бегали крысы, грубые мужчины и женщины ругались визгливыми голосами, дрались и были страшно неопрятны. Потом плыли куда-то на корабле, который страшно бросало на волнах, все трещало и скрипело, и прибытие в порт казалось сказкой и избавлением от гибели.

Потом в Кале они жили во вполне приличных условиях, Горация даже ходила в хорошую школу, но это сначала, деньги у леди Гамильтон закончились, пришлось перебраться на ферму, но и там удалось пробыть недолго.

И вот, в конце концов, этот полуподвал — холодный, темный, где тоже полно вшей, тараканов и даже есть крыса, которая иногда показывалась в углу, блестя маленькими злыми глазками и словно поджидая гибели женщины.

Что будет с ней самой, когда опекунша умрет, Горация старалась не думать. Почему-то самой страшной казалась власть вот этой крысы, она-то уж точно выползет и набросится. Соседка говорила, что у Эммы Гамильтон желтуха, потому что ее укусила крыса, мол, так всегда бывает после укуса, но Горация точно знала, что не от этого. Желтуха у леди Гамильтон давно, еще из Англии, еще до страшного квартала тюрьмы Кингз-Бенч, а в тех домах, где они жили до тюрьмы, крыс не было.

Девочка прислушалась, дыхание женщины становилось все тяжелее и тише. Хриплый длинный вдох и почти неслышный выдох… вдо-ох… выдох…

Горация хотела бы вернуться в Англию, там найдутся друзья, которые помогут ей выжить, там есть тетя, сестра отца, она предлагала опекунше забрать Горацию к себе, но леди Гамильтон заявила, что дочь Нельсона будет с ней до конца. До какого конца?

Эмма умирала молча. По желтому от болезни лицу медленно катились тяжелые слезы. Горация в углу сжалась под накинутыми на худенькие плечики остатками тряпья. От матери так дурно пахло, что она категорически отказывалась добавлять к своему старому одеялу и скупой одежонке материнское, провонявшее немытым телом и разлагающейся плотью. Зуб не попадал на зуб.

Бедная девочка, что ее теперь ждет?.. Эмма страдала оттого, что не выполнила наказ Нельсона дать дочери приличное образование. Не смогла… Не сумела правильно распорядиться даже теми крохами, что остались в наследство, а государство не пришло на помощь. Англии не нужна дочь героя Нила и Трафальгарской битвы.

И сама Эмма тоже не нужна.

Вдруг женщина вспомнила о семидесяти пяти фунтах стерлингов, принесенных Кэдоганом. Какое совпадение, мать тоже называла себя миссис Кэдогэн по фамилии человека, у которого служила няней до того, как переехать к Гревиллу. От семидесяти пяти фунтов мало что осталось, потому что все, кому она была должна уже здесь, в Кале, немедленно протянули руки за долгами. И не отдавать нельзя, потому что уже завтра снова придется брать у булочника. У молочницы. У зеленщика в долг. Не отдашь — не поверят.

Раньше одно упоминание Чарльза Гревилла приводило Эмму в бешенство, особенно после того, как этот мерзавец, получивший от лорда Гамильтона все, сам даже не упомянул ее в завещании! Гревилл всегда был скуп, оказался таким и после смерти. Но сейчас Эмма подумала не о нем, а о старшей дочери. Эмма-младшая сказала, что, когда матери понадобится помощь, она такую окажет, в чем только сможет.

Может, лучше было бы сразу отдать младшую дочь старшей? Выделить им какую-то сумму на жизнь, в конце концов, попросить друзей отдать деньги не на погашение долгов кредиторам, а положить на счет дочерям. Им бы хватило… Но это означало признаться в существовании Эммы-младшей перед всеми, кто ей так верил, признать, что она столько лет не только не вспоминала о старшей дочери, но и почти не помогала ей.

Нет, только не это! Нет! Эмма не могла окончательно развенчать миф о божественной красавице. Оставалось только погибать, но погибать вместе с Горацией, дочерью Нельсона. Самой ей осталось очень немного, многочисленные болезни настолько источили тело, что еще чуть — и оно попросту разложится. Что будет с Горацией?

Эмма снова увидела два мужских силуэта, удалявшихся от нее прочь. Хотелось крикнуть:

— Подождите, я иду к вам!

Но видения, как всегда, не обернулись и растаяли в дымке, а вместо зова с губ слетел только хрип.

Девочка откликнулась, встала, набрала воды в кружку, подошла ближе:

— Попейте, миледи…

Она сама запретила называть себя матерью, сама! Не хотела, чтобы Горация знала, что это она произвела дочь Нельсона на свет, что отказалась, отдав другим людям, что в записи о рождении вместо матери прочерк. «Миледи»… Горация знала, что она дочь Нельсона и неизвестной женщины. Неизвестной…

Страшный грех, из всех этот самый страшный — отказ от своих детей. И не оправдать ничем, она не смогла вырастить ни одну из дочерей, наверное, потому Бог не дал жизнь третьей…

Нужно, обязательно нужно сказать Горации, что она ее мать. Без этого нельзя умереть, нельзя!

Рука женщины коснулась пальцев девочки:

— Доченька…

Та резко отшатнулась:

— Нет!

Из последних сил Эмма рассмеялась, но вместо смеха или слов из горла только хрип, предсмертный хрип. Поняв это, Горация сама поспешила за священником.

«15 января 1815 года в один час пополудни в доме господина Даме по улице Франсез в Кале в возрасте неполных пятидесяти лет скончалась Эмма Лайон, дочь Генри Лайона и Мэри Кидд, вдова Уильяма Гамильтона…»

В записи не упомянуто о том, что Эмма мать Эммы Кэрью и Горации Нельсон, но главное, что она возлюбленная адмирала Нельсона.

Вошедший в вонючую комнатуху мистер Кэдоган в живых Эмму уже не застал, а ведь он хотел помочь ей перебраться на юг, в Неаполь, туда, где тепло…

В последний земной путь на кладбище Нотр-Дам леди Гамильтон провожали капитаны английских кораблей, оказавшихся в гавани Кале, а также десятка три англичан, узнавших о ее кончине. Мистер Кэдоган оплатил все расходы по погребению, а также забрал к себе Горацию Нельсон до того времени, пока за ней не приехал представитель Джорджа Мэтчема, двоюродного брата адмирала Нельсона.

Горация Нельсон не получила блестящего образования, но сама много училась и читала, она помнила, что завещал отец. Дочь Нельсона прожила восемьдесят пять лет, имела много детей, но ни разу не попыталась выяснить, кто же в действительности ее мать.

Почему?

Наверное, очень боялась получить подтверждение, что это действительно толстая, умирающая от цирроза печени женщина, требовавшая, чтобы при жизни ее называли опекуншей.

Англия забыла Горацию Нельсон, но весь мир помнит адмирала Нельсона и его возлюбленную леди Эмму Гамильтон. Их любовь осталась в веках…

Content

Наталья Павлищева
Леди Гамильтон и Адмирал Нельсон. Полжизни за любовь

Не родись красивой

Эмма Лайон

Капитан Нельсон

В Неаполь

Уильям лорд Гамильтон

Леди Эмма Гамильтон

Герой и героиня

Домой

Фанни Нельсон

Жизнь втроем

Одиночество

Падение