Ханс Русенфельдт, Микаэль Юрт

Немая девочка

Какой это день недели, он не знает.

Но явно выходной. Хотя на часах уже больше девяти, он по-прежнему в пижаме.

Вся семья дома. Из гостиной доносятся звуки мультсериала «Губка Боб Квадратные Штаны».

Мама ставит перед ним тарелку с йогуртом и спрашивает, помыл ли он после туалета руки. Он кивает. Дать ли ему бутерброд? Он отрицательно мотает головой. Йогурта хватит. «Ванильно-банановый». Ему, конечно, больше хотелось бы хлопья «Фростис», но остатки забрал Фред, поэтому придется довольствоваться овсяными подушечками. Но раз уж последние вкусные хлопья достались Фреду, то он имеет полное право прямо после завтрака взять DVD-плейер. И посмотреть «Трансформеров» – «Темную сторону Луны».

В очередной раз.

Раздается звонок в дверь.

– Кто это может быть в такую рань? – удивляется мама и идет к входной двери. Он даже не обращает внимания на хорошо знакомые звуки, когда она берется за ручку и открывает.

Тут раздается громкий хлопок, и кажется, будто в прихожей кто-то падает.

Он подскакивает так, что йогурт выливается на стол, но он даже не замечает этого. Из спальни на втором этаже что-то взволнованно кричит папа. Он еще не вставал, но сейчас слышны его быстрые шаги.

Потом в дверях кухни возникает какой-то человек.

С ружьем.

Теперь их было две.

Ее было две.

Одна снаружи, другая внутри.

Снаружи она продолжает двигаться.

Наперекор, но целеустремленно. Усвоенный в школе урок – если ты заблудился, надо оставаться на месте – противоречил инстинктивному желанию бежать.

Разве она заблудилась?

Где находится, она толком не понимала, но знала, куда направляется. Она не углублялась в лес настолько, чтобы не слышать проезжавших по дороге машин. Иногда выходила на дорогу. Шла вдоль нее. Пряталась, если кто-нибудь появлялся. Шла, пока не показывался указатель, проверяла, что она по-прежнему на правильном пути, после чего снова скрывалась в лесу. Значит, она не заблудилась. Причин оставаться на месте нет. Вдобавок было холодно. Влажный холод подгонял ее вперед. От движения становилось теплее, не так голодно. Поэтому она шла дальше.

Внутри она застыла.

Поначалу она бежала. И внутри, и снаружи. Мчалась вслепую. Теперь она не могла толком припомнить, от чего убегала, или узнать, где оказалась. Вроде бы не место, не пространство, больше похоже на… пожалуй, на какое-то ощущение…

Она не знала. Но она была там, и там было пусто, она замерла.

Она была пуста, все замерло.

Полная тишина.

Это было главное. Пока тишина сохранялась, она ощущала уверенность. В небывалом месте, где светло без света. Где никакие цвета не напоминают те краски внешнего мира, которые все-таки продолжают улавливать ее распахнутые глаза. Где открыто, но закрыто наглухо. Там царит чувство безопасности, которое исчезнет, если исчезнет тишина. Это она инстинктивно чувствовала. Слова выдадут ее. Слова разрушат невидимые ей стены и вернут ее в реальность. Впустят внутрь творящийся снаружи кошмар.

Хлопки, крики, ярко-алые волны и страх.

Ее страх, страх вокруг нее.

Внутри она сидела молча и неподвижно.

Снаружи ей было необходимо идти дальше.

Идти туда, где никто не сможет ее найти. Где никто не попытается с ней заговорить. Внешнему «я» приходилось защищать внутреннее.

Она знала, куда ей надо.

Ей рассказывали об одном месте. Предостерегали от него. От места, где тебя никогда не найдут, если ты туда зайдешь. Вообще никогда. Именно так они и сказали. Ее никто не найдет.

Снаружи она плотнее завернулась в слишком тонкую курточку и ускорила шаг.

Внутри она постепенно съеживалась, становилась все меньше и меньше, надеясь, что совершенно исчезнет.

Анна Эрикссон сидела в машине перед светло-желтым многоквартирным домом и ждала.

Ванья опаздывала. Это ей не свойственно. Анна предположила, что для дочери это еще один способ продемонстрировать свое негодование.

Хуже всего было то, что дочь полностью прекратила им звонить.

Сама Анна с этим жить могла. Она понимала причину. Могла даже в глубине души признать, что заслужила это. Кроме того, по правде говоря, у них никогда не было отношений, подразумевавших долгие телефонные разговоры между матерью и дочерью.

Вальдемару приходилось хуже. Он переживал отдаление Ваньи невероятно тяжело, оно в большей степени, чем болезнь, способствовало его превращению в осколок своего прежнего «я». Он непрерывно говорил о дочери и о правде, которую им ни за что не следовало от той скрывать. Едва обманув смерть, он обнаружил, что жизнь полна угрызений совести и отчаяния. Анне вся эта ситуация, разумеется, тоже причиняла боль, но она справлялась с ней лучше. Она всегда была сильнее мужа.

Он выписался из больницы домой уже более месяца назад, но Анне с тех пор так и не удалось заставить его даже выйти из квартиры. Его организм, похоже, полностью принял новую почку, но Вальдемар не мог принять свой новый мир. Мир без Ваньи. Он отталкивал всех и вся.

Анну. Немногочисленных коллег, проявлявших к нему внимание, несмотря на то, что он совершил. Еще более немногочисленных друзей, звонивших все реже.

Даже по-прежнему ведущееся против него предварительное следствие его, казалось, больше не волновало. Подозрения в уклонении от уплаты налогов и фальсификации бухгалтерской отчетности были серьезными, но их полностью заслоняло предательство, совершенное им по отношению к Ванье.

Она набросилась на него с яростью. Это было ужасно. Крики, скандалы, слезы. Никто из них такой Ванью прежде никогда не видел.

Такой рассерженной.

Так глубоко уязвленной.

Постоянно повторялись те же обвинения. Как они могли? Какие мать и отец так поступают? Что они на самом деле за люди?

Анна понимала. Будь она на месте Ваньи, она задалась бы теми же вопросами. Да, вопросы были правомерными и понятными. Не нравился ей только ответ.

Она. Она – мать, которая смогла так поступить.

Несколько раз во время самых жутких ссор Анна была близка к тому, чтобы сказать:

«Хочешь знать, кто твой отец? Действительно хочешь?»

Но она стискивала зубы. Отказывалась рассказывать. Говорила, что это не имеет значения.

Не потому, что хотела защитить Себастиана Бергмана. Она понимала, чего ему хочется. Как он пытается подобраться поближе. Отстоять право, которого у него нет, как человек, пытающийся взыскать деньги, которые ему никто не должен.

Себастиан никогда не был Ванье отцом. Им был Вальдемар. Все время, целиком и полностью. Что бы там ни значилось в больничной карте, размахивая которой к ним ворвалась Ванья. Единственным утешением был тот факт, что Себастиан не мог обратить возникшую ситуацию в свою пользу. Он так же, как и она, запутан в массе лжи. Скажи он Ванье, что давно знал правду и молчал, получится, что он предал ее в точности так же, как они.

Будет так же ненавистен ей.

Так же отвергнут ею.

Себастиан знал это. В последние недели он несколько раз звонил Анне и буквально на коленях умолял ее помочь ему найти способ рассказать правду. Анна отказалась. Она никогда не поможет ему отобрать Ванью у Вальдемара. Никогда. Это она знала твердо. Все остальное представлялось сплошной неразберихой.

Впрочем, сегодня она начнет возвращать себе контроль над ситуацией.

Сегодня она предпримет первый шаг к тому, чтобы расставить все по своим местам.

У нее имелся план.

Входная дверь открылась, и, наконец, появилась Ванья. Руки глубоко засунуты в карманы куртки, плечи подняты. Под глазами синяки, вид больной и изнуренный, будто она за последние месяцы постарела на несколько лет. Переходя улицу и направляясь к машине, она отвела рукой безжизненные немытые волосы. Анна собралась с мыслями, сделала глубокий вдох и вышла из машины.

– Привет, как хорошо, что ты смогла выбраться, – сказала она, пытаясь придать голосу максимум оптимизма.

– Что тебе надо? – донеслось в ответ. – У меня масса дел.

С их последнего разговора прошло три недели, и Анне показалось, что голос дочери звучит менее резко. Возможно, ей просто хотелось так думать.

– Я хочу тебе кое-что показать, – осторожно начала Анна.

– Что же?

– Может быть, мы поедем, и я расскажу в машине?

Ванья смотрела на нее с подозрением. Анна знала, что чем дольше они стоят молча, тем более вероятно, что Ванья согласится. Это она усвоила по их многочисленным ссорам. Добиваясь своего, Ванью нельзя атаковать и загонять в угол. Согласиться поехать она может только без конфронтации и на собственных условиях.

– Ты увидишь, что оно того стоило, – осторожно продолжила Анна. – Я знаю.

В конце концов Ванья кивнула и подошла к дверце машины. Открыла ее и села. Молча.

Анна завела машину, и они поехали. Неподалеку от бензоколонки возле гавани Фрихамнен она нарушила молчание и совершила первую ошибку.

– Вальдемар передавал привет. Ему тебя очень не хватает.

– Мне тоже очень не хватает отца. Моего настоящего отца, – молниеносно парировала Ванья.

– Я за него немного беспокоюсь.

– Вините сами себя, – перебила ее Ванья. – Это не я всю жизнь врала.

Анна почувствовала, как они близки к тому, чтобы опять начать ссориться. Как легко можно сорваться. Да, злость Ваньи понятна, но Анне все-таки хотелось заставить ее понять, как сильно она ранит тех, кто ее действительно любит. Тех, кто на протяжении всей ее жизни поддерживал ее. Они лгали из желания пощадить ее, а не навредить ей. Но Ванья только и ждала повода, чтобы взорваться, поэтому Анна попыталась разрядить обстановку.

– Я знаю, знаю. Прости, я правда не хочу ссориться. Сегодня…

Ванья, похоже, согласилась на временное перемирие. Они поехали дальше в молчании. По улице Вальхаллавэген, в западном направлении.

– Куда мы едем? – спросила Ванья, когда они проехали мимо гостиницы «Сталльместаргорден».

– Я тебе кое-что покажу.

– Что именно?

Анна ответила не сразу. Ванья повернулась к ней.

– Ты сказала, что расскажешь в машине, так рассказывай.

Анна глубоко вдохнула, не отрывая внимания от дороги и впередиидущего транспорта.

– Я собираюсь отвезти тебя к твоему отцу.

– Можете заходить.

Эрик Флудин повернулся к большому белому двухэтажному дому, на террасе которого стоял и призывно махал рукой приехавший с ним из Карлстада криминалист Фабиан Хельстрем.

– Мы уже почти закончили.

Эрик поднял руку в знак того, что услышал, после чего опять перевел взгляд на простиравшийся перед ним открытый ландшафт.

Здесь красиво.

До каменной стены тянется покрытый свежей зеленью газон. За ней – пашня, ожидающая, пока весна чуть больше вступит в свои права, и переходящая в темную зелень от хвойных деревьев, которая совсем недавно обрела конкурента в виде нежного светлого весеннего наряда деревьев лиственных. Над открытым полем парит канюк, нарушая тишину мяукающим жалобным звуком.

Эрик раздумывал, не позвонить ли Пийе перед тем как войти. Она все равно узнает о случившемся и придет в отчаяние. Это отразится на всем муниципалитете.

На ее муниципалитете.

Но если позвонить, она начнет задавать вопросы.

Захочет узнать больше.

Захочет узнать все.

Он сам знал не больше того, что услышал от коллег, уже находившихся на месте, когда он приехал.

Тогда какой смысл?

Никакого.

Пусть Пийя подождет, решил он. Он бросил последний взгляд на находившуюся справа от него песочницу. Следы от лившего все выходные дождя в кузове желтого пластикового грузовичка. Лопатка, перепачканный в песке трансформер и два динозавра.

Эрик вздохнул и направился к дому и трупам.

Стоявшая возле патрульной машины Фредрика Франссон молча присоединилась к нему на последних шагах. Она оказалась на месте первой и, когда Эрик приехал, кратко проинформировала его о том, что ей известно. Он знал ее давно. Они вместе работали до того, как его произвели в комиссары уголовной полиции с расширенными полномочиями и отправили работать в Карлстад. Хороший полицейский. Дотошный и увлеченный. Почти на двадцать сантиметров ниже Эрика, чей рост был метр восемьдесят пять, и наверняка килограммов на десять тяжелее его семидесяти восьми. Легче перепрыгнуть, чем обежать вокруг, – поговаривали о ней язвительные коллеги. Сама она о своем лишнем весе никогда не упоминала. Да и о чем-либо другом тоже. Разговорчивостью Фредрика не отличалась.

Когда Эрик поднялся на террасу и увидел первую жертву, ему показалось, что он ощущает запах пороха. Он знал, что это обманчивое ощущение. Судмедэксперт после беглого осмотра убитых назвал ему предварительное время наступления смерти. Около суток назад. Даже если бы входная дверь была закрыта – а она явно оказалась открытой, когда пришла девятилетняя дочка соседа в поисках компании для игр, – прошло слишком много времени для того, чтобы сохранились какие-либо остатки запаха.

Прежде чем войти в дом, Эрик надел бахилы и белые пластиковые перчатки. Он отодвинул горшок с пасхальными веточками и присел около женщины, которая лежала на спине, на грубом каменном полу. Очевидно, первая из четырех жертв.

Четверо убитых.

Двое детей.

Семья.

Их личности еще не установили, но домом владели и проживали в нем Карин и Эмиль Карлстены с сыновьями Георгом и Фредом, поэтому Эрика очень бы удивило, если бы перед ним лежала не Карин Карлстен. Разговаривая с ним, коллеги из Стокгольма, Гетеборга и даже из Карлстада иногда изумлялись тому, что он не знает всех жителей Турсбю. Ведь он оттуда родом. Разве это не просто глухое захолустье? Эрик в ответ обычно устало вздыхал. На территории муниципалитета проживает почти 12000 человек. В административном центре – немногим более 4000. Кто в Стокгольме знает 4000 человек? Никто.

Нет, с Карлстенами он никогда не встречался, правда, он о них, пожалуй, слышал. В связи с каким-то недавним полицейским расследованием…

– Ты знаешь Карлстенов? – Эрик поднял взгляд на Фредрику, которая с определенным трудом натягивала на веранде бахилы.

– Нет.

– Мне помнится, что мы зимой с ними разбирались.

– Возможно.

– Ты можешь это проверить?

Фредрика кивнула, стянула с трудом нацепленную на одну ногу голубую бахилу, развернулась и двинулась в направлении машины. Эрик вновь переключил внимание на тело шатенки лет тридцати пяти.

Отверстие в груди. Большое, почти в десяток сантиметров. Слишком большое для нарезного оружия, типа пистолета или ружья. Скорее похоже на двуствольный дробовик. Обилие крови на полу свидетельствовало о солидном выходном отверстии. Стреляли, приставив дуло прямо к телу. Пороховые газы скопились между кожей и грудиной, от высокого давления кожу прорвало, и образовались ожоги, а также почернение на белом вязаном свитере женщины вокруг отверстия. Смерть, видимо, наступила мгновенно.

Эрик бросил взгляд на входную дверь. Женщина лежит буквально в метре от порога. Будто она открыла, и, прежде чем успела среагировать, кто-то приставил ей к груди ружье и нажал на курок. Силой выстрела ее отбросило назад.

Кто бы там ни стрелял, он должен был потом перешагнуть через нее и пройти в дом.

Эрик выпрямился и проделал то же самое.

Сразу за прихожей находилась большая кухня. «Типичная деревенская кухня» – так наверняка описал бы ее маклер, получи он задание продать дом. В одном углу – встроенный камин с вытяжкой. Основательный сосновый пол. Такие же широкие доски потолка. Над деревянным диваном висят лопата для выпечки хлеба и еще какое-то кухонное орудие, название которого Эрик не знал. В одном ряду с современной бытовой техникой старая черная дровяная плита.

На большом сосновом столе по-прежнему стоят остатки завтрака. На одном конце – тарелка с чем-то похожим на йогурт и овсяные подушечки. Стул перед ними перевернут. На полу – мальчик лет восьми или девяти. По-прежнему в пижаме.

Шли пасхальные каникулы.

Детям не требовалось рано идти в школу. «К сожалению», – подумал Эрик.

Присмотревшись к мальчику, он, казалось, получил подтверждение своей теории относительно дробовика. Одна рука практически оторвана у плеча. На шее и на одной щеке небольшие отверстия. Разлетевшаяся картечь. Каким было расстояние, если убийца стрелял от двери? Два метра? Три? Достаточно для того, чтобы смертоносные снаряды успели немного разлететься. Возможно, мгновенную смерть они не повлекли, но мальчик, по всей видимости, истек кровью буквально за минуту.

Что дальше?

Кто-то пробежал через комнату. После того как мальчика застрелили. Ребенок. Вокруг стула на крови следы маленьких ног. Эрик посмотрел на примыкающую к кухне комнату. Небольшая гостиная. Телевизор и DVD. Может, второй сын сидел и смотрел телевизор? Услышал выстрелы. Возможно, встал при первом. Стоял в дверях и видел, как застрелили брата. Побежал. Куда? Следы ведут к лестнице на второй этаж.

Почему его тоже не убили на кухне? Стрелок перезаряжал оружие? Эрик оглядел пол. Никаких гильз от патронов не увидел. Напомнил себе, что надо будет спросить Фабиана, не подобрал ли он их.

– Ян Седер.

Эрик с трудом удержался, чтобы не подпрыгнуть. Фредрика возникла у него за спиной совершенно беззвучно.

– Карлстены в декабре подали на него заявление в полицию, – продолжила Фредрика, не отрывая взгляда от мертвого мальчика на полу.

– За что?

– За нарушение правил охоты.

– Какого рода? – терпеливо спросил Эрик.

– Они сняли и предоставили фильм, где у Седера на участке лежал убитый волк.

– Значит, его осудили.

Скорее констатация факта, чем вопрос.

– Штраф, – подтвердила Фредрика.

Эрик мысленно кивнул.

Охотник.

Дробовик.

Разумеется, ничего не доказывает, в округе полно охотничьих лицензий и ружей, но хотя бы начало.

– Он им во вторник угрожал.

Эрик резко прервал размышления. Правильно ли он понял? Иногда понять было трудно, поскольку Фредрика выдавала только самую необходимую информацию, а периодически не выдавала даже ее.

– Седер? – на всякий случай уточнил Эрик. – Ян Седер во вторник угрожал Карлстенам?

Фредрика кивнула и впервые с тех пор, как вошла на кухню, повернулась к Эрику.

– Перед бассейном. Несколько свидетелей.

Эрик быстро переварил информацию. Неужели все так просто? Неужели кто-то мог действовать столь тупо? Ответ на оба вопроса был «да». Жестокость и дикость не обязательно подразумевают сложность и продуманность. Даже напротив.

– Я хочу с ним поговорить, – сказал он Фредрике. – Привези его в отделение.

Фредрика развернулась и покинула кухню. Продвигаясь за маленькими кровавыми следами к лестнице, Эрик поспешно обдумывал свое решение.

Угроза.

Охотник.

Дробовик.

Эрику очень хотелось, чтобы дело обстояло именно так. Он возглавил отдел по борьбе с насилием в полиции Вермланда всего около двух месяцев назад, и вовсе не хотел, чтобы это расследование затянулось. Пийя тоже. Она потребует, чтобы дело раскрыли быстро. Чтобы муниципалитет смог поскорее забыть об этом. Идти дальше.

Следы становились все слабее и слабее и в нескольких метрах от лестницы вообще исчезли. Эрик взялся за выкрашенные в белый цвет перила и поднялся наверх.

На втором этаже лестница завершалась длинным узким, похожим на коридор, холлом с тремя дверьми. Две стояли открытыми. Эрик быстро заглянул в дверь налево. Двухъярусная кровать и разбросанные игрушки говорили о том, что это комната мальчиков. Он прошел до конца коридора и опять остановился. Там, прислонясь, как предположил Эрик, к закрытой двери в ванную, полусидел Эмиль. На вид на несколько лет старше Карин. Или же возраста ему добавляли седые волосы. В любом случае, он был мертв. На этот раз точно картечь. Прямо в грудь. Эрик представил себе, как мужчина выбежал из спальни, а стрелок уже стоял на вершине лестницы.

Эрик огляделся. Никакого орудия мужчина с собой, похоже, не взял. Он, вероятно, услышал, что происходит внизу, но все равно никак не попытался себя защитить и выбежал как есть.

Наверное, думать трезво было невозможно. Эрик даже представить себе не мог, как среагировал бы, разыграйся такое у него дома. У них. Если бы на первом этаже находились Пийя и их дочь.

Перешагнув через ноги мужчины, он вошел в спальню. Доминировала здесь двуспальная кровать. Минимум два метра на два. С расчетом на детей, если им приснится кошмар и они захотят спать с родителями. Покрывало и декоративные подушки аккуратно разложены. Два ночных столика, возле одной короткой стены – комод с зеркалом. Вторая полностью скрыта гардеробом. Дверцы в центре открыты.

Вещи Карин.

На вешалках платья, блузки и юбки.

Между туфлями на полу торчали две маленькие голые ноги. Эрик подошел.

В глубине сидел второй сын, залезший максимально глубоко. На коленях одеяло. Будто пытался спрятаться. Может, поэтому Эмиль не прошел дальше? Столкнулся с бежавшим наверх сыном и попытался его спрятать?

Спасти.

Не удалось.

Стрелок нашел его. Вероятно, он стоял там, где сейчас стоит Эрик. Примерно в метре от мальчика. Дуло ружья еще ближе. Выстрел в шею почти снес мальчику голову.

Эрик был вынужден отвернуться. Ему доводилось видеть многое из того, что люди в состоянии сотворить друг с другом, но это…

Дети. Пижама. Маленькие голые ноги.

Эрик сел на застеленную кровать и стал глубоко дышать, чтобы не расплакаться. На большой двуспальной кровати, со жгущими веки слезами, он пообещал себе, что поймает того, кто это сделал. Подобных обещаний он припомнить не мог. Во всяком случае, никогда еще так отчетливо он себе этого не говорил. Но того, кто это сделал, он поймает.

Любой ценой.

Себастиан, как обычно, дошел до работы на острове Кунгсхольмен пешком.

Это стало его новой привычкой. Времени уходило больше, но чем дольше он пребывал за пределами квартиры, тем лучше. Он всерьез подумывал сменить место жительства. Все равно бо́льшую часть времени он проводил вне дома. В те редкие периоды, когда он там находился, он чаще всего просто расхаживал взад и вперед. Уставая, пытался читать книги, которые, как говорил, уже читал. Однако ему никак не удавалось обрести покой, и он начинал новую книгу, еще не дочитав предыдущую. Одна глава отсюда, одна оттуда, но он постоянно обнаруживал, что мысли расплываются в разные стороны.

Даже женщины ему наскучили. Флиртовать он продолжал, это давало ему известный отдых, но сам удивлялся тому, насколько редко он в последнее время шел до конца. Для него это было необычно.

Но образ Урсулы на полу…

Он не шел у Себастиана из головы.

Из правого глаза, словно из лопнувшего пакета, вытекает кровь и расползается по полу, волосы слиплись и окрасились в алый… Ему казалось, что в прихожей по-прежнему стоит сладковатый запах крови, невзирая на все моющие средства, которыми он оттирал пол.

Он ежедневно ходил в офис. Нуждался в работе. В расследовании, желательно сложном и захватывающем, которое потребовало бы от него полной концентрации.

Однако задания блистали своим отсутствием. Ни один из полицейских округов не обращался к Госкомиссии по расследованию убийств за помощью, и команда, как всегда, активно брала отгулы за накопившиеся переработки. Билли, обычно всегда сидевший на месте, независимо от того, вели они расследование или нет, появлялся периодически, чтобы читать электронную почту, но не более того.

С Торкелем Себастиан встречался еще реже. Возможно, к лучшему.

Торкель любил Урсулу, а изувечивший ее выстрел настиг ее у Себастиана. Ее безжизненное тело оказалось в его прихожей. Себастиану казалось, что Торкель всегда будет винить в случившемся его, хотя при редких встречах они с успехом избегали этой темы.

Любил ли Урсулу Себастиан? Когда-то давно – пожалуй. Но первая его мысль, когда он услышал выстрел и увидел, что она лежит в прихожей, была ужасной. Лишенной паники. Ясной и отчетливой, не имеющей ничего общего с любовью.

Черт, как неприятно.

Женщина, которую он знал много лет. Женщина, с которой он сблизился и решался разговаривать более откровенно, чем с кем-либо другим, лежала у него на полу при смерти, а его первой реакцией было: «Черт, как неприятно».

Эта мысль была ему хорошо знакома.

Она обычно возникала у него по поводу большинства вещей: конфликтов, навязчивых женщин, скучных рабочих заданий, общения с людьми. В этих ситуациях она была естественной. Даже правильной.

Но там и тогда…

В его прихожей, после выстрела.

Радовало его лишь то, что на работе периодически оказывалась Ванья. Она была истинной причиной того, почему он по-прежнему ходил в офис.

Их отношения в последнее время немного улучшились. Шок от известия, что Вальдемар ей не родной отец, полностью перевернул ее жизнь. Она почти перестала подозревать, что ее лишили стажировки в ФБР из-за Себастьяна. Казалось, будто она больше не в силах по-настоящему обдумать эту идею.

Это по-человечески понятно: мало кто способен воевать со всеми одновременно. Сражаться на несколько фронтов. Тогда уж лучше заключить с кем-нибудь хрупкий мир.

Кроме того, Себастиан твердо стоял на том, что он никоим образом не замешан в этом деле. Он дважды взывал к отбиравшей кандидатов комиссии, объясняя, насколько неверное решение они приняли. Разумеется, он оба раза проследил за тем, чтобы Ванья окольными путями узнала о его героических попытках. Комиссия не изменила своего решения: Ванья Литнер может подавать документы в следующий раз, когда на базе Куантико вновь появится место. Правда, борьба Себастиана все равно окупилась.

Через несколько дней после последней попытки он столкнулся с Ваньей в коридоре. Она вроде немного смягчилась. Казалась усталой, не настолько воинственной, не настолько готовой при первой возможности наброситься на него. Даже поздоровалась. Сказала, что слышала о его заступничестве перед комиссией, и потом рассказала, что ее отец ей больше не отец.

Они стали ближе друг к другу. Не настолько близки, как раньше. Но тем не менее. Это – начало, и после той встречи мысли об Урсуле немного отошли на задний план.

Ему снова есть на чем сосредоточиться.

Ванья даже не стала раздумывать над тем, садиться ли опять к Анне в машину.

Ей требовалось держать дистанцию между собой и женщиной, приходившейся ей матерью, но ведущей себя совершенно не как мать. Это было ясно.

За окнами такси весна продвинулась довольно далеко, хотя был еще только апрель. Тепло держалось уже больше недели, и чувствовался привкус начала лета. Несмотря на это, Ванья ощущала себя заледеневшей изнутри. Брошенной. Отец ей больше не отец. Как относиться к матери, вообще непонятно.

Кто же у нее остался?

Билли – нет. Уже нет. Они были как брат и сестра, которых разнесло в разные стороны. Он полностью погрузился в отношения со своей невестой Мю, с которой Ванья, хотя они вместе уже год, виделась только мельком. А теперь они собираются пожениться. Ванья даже не знала, пригласят ли ее.

С Торкелем, своим шефом и ментором, она тоже общалась не так много. После того, что произошло с Урсулой, он появлялся в офисе не слишком часто. Ванья задавалась вопросом, не собирается ли он уйти с работы. В те краткие моменты, когда они все-таки встречались, у нее иногда возникало такое ощущение.

Кто еще из близких у нее есть?

Список получился коротким.

Смехотворно коротким.

Юнатан – ее бывший молодой человек, который иногда звонил в надежде, что они опять начнут отношения или хотя бы иногда будут заниматься сексом.

Возможно, несколько коллег, с которыми она училась в Полицейской академии и с которыми периодически встречалась, но они усиленно занимались созданием семей.

И еще Себастиан Бергман.

Если бы тогда, когда они впервые вместе работали в Вестеросе, кто-нибудь сказал, как много они будут видеться в дальнейшем, она бы громко рассмеялась. Утверждение показалось бы слишком абсурдным, чтобы удостаивать его ответом. Себастиан то приводил ее в ярость, то вгонял в уныние. Однако теперь она иногда ловила себя на том, что даже скучает по нему. Как так могло получиться? Как в ее смехотворно короткий список попал злоупотребляющий сексом, самовлюбленный криминальный психолог?

Поместил его туда не только недостаток других, хотя имей она в жизни кого-нибудь действительно близкого, исключить его было бы проще.

Существовала иная причина.

Ей нравилось с ним разговаривать. Невозможный, бесцеремонный и высокомерный по отношению к другим, с ней он был внимательным и интересным собеседником. Если за другими женщинами он гонялся, как за трофеями, не считаясь с их чувствами, то о ней он заботился. Она не понимала почему, но заботился. По-настоящему. И не мог этого скрыть.

Но можно ли на него полагаться? Он часто оказывался слишком близко, когда происходила какая-нибудь гадость.

Слишком близко к доказательствам, засадившим Вальдемара в тюрьму.

Слишком близко к Перссону Риддарстольпе и характеристике, положившей конец ее надеждам на учебу в ФБР.

Но как ни крути, она не могла найти ни единой причины, зачем бы Себастиану хотеть ей вредить. Возможно, дело обстояло так, как он упорно утверждал: чистые случайности. Проблема заключалась лишь в том, что, если работа чему-то научила Ванью, так тому, что случайности происходят крайне редко. Если их становится слишком много, то они превращаются в косвенные доказательства. Возможное становится неправдоподобным.

Случайности вокруг Себастиана подошли к этому вплотную. Впрочем, возможно, еще не перешли границы.

Она нуждалась в нем.

Она чувствовала себя такой одинокой.

Эрик Флудин припарковал машину перед низким, плоским и, по правде говоря, уродливым и унылым зданием на Бергебювэген, 22, которое вплоть до февраля было его рабочим местом, заглушил мотор, вышел из машины и направился к входу. Завидев его, три человека, ожидавшие на деревянных скамейках перед зданием полиции, встали. Он знал их всех. Двое из газеты «Вермландс фолькблад», а третий – из местной редакции «Нюа Вермландс-тиднинген».

Ответив «вообще ничего» на вопрос о том, что он может рассказать об убийствах, Эрик открыл дверь в вестибюль. Он кивнул сидевшим за стойкой рецепции Кристине и Деннису и достал карточку-ключ, но тут у него зазвонил телефон. Проводя карточкой по считывающему устройству и набирая четырехзначный код, который впустил его во внутреннюю часть отделения полиции, он ответил на звонок Пийи.

– Это правда? – донеслось вместо приветствия. Эрику показалось, что он слышит призвук упрека за то, что она узнала об этом от кого-то другого, а не от него. – Семья? Застрелили целую семью?

– Да.

– Где? Кого?

– Неподалеку от Стурбротен, их фамилия Карлстен.

– Вы знаете, кто это сделал?

– У нас есть один, не подозреваемый, но… у нас есть человек, угрожавший этой семье.

– Кто?

Эрик не задумался ни на секунду. Он обычно рассказывал жене большинство деталей ведущихся расследований, и до сих пор ничто не просочилось наружу.

– Ян Седер.

– Я не знаю, кто это.

– Нам уже доводилось иметь с ним дело, я сейчас буду с ним разговаривать.

Пийя глубоко вздохнула, и Эрик живо представил себе, как она стоит у окна своего кабинета на втором этаже здания муниципалитета и смотрит в окно на рябины перед магазином на Тингсхусгатан.

– Начнется писанина, – еще раз озабоченно вздохнув, проговорила она.

– Совсем не обязательно, здесь пока только «Вермландс фолькблад» и «Нюа Вермландс». – Он сказал так, думая, что ей хотелось услышать именно это, не потому, что это было правдой.

Естественно, писать будут.

В самое ближайшее время к тем троим перед отделением присоединятся коллеги из Карлстада и конкуренты из больших стокгольмских газет. Телевидение, вероятно, тоже. Возможно, даже из Норвегии.

– Ты помнишь Омселе? – сухо спросила Пийя, мгновенно давая ему понять, что разгадала его попытку утешения. Эрик слегка вздохнул про себя. Конечно, он помнит Омселе. Тройное убийство семьи на кладбище и неподалеку. Убиты за украденный велосипед. Эрик тогда первый год учился в Полицейской академии. Они все следили по газетам, радио и телевидению за погоней по Швеции за Юхой Вальяккала и его подружкой Маритой. – Больше двадцати пяти лет назад, – продолжила ему в ухо Пийя. – Омселе по-прежнему связывают с этим. Мы хотим, чтобы люди приезжали сюда, а не бежали отсюда в страхе.

Эрик остановился в маленькой кухне, взял кофейную чашку, поставил ее на решетку автомата и нажал на кнопку с надписью «Капучино». Его внезапно охватила усталость. Терпение по отношению к Пийе лопнуло. Она не была там. В доме. Не видела в глубине гардероба маленького мальчика, которому предстояло осенью пойти в школу. Его брата в пижаме, убитого посреди завтрака.

Она не видела их.

Не видела кровь.

Безысходность.

– Я понимаю, что это плохо, – проговорил он, изо всех сил стараясь не выдать голосом раздражения. – Но погибло четыре человека. Двое детей. Как это повлияет или не повлияет на приток жителей, возможно, все-таки не самое главное, как тебе кажется?

Он наткнулся на тишину. Автомат закончил работу, поэтому Эрик взял чашку. Немного отпил, к сожалению, не особенно горячего напитка. В Карлстаде кофе был лучше.

– Ты прав, – донеслось от нее. – Прости, я сожалею, что говорила ужасно эгоцентрично.

– Ты говорила с позиций дела, которым увлечена, – ответил он. Как всегда, стоило ей уступить и попросить прощения, раздражение уходило и сменялось уколом угрызения совести. – Как всегда, – добавил он.

– Вы кого-нибудь пригласите? – спросила она с присущей ей рациональностью.

– Что ты имеешь в виду?

– Помощь. Извне.

– Нет, я не собирался, во всяком случае, пока.

В конце коридора высунулась голова Фредрики. Увидев Эрика, Фредрика устремила на него взгляд, четко показывавший, что, по ее мнению, ему следует попрощаться, с кем бы он там ни разговаривал, и зайти к ней. Эрик подчинился ее взгляду.

– Мне надо идти, поговорим обо всем вечером. Целую.

Он положил телефон в карман, отставил по-прежнему почти полную чашку и быстрым шагом направился к кабинету Фредрики за новой информацией.

Услышав, что к стеклянной двери кто-то подошел, Себастиан опустил книгу с длинным научным названием «The Psychopathology of Crime: Criminal Behavior as a Clinical Disorder»[1] и поднял взгляд. Ванья. Она выглядела бледной и утомленной. Достав карточку, она открыла дверь, показавшуюся тяжелее обычного. Что-то произошло. Себастиан встал и двинулся через стерильное офисное пространство. Он попытался приветственно улыбнуться, но Ванья его поначалу не увидела. Она обратила на него внимание, только когда он уже почти подошел.

– Привет, что-нибудь случилось? – спросил он и, от беспокойства за нее, преодолел последние метры быстрее обычного.

Поначалу казалось, что она не собирается отвечать. Она стояла молча и всматривалась в него. Ее красивые голубые глаза выглядели выразительнее остального лица. Складывалось впечатление, будто она сосредоточила в них всю силу, поскольку выскользнувшие под конец слова прозвучали слабо и надтреснуто, словно они разламывались где-то по пути.

– Мама… рассказала, кто был моим отцом, – в конце концов выговорила она.

У Себастиана внутри все похолодело. К этому он был не готов.

Невозможное мгновение.

Мысли завертелись со страшной скоростью.

Не могла же Анна рассказать правду? Раньше она отказывалась ему помочь. Неужели она действительно решилась?

– Кто это? – произнес он, немного восхитившись тем, что голос у него, невзирая ни на что, звучал ровно и с естественным любопытством.

– Знаешь, что она мне показала? – продолжила Ванья так, будто не слышала вопроса, но с чуть большей силой в голосе.

– Представления не имею, – сумел выдавить он, чувствуя, что самая страшная паника отступает. Видимо, на этот раз он выкрутился. Если бы Анна открыла правду, Ванья не стала бы с ним так разговаривать. Он ее знает достаточно хорошо. В отличие от него, она врать не умеет.

– Могилу. Она показала мне могилу.

– Могилу?

– Угу. Он мертв. Умер в тысяча девятьсот восемьдесят первом году. Его звали Ханс Оке Андерссон.

– Ханс Оке Андерссон?

Себастиан пытался приспособиться к новой ситуации, слегка восхищаясь Анной. Она сумела дать Ванье отца и сразу объявить его покойником. Креативно. Ванья совершенно очевидно аналогичного восхищения не испытывала.

– Судя по всему, она с ним просто встречалась, а когда она забеременела мной, он не захотел брать на себя никакой ответственности, – продолжила Ванья, покачивая головой. – Когда появился Вальдемар, они решили о нем не рассказывать.

– Вообще?

– Да. Она утверждает, что не хотела меня травмировать. Тем более что Ханс Оке Андерссон умер через восемь месяцев после моего рождения и у него не осталось родственников.

У Ваньи вдруг сделался сердитый вид. К ней вернулась сила, и уже не только глаза были полны энергии. Теперь он узнавал ее.

– Она, вероятно, считает меня дурочкой. Через несколько месяцев она вдруг извлекает имя кого-то, кто чрезвычайно удачно оказывается умершим. Неужели она действительно думает, что я на это поведусь?

Себастиан предположил, что вопрос риторический, и промолчал. Ванья все равно не ждет от него ответа. Слова лились из нее потоком, выплескивая сдерживаемое возмущение, только и ждавшее возможности вырваться наружу.

– Почему она в таком случае не могла показать эту чертову могилу раньше? Почему выжидала несколько месяцев?

– Не знаю, – честно ответил Себастиан.

– А я знаю. Потому что это гнусная ложь. Она просто пытается… закрыть дверь. Заставить меня заключить с ними мир.

Себастиан стоял молча. Он толком не знал, какую избрать стратегию. Защищать Анну? Помочь ей заставить Ванью поверить в ложь и идти дальше или поддержать скепсис Ваньи? Вбить еще один клин в их отношения. Что принесет ему в перспективе больше пользы? Положение сложное, но нужно выбирать. Ванья покачала головой и сделала глубокий, успокаивающий вдох.

– Единственное, что может заставить меня хотя бы задуматься о прощении, это полная откровенность с их стороны. Они должны перестать врать. Понимаешь?

Себастиан решил поддерживать Ванью. Так показалось лучше. Это давало выигрыш во времени. И прежде всего близость.

– Я понимаю. Тебе, должно быть, пришлось очень тяжело, – сочувственно произнес он.

– У меня нет сил продолжать с тобой ссориться, – тихо проговорила Ванья, честно глядя на него увлажнившимися глазами. – Я не в силах сражаться со всем миром. Это невозможно.

– Со мной тебе незачем сражаться, – ответил он с максимальной осторожностью.

Ванья слабо кивнула и посмотрела на него с откровенной мольбой.

– Тогда ты должен рассказать: был ли ты каким-либо образом причастен к тому, что Риддарстольпе не рекомендовал меня в ФБР? Это из-за тебя меня прокатили?

Себастиану пришлось напрячься, чтобы не выдать удивления. Как они опять угодили в этот разговор?

– Я ведь уже говорил, – сказал он, чтобы выиграть немного времени и собраться с мыслями.

– Повтори, – попросила Ванья, не спуская с него глаз. – Честно. Мне было бы легче смириться с этим, если дело действительно обстоит так, чем с тем, что люди, которые мне небезразличны, продолжают мне лгать.

Себастиан посмотрел на нее с максимально возможной искренностью и постарался принять вид, не уступавший в откровенности ее горю. При том, сколько было поставлено на карту, это показалось легко.

– Нет, – солгал он, обнаружив, к своей радости, что голос у него немного дрогнул от серьезности момента. – Честное слово, я не имел к этому никакого отношения.

Он заметил, как она выдохнула, как ее плечи опустились от облегчения, и у него потеплело на душе от гордости. При правильной концентрации он потрясающе хорошо умеет лгать. Он, наверное, смог бы заставить ее поверить в то, что Земля плоская.

– Одно то, что ты допускаешь мысль… – начал он с печалью в голосе, чтобы как следует закрепить ложь, но она подняла руку и прервала его.

– Не надо больше ничего говорить. Я предпочитаю тебе верить.

Себастиан быстро отключился от только что возникшего самодовольства. Что она сказала? Она предпочитает ему верить.

– Что это означает? – с искренним любопытством спросил он.

– Именно то, что я сказала. Я предпочитаю тебе верить, потому что мне это необходимо.

Себастиан смотрел на дочь, которая, казалось, вновь была близка к тому, чтобы расплакаться. В сложившейся ситуации ей действительно необходим хоть кто-то, и она выбрала его. Предпочесть верить ему – не то же самое, что полагаться на него. Но на большее она сейчас неспособна, предположил Себастиан. Теперь в его власти доказать ей, что она приняла верное решение.

– Я не собираюсь тебя разочаровывать, – сказал он.

– Ну и хорошо. – Она расплылась в улыбке, шагнула вперед и обняла его.

Она обнимала его крепче и дольше, чем он когда-либо смел надеяться.

Эрику доложили, что Ян Седер сидит в одной из двух допросных, в конце коридора. Эти комнаты носили такое название, но Эрик знал, что допросы в них проводятся не слишком часто. В основном комнаты использовались для развивающих бесед, телефонных разговоров, небольших совещаний и иногда для того, чтобы немного вздремнуть.

Фредрика сообщила, что Седер, похоже, не удивился, когда они приехали его забирать. Не рассердился и не упрямился. Поехал с ними в высшей степени добровольно. Они не сказали, почему хотят поговорить с ним, хотя он неоднократно об этом спрашивал. Просто сослались на события, в которые хотят внести немного ясности, а в детали не вдавались. Имевшийся у них на него материал Фредрика собрала в папку. Копия для Эрика лежит на столе. Под конец Фредрика сообщила, что связывалась с Малин Окерблад – руководителем предварительного следствия и прокурором, и получила санкцию на обыск дома. Она уже отправила туда коллег.

Эрик с некоторым восхищением кивнул и попросил несколько минут на то, чтобы прочесть материал. Нет ли возможности тем временем раздобыть кофе чуть более высокой температуры, чем комнатная? Ему сообщили, что нет. У них в здании. Аппарату в выходные предстоит сервисное обслуживание.

Поэтому он уселся без кофе и открыл тонкую папку.

Ян Седер, 1961 года рождения. На пять лет старше Эрика. Проживает в небольшом родительском доме, в нескольких километрах от Карлстенов. Пенсия по болезни с 2001 года. Дважды женат и разведен. Обе жены были уроженками Тайланда. В настоящий момент живет один, с тех пор как русская женщина – которую он сам, видимо, называл «эта, которую ему привезли» – покинула его в прошлое Рождество после ссоры, завершившейся заявлением о побоях, которое позже забрала.

Эрик пролистал выписку из реестра правонарушений.

Неоднократное незаконное вождение автомобиля, вождение в состоянии алкогольного опьянения, лишение водительских прав, два задержания в соответствии с законом о задержании лиц в состоянии алкогольного опьянения, нарушение закона о производстве и распространении алкогольных напитков, самогоноварение и незаконная продажа алкоголя, угрозы и насильственные действия по отношению к лицам при исполнении, нарушения закона об охоте и еще одно заявление о побоях от одной из жен, которое тоже впоследствии забрали.

Эрик закрыл папку.

Алкоголь и недостаток самоконтроля.

Несомненно, пора поговорить с Яном Седером.

Он, съежившись, сидел у стола в простой белой футболке и потертых джинсах. Из-за небритых ввалившихся щек, рыжих волос, нуждавшихся в шампуне и парикмахере, и хорошо просматривавшихся под сухой кожей тонких кровеносных сосудов возле носа с небольшой горбинкой он выглядел, на взгляд Эрика, старше своих пятидесяти. Слегка налитые кровью глаза проследили за вышедшим из комнаты полицейским в форме. Эрик и Фредрика сели. Фредрика включила стоявший на столе магнитофон. Начала с сегодняшней даты, сказала, что проводится допрос Яна Седера и закончила тем, что в помещении присутствует также комиссар уголовной полиции Эрик Флудин. На этом Фредрика замолчала. Эрик слегка откашлялся и посмотрел в несколько усталые глаза Седера.

– Мы хотим немного поговорить о семье Карлстен.

Ян издал глубокий и откровенно усталый вздох.

– В чем теперь они меня обвиняют?

– Что вы сделали?

– Ничего, но сюда заходил парень, который взял, как это называется… – Он вытянул вперед слегка подрагивающую руку. – Он взял пробы с моих рук и попросил у меня куртку, рубашку и ботинки. В чем, собственно, дело?

Эрик предпочел не отвечать на вопрос. Пока.

– Вы позавчера угрожали Эмилю и Фреду Карлстенам перед бассейном после занятий в плавательной школе, – продолжил он, не спуская с Седера глаз.

– Я им не угрожал.

Эрик повернулся к Фредрике, которая открыла лежавшую перед ней на столе папку.

– Им следовало… – полистав тонкую пачку бумаг, Фредрика начала зачитывать оттуда: – чертовски хорошо остерегаться, чтобы под следующую пулю не угодил кто-нибудь из них.

– Это звучит как угроза, – вставил Эрик.

Ян Седер перевел взгляд с Фредрики обратно на Эрика и пожал плечами.

– Я тогда немного выпил.

– И все равно это угроза.

– Я был пьян.

– Знаете, что я думаю, когда такие люди, как вы, оправдывают свои глупости тем, что были пьяны?

В комнате повисла тишина. Седер, вероятно, предполагал, что Эрик собирается продолжить, не дожидаясь от него ответа. После нескольких секунд молчания он понял, что тот продолжать не собирается.

– Нет, я не знаю, что вы думаете.

– Я думаю: неужели они считают меня идиотом? – Эрик наклонился над столом. Не сильно, но достаточно для того, чтобы Седер слегка отпрянул. – Алкоголь не генерирует новые мысли, он заставляет человека озвучивать то, что уже присутствует у него в голове, но о чем ему хватает ума помалкивать, пока он трезв. Вы угрожали их жизни.

Ян кашлянул и явно забеспокоился. Он провел ладонью по седой щетине.

– Раз так, я могу попросить у них прощения. Если я напугал парня или вроде того.

Прежде чем Эрик успел ответить, у Фредрики завибрировал лежащий на столе мобильный телефон. Эрик бросил на нее неодобрительный взгляд, который она благополучно проигнорировала, посмотрела на дисплей и, к большому удивлению Эрика, ответила на звонок. В комнате наступило молчание, пока мужчины ждали окончания разговора. Слышались только поддакивание и односложные вопросы Фредрики.

– У вас не найдется немного кофе? – еще раз откашлявшись, спросил Седер.

– Горячего нет, – ответил Эрик в тот момент, когда Фредрика закончила разговор. Эрик уже собирался отпустить язвительный комментарий и продолжить допрос, но она наклонилась к нему и зашептала ему на ухо.

Прошептала она не много, максимум три предложения, прикинул Седер, но когда Эрик вновь переключил внимание на него, казалось, будто именно эти предложения придали ему новой энергии.

– У вас есть лицензия на два нарезных ствола и дробовик, – начал он, открывая принесенную с собой маленькую папку. – Дробовик… – Эрик посмотрел в лежавшие перед ним бумаги. – Benelli Supernova, двенадцатого калибра. Это соответствует действительности?

Седер кивнул.

– Пожалуйста, отвечайте словами, – быстро вставил Эрик. – Для записи, – пояснил он, кивая на магнитофон.

– Да, – излишне громко и отчетливо сказал Седер. – У меня есть Benelli Supernova, двенадцатого калибра.

– Сейчас звонили коллеги, которые проводят у вас дома обыск. – Эрик сделал маленькую паузу и опять наклонился вперед. На этот раз еще ближе к собеседнику. С жадным нетерпением. – Они не могут найти это оружие. Вы можете сказать, где оно?

– Его украли.

Ответ прозвучал быстро и естественно. Был ли это честный спонтанный ответ или заранее отрепетированный, Эрик определить не мог. Но у него есть четверо убитых, расстрелянных из дробовика, а Ян Седер не знает, где его дробовик.

Какое совпадение.

Он не собирался сразу отбрасывать эту линию.

– Когда его украли?

– Вроде несколько месяцев назад. Где-то перед Рождеством.

– Я не вижу никакого заявления по этому поводу, – сказал Эрик, показывая на лежащую на столе папку.

– Я не заявлял.

– Почему?

Губы Яна Седера растянулись в едва заметной улыбке, впервые с тех пор, как Фредрика и Эрик зашли в комнату. «После посещения парикмахерской ему следует сходить к зубному врачу», – подумал Эрик.

– А зачем? Вы ведь за последние десять лет не раскрыли ни единой квартирной кражи.

Эрик подумал, что процент раскрытия квартирных краж действительно постыдно низок, но большинство законопослушных граждан все равно подают заявления о кражах. Особенно оружия. А Седер нет. Значит, он еще и не отличается законопослушностью.

– Такое ружье стоит, наверное, около десяти тысяч крон. – Эрик немного отодвинулся обратно, и его голос приобрел такой тон, будто он просто ведет непринужденную беседу.

– Около того, – Седер слегка пожал плечами, словно желая подчеркнуть, что не знает, сколько сейчас стоит Benelli Supernova двенадцатого калибра.

– Довольно большие деньги. Неужели вам не хотелось получить их по страховке? Для получения страховки необходимо подать заявление в полицию.

– У меня нет никаких страховок.

– Вообще никаких? – не смогла сдержаться Фредрика. Седер повернулся к ней.

– Разве это предписано законом?

– Нет, это немного глупо, но не противозаконно.

Седер опять пожал плечами. Затем почесал нос и скрестил руки на груди. Его поза явно давала понять, что он считает эту тему исчерпанной. Эрик был склонен с ним согласиться. Дальше им не продвинуться. Пора снова приближаться к Карлстенам.

– Где вы были вчера? – спросил он опять таким тоном, будто они просто пьют вместе кофе.

Эрик Флудин ударил по бесполезному кофейному автомату. Он сильно нервничал. Допрос пришлось прервать, когда Седер потребовал адвоката. Сам он, естественно, никого предложить не мог, поэтому теперь они ждали, пока до Турсбю доберется общественный защитник. Уехавшая в родительский дом Седера Фредрика только что позвонила и сказала, что пока ни одна из находок не позволяет привязать Седера к преступлению в нескольких километрах от дома. Зато один из криминалистов обнаружил в сарае на окраине его владений шкуру волка. Недавно убитого, поскольку шкура была обработана и натянута на просушке. Фредрика сухо констатировала, что они, наверное, смогут привлечь Седера к судебной ответственности за еще одно нарушение правил охоты, если им не удастся найти что-нибудь другое, после чего она положила трубку. Да еще и кофе нет.

Они не сдвинулись с места. У них есть угроза со стороны Седера и только. Если им не удастся к чему-нибудь его привязать, то придется, в принципе, начинать все по новой. Для Эрика это было первое крупное расследование после назначения. Потерпеть неудачу нельзя, а время идет. Убийца имеет уже около полутора суток преимущества, самые важные двадцать четыре часа миновали с лихвой.

Вероятно, им потребуется помощь.

Ему требуется помощь.

Он мало к кому мог обратиться. Ханса Уландера, начальника полиции Карлстада, он отбросил сразу. Уландер открыто поддерживал конкурента Эрика, Пера Карлссона, когда оба претендовали на должность комиссара уголовной полиции с расширенными полномочиями.

Когда вопрос с назначением решился, первыми словами Уландера, обращенными к Эрику, были: «Посмотрим, что из этого получится». Просить его о помощи всего два месяца спустя нельзя. Кроме того, Уландер в телефонном разговоре уже намекнул на то, что с удовольствием возьмет расследование себе, поскольку сложность требует, как он выразился, «старшинства». Ответственность за расследование осталась за Эриком только благодаря тому, что Анна Бредхольм, начальница полицейского управления лена, ему доверяла – во всяком случае, на тот момент. Но Анна была близкой подругой Пийи, и звонить ей с просьбой о помощи он не хотел. Получилось бы, что он делает карьеру, используя контакты жены. Подобные недоброжелательные слухи уже ходили, и ему никоим образом не хотелось их раздувать. Нет, ему требовался кто-то, никак не замешанный в политических играх Вермланда.

«Не справляться со всем самому вовсе не стыдно», – частенько говорила ему мать. Это, естественно, правда, но какое он создаст о себе впечатление, если при первом же крупном расследовании уже на вторые сутки пригласит кого-нибудь извне? Чтобы догадаться, что подумает Уландер, не требуется быть гением, но вот остальные… Он подорвет собственный авторитет, усложнит себе жизнь. Будет выглядеть слабым.

«Все едино», – подумал он. Если убийства Карлстенов останутся нераскрытыми, он будет выглядеть некомпетентным. Это еще хуже.

Он внутренним зрением увидел маленького мальчика, застреленного в гардеробе.

Пора вызывать на помощь самых лучших.

Ему никогда не бывало трудно смотреть на нее.

Напротив, он обычно любил скользить взглядом по ее губам, носу и щекам, чтобы в итоге остановиться на глазах. Иногда он потихоньку наблюдал за ней в офисе. В том, чтобы стоять и смотреть на нее, когда она этого не осознает, таилось нечто особенное. Чаще всего она, разумеется, чувствовала, что за ней наблюдают, и тогда он поспешно отводил взгляд и пытался изобразить непринужденный вид, но когда он потом смотрел в ее сторону, то замечал, что она улыбается.

Правда, в последнее время перед несчастьем он, к сожалению, ловил в основном ее озадаченный взгляд.

Вот такое развитие претерпели их отношения. В неправильную сторону. Как это получилось, он не знал.

Она собиралась разводиться с Микке, и Торкель надеялся сменить статус любовника на роль спутника жизни. Но этого не случилось. Отнюдь. Они виделись все реже. Она его избегала. Он скучал по ней.

Ему было трудно смириться с тем, что она видела в нем только любовника. Однако теперь он оказался перед еще более трудным испытанием, чем разочарование: ему предпочли другого.

Он больше не мог смотреть на ее лицо.

Вот как сейчас, когда она лежит на диване в гостиной, покрытая шерстяным одеялом в красную крапинку. Как он ни пытается, он видит только белую повязку, закрывающую ее правый глаз и затмевающую любимое лицо. Он знает, что надо встретиться с ней взглядом, но почему-то не может себя заставить. Выпущенная из пистолета пуля разорвала на части ее правое глазное яблоко и зрительный нерв, но, к счастью, прошла настолько косо, что вышла через висок, по словам врачей, не нанеся слишком большой травмы. Однако правый глаз оказался утерян навсегда.

Он встал, чтобы ненадолго отвлечься от повязки. Направился в сторону кухни.

– Хочешь еще кофе?

– Налей себе, – ответила Урсула. – У меня еще есть.

Торкель посмотрел на чашку в руке и почувствовал себя глупо – он почти не прикоснулся к своему кофе. Очевидно ли, что он сбегает? Но повернуть обратно уже нельзя, поэтому он все-таки пошел на кухню.

– Я немного долью, – сказал он, в основном себе.

Голос Урсулы последовал за ним.

– Как себя чувствует Ванья?

Торкель остановился возле стоящей рядом с плитой кофеварки.

На самом деле он не имел представления. В последнее время он не думал ни о ком, кроме Урсулы. Почти не бывал в офисе и, собственно, надеялся, что его команда еще долго не потребуется для каких-либо заданий. Ему хотелось сосредоточиться на Урсуле.

– Думаю, хорошо, – в конце концов ответил он.

– Ты уверен? – в голосе Урсулы чувствовалось сомнение. – Она позавчера заходила. Тогда она казалась довольно подавленной.

Слушая ее слова, Торкель якобы добавлял в чашку несколько капель свежего кофе.

– Мы с ней довольно мало виделись, – признался он. – Я слышал, что у нее какие-то проблемы дома. Но, честно говоря, не знаю.

Ему хотелось сказать: «Я думал в основном о тебе». Он повернул обратно в гостиную и снова сел.

– Да, ты много времени проводил со мной, – сказала Урсула и впервые за долгое время улыбнулась ему. – Я тебе за это очень благодарна, – продолжила она.

Она медленно потянулась и взяла его за руку. Ее рука была теплее обычного. Но такой же мягкой. Он почувствовал, как ему не хватало этого – прикосновения.

Как, оказывается, до смешного мало требовалось. Он постарался сосредоточиться на уцелевшем глазу. Серо-голубая радужная оболочка. Глаз выглядит усталым. Но все равно это она. Там, внутри. На секунду ему удалось забыть о проклятой повязке.

– Ты каждый день навещал меня в больнице и постоянно приходишь сюда. Я очень ценю это, но в то же время… – Урсула засомневалась. – …У меня немного странное чувство.

– Тебе это неприятно?

– Сказать честно?

Она осторожно выпустила его руку и отвернулась от него. Другого ответа Торкелю не требовалось. Но она продолжила, хотя уже все сказала.

– У меня двоякое чувство. Трудность в том, что ты хочешь больше, чем я. Ты заботишься обо мне, а я тебя только разочаровываю.

– Ты меня не разочаровываешь.

– Уже разочаровала. Разве не так?

Торкель кивнул. Она права. Притворяться не имеет смысла. У него так много вопросов. Но один заслоняет все остальные.

Что она делала дома у Себастиана?

То была не просто случайность. В этом он не сомневался.

Он тщательно изучил все протоколы допросов Эллинор Бергквист и Себастиана из полицейского расследования. Они представляли собой 149 плотно исписанных страниц. Из допроса в допрос Эллинор утверждала, что долгое время состояла с Себастианом в интимных любовных отношениях. Они полюбили друг друга с первого взгляда, и он попросил ее переехать к нему. Дальше Эллинор страница за страницей описывала их с Себастианом быт, который больше всего напоминал типичный семейный уклад пятидесятых. Она готовила еду и украшала квартиру, каждую пятницу покупала цветы, а он зарабатывал деньги, приходил домой к накрытому столу и желанному сексу. Так продолжалось месяцами вплоть до того, как он однажды вышвырнул ее и сменил замки, следствием чего и стало то, что она приставила пистолет к глазку на его входной двери. Ее целью было показать Себастиану, что с ней нельзя обращаться как угодно. Она хотела ранить или убить его. Раз за разом она повторяла, что не знала о том, что в квартире находился кто-то еще.

Тот Себастиан Бергман, который представал из этих 149 страниц, Торкеля удивил. Он совершенно не узнавал человека, которого когда-то называл другом и полагал, что все-таки хорошо его знает. Поначалу, прочитав только допросы Эллинор, Торкель не сомневался, что она лжет. Со всей очевидностью следовало, что у нее не все дома. Результат большой судебно-медицинской экспертизы еще не был готов, но Торкель нисколько не сомневался в том, что, когда примерно через месяц начнется судебный процесс, Эллинор приговорят к принудительному психиатрическому лечению.

Однако допросы Себастиана, по большому счету, подтвердили все сказанное ею, хотя он по-другому объяснял, как она оказалась у него дома. Она переехала к нему, чтобы быть в безопасности от Эдварда Хинде, и потом вроде как осталась. Но в остальном он полностью подтвердил ее рассказ. Себастиан, который в принципе никогда не встречался с женщиной больше одного раза, долгое время имел постоянную сожительницу.

Себастиан чувствовал себя очень плохо и выражал во время допросов большое беспокойство, но, тем не менее, ни разу не посетил Урсулу в больнице. Во всяком случае, насколько знал Торкель. Возможно, испытывал слишком большой стыд и был не в силах. Торкель не имел представления. Чтение протоколов допросов только подтвердило то, что он знал и так: он совершенно не понимает Себастиана Бергмана.

Он почувствовал необходимость задать вопрос.

– Себастиан тебя навещал?

– Один раз.

Торкель видел по Урсуле, что ей хочется сменить тему, но все-таки продолжил. Не мог не разобраться.

– Как такое возможно? Я его не понимаю.

– А я понимаю, – ответила она с некоторой печалью в голосе. – Он мастер избегать всего, что причиняет боль.

– Не слишком хорошее качество.

– Я думаю, это скорее некий защитный механизм, и обычно утешаю себя тем, что от этого, наверное, больше всего страдает он сам.

Она опять взяла его руку. Торкель почувствовал, что у него горят щеки. Она его, по крайней мере, понимает. Он долго жил мечтой об Урсуле. Можно пожить так еще немного.

Быть понятым – лучше, чем ничего.

Но она была дома у Себастиана. Не у него.

Он попытался отбросить эту мысль и сосредоточиться на тепле, исходящем от ее руки. Хотя прикосновение должно бы приносить успокоение, но нет. Даже отсутствуя, Себастиан стоял между ними.

Его мысли прервал звонок телефона.

Минивэн ехал по шоссе Е20 в западном направлении.

За рулем, как всегда, сидел Билли. Он, как всегда, ехал слишком быстро. Раньше Торкель обычно просил его сбавить скорость. На этот раз нет. Он смотрел в окно, наблюдая за окружавшими дорогу с обеих сторон рядами сосен. Стоит покинуть крупные населенные пункты, как кажется, что Швеция состоит исключительно из этого: лес, лес и снова лес. На последнем сиденье сидели Себастиан и Ванья. Рядом. Торкель находил это удивительным. В последний раз, когда он видел их вместе, Ванья подчеркнуто сторонилась Себастиана. Что-то, вероятно, произошло.

Перед ними, на сиденье, где обычно ездила Урсула, стоял их багаж.

Вдруг Торкель услышал, как Себастиан усмехнулся. Похоже, Ванья рассказала что-то забавное. На месте Урсулы стоит багаж, а Себастиан смеется так, будто ничего не случилось. Снова обратив взгляд к бесконечному лесу, Торкель ощутил еще большее раздражение.

Через несколько часов они свернули на дорогу 62, которой предстояло довести их до городка Турсбю, в северной части Вермланда. Билли там еще никогда не был и подозревал, что никому из остальных там тоже бывать не доводилось. На домашней страничке муниципалитета гордо сообщалось, что именно в Турсбю Свен-Йоран «Свеннис» Эрикссон и Маркус Берг[2] впервые выполняли дриблинг и что здесь имеется единственный в Швеции специальный туннель для лыжных гонок. Свенниса Билли знал в основном по разным историям с женщинами, которые читал в вечерней прессе, кто такой Магнус Берг представления не имел, а на равнинных лыжах не бегал с тринадцати лет.

«Я просто пошутила. Я пошутила, дорогой».

Билли очень хорошо помнил эти слова. Они тогда раскрыли дело с массовым захоронением в горах Йемтланда. Он застрелил Чарльза Седерквиста. Однажды утром он вручил Мю ключ от квартиры. Когда она обняла его, она прошептала, что следующий шаг – женитьба. В мае. Она увидела его изумленную и, видимо, испуганную физиономию. Поэтому она снова обняла его.

«Я просто пошутила. Я пошутила, дорогой».

Именно так она и сказала.

Дословно.

Но когда двумя месяцами позже она пришла со списком приглашенных из 150 человек и спросила, не хочет ли он помочь ей немного укоротить список, он понял, что свадьба в мае уже больше не шутка, а в высшей степени реальность.

Мю.

Он любит ее. В этом он не сомневался.

Но все произошло так быстро.

К празднику середины лета они будут год как знакомы. И уже больше месяца женаты.

Его попытки замедлить движение к алтарю были бесплодными и представлялись жалкими по сравнению с ее страстной убежденностью в том, что для них это правильный шаг. Не дать согласия на общее будущее казалось мелочным, будто он не любит ее.

Он любил ее очень сильно.

Любил все, от ее неиссякаемой энергии до ее особенного взгляда, когда они лежат рядом в постели. Ему нравилось, что она доводит до конца все, за что берется. Ему нравилось, что она заставила его расти. Вместе с ней он чувствовал себя единственным мужчиной на свете, а для человека, который всегда воспринимал себя лишь сторонним наблюдателем, это потрясающее ощущение.

Поэтому он сдался, устыдился своей осторожности.

По правде говоря, он не мыслил себя человеком, который когда-либо женится. Вероятно, на него наложил отпечаток развод родителей. Ему было тогда девять лет, и он много раз чувствовал себя взрослее родителей, когда те настраивали его против друг друга. Впрочем, основная проблема заключалась в том, что все произошло очень быстро. Это было не в его правилах. Он привык вдумчиво структурировать и анализировать, а Мю непрерывно предлагала ему посмотреть новые залы, примерить новую одежду, высказать мнение по поводу новых идей приглашения. Под конец он сдался, понял, что их главный совместный момент станет исключительно ее моментом. Что он опять стоит немного в стороне и анализирует вместо того, чтобы принимать полноценное участие. Так оно и было. Он уговаривал себя, что все нормально. Правда, все-таки надеялся, что раскрыть убийства в Турсбю окажется просто и он сможет уехать обратно, чтобы продолжить планировать вместе с ней. Однако этого ничто не предвещало. Уничтожена целая семья. Доказательства против единственного подозреваемого, насколько он понял, слабые. Обычно по пути на задание он был сосредоточен и рвался в бой, но сейчас был рассеян. Словно в настоящий момент, где бы он ни находился, он был не в том месте.

Билли попытался отбросить эти мысли и сосредоточиться на однообразной дороге. Машин мало, спидометр проскочил за 140 км/час. Билли, по собственному почину, слегка сбавил скорость. Обычно Торкель обращал его внимание на превышение скорости, но он почти всю поездку сидел молча и в основном смотрел в окно. Торкель за последнее время, казалось, несколько постарел. Возможно, ничего удивительного, то, что произошло с Урсулой, Билли тоже потрясло. Она, наряду с Торкелем, была в команде ведущей фигурой, и не хватать ее будет не только Торкелю, а всей группе, и особенно ему самому. Ему придется держать под контролем все технические вопросы, и он не знал, достаточно ли он готов в одиночку отвечать за столь важную функцию. Команда тоже в каком-то смысле лишилась глаза.

Парочка на заднем сиденье, однако, вовсе не казалась особенно удрученной. «Странно», – подумал Билли, бросив на них взгляд в зеркало заднего вида. Когда он в последний раз видел Ванью, она была страшно зла на Себастиана и убеждена в том, что он пытается испортить ей жизнь.

Сейчас же они выглядели как двое детей, направляющихся в лагерь.

В последнее время Билли все больше убеждался, что постоянные попытки Себастиана подружиться с Ваньей связаны с тайным интересом. Все началось с того, что Себастиан попросил Билли поискать адрес некой Анны Эрикссон, когда они впервые встретились в Вестеросе. Анна Эрикссон в декабре 1979 года написала письмо матери Себастиана, и тому требовалось ее разыскать. Тогда Билли не придал этому особого значения, но позже сообразил, что мать Ваньи зовут Анна Эрикссон. В следующий раз ее имя всплыло в списке потенциальных жертв убийцы, которых объединяло только то, что они все когда-то занимались сексом с Себастианом. Следовательно, тот имел связь с матерью Ваньи, а Ванья родилась в июле 1980 года, примерно через семь месяцев после написания того письма.

Но окончательно Билли убедился в том, что Себастиан приходится ей отцом, когда им с Ваньей сообщили, что Вальдемар таковым не является.

Явный перебор случайностей.

Чем дольше Билли думал, тем больше находил подтверждений. Себастиан использовал любой шанс для сближения с Ваньей. Но всегда без сексуальных помыслов. Билли доводилось видеть, как Себастиан обхаживает других женщин. Тот действовал открыто. Не скрывая своих намерений. Он флиртовал даже с Урсулой. А с Ваньей никогда. Никогда. Тем не менее, он все время стремился находиться возле нее.

Внезапно Билли почувствовал, что ему необходимо узнать, правда ли это. На сто процентов. Он не может просто спокойно продолжать жить с этой мыслью и ничего не предпринимать.

Он заметил, что скорость опять превышает 140. На этот раз он не стал ее сбавлять. Уж лучше доехать до Турсбю и взяться за дело.

Свернув с дороги, чтобы, согласно указаниям, припарковаться позади дома 22 на Бергебювэген, они увидели, что перед домом собралось человек десять. Камеры и микрофоны подсказали Торкелю, что это журналисты. Кроме того, он даже узнал одно из лиц. Аксель Вебер из газеты «Экспрессе». Их взгляды мельком встретились, когда минивэн сворачивал в открытые ворота. Торкель успел заметить, что Аксель отошел немного в сторону и сунул руку в карман. Десятью секундами позже у Торкеля зазвонил телефон. Он ответил простым «да».

– Вы в Турсбю? – напрямик спросил Вебер, даже не поздоровавшись.

– Возможно.

– Тогда что вы можете сказать об убийстве семьи?

– Ничего. – Торкель открыл дверцу и вышел из машины. Хотя по пути все они сидели удобно, размять ноги после поездки было приятно. Он увидел, что из задней двери появился мужчина лет пятидесяти и быстрым шагом направился к ним. – Я еще даже не встречался с ответственным следователем, так что вам придется немного подождать.

– Но вы смогли бы позвонить после встречи с ним?

– Нет, вероятно, не смогу. – Торкель закончил разговор и сунул телефон в карман, и тут к ним как раз подошел мужчина из дома.

– Здравствуйте, Эрик Флудин. Хорошо, что вы смогли приехать. – Он легким кивком приветствовал всех, но руку протянул Торкелю.

– Торкель Хеглунд, – сказал Торкель, пожимая руку.

Остальные члены команды тоже представились новому коллеге, и все вместе вошли в здание, которое Торкель при первом взгляде посчитал бывшим помещением для проведения техосмотра.

Собрав всех на кухне, Эрик начал с извинений за отсутствие кофе, затем выразил радость по поводу того, что Госкомиссия согласилась им помочь, после чего быстро рассказал о том, что им известно об этой семье и четырех убийствах. Билли, Ванья и Торкель внимательно вслушивались в отчет, иногда задавая уточняющие вопросы. Себастиан отключился. На этом этапе работы, когда местная полиция передавала им дело, он обычно пил кофе где-нибудь в стороне и слушал вполуха. Но поскольку в этой богом забытой дыре невозможно было даже раздобыть немного горячего напитка, слушать он тоже не стал и просто сидел, погрузившись в собственные мысли.

– Как вы хотите действовать? – голос Эрика Флудина вернул его обратно к действительности. Передача дела закончена, и с этого момента дальнейшая работа возлагается на Торкеля.

– Значит, у вас есть один подозреваемый, этот Седер? – вслух уточнила для себя Ванья.

– Ну, то есть… – Эрик сомневался. – Он угрожал семье, но сейчас складывается впечатление, что у него, возможно, есть алиби.

– Ванья и Себастиан, возьмите его на себя, – распорядился Торкель, вставая. – Мы с Билли поедем на место преступления.

– Я прослежу за тем, чтобы с вами поехала Фредрика, – сказал Эрик и покинул их.

Себастиан смотрел на Торкеля, который собирал разложенные перед ним по столу бумаги.

Торкель и Билли.

Он сам и Ванья.

Ему это подходило идеально, но не хотел ли Торкель подчеркнуть таким образом свое негативное к нему отношение?

За проведенное в машине время, по пути в Турсбю, они сказали друг другу довольно мало. Пожалуй, предложений десять. Себастиан попытался припомнить, разговаривали ли они раньше во время поездок больше, но пришел к выводу, что нет, не больше. В прошлый раз, насколько ему помнилось, было примерно так же. По пути из Эстерсунда до горной турбазы, название которой он забыл. Кроме того, с точки зрения их профессиональных качеств, Торкель сделал совершенно правильный выбор. На месте преступления Себастиан приносил мало пользы, почти никакой. Зато в ситуации допроса они с Ваньей составляли практически непобедимую команду.

Однако его все-таки не покидало ощущение, что когда-нибудь им придется поговорить о том, что на самом деле произошло в тот вечер.

Поговорить об Урсуле.

Но не сейчас.

Они сидели в комнате, которая вообще-то была слишком мала, чтобы именоваться офисом, но все-таки в ней стояли пять письменных столов. Четыре стола располагались возле окон напротив друг друга, по два, и еще один находился сразу налево от двери. Себастиан сидел возле одиночного стола, рассеянно глядя на прикрепленные скотчем детские рисунки и фотографии чьей-то жены и детей, и слушал уже проведенный допрос Яна Седера.

На пленке говорили об угрозах и украденных ружьях, а теперь явно углубились в страховки. Пока ничего интересного. Себастиан взял со стола ручку и пририсовал одному из моллюсков перед собой большой пенис. Улыбнулся про себя. Вроде глупая выходка, но все равно здорово.

«Где вы были вчера?» – послышался на пленке вопрос Эрика в будничном тоне, и Себастиан увидел, как Ванья навострила уши. Сам он отложил ручку и откинулся на спинку стула. Задумался, может ли кому-нибудь не понравиться, если он положит ноги на стол, решил наплевать на это, и незамедлительно поймал на себе неодобрительный взгляд Эрика, который благополучно проигнорировал.

«Вчера?»

«Да, вчера», – повторил Эрик.

«Я был в Филипстаде», – сразу ответил Седер.

«Когда вы туда отправились?»

«Во вторник вечером».

«А вернулись обратно?»

«Сегодня. В первой половине дня. Я пробыл дома около часа, когда вот она приехала и забрала меня».

– Вот она – это он указывает на Фредрику, – вставил Эрик.

Ванья кивнула. Сделала запись в лежавшем перед ней блокноте. Если Седер сказал правду, то в день совершения убийства его не было поблизости от Турсбю.

«Как вы добирались туда и обратно?» – спросил на пленке Эрик.

«На триста третьем до Хагфорса и потом на триста втором до Филипстада».

– Здесь он дает нам вот это, – сказал Эрик, когда запись опять смолкла. Он протянул пластиковый пакет с какой-то бумажкой. Ванья взяла пакет. Смятый билет транспортной компании Вермланда.

Туда и обратно.

Туда – позавчера. Обратно – сегодня.

«Что вы там делали?» – продолжился допрос из громкоговорителя.

«Был у приятелей».

«Все время?»

«Да, мы немного погуляли, так что… да, все время».

«Дайте мне, пожалуйста, имена и номера телефонов приятелей».

На пленке послышался треск, когда Фредрика протягивала ему блокнот и ручку.

«А в чем, собственно, дело?» – послышался потом вопрос Седера.

На некоторое время наступила тишина, будто полицейские в допросной взвешивали, как им поступить, насколько много следует рассказывать, но пришли к выводу, что рано или поздно придется сообщить Седеру, почему его арестовали.

«Семью Карлстен убили, – сказал Эрик. – Их застрелили из дробовика. Что вы можете об этом сказать?»

Эрик выключил магнитофон.

– Об этом он ничего сказать не мог. Во всяком случае, без присутствия адвоката. – Он вынул пленку и сунул обратно в футляр. Потом опять повернулся к Ванье.

– Фредрика звонила тем, кого он назвал, и те показания Седера подтвердили. У него есть алиби.

– Тогда почему он все еще сидит здесь? – поинтересовался Себастиан.

Эрик посмотрел на него – по-прежнему несколько неодобрительно, как это истолковал Себастиан. Он снял ноги со стола, встал и принялся расхаживать по свободному пятачку тесной комнаты.

– Насколько я понял, Седер считается алкоголиком с плохим самоконтролем, – продолжил он. – Ты ведь, кажется, так выразился?

Он остановился и посмотрел на Эрика вопросительно.

– Да.

– А теперь ты утверждаешь, что он спланировал все до малейших деталей, что он обзаводится фальшивым алиби и для подкрепления своей истории покупает автобусные билеты в Филипстад?

Эрик не ответил, поэтому Себастиан продолжил.

– Если он такой организованный, то он, наверное, не стал бы открыто угрожать семье накануне дня, когда собирался поехать к ним домой и расстрелять их.

– Я же говорю, что в настоящий момент складывается впечатление, что у него есть алиби, – строго сказал Эрик с плохо скрываемым раздражением. – Но мы по-прежнему можем обнаружить на его руках или одежде остатки пороха или крови. Если мы найдем пропавшее ружье, у нас для сравнения есть гильзы из дома. Мы еще не опрашивали соседей Карлстенов, кто-нибудь мог видеть Седера поблизости от их дома. Тогда мы снова будем на коне.

Себастиан покачал головой и не смог сдержать улыбки.

– Или же мы вернемся обратно во времени, встанем перед домом и увидим, кто их убивает. Это звучит более реалистично.

– Себастиан, хватит!

Ванья встала. Себастиан повернулся к ней. Ее взгляд потемнел. Себастиан слишком хорошо знал этот взгляд. Она на него злится. Ванья не спускала с него глаз еще несколько секунд, а затем обратилась к Эрику.

– Я прошу прощения, он… иногда ведет себя как идиот.

– Я с таким уже сталкивался, – ответил Эрик гораздо более мягким тоном, не отрывая взгляда от Себастиана. – С людьми, которые думают, что мы ни черта не умеем делать правильно, поскольку мы не из Стокгольма.

– Дело не в том, что ты живешь в захолустье, – любезно объяснил Себастиан. – Некомпетентность в крупном городе тоже не слишком популярна.

Ванья мысленно вздохнула. Вообще-то она не удивилась. Она знала, что Себастиан высокомерно плюет на то, что о нем думают, но работу местной полиции при первом удобном случае всегда критиковала Урсула. Себастиан обычно вел себя невыносимо по отношению к свидетелям и родственникам. Они как бы делили обязанности. А в отсутствие Урсулы Себастиан, похоже, собирался в одиночку настроить против них всех окружающих.

– Где сидит Седер? Мы хотели бы с ним поговорить, – снова обратилась она к Эрику.

Эрик, не сказав ни слова, прошел мимо Себастиана в коридор.

Когда они вошли в комнату, женщина лет сорока встала и протянула им руку.

– Флавия Альбректсон, адвокат Яна Седера.

Ванья поздоровалась и представилась, после чего выдвинула один из стульев с противоположной стороны стола и села.

– Флавия – необычное имя, – сказал Себастиан, удерживая ее руку, на взгляд Ваньи, излишне долго.

– Да.

– И красивое, – с улыбкой продолжил Себастиан, наконец выпустив руку. – Откуда оно происходит?

Ванья закатила глаза. Если бы адвокатом оказался сорокалетний мужчина по имени Флавий, Себастиану было бы совершенно наплевать на происхождение его имени.

– Не можем ли мы разобраться с этим потом? – как можно спокойнее поинтересовалась Ванья и улыбнулась Флавии, а затем подняла взгляд на Себастиана.

– Надеюсь, что сможем, – сказал Себастиан и тоже улыбнулся адвокату, которая на этот раз улыбнулась в ответ.

Себастиан выдвинул стул рядом с Ваньей и сел. Флавия тоже. Себастиан принялся ее рассматривать. Темные коротко подстриженные под пажа волосы обрамляют круглое открытое лицо. Вокруг глаз и на губах деликатный макияж. Поверх ворота тонкого серого шерстяного джемпера под костюмным жакетом жемчужное ожерелье. Маленькая грудь. На левой руке обручальное кольцо. Это чаще всего означало больше усилий. Большее начальное сопротивление, менее предсказуемый результат. Если уж он действительно собирается переспать с кем-нибудь в Турсбю, пожалуй, стоит начать с чего-нибудь попроще.

Посмотрев на Себастиана, Ванья поняла, что он не намерен вести допрос, и переключила внимание на слегка съежившегося мужчину рядом с корректно одетой женщиной. Он выглядел усталым.

– Расскажите нам о Карлстенах.

– Что, что я должен о них рассказать? – спросил Седер, пожимая плечами.

– Какого вы о них были мнения?

Седер фыркнул и покачал головой, что рассказало уже почти все, но он еще облек это в слова.

– Они были из любителей обниматься с волками и из таких членов партии зеленых с претензиями, чтоб и тут, и там было экологически чисто. Чертовы полицаи, из-за них в лесу нельзя было даже спокойно пописать.

– Поэтому вы угрожали Эмилю Карлстену возле бассейна.

– Я был пьян.

– Расскажите, что вы после этого делали, – продолжила Ванья, открывая блокнот. – Вплоть до того, как вас забрала из дома полиция.

– Он уже рассказывал, – вставила Флавия.

– Не нам.

Седер скрестил руки на груди.

Сделал глубокий вдох.

И начал.

Ванья и Себастиан сосредоточенно слушали. Ванья периодически вставляла вопросы или просила об уточнении. Минут пятнадцать спустя Седер умолк, с чуть ли не изнуренным видом. Он развел руками, показывая, что больше ничего сказать не может, и уткнулся подбородком в грудь. Ванья сверилась со своими записями. Все сказанное, похоже, совпадало с первоначальным допросом.

Она вздрогнула, когда Себастиан внезапно встал.

– Ружье.

– Что с ним? – поинтересовалась Флавия, следя за Себастианом взглядом.

– Это единственное, во что я не верю в твоем рассказе, – сказал Себастиан, опираясь о подоконник затемненного окна. – Что ружье украли, а ты об этом не заявил.

– Он же объяснил, почему так поступил, – возразила Флавия.

– Знаю, но я ему не верю. – Себастиан переключил внимание с Седера на его защитницу. Вероятно, он уничтожает шанс на секс, но тут уж ничего не поделаешь.

– Но это единственное, чему вы не верите? – уточнила Флавия и наклонилась вперед с видимым удовлетворением. – Означает ли это, что вы полагаете, что он невиновен?

– Да, – самоуверенно ответил Себастиан.

– Почему же он тогда здесь сидит?

– Потому что у меня нет полномочий, чтобы его отпустить.

Флавия расплылась в улыбке. Себастиан наблюдал за ней. Возможно, маленький шанс все-таки есть.

– То, что думает Себастиан, не обязательно совпадает с мнением Госкомиссии, – быстро вставила Ванья. – Он не полицейский.

Однако в одном пункте она была с ним согласна. В ее записях тоже стоял большой вопросительный знак вокруг сведений о ружье. Как раз там она уловила в интонации какую-то фальшь. Нюансы были ее сильной стороной. Билли иногда называл ее человеком-детектором лжи.

– У него есть алиби, – настаивала Флавия.

– Иногда человек создает себе алиби, если знает, что его в чем-то заподозрят. – Ванья закрыла блокнот и посмотрела адвокату в глаза. – Ружье по-прежнему может оказаться орудием убийства, даже если он не держал его в руках сам.

Себастиан скрестил руки на груди и с некоторым восхищением прислонился к окну.

– И возможно, только возможно, ваш клиент знал, что ружьем воспользуются, – закончила Ванья.

Работа по заказу. Или, пожалуй, скорее какая-то дружеская услуга. Себастиан мысленно кивнул. Это по силам даже алкоголику с плохим самоконтролем. Седер прожил в здешних местах всю жизнь. Унаследовал родительский дом. Он должен знать кое-каких охотников и землевладельцев, которые разделяют его мнение о Карлстенах. Кто-нибудь наверняка задолжал ему услугу. Расстрелять семью – адская услуга, но если Карлстены поссорились со многими, такое не исключено.

Алкоголь, тестостерон, стремление по-собачьи метить свою территорию.

Себастиану доводилось видеть людей, делавших странные вещи.

– Поэтому он останется здесь, – заключила Ванья, встала и направилась к двери. Себастиан остался стоять, глядя, как она уходит.

Она молодец. Действительно молодец.

Его дочь.

Когда они подъезжали к одиноко стоящему двухэтажному дому, примерно в двадцати минутах езды от города, их сопровождали последние лучи дневного света. Просторный светлый дом выглядел красиво и опрятно. Только слегка покачивающаяся на ветру бело-синяя оградительная лента показывала, что за красивым фасадом скрывается трагедия. Фредрика припарковалась рядом с белым «Ниссаном», который, как предположил Торкель, принадлежал самой семье. Она вышла из машины, сухо кивнула в сторону дома и осталась ждать. Билли припарковался рядом, быстро выскочил, поднял заднюю дверцу багажника и достал свою сумку. Торкель остался сидеть, присматриваясь к дому.

Перед ним предстала прямо идиллическая картина: дом, окруженный большим полем и несколькими живописными лиственными деревьями, которые только что начали покрываться почками. Чуть дальше вдоль шедшей параллельно полю дороги располагалось несколько темно-красных сараев и большая застекленная теплица. Насколько понял Торкель, Карлстены занимались, в небольшом объеме, экологическим сельским хозяйством, специализируясь на выращивании корнеплодов.

Он вышел из машины и подошел к каменной стене, образующей внушительный квадрат вокруг дома и расположенного перед ним газона. С внутренней стороны стены к ней были прислонены два небольших велосипеда для мальчиков, один синий, а второй зеленый. Ими явно активно пользовались. Чуть поодаль он увидел песочницу со стоящими на деревянной раме пластмассовыми игрушками. Похоже, мальчикам тут жилось хорошо. Большой участок, много места, чтобы свободно играть.

От дома им навстречу направлялся мужчина в защитном костюме. Скорее всего, местный криминалист, который, по словам Эрика, еще не должен был уехать.

– Госкомиссия? – спросил мужчина Фредрику, которая по-прежнему стояла возле ворот.

– Да, – ответила Фредрика. – Ты возьмешь их на себя? У меня есть другие дела.

– Само собой, – сказал мужчина и повернулся к шагнувшему вперед Билли. Они пожали друг другу руки.

– Билли Русен, а это Торкель Хеглунд. Руководитель расследования, – представил их Билли.

Мужчина любезно кивнул обоим.

– Фабиан Хельстрем. Добро пожаловать.

Появление Госкомиссии его, казалось, ничуть не задело. Хорошее начало. Когда они забирали дела, Торкелю доводилось встречать значительно более холодный прием.

Они втроем двинулись к дому.

– Тела мы увезли, но я многое заснял.

– Мы кое-что видели в отделении. Вы, похоже, отлично поработали, – честно сказал Торкель. Насколько он мог заметить, пока команда Эрика ничуть не опростоволосилась.

– Спасибо. Тут довольно большое поле деятельности. Преступник побывал и на первом, и на втором этажах, так что я еще далеко не закончил.

– Какова степень уверенности в том, что преступник был один?

– Довольно большая. Мы обнаружили повсюду следы от ботинок сорок четвертого размера.

– А это не мог быть отец семейства?

Фабиан покачал головой.

– У него был сорок шестой или сорок седьмой размер, и среди его обуви ботинок с подходящей подошвой мы не нашли.

Они подошли к входной двери и остановились, чтобы надеть бахилы и резиновые перчатки. Торкель сразу увидел на каменном полу перед ними большие пятна засохшей крови.

– Карин Карлстен, мать, лежала здесь, – подтвердил Фабиан, указывая в сторону прихожей. – Мы предполагаем, что ее застрелили первой и что она открыла преступнику дверь.

Торкель кивнул и отступил на шаг. Хотел получить общую картину. Дверь, за ней прихожая, кровь. Он понял, что ему не хватает Урсулы. Дело не в том, что Билли некомпетентен, напротив, он работал вместе с Урсулой и так многому научился, что у Торкеля не было более предпочтительной кандидатуры. Но Билли не Урсула. Никто не умел так, как она, увидеть взаимосвязь, маленькую деталь, способную продвинуть расследование вперед.

– Когда соседская девочка обнаружила мать, входная дверь стояла открытой? – спросил он через некоторое время.

– Да, и мы не нашли каких-либо повреждений на двери черного хода или окнах, поэтому мы исходим из того, что преступник вошел и вышел этим путем.

Фабиан повел остальных двоих в дом. Сразу за прихожей открывалась большая кухня. Перед накрытым для завтрака столом лежал перевернутый стул. Повсюду кровь. На столе, на полу, и даже расположенная в нескольких метрах стена забрызгана кровью. Было не особенно трудно угадать, где лежала жертва. Вытекшая кровь образовала на половике возле перевернутого стула контуры маленького тела.

– Георг Карлстен, восемь лет, – уточнил Фабиан более слабым, чем прежде, голосом. Он присел и указал на кровавые следы маленьких босых ног, которые вели из комнаты и с каждым шагом утрачивали четкость, а потом и вовсе исчезали неподалеку от большой лестницы.

– Его младший брат тоже находился здесь.

– Кто, черт возьми, способен на такое? – вырвалось у Билли, который, присев, рассматривал отпечатки маленьких ног. – У них было много врагов?

– Пока мы обнаружили только этого Седера. Но многие считали их слегка не от мира сего, с их экологией и борьбой за окружающую среду. Немного чудаковатыми, – ответил Фабиан.

Торкель глубоко вдохнул, у него внезапно возникло очень неприятное ощущение: что-то в мисочке с овсяными хлопьями на столе и в присутствующей повсюду крови делало случившееся таким будничным и одновременно отвратительным.

– Когда нам попадается нечто подобное, речь обычно идет о семейных конфликтах и распрях по поводу опеки, – заметил он.

– Здесь мы ничего такого не обнаружили, – сказал Фабиан. – Они были женаты двенадцать лет. Никаких контактов с социальными службами. У Карин есть сестра в Стокгольме, которую мы искали, но пока не нашли. Родители Эмиля уже умерли. Он был единственным ребенком.

Фабиан указал на слабый грязный след на полу возле половика.

– Это первый четкий отпечаток, который мы нашли, есть еще несколько на втором этаже, и они показывают рисунок полностью.

Билли присел и присмотрелся к следу.

– Какой размер обуви у Яна Седера?

– Мы можем это узнать, наши сейчас у него. Я послал им отпечаток.

Торкель решился. Ему не требовалось смотреть дальше.

– Поступим так. Я хочу, чтобы вы двое сосредоточились на доме. Внутри и снаружи. Расширьте территорию поиска. Преступник сюда каким-то образом добрался. Я хочу знать, как именно.

– Я обещал Эрику постараться еще заглянуть к Седеру, – попытался запротестовать Фабиан.

– Ты не успеешь. Седер сидит, где сидит. Самое главное место здесь. Введи Билли в курс всех своих находок и никого сюда не подпускай, чтобы тут не шастал кто попало.

Фабиан кивнул со слегка удрученным видом. Направляясь к входной двери, Торкель постарался приветливо улыбнуться.

– А второй этаж вы не хотите посмотреть? – с удивлением спросил Фабиан. – Отец и второй мальчик лежали наверху.

Торкель покачал головой.

– Покажи Билли. Я хочу узнать побольше о семье. – Он повернулся к коллеге. – Билли, можно тебя на пару слов?

– Безусловно.

Они вышли на крыльцо. Торкель понизил голос и придвинулся поближе, чтобы разговор оставался между ними.

– Мне он показался вполне толковым, но перепроверь все, что он нашел. Меня немного беспокоит то, что они сразу зациклились на Седере и могли упустить что-нибудь, ведущее в другом направлении.

Билли кивнул.

– Естественно.

Торкель благодарно положил руку на плечо Билли. Ванья всегда была из них двоих негласным фаворитом, но Билли за последний год здорово вырос. Он никогда не поднимает особого шума и не может похвастаться таким же чутьем, но всегда оказывается на месте, когда нужен.

– Я знаю, что в этот раз на твои плечи ложится очень многое. Но я собираюсь позвонить Урсуле и спросить, не сможет ли она немного нам помочь, – сказал он.

– Она же на больничном?

– Думаю, ей будет полезно понемногу начать включаться.

– Я могу подсоединить ее, чтобы она получала доступ ко всему материалу.

Торкель улыбнулся ему. Да, Билли всегда там, где он нужен.

Торкель узнал у Фабиана дорогу к семье Турссон и решил пойти пешком. По пути он позвонил Урсуле. Та даже, на удивление, обрадовалась вопросу, не согласится ли она участвовать в расследовании дистанционно, и сама попросила его проследить за тем, чтобы Билли поскорее подключил ее адрес.

Голос Урсулы, когда они обсуждали дело, приносил ему облегчение. Торкель слышал, что она оживает, будто ее внутренняя энергия получала какой-то выход, когда они говорили о конкретных вещах. Какими бы жестокими они ни были, ей это нравилось больше, чем говорить о чувствах.

Вполне в ее духе.

Лучше разбирается в мертвых, чем в живых.

Торкель пообещал позвонить ей позже вечером, чтобы они смогли обменяться впечатлениями о первом дне. Так они обычно и работали, и его обрадовало то, что Урсула оценила его предложение. Он остановился. Это дорога обратно? Возврат к уже знакомому, к тому, что у них уже когда-то было? Возможно, там-то он и совершил ошибку. Попытался превратить их отношения в обычные отношения между мужчиной и женщиной. Их близость строилась на том, что они вместе раскрывали преступления. Не на том, что они жили вместе и составляли пару, как все остальные.

Ему хотелось этого.

А ей вовсе нет.

Такова правда.

Дом Турссонов располагался к северу, позади рощи за домом Карлстенов, и, по словам Фабиана, туда вела узенькая тропинка. По ней в день трагедии пришла к дому соседская девочка Корнелия.

Рядом с заброшенной сушилкой Торкель быстро обнаружил утоптанную тропинку, уходящую тонкой змейкой в густой лес. Он прибавил шагу. Было приятно войти в свежий лес с его ароматами и очистить голову от зловонного запаха запертой смерти. Здесь, всего в десятке метров от прорезающейся во дворе зелени, весна продвинулась совсем не так далеко. Земля была по-прежнему влажной после зимы, и кое-где еще лежали разрозненные кучки снега, прежде всего с теневой стороны больших деревьев. Торкель поднялся на невысокий холм и остановился. Сквозь кустарник метрах в тридцати виднелся желтый дом. В просмотренном Торкелем материале о семье Турссон содержалось не особенно много. Мужчина и женщина лет сорока с дочерью. Муж работает в финансовом отделе муниципалитета, а жена – в здравоохранении. Их дочка часто играла с соседскими мальчиками. На Пасху они уезжали к родственникам и вернулись домой в среду вечером. На следующее утро Корнелия побежала к соседям и обнаружила трупы. Жаль, что Турссонов не было дома. Расстояние между домами невелико, Турссоны, вероятно, слышали бы выстрелы и смогли бы указать точное время убийства. Кроме того, это избавило бы их дочку от жуткого впечатления – от вида убитой Карин в прихожей. Правда, это с таким же успехом могло бы закончиться катастрофой, если бы они побежали к соседям посмотреть, что происходит, или, еще хуже, если бы их дочка уже играла там с мальчиками.

Торкель решил, что Турссонам все-таки повезло, что они предпочли отмечать Пасху не дома. Преступник действовал настолько хладнокровно, что мог бы без проблем убить еще кого-то. Еще многих.

Феликс Турссон открыл дверь и, увидев полицейское удостоверение, пригласил Торкеля в гостиную, где сидели остальные члены семьи. Мама с дочкой, которая обнимала ее так крепко, что, казалось, вообще не собиралась ее выпускать.

– Сколько же тебе лет? – приветливо спросил Торкель, когда мать назвала свое и дочкино имена: Ханна и Корнелия.

– Девять. Так ведь, солнышко, тебе девять? – Корнелия не подтвердила и не опровергла ее слова, только крепче прижалась к матери и уткнулась лицом ей в грудь.

Торкель уселся на один из диванов напротив и извинился за то, что помешал. Они понимающе кивнули, и Торкель почувствовал в их взглядах откровенную надежду: в их глазах он тот, кто поможет им понять произошедшее. Занавески были задернуты, и ни свечам, трепещущим на покрытом черным стеклом столике между двумя большими диванами, ни зажженным светильникам не удавалось освободить комнату от темноты и теней.

Неподвижность и нюансы темноты у Турссонов навели Торкеля на мысль о нескольких картинах, которые он видел в Рейксмузеуме Амстердама, когда был там с дочерьми. Они ездили туда в прошлом году, в осенние каникулы, в основном, в качестве компенсации за то, что Торкелю редко удавалось с ними общаться. Музей как раз открылся после длительной реставрации, и Вильме удалось увлечь с собой скептически настроенную старшую сестру и менее скептически настроенного отца. Торкеля приятно удивил Рембрандт, прежде всего передачей лиц в темноте. Люди, явно имеющие что-то на сердце, едва видимые в окружающей черноте, но, тем не менее, полностью раскрывающиеся в своей человечности. Как Турссоны перед ним. Тут Феликс нарушил добровольное молчание.

– Вам что-нибудь известно? – с беспокойством спросил он. – О том, кто мог это совершить?

Торкель постарался уйти от прямого ответа. Чтобы успокоить, но не солгать.

– В настоящий момент мы пытаемся выстроить картину случившегося и ждем результатов технических исследований, но кое-какие доказательства мы зафиксировали.

– Против Яна Седера? – незамедлительно откликнулся Феликс.

Торкель знал, что в мелких населенных пунктах слухи распространяются быстрее, чем в крупных, но ему было важно постараться как можно скорее положить конец всем пересудам и не говорить ничего такого, что могло бы способствовать их распространению.

– Я не могу комментировать какие-либо имена. Мы работаем над несколькими версиями.

– Мы его не знаем, – продолжил Феликс, который явно не собирался так легко отступаться. – Но он не из тех, с кем хочется общаться, если можно так выразиться. Насколько мы поняли, его арестовали.

Торкель решил оставить эту тему и обратился к Ханне.

– Как себя чувствует Корнелия?

Услышав свое имя, девочка еще плотнее прижалась к матери. Ханна стала свободной рукой успокаивающе поглаживать ее по длинным светлым волосам.

– Так себе. Нам дали специалиста по психиатрической помощи детям и подросткам в Карлстаде, но в настоящий момент мы пытаемся просто успокоиться, – осторожно ответила Ханна.

Торкель ободряюще кивнул ей.

– Это правильно. Такому нужно дать время.

– Я хотел бы немного поговорить с мамой или папой один на один, ты не против? – обратился он к Корнелии, хотя та по-прежнему сидела, повернувшись к нему затылком.

Корнелия не шелохнулась, но папа Феликс встал.

– Корнелия, пойдем, поднимемся к тебе в комнату.

Он осторожно принял дочку от Ханны. Та незамедлительно обхватила его так же крепко и судорожно, как только что обнимала мать.

– Ханна была дома, когда это произошло, и она лучше знала ту семью, – проговорил он через плечо девочки. – Если понадобится, я смогу спуститься.

– Хорошо, – кивнул Торкель.

Феликс и Корнелия удалились на второй этаж. Торкель выждал, пока они поднимутся по лестнице, а затем обратился к Ханне.

– Я понимаю, как вам тяжелы вопросы, но мне необходимо знать чуть больше, – начал он участливо. – Например, сказала ли Корнелия что-нибудь еще, после разговора с полицией?

Ханна решительно покачала головой.

– Что бы это могло быть?

– Что угодно. Не пришло ли ей что-нибудь в голову, не видела ли она раньше кого-нибудь у Карлстенов или не говорили ли ей чего-нибудь мальчики?

– Нет, она в основном молчит. – Торкель увидел, что в глазах у Ханны появились слезы. – Я ненавижу себя за то, что не пошла вместе с ней. Раньше я всегда ее провожала, но начиная с лета ей разрешили ходить одной. Ей хотелось чувствовать себя взрослой.

Торкель замолчал. Тут он ничем особенно помочь не мог. Мать должна это пережить самостоятельно. Он как раз собирался попробовать вновь перевести разговор на Корнелию, когда Ханна перебила его.

– Вы считаете, что нам безопасно оставаться здесь жить? – спросила она, глядя на него с откровенным беспокойством. С дочерью в объятиях ей было значительно легче сдерживать страх. Сейчас ей больше не требовалось изображать храбрость.

Ответить на такой вопрос было трудно. Даже невозможно. Опыт подсказывал Торкелю, что в доме неподалеку преднамеренно убили Карлстенов. Было маловероятно, что убийца вернется и нанесет удар по семье соседей. Однако поклясться в этом Торкель, естественно, не мог.

– Я искренне считаю, что вам не угрожает какая-либо опасность. Но наверняка я не знаю. Если вам кажется, что так будет лучше, уезжайте на несколько дней. Только в таком случае сообщите мне, куда поедете.

Торкель достал визитную карточку и положил перед ней на стол. Ханна взяла ее, явно испытав облегчение от ответа. Она последует его совету, он понимал, но пока отпустить их он не мог.

– Вы хорошо знали Карлстенов?

– Наверное, я знала их лучше всех соседей, во многом потому, что Корнелия обожала мальчиков. Они были хорошими людьми, только немного особенными.

– В каком смысле?

– Они правда были очень добрыми. Я в этом уверена. Но они кое с кем в округе ссорились. Выделялись. Они ведь стокгольмцы, и некоторым казалось, что они, ну, знаете, слишком ратуют за охрану окружающей среды и тому подобное. – Ханна, похоже, была рада сменить тему. Ее лицо вновь слегка обрело цвет. – Я имею в виду ту историю, когда они засняли Седера с волком. Если живешь здесь, так поступать нельзя, – продолжила она. – Даже если тебе кто-то не нравится. А они устраивали людям такое.

– Вы подразумеваете кого-то еще, кроме Седера?

Ханна задумалась.

– Не то чтобы я считала, что он… убил их. Но Эмиль заявлял в полицию на лодочную фирму у озера. На фирму Уве Хансона. Они были немного склочными, это правда. Особенно Эмиль. Но с нами никогда не ссорились. Никогда.

Торкель достал блокнот и записал:

ХАНСОН/ЛОДОЧНАЯ ФИРМА/ЭМИЛЬ?

– Так, хорошо. Что-нибудь еще?

– Насколько я могу припомнить, нет. Уже и так звучит странно. Будто с ними было что-то не так.

– Вовсе не странно. Вы рассказали то, что знаете. Ничего плохого в этом нет.

У Ханны опять сделался печальный вид.

– Это так сложно. В принципе они были правы. Разве нет? Я тоже люблю природу. Но иногда они проявляли некоторую наивность… Ведь надо еще и здраво оценивать ситуацию.

Торкель кивнул. Прежде чем продолжить, Ханна посмотрела прямо перед собой. Она, несомненно, ощущала вину за то, что вспоминает об убитой семье нечто негативное.

– Они были такими хорошими. Очень много работали. Знаете, когда они взяли этот хутор, он был довольно запущенным. Они выстроили дом и все остальное. А теперь… теперь их нет…

Торкель не знал, что отвечать.

Но одну вещь он понял: надо получше изучить Карлстенов.

Обратно к месту преступления Торкель пошел длинным путем.

Гравиевая дорога между домами была проложена относительно недавно, и блекло-серый гравий скрипел у него под ногами. Он позвонил Эве Блумстедт из поискового отдела и попросил ее пробить Эмиля и Карин Карлстенов. Эва быстро обнаружила у Эмиля два обвинительных приговора, от 1994 и 1995 годов. Оба касались незаконного вторжения и причинения ущерба и привели к штрафам в размере дневного заработка, а также возмещению ущерба. Эмиль, очевидно, являлся – или, по крайней мере, когда-то был – активистом «Фронта борьбы за свободу животных», довольно воинственной организации защитников прав животных, и участвовал в двух акциях против норковых ферм в Эстергетланде[3]. Им оба раза удалось выпустить из клеток сотни зверьков, обреченных на гибель. К моменту последнего приговора Эмилю был всего 21 год, а после 1995 года преступлений, повлекших привлечение к судебной ответственности, за ним не числилось. Грехи молодости. Торкель поблагодарил Эву за помощь и решил позвонить Бьерну Нурдстрему из СЭПО[4]. Они несколько лет назад встретились на рождественском празднике, и Бьерн тогда рассказывал, что получил новые должностные обязанности и стал отвечать за существующие в Швеции воинствующие группировки защитников прав животных. Торкель надеялся, что тот сможет дать ему немного информации об Эмиле «off the record»[5], по крайней мере подсказку, если ему потребуется официально запрашивать о нем дополнительные сведения.

Бьерн не ответил, поэтому Торкель оставил ему краткое голосовое сообщение.

Он подошел к перекрестку, где дорога в Турсбю встречалась с тремя небольшими гравиевыми дорогами, расходящимися по окрестностям. Дорога направо вела в Турсбю, налево – обратно к Карлстенам. Торкель увидел Билли и Фабиана, которые, склонившись, сидели перед ведущей в дом лестницей. Он решил не мешать им. Присутствие на месте Билли не оставляло сомнений в том, что потом он получит добросовестный обзор всех потенциальных находок. Вместо этого он решил посетить других соседей, Бенгтссонов. Они жили чуть дальше по тянущейся прямо дороге. Согласно имеющимся сведениям, они тогда находились дома, но ничего не видели и не слышали. Впрочем, допрос был чрезвычайно кратким и их отношения с Карлстенами никак не затрагивались.

Дорога туда шла через несколько больших полей, окруженных длинной прошлогодней желтой травой. Часть из них уже была распахана, а на огороженном пастбище бегало несколько лошадей, стряхивая с себя зиму. Торкель не видел ни намека на жилье, но предположил, что лошади принадлежат Бенгтссонам, и, следовательно, дом находится где-то недалеко от пастбища.

Бьерн Нурдстрем отзвонился, как раз когда Торкель завидел скопление строений – довольно большой кирпично-красный дом, окруженный двумя сараями. Они выглядели гораздо более запущенными, чем у Турссонов и Карлстенов. Бьерн извинился, объяснил, что отдыхает с семьей в другой части Швеции и поэтому не имеет доступа к своему компьютеру. Правда, он никогда не слышал ни о каком Эмиле Карлстене, так что тот, видимо, был не слишком активен и не занимал центральной позиции среди воинствующих движений защитников прав животных. Бьерн пообещал по возвращении проверить подробнее и позвонить. Или дело не терпит отлагательства? Торкель задумался. В последний раз задержан в 1995 году, никаких свидетельств активности Эрика в организациях защитников прав животных… Пожалуй, время терпит. Они еще немного поболтали. Бьерн читал новости о жестоких убийствах и пожелал Торкелю удачи в раскрытии преступления.

Закончил разговор Торкель уже находясь во дворе. Жилой дом казался пустым и темным, автомобиля перед домом не было. Во всяком случае, действующего. Сбоку от большого сарая стояли останки двух автомобилей, дверцы и передние брызговики наполовину сняты. По краям зданий росло множество крапивы, и чем дальше Торкель продвигался к жилому дому, тем отчетливее видел отсутствие ухода. Белая краска вокруг окон отслоилась, и в нескольких местах деревянного фасада виднелись явные признаки повреждения от влаги.

Торкель испробовал звонок, но тот, похоже, не работал, во всяком случае, прислонившись к двери, он не услышал ни звука. Несколько раз безрезультатно постучав, он сдался. Их нет дома. Торкель написал, в чем состоит его дело, на обратной стороне визитной карточки и, проходя мимо почтового ящика, опустил ее туда.

Уже стало по-настоящему темно. И прохладно. «Надо было взять машину, – подумал он. – Типичная для ранней весны ошибка. Всегда забываешь, насколько холодно становится с исчезновением солнца». Он застегнул молнию на куртке и двинулся в обратный путь. Ему хотелось надеяться, что Билли уже закончил поиски вокруг дома и они смогут поехать обратно.

Себастиан открыл окно и выглянул в принадлежащий гостинице «Орел» темный сад. Госкомиссия оккупировала четыре из семи номеров в желтом здании начала XX века, которое, по словам разговорчивой дамы на рецепции, строилось как внушительных размеров частный особняк и именовалось в народе «Домом пальмы», поскольку при входе стояла пальма высотой в два этажа. Потом здесь проживало несколько семей, квартировали офицеры, а в конце сороковых годов дом перестроили в гостиницу, и тра-та-та. Себастиану не хватило сил даже притвориться заинтересованным.

Вдыхая струящийся в окно чистый ночной воздух, он уселся на кровать, взял пульт и включил телевизор.

Кто-то пел.

Кто пел и что, Себастиан не знал, но разбираться не стал.

Он лег. Его взгляд упал на противоположную стену. Стены комнаты покрывали обои в мелкий синий цветочек, причем узор был такой частый и расплывчатый, что возникало ощущение, будто в комнате взорвался какой-то инопланетянин с синей кровью. Белые занавески, белый ночной столик с прикроватной лампой из латуни, письменный стол у стены напротив двери. Белая дверь в туалет. Себастиан предположил, что при обустройстве интерьера руководствовались такими словами как «уютно» и «по-домашнему».

Он не находил себе места.

Знакомое ощущение.

Простое лекарство.

Но даже секс манил недостаточно сильно. Выходить, ресторан, угощать напитками, болтать, возможно, танцевать. Слишком затруднительно, и есть риск, что толку будет слишком мало. Будь это просто, тогда пожалуй, но когда Себастиан после допроса спросил Флавию, знает ли она приятные рестораны, и если да, то не хочет ли она составить ему компанию в одном из них – если не на ужин, то хотя бы на бокал вина после работы, – та четко дала понять, что ее дома ждет муж.

Поэтому он посидел на коротком совещании, когда вернулись Торкель и Билли, узнал больше о месте преступления и убитой семье, но ничего такого, что сразу дало бы им толчок для работы. Они решили начать с утра пораньше со встречи с прокурором и отправились в гостиницу.

В машине Себастиан присматривался к Торкелю. Тот казался подавленным. Возможно, на него подействовало место преступления, но скорее дело было в Урсуле. В процессе работы ее отсутствие стало более заметным. Кроме того, во время короткого совещания Торкель сказал, что решил привлечь ее к расследованию, обеспечив ей доступ ко всем снимкам и сведениям.

Он ни с кем особенно не говорил на нерабочие темы, а Себастиану вообще не сказал ни слова не по делу.

Не пора ли разобраться с этой ситуацией? Одно дело не разговаривать об этом, когда они в принципе не видятся, а здесь им предстоит находиться в компании друг друга круглосуточно. Выиграет ли он что-нибудь, если поднимет эту тему?

Все едино.

Продолжать пялиться в стенку он не может.

Раз уж с сексом не получилось, пусть будет Торкель.

Буквально через секунду после того, как Себастиан постучался, Торкель открыл дверь, будто стоял у двери и ждал. Не говоря ни слова, он развернулся и пошел в комнату. Себастиан вошел, закрыл за собой дверь и застыл как вкопанный, не в силах толком переварить увиденное. Стены, казалось, атаковали его.

Цветы и снова цветы.

Абсолютно повсюду.

Не маленькие и неброские, как у него в номере, нет, большие, яркие букеты, наводящие на мысль о провинции Даларна с ее знаменитыми цветочными орнаментами, вплотную друг к другу, словно какой-то подражатель Карла Ларссона под кайфом дал волю кисти.

– Как у тебя тут красиво, все в цветочках, – кивая на обои, заметил Себастиан и предположил, что, оформляя эту комнату, дизайнеры руководствовались формулами «интимно» и «по-летнему».

– Что тебе нужно? – поинтересовался Торкель, продолжая распаковывать лежавший открытым на одной из кроватей чемодан.

– А ты как думаешь?

Торкель прошел мимо него с двумя рубашками и повесил их в шкаф, стоящий сразу за дверью.

– Мне подумалось, не хочешь ли ты поговорить об Урсуле, – сказал ему в спину Себастиан.

– С тобой?

Торкель закрыл шкаф и повернулся к Себастиану.

– В нее выстрелили у меня дома.

– И что же она там делала? – почти выпалил Торкель. Прозвучало более ревниво, чем он намеревался, но ему слишком хотелось знать.

Его это грызло.

Съедало изнутри.

Он любил Урсулу. Она развелась. Внезапно появился шанс для чего-то долговечного. Ему трудно было жить одному. Всегда. Он мечтал о второй половинке.

Мечтал об Урсуле.

И вот ее ранили. Чуть не отняли у него. Дома у Себастиана Бергмана – именно у него.

– Мы просто ужинали, – ответил Себастиан и посмотрел на Торкеля испытующе. Что ему сказала Урсула? Едва ли рассказала правду. Рассказывать, собственно, было особенно нечего. Они не спали друг с другом. Правда, собирались. В тот вечер. Если бы не появилась долбанутая Эллинор со своим пистолетом. Но этого она, наверное, не рассказала. Урсула умеет хранить тайны. Не хуже самого Себастиана. Возможно, даже лучше.

– Она регулярно с тобой ужинала? – поинтересовался Торкель, попытавшись сохранить нейтральный тон. Однако ревность опять дала себя знать. Он ничего не мог с этим поделать. Сколько раз он пытался пригласить Урсулу на ужин, но получал отказ.

– Нет, изредка ужинала, но регулярно… нет.

Себастиан умолк. Он начал жалеть, что не пошел в ресторан, но было слишком поздно. Торкель стоял и молча вглядывался в него, явно ожидая продолжения.

– Думаю, дело было в разводе с Микке и вот этом всем, – начал он. – Ей, вероятно, требовалось с кем-то поговорить.

– И она выбрала тебя, а не меня?

– Видимо, так было проще. Я хочу сказать, она умная. Она наверняка знала о твоих чувствах к ней, а… со мной ничего такого быть не могло. Это было… безопасно.

Себастиан пожал плечами, словно желая подчеркнуть невинность ситуации. Урсула, возможно, из них двоих лучше умеет хранить тайны, но никто, черт возьми, не лжет так убедительно, как он, подумал он и посмотрел на Торкеля наичестнейшим и самым искренним взглядом. Торкель не смог сдержать насмешливой улыбки.

– Ужин у тебя дома. Безопасно? – Он пошел обратно к кровати и достал последние вещи. – Неужели ты когда-нибудь ужинал с женщиной без того, чтобы потом не переспать с ней? Или до ужина? Или во время?

Разумеется, правда. Ужин бывал прелюдией. Иногда стимулирующим и полезным, иногда неизбежным злом. Себастиан посмотрел на опять вернувшегося от шкафа Торкеля.

Когда-то они были друзьями.

Себастиан не чувствовал необходимости полностью возвращаться к этому, но все-таки он предпочитал, чтобы Торкель не испытывал к нему откровенной враждебности. Когда Себастиан только вернулся в Госкомиссию, после нескольких лет отсутствия, Торкель искал открытости и доверия. Себастиан решил наконец их ему предоставить.

– У нас с Урсулой когда-то были отношения. – Он увидел, как Торкель остолбенел. – Такие же, как были у вас. Очень давно. В девяностых годах.

Торкель продолжал молча возиться с одеждой. Совершил ли он ошибку, затронув эту тему? Опять-таки: думать об этом сейчас поздно.

– Тогда она тоже была замужем за Микке, но… – Себастиан слегка откашлялся. – Все кончилось, когда она узнала, что я спал с ее сестрой.

Торкель повернулся к нему с таким выражением лица, будто не был уверен, что правильно понял Себастиана.

– Ты спал с ее сестрой?

Себастиан кивнул.

– Да, с Барбру.

– Они из-за этого вообще не общаются?

Себастиан снова кивнул.

– Ты же знаешь Урсулу, – сказал он и шагнул в сторону Торкеля. – Неужели ты думаешь, что после этого я мог интересовать ее с такой стороны?

Торкель не ответил.

– Ты помнишь, как она отреагировала, когда я появился в Вестеросе? – продолжил Себастиан. Уже увереннее. Он явно на правильном пути. – Одно то, что она захотела со мной поужинать, превосходило мои самые смелые надежды.

Торкель смотрел на него, пытаясь отыскать признаки лжи. Себастиан знал, что, по мнению Торкеля, он много раз его предавал, но это будет, без сомнения, воспринято как самое ужасное предательство. Этого их хрупкая дружба уже не выдержит.

– Если ты солгал, я тебя никогда не прощу, – сказал Торкель, будто подтверждая мысли Себастиана. Себастиан понимающе кивнул и решил сделать еще один шаг. Он тяжело положил руку Торкелю на плечо.

– Я сожалею, – произнес он и сам немного удивился тому, как откровенно это прозвучало. – Обо всем. О том, как все вышло.

Торкель быстро посмотрел на руку Себастиана и снова поднял взгляд.

– Ты сказал это Урсуле?

– Я только один раз виделся с ней после… ну, ты знаешь.

– Да, знаю. Она говорила.

Когда Себастиан ушел к себе в номер, Торкель опустился на кровать. Разговор был неожиданным. Неожиданным, но полезным. Госкомиссия не проводила активных расследований с тех пор, как в горах обнаружили похороненную семью. Это дало время для размышлений. Многочисленных размышлений. И эмоций.

Злость.

Тоска.

Ревность.

После краткого визита Себастиана Торкель осознал, что все, через что ему пришлось пройти, было все-таки лучше того, что явно носил в душе Себастиан.

Чувства вины.

Билли сидел за компьютером, обмотав вокруг бедер полотенце, и обливался потом. Получился прямо марафонский забег.

Когда зазвонил телефон, он стоял в душе. Выйдя, он обнаружил пропущенный звонок и сообщение от Мю. Он позвонил ей, не выслушав автоответчик. Оказалось, что она выложила разные предложения по флористическому оформлению в Dropbox и хотела знать мнение Билли.

Пока подключался гостиничный wi-fi, он кратко рассказал ей о деле, и она спросила про Ванью и Себастиана. Хотя Мю все еще не встречалась с Ваньей, ее очень интересовала приятельница и коллега будущего мужа, которой, по ее убеждению, полезно было бы получить карту на оплату терапии с суммой, равной ВВП небольшой страны. Билли сообщил ей последние новости, по-прежнему утаив свои подозрения относительно родства Ваньи и Себастиана.

Потом он открыл Dropbox. Тринадцать видов цветочного оформления, и все они выглядели как… разные виды цветочного оформления. Неужели она действительно ожидает, что он выскажет об этом какое-то мнение? Иногда у него возникало ощущение, что она спрашивает его только для того, чтобы он чувствовал свою сопричастность, а на самом деле ее вовсе не смущает, если он предоставляет ей решать самой. Как сейчас. Тем не менее, состоялось рутинное обсуждение.

Она спросила: «Точно?»

Он ответил: «Совершенно точно».

Она сказала: «Тогда решу я».

Он ответил: «Давай».

Она сказала: «Ты самый лучший».

Он согласился.

Когда они попрощались, Билли сделал все необходимые приготовления для того, чтобы Урсула могла участвовать в расследовании. Он скачал все из материалов расследования, собрал это и создал страницу, которую зашифровал и защитил паролем. Потом послал пароль Урсуле вместе с коротким сообщением, где выразил надежду на то, что она себя чувствует лучше, и написал, как им ее не хватает. Конечно, он мог позвонить, но, с одной стороны, у них с Урсулой были не совсем такие отношения, а с другой, он откровенно не знал, что ей говорить.

Покончив с этим, он бросил взгляд на часы в правом нижнем углу экрана. Ложиться спать слишком рано. С утра пораньше ему предстояло обустроить отведенную им в отделении полиции комнату, а до тех пор нет никакой работы, не терпящей отлагательств.

Его мысли вернулись к Ванье. И Себастиану. Одно дело знать, а доказать это – совсем другое. Он также не знал, что будет делать с информацией, если сумеет ее подтвердить. В настоящий момент его раздражало ощущение, что он знает, но, тем не менее, не знает. Как зуд, до которого не дотянуться, чтобы почесать. Ему хотелось ясности ради самого себя.

Он погуглил тест на отцовство.

Примерно 24300 ответов.

Билли открыл первую рекламную статью.

На экране появилось: «ДНК. Отцовство. Гарантия 100 %. 1395 крон».

Билли принялся читать. Сперва заплатить, потом получить пакет с тестом. По две палочки с ватками на каждое тестируемое лицо, которыми следует водить туда-сюда по внутренней стороне щеки в течение примерно 30 секунд. На этом план рухнул. О добровольном протирании полости рта речи быть не может. Билли свернул эту страницу и открыл другую. Здесь заманивали гарантией в 99,9 %, благодаря самой известной в мире лаборатории ДНК, но метод был тем же: протирать внутреннюю сторону щеки. Билли уже собирался свернуть и эту страницу, когда его взгляд упал на строчку меню с рубрикой:

«Альтернативный анализ».

Он кликнул туда, и первая строка текста привела его почти в восторг. «Если нет возможности воспользоваться прилагаемыми в нашем пакете палочками, можно прислать альтернативную пробу ДНК, например, зубную щетку, палочку для ушей или использованный носовой платок».

Билли продолжил читать с возрастающим интересом.

Снаружи она мерзла.

После еды стало получше, но апрельская ночь теплой не была.

Когда стемнело, она стала держаться ближе к дороге и увидела свет от бензоколонки. Зашла туда, опустив голову, и дождалась, пока парень за кассой занялся клиентом. Тогда она взяла из холодильника два завернутых в бумагу бутерброда и питьевой йогурт. Если ты голоден, надо есть настоящую еду, не сладости. Она быстро распихала еду по карманам и выскочила на улицу. Когда она вновь скрывалась в темноте, никто не кричал ей и не пытался ее преследовать.

Внутри пустота и неподвижность, казалось, увеличивались.

Или это она сама стала меньше. Хотя она по-прежнему не знала, где находится и как сюда попала, она все равно ощущала уверенность и безопасность. Холод внутрь не проникал. Даже темноте не удавалось проникнуть сквозь оболочку, защищавшую место, которое не было местом.

Было по-прежнему тихо.

Она молчала. Теперь это почему-то казалось еще важнее. Место, возможно, справится со словами извне, но с ее словами – нет. И тогда все рухнет. Тогда ей не спастись. Поэтому она никогда больше не будет ничего говорить. Никогда. Никому. Это она себе пообещала.

Внутри.

Снаружи было трудно идти через лес в темноте. Она несколько раз спотыкалась и падала.

Вставала.

Шла дальше.

Она добралась до гравиевой дороги. Большая дорога слева. Направо? Дорога ведь должна куда-то вести. Предыдущую ночь она провела на улице. Хорошо бы так больше не делать.

Она пошла по маленькой дороге, представлявшей собой по сути только две разъезженные колеи, и через несколько минут оказалась у железных ворот на двух столбах. Забора не было. Чуть дальше, за огромным рододендроном, виднелся дом. Темный. Машина рядом не стоит.

Дважды крадучись обойдя вокруг дома, она взяла камень и кинула его в стекло входной двери.

Потом быстро опять скрылась в темноте и стала ждать реакции, но ее не последовало.

В доме было холодно, но не так, как на улице.

Она уселась на пол и съела один из бутербродов, или рап, как он именовался на обертке. С ростбифом. Второй она собиралась приберечь на завтра вместе с половиной йогурта. Потом она пошла на кухню. Холодильник оказался пустым, но в одном из шкафов она нашла несколько банок консервов. Тунец, рубленные помидоры и ягоды для коктейлей. Она сунула банки в карманы куртки.

Даже не думая. Просто сунула. Она теперь вообще не особенно много думала. Временами вообще не думала.

Это хорошо. Думать она не хочет.

Помнить тоже.

Она зашла в комнату, где стояло две кровати. Пахло летним домом и пылью.

Она стащила с одной кровати покрывало, взяла подушку и одеяло и залезла с ними под кровать. Прижалась спиной к стене, насколько смогла плотно.

Сделалась маленькой.

Такой же маленькой, как внутри.

Сон.

Этот проклятый сон.

Он уже больше не снится так часто, как раньше. Иногда даже удается уговорить себя, что отделался от него. Что все позади. Но тут он опять возвращается.

Как сейчас. Только что.

Сабина сидит у него на плечах, точно сгусток энергии. На пути к воде. К прохладе и забавам. Воздух влажный и липкий. Чуть поодаль – девочка с надувным дельфином. Последние слова Сабины:

«Папа, я тоже такого хочу».

Море. Брызги. Смех.

Крики с берега.

Шум.

Стена воды.

Ручка дочери в его большой руке. Мысль, что ее ни за что нельзя выпускать. Вся его сила, все сознание сфокусировано. Вся его жизнь в правой руке.

Себастиан сбросил одеяло и пошел в туалет. Помочился в заставляющем щуриться ярком свете неоновой лампы, с болью распрямляя судорожно сжатую правую руку.

Руку, внезапно оказавшуюся пустой.

Ту, что выпустила дочку.

Он спустил воду и вернулся в комнату. Часы под телевизором показывали 04:40. О том, чтобы спать дальше, не могло быть и речи, поэтому Себастиан оделся и вышел на улицу. До восхода солнца по-прежнему оставалось около часа. Темно и пусто. Себастиан пересек улицу и двинулся к воде, шел, по возможности, по берегу, пока не добрался до шоссе. Е16/Е45. Продолжил путь вдоль воды.

Сон.

Этот проклятый сон.

Себастиан знал, почему сон вернулся. Хотя он изо всех сил держался подальше от фотографий с места преступления и почти не слушал во время передачи материалов, было невозможно полностью отстраниться от расследования или забыть, что в числе убитых есть дети.

Снова.

В точности как в прошлый раз.

Ему нельзя иметь дело с убитыми детьми. Он этого больше не выдерживает.

Примерно через полчаса он развернулся и пошел той же дорогой обратно. В номер, быстрый душ, потом в ресторан. Взяв со шведского стола еды, он прошел во внутреннее помещение. Кто-то здесь действительно обожает цветы на стенах. Тут они оказались черными на белом фоне. Он уселся у стены за раскладной столик, рассчитанный на двоих.

Когда он наливал себе вторую чашку кофе, появилась Ванья и стала оглядываться в поисках знакомого лица. Увидев Себастиана, она слабо улыбнулась ему и пошла за завтраком. У нее усталый вид, отметил Себастиан. Похоже, сейчас это для нее норма. Усталость и уныние. Разрыв отношений с самым близким человеком бесследно не проходит.

Себастиану следовало бы радоваться – с тех пор как он узнал, что Ванья его дочь, его самым большим желанием было, чтобы она отстранилась от Вальдемара, – но он держался в тени, памятуя о том, что она только предпочла поверить ему. Не будучи в силах сражаться со всеми и вся. Ситуация могла быстро измениться. Особенно если бы она узнала обо всем, что он сделал.

– Ты хорошо спала? – спросил он, когда она села напротив него.

– Так себе. А ты?

– Как младенец, – солгал он.

Они закончили завтрак за непринужденной беседой и, выходя, встретили Билли, который направлялся в ресторан. Он уже успел побывать в отделении и обустроить, как он выразился, «самую маленькую комнату в мире». Билли предложил подвезти их, если они подождут десять минут, пока он немного подкрепится, но Ванья и Себастиан отказались. Они собирались прогуляться.

Билли действительно немного странно посмотрел на них, когда они это сказали, или Себастиану просто показалось? Из всей команды его он знал хуже всех. Конечно, он с первого мгновения примирился с присутствием Себастиана – в отличие от Ваньи и Урсулы, – но за время, что Себастиан проработал в Госкомиссии, они ничуть не сблизились.

Для Билли это было тяжелое время. Он убил двоих человек. Правда, по долгу службы, но тем не менее.

Два внутренних расследования. Оба раза признан невиновным.

Однако Себастиану с трудом верилось, что эти события никак не сказались на душевном состоянии Билли, хоть тот и делал вид, что ему все нипочем. Его явно не назовешь крутым немногословным мачо. После второго смертельного выстрела Себастиан предлагал ему свои услуги в качестве терапевта-собеседника, но Билли отказался.

Когда они рядом шли в сторону Бергебювэген, 22, Себастиан спросил Ванью, не замечала ли она в Билли чего-нибудь особенного.

– Нет, он такой же, как всегда. А что?

Себастиан не стал углубляться в эту тему.

Такой же, как всегда.

Это-то его и пугало.

Казалось странным после убийства двоих людей.

Уже в девять часов утра Урсула приехала в глазную больницу Святого Эрика, чтобы встретиться с протезистом, которого рекомендовал ей лечащий врач, и испробовать свое будущее вспомогательное средство. Такое название ее возмущало: это был скорее аксессуар, а не вспомогательное средство. Врач, однако, утверждал, что лучше вставить протез, чем просто зашить глазницу. По его словам, окулярный протез, как это красиво называлось, способствует также более быстрой психологической реабилитации пациента. Он утверждал, что у него имеются хорошие результаты с пациентами, которые, подобно ей, изначально относились к этой идее крайне негативно. Сама Урсула считала, что врач преувеличивает ее негативное отношение. Она лишилась глаза и не испытывала потребности скрывать это от окружающих. Кроме того, в последнее время она начала свыкаться с мыслью, что правый глаз у нее закрыт. Поначалу ее мучили ужасные головные боли, но она не знала, было ли это вызвано повреждениями или тем, что левому глазу приходилось работать в одиночку. Вероятно, роль играли оба фактора. Теперь головные боли одолевали только временами, и она могла беспрепятственно читать, по крайней мере, до полутора часов подряд, после чего ощущала усталость. Но врач стоял на своем, и Урсула под конец согласилась хотя бы встретиться с протезистом. Им оказалась молодая женщина по имени Зейнеб. В течение пятнадцати минут она спокойно измеряла объем, окружность и глубину глазницы, а потом порекомендовала Урсуле выбрать протез из акриловой пластмассы. Она объяснила, что он более прочный и за ним легче ухаживать. Урсула не имела никаких предпочтений относительно материала, но удивила саму себя тем, что не ушла, поблагодарив, а осталась и продолжила разговаривать с женщиной. Ее тронула какая-то естественность в манере Зейнеб. С врачом речь шла о диагнозе, точном клиническом описании эффектов ее повреждений. Торкель, старавшийся все время быть к ее услугам, никогда не решался заговаривать о том, что находится за белой перевязочной лентой. С Зейнеб она получила нечто иное: освобождающую обыденность ситуации, словно они были подругами, обсуждавшими прически или серьги, а не зияющую у нее на лице дыру.

Чем дольше они разговаривали, тем больше ей приходилось признавать наличие в словах врача известного смысла. Чтобы полностью вернуться обратно, пожалуй, требуется больше, чем просто закрыть рану лоскутком и думать, что жизнь продолжается. Возможно, поэтому протез все-таки называется вспомогательным средством. Потому что он помогает вернуться к нормальной жизни.

По-настоящему.

Урсула не знала, так ли это. Зато она знала, что уже сейчас ждет назначенной через две недели следующей встречи с Зейнеб, чтобы начать примерять новый глаз.

Домой она пришла в приподнятом настроении, переполненная энергией. На забытом дома мобильном был пропущенный от Торкеля. Сообщений он не оставил. Впрочем, она догадывалась, что он хотел.

Что он всегда хотел.

Но ее это больше не беспокоило. Сейчас было скорее приятно общаться с человеком, не преподносящим никаких сюрпризов.

В отличие от Себастиана Бергмана.

Тот один раз навестил ее в больнице. Один раз. Несмотря на то, что выстрелили в нее у него дома и стреляла его бывшая сожительница. Один-единственный раз.

Хотя он обычно старался избегать того, что причиняло ему самому неприятности и боль, она удивилась. Поразилась. Однако задним числом она не могла не признать, что сама себя тоже удивила. Она была близка к тому, чтобы повторить ошибку, совершенную однажды давным-давно: начала испытывать к нему чувства.

В тот раз все кончилось тем, что он переспал с ее сестрой.

В этот раз она чуть не умерла.

Третьего раза не будет. Как бы он ни старался. За этим она проследит. Правда, она сама допустила ошибку: открыла дверь и впустила его. В этом требовалось признаться себе первым делом. Что-то в нем ее невероятно привлекало. У них сложились непростые отношения, которые, как и все прочее в нашей жизни, нельзя было однозначно назвать плохими или хорошими. Очень многое ей в Себастиане нравилось. Его интеллект, оригинальный взгляд на окружающий мир, способность всегда находить выход из трудных ситуаций. Но прежде всего, они очень похожи. Оба одинаково одиноки. Оба в вечных поисках любви, которую им удается в следующий миг уничтожить.

Если бы тяжело ранили его, она, возможно, тоже навестила бы его только раз. Дальнейшие визиты только увеличили бы груз ответственности, а для них обоих груз ответственности ничего не значит.

Они идут дальше.

Урсула села за компьютер и ввела пароль. Они собрали много материала. Бо́льшая часть наверняка появилась еще до того, как дело перешло к Госкомиссии. Однако она узнала руку Билли, когда увидела педантичную сортировку материала на файлы и папки.

Наглядно и аккуратно.

Она начала с первого отчета с места преступления. Он был подписан Эриком Флудином и оказался довольно качественным. Конечно, ей хотелось бы иметь чуть больше общих снимков дома, фотограф на них немного поскупился, сосредоточившись на крупных планах. Впрочем, с другой стороны, их было достаточно для того, чтобы дать ей хорошее общее представление. Она начала с первой жертвы, с Карин Карлстен.

Мать семейства с большой дырой в груди.

39 снимков посвящено только ей.

656 снимков в общей сложности плюс письменные отчеты.

Она поняла, что день будет длинным.

Комната, которую им выделили, была, возможно, и не самой маленькой в мире, но довольно тесной. Четырнадцать квадратных метров. Возможно, шестнадцать, предположил Торкель, заходя туда вместе с Малин Окерблад. Когда за овальным столом в центре собралось шесть человек, то складывалось впечатление, что как минимум двое из них лишние. Представив остальным Малин, Торкель потянулся за одним из стоявших на столе кофейных стаканчиков с бензоколонки. Кто-то довольно предусмотрительно доставил сюда кофе, поскольку автомат на кухне по-прежнему барахлил. Торкель бросил беглый взгляд на разложенную по белой столешнице пачку газет. В местных утренних газетах и в обеих вечерних газетах убийство семьи Карлстен освещалось на первой странице.

– Малин получила весь материал, но давайте быстренько пройдемся по нему устно, – усевшись, сказал Торкель. Он кивнул Билли, который поставил стаканчик с кофе и встал. На стене прямо у него за спиной виднелись результаты его утренней работы. Временной график, фотографии с места преступления, выдержки из допросов соседей и карта.

– Соседская девочка, Корнелия Турссон, пришла сюда, к дому Карлстенов, – Билли показал на карте. – Был четверг, девять часов утра. Она обнаружила, что дверь распахнута, а за ней лежит убитая Карин Карлстен. Девочка сразу побежала обратно домой, там вызвали полицию, которая и нашла в доме всех членов семьи застреленными.

– В предварительном отчете говорится, что их застрелили в среду утром, – вставила Ванья. – Вероятно, из дробовика.

Ванья умолкла, а Малин лишь кивнула, будто получила подтверждение уже известной ей информации.

– Из технических доказательств пока нашли только следы обуви, – продолжил Билли. – Сорок четвертого размера.

– И это не обувь отца? – Малин впервые после короткого приветствия раскрыла рот, и Ванью поразило, какой у нее низкий голос. По телефону ее можно было бы принять за мужчину. Она поймала себя на том, что задумалась, не считает ли Себастиан это сексуальным, и бросила на него взгляд, но он, казалось, не среагировал. Он сидел, подперев голову ладонями, и, похоже, дремал.

– Нет, у него почти сорок седьмой размер, – закончил Билли и вернулся на место. – На данный момент это все. Он слегка пожал плечами, словно извиняясь за скудный материал расследования. Малин опять кивнула и что-то записала на лежащем перед ней листке бумаги.

– Разговоры с соседями, которых удалось застать, пока ничего особенного не дали, – перехватил инициативу Торкель. – Карлстенов любили, но некоторые сказали, что их увлеченность проблемами окружающей среды иногда немного раздражала.

– В каком смысле?

– Они лезли не в свое дело. Просто-напросто проявляли несколько излишнее рвение. Ситуацию не улучшало и то, что они были приезжими, хотя они переехали сюда двенадцать лет назад.

– Но никаких прямых угроз?

– Мы пока таковых не установили, – ответил Билли. – Кроме той угрозы Яна Седера, но про него нам уже известно.

– Его я отпущу сразу после этого совещания, – нейтральным тоном сообщила Малин, будто рассказывала, что ела утром на завтрак, и незамедлительно возникшая в комнате тишина указывала на то, что большинство не поверило своим ушам. Даже Себастиан очнулся от спячки и посмотрел в сторону прокурора с недоверием.

– Вы собираетесь его отпустить? – озвучил их сомнения Торкель.

– Да.

– Мы, пожалуй, предпочли бы, чтобы он еще ненадолго задержался, – сказал Торкель, сумев своим особым образом придать словам характер покорнейшей просьбы и приказа одновременно.

– Зачем? – поинтересовалась Малин, явно решив не заметить приказной оттенок. – У него есть алиби.

– Еще у него есть дробовик, за который он не может отчитаться, – выпалила Ванья, сделав вид, что не видит неодобрительного взгляда Торкеля. От имени группы перед внешними людьми говорил он, она это знала, но выпускать Седера представлялось ей таким идиотизмом, что она не смогла смолчать.

– Ружье украдено, – кратко изрекла Малин и решительно встретилась с Ваньей взглядом.

– Он говорит, что оно украдено.

– Вам не удалось добыть никаких доказательств противоположного.

Ванья напряженно пыталась разгадать, что может лежать в основе столь непродуманного решения. Помимо чистой некомпетентности, а Малин не производила впечатления человека некомпетентного, ей приходило в голову только одно. Задавать вопросы не ее дело, и это неизбежно прозвучит как обвинение, Торкелю это не понравится, но сдержаться она не могла.

– Вы его знаете? Лично? – поинтересовалась Ванья.

– Вы намекаете, что я могу действовать непрофессионально, или просто считаете, что раз мы за пределами Стокгольма, то все друг друга знают?

– Во всяком случае, в Стокгольме мы смогли бы его продержать четверо суток, – упрямо ответила Ванья.

– А здесь нет. И чтобы ответить на ваш вопрос: нет, лично я Седера не знаю, иначе я бы с этим делом не работала.

Малин опять посмотрела в свои бумаги.

– У Яна Седера сорок первый размер обуви. След в доме был от сорок четвертого размера, разве вы не так сказали? – обратилась она к Билли.

– Сорок третий/сорок четвертый, – тихо подтвердил он, прекрасно сознавая, что его ответ не улучшит их позиции.

Малин кивнула с довольным видом и обратилась к Эрику, который до сих пор молча сидел рядом с Себастианом.

– Эрик, ты знаешь его немного лучше. Каков риск побега?

Все переключили внимание на Эрика. Он утром спросил, можно ли ему присутствовать. Тогда он обрадовался положительному ответу, возможности вблизи посмотреть, как работает Госкомиссия. Ему не хотелось ни с кем вступать в конфликт, но в создавшейся ситуации угодить обеим сторонам было невозможно, поэтому он слегка откашлялся и избрал правду.

– Я его тоже не знаю, но я бы сказал, что с его ограниченными ресурсами и учитывая все остальное риск побега очень невелик.

Малин опять улыбнулась довольной улыбкой, которую Ванья уже сильно невзлюбила. По правде говоря, ей очень мало что нравилось в Малин Окерблад. Собственно, ничего.

– Он может уничтожить доказательства, – услышала она рядом с собой голос Билли.

– Я давала санкцию на обыск у него дома, – быстро ответила Малин. – У вас было двадцать четыре часа. Если после этого остались доказательства, которые можно уничтожить, значит, вы не выполнили свою работу.

Все промолчали. «Можно говорить что угодно, – подумал Торкель, – но Малин Окерблад явно не слишком заботится о своей популярности».

– Скажите-ка мне, какие у нас имеются основания для того, чтобы я продолжала ограничивать его свободу? – Малин обвела взглядом собравшихся за столом. Все промолчали.

– Значит, мы его отпускаем.

Домой его везла толстая полицейская, забравшая его накануне. Как ее зовут, он не помнил, да это, собственно, и не имело значения. Она сосредоточилась на дороге и не произнесла ни слова, после того как спросила его, когда они приближались к машине позади отделения полиции, хочет он сидеть впереди или сзади.

Хотя нет, произнесла.

«Лицо», – сказала она и бросила ему газету, пока они ждали, чтобы открылись ворота. Он не понял, что она имеет в виду, но тут увидел, как от главного фасада дома к ним бросились какие-то люди. Некоторые из них держали наготове камеры. Задолго до того, как они приблизились к машине, он увидел вспышки. Он закрыл лицо газетой и только слышал, когда они медленно проезжали мимо собравшихся журналистов, как раздававшиеся с разных сторон вопросы смешивались со стрекотанием фотоаппаратов. Затем они выехали на трассу, и с тех пор в машине царила полная тишина.

Его это вполне устраивало. Отец приучил его с подозрением относиться к властным структурам вообще и к полиции в частности. Проклятые блюстители параграфов, которые только осложняют жизнь нормальным людям. Конечно, то, что произошло, ужасно.

Убийства.

Целая семья.

Двое маленьких невинных парнишек.

Но сын Густава Седера никогда, черт подери, не станет болтать с копом. К тому же с бабой. Ян осторожно покосился в ее сторону. Форма и оружие. Исключительно неженственно. Наверное, лесбиянка. В точности как те, которые якобы умеют играть в футбол – как пытаются его убедить телевизор и газеты. Лесбиянки все скопом. Дома у Седеров из парней воспитывали мужиков, а женщины знали свое место. Это естественно. Биология. Если бы природа задумала мужчин и женщин равными, она не стала бы наделять мужчин столькими преимуществами. Впрочем, в этой стране говорить такое больше нельзя.

Он посмотрел в боковое стекло. Там, где заканчивались пашни, солнце отражалось в синей воде озера Велен, в котором он обычно браконьерил рыбу. Скоро он будет дома. Осталось минут десять. Он дал волю мыслям.

Все, с кем он за последние сутки разговаривал, цеплялись к пропавшему дробовику. Первые копы, толстуха и ее начальник, или кто он там был, больше склонялись к тому, что это странное совпадение, но оба приехавших из Стокгольма прямо сказали, что не верят ему.

Очевидно, он не настолько хорошо умеет лгать, как думал.

Еще одна причина радоваться молчанию.

Седер стоял перед низким обшитым этернитом домом и смотрел, как удаляется полицейская машина. Собака начала лаять, как только они свернули на подъездную дорогу, поэтому он прошел несколько шагов до собачьего вольера. При его приближении норвежский элкхунд стал прыгать на проволочную сетку. Голодный, конечно. Седер открыл крышку украденного несколько лет назад в Турсбю ящика для песка и достал ведро с собачьим кормом.

Дав собаке поесть и свежей воды, он вошел в дом, выбрался в прихожей из грубых ботинок и повесил куртку на крючок рядом с комбинезоном для езды на скутере. Потом прошел в кухню. Решил по пути к холодильнику и холодному пиву ничего не делать со стоящей возле мойки грязной посудой. Открыв пиво, он выпил несколько глотков и поставил бутылку на поцарапанный кухонный стол возле окна. Оконные занавески висели там уже тринадцать лет, – с тех пор, как умерла его мать.

Он уселся за стол и открыл ноутбук. Тонкий современный компьютер, казалось, не особенно соответствовал маленькой кухне. Стены с обоями в оранжевый рисунок, до половины обшитые панелями, в сочетании с темно-зелеными дверцами шкафчиков, напоминали о семидесятых.

Седер открыл свою почту. Ему пришел ответ с сайта russianbabes.ua. Отпив еще глоток пива, он открыл мейл и начал читать. Существовало множество мошеннических сайтов и народа, пытавшегося обмануть человека из глубинки, но этот сайт ему рекомендовали, он был настоящим. Там Седер в свое время нашел Наташу, а сейчас общался с Людмилой из Киева. Они начали переписываться чуть более двух месяцев назад и уже вели речь о том, что она к нему приедет. У нее имелось три старших брата. Раньше она работала на целлюлозно-бумажном комбинате, но ей пришлось уволиться, чтобы ухаживать за больной матерью, которая полгода назад умерла. Теперь она была безработной и на Украине ее больше ничего не держало. Работы она не боялась. Она много лет вела хозяйство, даже до болезни матери, и заботилась о троих братьях, пока те жили дома. Казалось, она из несколько другого теста, чем Наташа, которая считала дом под Турсбю слишком маленьким, находила, что он живет слишком далеко от города, и все время требовала денег. Седер прочитал мейл. Краткий отчет о том, чем она занималась со времени их последнего общения, завершавшийся словами, что она по нему скучает. Она подчеркивала, как она счастлива и благодарна за возможность с ним познакомиться, и выражала надежду на то, что они скоро встретятся.

Вот, то-то и оно.

Авиабилет из Киева стоит денег. Именно поэтому Седер немного откладывал это дело. Но теперь возможность, пожалуй, появилась.

Его дробовик не украден.

Он одолжен.

Еще до Рождества. Седер им не пользовался. Охотился он почти исключительно с нарезными стволами.

Конечно, вполне возможно, что его оружие никак не замешано в убийстве Карлстенов, в округе полно дробовиков. Речь могла идти о супружеской неверности, или карточных долгах, или о торговле наркотиками, или черт знает о чем еще, за что убивают людей, но если предположить, что их прикончил кто-то из местных, кого они достали, то кандидатов найдется не так уж много.

И один из них еще до Рождества одолжил у него дробовик.

Придется просто-напросто проверить. Осторожно завести речь об убийствах и посмотреть на реакцию. Узнать, не имеет ли ему смысла забыть, кому именно он одалживал ружье. Даже если его подозрения ошибочны, возможность вообще не быть втянутым в расследование, пожалуй, стоит кое-каких денег.

Его размышления прервали. Опять залаяла собака, и через несколько секунд он услышал, что к дому подъехала машина и остановилась. Из окна кухни ее видно не было. Не только потому, что в последний раз окно мыла Наташа полтора года назад, но и поскольку подъехавший человек проехал максимально далеко и припарковался за углом. Может, полицейская баба что-нибудь забыла и вернулась? Седер прошел до окна гостиной. Легок на помине. Он узнал машину.

И человека, приближавшегося к дому.

С одолженным у него ружьем под мышкой.

– Вы его отпустили?

Пийя трижды звонила Эрику, прежде чем у того появилось время ей перезвонить. После принятого Окерблад решения с ним пытались связаться многие. Естественно, Пийя уже знала, что Седера отпустили. Эрик сразу услышал, что она задергана и сердита.

– Да, – ответил он, выходя в коридор, чтобы избежать взглядов Фредрики и остальных.

– Ты же говорил, что это он, – продолжила Пийя чуть ли не обвиняющим тоном.

– Нет, я сказал, что мы хотим допросить его в связи с убийствами, – с преувеличенной наставительностью проговорил Эрик. – Но у него есть алиби, и доказательств недостаточно… На данный момент, – добавил он, чтобы постараться успокоить ее.

Он хорошо знал жену и понимал, что коль скоро она разгорячилась, чтобы ее успокоить, требуется больше убеждающих слов, чем он был способен высказать. Эту ее сторону большинство избирателей никогда не видело. Внешне, во время дебатов, предвыборной кампании и встреч, она являла собой воплощение спокойствия, но внешняя невозмутимость скрывала вспыльчивый нрав и смесь амбициозности и неуверенности, которые были знакомы только самым близким.

И обрушивались только на них.

Теперь она вновь волновалась из-за того, что Турсбю получит известность как место, где бесчинствует какой-то безумец, а не как современный и прогрессивный муниципалитет, во имя чего она так усиленно работает. После длившегося несколько минут монолога, в течение которого он лишь в нужных местах поддакивал, она немного расслабилась, и им удалось закончить разговор на том, что он, к своему удивлению, пообещал устроить Пийе ланч с руководством Госкомиссии, чтобы она составила собственное представление об уровне специалистов, с которыми он работает.

После разговора Эрик прямиком направился в отведенную гостям комнату и подошел к Торкелю. В комнате по-прежнему царила напряженная атмосфера. Ванья, похоже, не смирилась с унизительным решением Окерблад. Хотя Эрик и считал, что, ставя под сомнение действия прокурора, она зашла чуть слишком далеко, ее страсть ему импонировала. Ее коллега Себастиан не произвел на него особого впечатления, якобы присущей тому прозорливости он тоже не заметил. Его главными отличительными качествами, похоже, были хамство и безразличие.

Торкель, как и ожидалось, отнесся к идее ланча с сомнением и поинтересовался, зачем ему надо встречаться с председателем муниципалитета, но поняв, что Пийя является еще и женой Эрика, согласился.

Они вместе прошли пешком не слишком долгий путь до дома 8 на площади Нюа-торгет.

Здание, в котором помещался муниципалитет, не особенно впечатляло. Оно напоминало два огромных куска сахара, кое-как приставленных друг к другу и покрытых грязно-серым кирпичом. Эрик показал дорогу, и женщина в рецепции с приветливым кивком впустила их внутрь.

Столовая находилась на первом этаже. Пийя была уже на месте и заняла самый дальний столик у стены. Увидев их, Пийя встала.

– Добро пожаловать в Турсбю. У нас сезон круглый год, – с улыбкой приветствовала она Торкеля.

– Вот как, – единственное, что сумел выдавить из себя Торкель с некоторым удивлением.

– Это лозунг нашего муниципалитета. Меня зовут Пийя. Пийя Флудин. Приятно познакомиться.

Глядя на жену, Эрик улыбнулся про себя. От раздражения не осталось и следа, сейчас она в светлом костюме и с хорошо уложенными волосами выглядела скорее как само спокойствие. Она пригласила их пройти к стойке самообслуживания, чтобы взять еду: запеченную треску с картофельным пюре.

– Я хочу поблагодарить вас за то, что выкроили время, – сказала Пийя, когда они уселись.

– Ничего страшного. Насколько я понял Эрика, вы хотели задать мне кое-какие вопросы, – любезно ответил Торкель, открывая свою бутылку минеральной воды.

– Наверное, вам кажется немного глупым, что я попросила вас вот так прийти сюда, тем более учитывая, что мы с Эриком женаты, но мне захотелось бы с вами встретиться, даже не будь он моим мужем.

– Хотя тогда это потребовало бы несколько больших усилий, – ответил Торкель с многозначительной улыбкой.

– Наверняка, но ведь надо же извлекать какие-то преимущества из того, что делишь постель с местным полицейским, – быстро откликнулась она.

Торкель засмеялся. «Хорошо, что они, похоже, понравились друг другу», – подумал Эрик. Он не имел никакого желания посредничать между ними. Они оба – сильные личности.

– За последние дни вы, вероятно, не особенно много виделись, – продолжил Торкель.

– Да, Эрику крепко досталось. – Пийя накрыла рукой руку мужа. – Он совсем недавно получил должность, и это пока его самое крупное дело.

Эрик почувствовал, что должен что-нибудь сказать. Иначе казалось, будто ему двенадцать лет и родители переговариваются через его голову.

– И худшее, – выдавил он. – Но я убежден, что мы его раскроем.

– Вы тоже так думаете? – спросила Пийя, обращаясь к Торкелю. В ее голосе звучало неподдельное беспокойство.

– Подобные дела всегда требуют больше времени, чем хотелось бы. Но да, я тоже убежден в том, что мы найдем виновного. Кроме того, прошло всего два дня с тех пор, как их застрелили.

Пийя кивнула, но удовлетворилась не полностью.

– Я это знаю, а сколько времени у вас обычно занимает раскрытие чего-нибудь подобного, и какой у вас процент раскрываемости?

– Простите? – откладывая нож и вилку, переспросил Торкель и встретился с Пийей взглядом.

– Я должна выступить с заявлением, с одной стороны, о том, что мы собираемся организовать поминальное собрание и демонстрацию против насилия, а с другой, о том, что мы обратились к вам за помощью, чтобы показать, насколько серьезно мы к этому относимся, – объяснила Пийя, незамедлительно переходя на более официальный тон. – Но при этом было бы хорошо, если бы я могла сказать, чего гражданам следует ожидать.

– Они могут ожидать, что мы приложим все усилия, – ответил Торкель. – Как всегда.

– Естественно, но сколько времени нечто подобное обычно занимает?

Торкель пожал плечами и вернулся к рыбе.

– Это невозможно предугадать.

– Постарайтесь. Я так много работала над тем, чтобы привлечь к Турсбю внимание, и теперь, когда газеты наконец о нас что-то пишут, то пишут одни ужасы. Необходим противовес. Это полная катастрофа для муниципалитета.

– Убили семью, – медленно и четко проговорил Торкель. – Это настоящая катастрофа, особенно для родных и близких. Ваш муниципалитет как-нибудь переживет. – Не уловить холода в его голосе было невозможно. Эрик почувствовал, что атмосфера за столом стала натянутой.

– Да, ужасная трагедия, но кому-то нужно видеть глобальную картину, и этот кто-то, к сожалению, я, – упорствовала Пийя, не отводя взгляда. – Можете думать об этом что угодно, но это так.

Эрик сознавал, что жена опять слегка переборщила, но все-таки чувствовал, что должен поддержать ее.

– Пийя работала не покладая рук, чтобы муниципалитет выглядел современно и привлекательно. Она просто боится, что все это рухнет, – сказал он.

Торкель посмотрел на пару по другую сторону стола. Оба испытывают давление – по разным причинам. Он – потому что только что получил должность, и ему требуется все сделать правильно в таком громком деле. Она – поскольку должна казаться сильной и дееспособной, хотя она, по сути, ничего не контролирует. Выборы состоятся в этом году, все может стать политикой. Ему стало их даже немного жаль.

– СМИ будут какое-то время фокусироваться только на ужасном происшествии, – сказал он чуть помягче. – Так уж они устроены. Никому из нас этого не изменить.

– Я это понимаю, – отозвалась Пийя тоже немного спокойнее. – Но поэтому было так глупо отпускать Седера. Разве виновник не он?

Торкель набрал в грудь побольше воздуха. Хотя конфликт частично сгладился, в будущем он однозначно будет избегать ланчей в компании Пийи.

– Этого мы не знаем, – с некоторой усталостью ответил он. – Прокурор сочла доказательства недостаточными для того, чтобы его удерживать. У меня может быть собственная точка зрения по этому поводу. У вас тоже. Но таков порядок. Наша работа заключается в том, чтобы находить доказательства, а пока нам этого сделать не удалось.

Торкель взял вилку и снова принялся за еду.

– Когда же вы их найдете? – услышал он ее вопрос и решил завершить разговор, окончательно и бесповоротно.

– Я не могу обсуждать ведущееся расследование с посторонними, и если у вас нет других тем для разговора, я предлагаю всем занять рот едой, – проговорил он и почти демонстративно склонился к своей тарелке.

Пийя замолчала.

Эрик почувствовал укол угрызений совести, но не мог не испытывать маленького удовлетворения. Он любил жену, однако ему редко доводилось видеть ее столь молчаливой. В прошлый раз это случилось, когда ее не выдвинули кандидатом в руководство партии.

Уже три года назад.

Следовательно, такое происходило не особенно часто.

В приезде Госкомиссии обнаружились дополнительные преимущества.

Себастиан стоял в дверях их маленькой комнаты и наблюдал за Ваньей. Ей, несомненно, требовалось подумать о чем-нибудь другом, а она сидела, ожесточенно просматривая выписки из свидетельских допросов Седера.

– Пойдем, – сказал он, шагнул внутрь и осторожно положил руку ей на плечо. Ванья с раздражением сбросила ее.

– Мне правда нужно в этом разобраться…

– Ты ничего не упустила, – проговорил Себастиан с твердым намерением не сдаваться. – Пойдем лучше прогуляемся.

Ванья подняла взгляд, в котором читалось все, кроме заинтересованности.

– Я знаю, что ты пытаешься сделать. Но это пройдет само, если только меня ненадолго оставят в покое.

Себастиан улыбнулся ей. Ему нравилось, когда она вела себя как подросток. Вероятно, в ее окружении это нравится не всем, но он ведь ее отец. Отцы упрашивают.

– Ну давай глотнем немножко свежего воздуха.

Ванья вздохнула, но, к его радости, встала.

– Ладно, но ключевое слово «немножко».

Они пошли через здание полиции. Чувствовалась несомненная разница с их рабочими помещениями в Крунуберге, где можно было, прошагав пятнадцать минут, даже не добраться до следующего этажа. Здесь же они оказались на маленькой парковке всего через полторы минуты.

– Куда ушел Торкель? – спросил Себастиан, когда они уже стояли на улице.

– Он собирался встретиться с женой Эрика, – внезапно слегка повеселев, ответила Ванья.

– Странный рабочий план.

Ванья покачала головой.

– Она не только его жена, но и председатель правления муниципалитета. Поэтому она, вероятно, посчитала, что заслуживает собственного брифинга.

Себастиан улыбнулся и даже слегка посочувствовал Торкелю. Он никому бы не пожелал разборок с супругами-политиками. Политическая игра при приезде Госкомиссии затруднительна уже сама по себе, особенно в небольших городках. Так что председатель муниципалитета, которая делит постель с местным ответственным за расследование, может оказаться испытанием не из легких. Вообще, складывалось впечатление, что положение с подобным урегулированием кризисных ситуаций с каждым годом усугубляется. Иногда казалось, будто работа Госкомиссии все больше и больше заключается в том, чтобы разбираться с политиками, властями и СМИ, и все меньше и меньше – в расследовании преступлений, которые им полагалось раскрыть.

– Что ты думаешь о Седере? – спросила Ванья, прервав его размышления. Себастиан вернулся к ней. Она, по крайней мере, чуть-чуть повеселела. Уже что-то.

– Он что-то скрывает, но семью расстрелял не он, – ответил он решительно.

Ванья, похоже, согласилась.

– Я не понимаю, почему Окерблад его отпустила. Что произошло бы, если бы он еще немного посидел?

У Себастиана вдруг возникла идея.

– Вместо того чтобы стоять тут и сетовать на прокуроршу-идиотку, давай лучше кое-что предпримем.

– Что же? Опять допросим его? Забрать сюда мы его не можем. У нас нет никаких новых данных.

– Особым умом он не отличается, поэтому, возможно, сразу по приезде домой что-нибудь придумает.

– Например?

– Не знаю. Но мы оба считаем, что он что-то скрывает. Возможно, он что-нибудь по этому поводу предпримет. Что-нибудь, достойное нашего внимания.

Ванья широко улыбнулась. Она, похоже, поняла, что он имеет в виду, и усмотрела в его предложении определенный юмор.

– Ты хочешь сказать, что нам надо последить за ним? – Казалось, Ванья с трудом сдерживает смех. – Нам с тобой?

Себастиан оживленно закивал.

– Ты когда-нибудь следил за кем-нибудь? – скептически спросила Ванья. – Ты ведь скорее из тех, кто подключается потом и загребает славу, – добавила она и попала в точку.

Он посмотрел на нее честным взглядом.

– Все когда-то бывает впервые, не так ли?

Они одолжили одну из машин полиции Турсбю без полицейской символики и поехали через городок в западную сторону, пересекли дорогу Е16 и продолжили путь на северо-запад. Вскоре их уже окружали лес и луга. Причем последних было больше, что плохо соответствовало выражению «бескрайние леса Вермланда». По крайней мере, так выглядели окрестности вдоль дороги Эстмарксвэген. Они пересекли озеро Чилен, и в местечке Родум Себастиану показалось, что Ванья начала столь же усиленно смотреть на навигатор, как на дорогу.

Двадцатью минутами позже она остановилась позади заброшенного сарая, находившегося неподалеку от небольшой дороги, на которую они свернули, и заглушила мотор. Себастиан посмотрел на нее с удивлением.

– Если подъедем ближе, есть риск, что он нас увидит, – сказала она, показывая в окно.

Сквозь лес Себастиан различил маленький дом, примерно в пятистах метрах от них.

Ванья отстегнула ремень безопасности и вышла из машины. Себастиан остался сидеть.

– Я думал, мы сможем следить из машины, – запротестовал он.

– Не жалуйся. Это была твоя идея, – ответила Ванья, обошла вокруг машины и требовательно открыла его дверцу.

Ему ничего не оставалось, как выйти и надеяться, что он не промочит ноги. Он отнюдь не подготовился к прогулке по лесу и был, как всегда, в тонких невысоких ботинках.

– Сделай лицо повеселее. Вот тебе твой свежий воздух, – поддразнила она и направилась вперед.

Они пошли через густой лес в направлении дома Седера, борясь с побегами и кустарником. Уже через несколько шагов Себастиан пожалел о своей идее. Вскоре до них донесся собачий лай.

– У него, естественно, есть собака. Пожалуй, намного ближе нам не подойти, если мы хотим остаться незамеченными, – сказала Ванья и присела на корточки за большим покрытым мхом камнем.

– Это имеет какое-нибудь значение? То есть, что собака может сделать, кроме как залаять? А она уже лает.

– Если кто-нибудь подойдет, она может залаять по-другому.

Себастиан не стал спорить, он совершенно ничего не знал о собаках, кроме того, что здорово их не любит. Он посмотрел на видневшийся за рядами деревьев дом. Тот не представлял собой ничего особенного. Скучная старая хибара, обшитая этернитом. Окна темные, никакого света внутри не видно. Перед входом на несколько заросшем дворе стоял зеленый пикап. Ближе к ним, возле канавы, находился вольер, огороженный высоким забором из мелкой проволочной сетки. Внутри – большая самодельная будка с выпиленным входом. Бегавшая там туда-сюда собака была серой, косматой, очень мохнатой, с торчащим над спиной полукругом хвостом. Какая-то разновидность шведской лайки, решила Ванья. Собака продолжала лаять.

– Его, похоже, нет дома, – сказала Ванья, осмотрев окрестности в прихваченный с собой бинокль.

– Машина стоит здесь, – неуверенно заметил Себастиан.

– Верно. Возможно, он пошел погулять.

– Без собаки?

– Почему бы и нет?

«Да, действительно», – подумал Себастиан. Правда, Седер находился вдали от собаки более суток. Не следовало ли ему в таком случае взять ее с собой? Выгулять ее, дать ей побегать? Впрочем, Седер, похоже, обращался со своими женщинами не слишком хорошо, так почему бы ему вести себя с собакой по-другому? К тому же он не казался любителем прогулок. Неужели они опоздали? Может, он пошел избавляться от доказательств? Оставалось только ждать. Себастиан тоже прислонился к камню и тихо вздохнул, но явно не достаточно тихо.

– Уже надоело? Прошло пять минут.

– Да, не понимаю, как ты это выдерживаешь. Это чертовски скучно.

– Я мало занимаюсь слежкой, я, как тебе, возможно, известно, расследую убийства.

Ванья оторвала взгляд от дома и с интересом посмотрела на Себастиана.

– Как вообще получилось, что ты начал работать в полиции?

Себастиан улыбнулся ей и осознал, что у слежки имеются преимущества. Они вместе, и у них есть время.

– Отвечать честно? – в шутку спросил он, довольный возможностью вести разговор, способный укрепить их отношения.

– Если ты знаешь, как это делается.

Себастиан радостно кивнул, уже решив не рассказывать правды. Она была гнусной и аморальной – подобные вещи не рассказывают человеку, у которого хотят вызвать восхищение. Себастиан доверительно склонился поближе к Ванье.

– Начав изучать в университете психологию, я понял, что требуется создать собственное, уникальное направление, стать экспертом в чем-нибудь особенном, чтобы я смог выделиться. Я написал курсовую работу о навязчивых фантазиях классического серийного убийцы и стоящих за ними причинах, – сказал он, посчитав, что это звучит довольно достоверно. – Она получилась, разумеется, исключительно хорошей, и я продолжил изучать эту тему. Дело происходило в конце семидесятых годов, когда всю историю с психологическими портретами как раз начали разрабатывать в США, а здесь, дома, это еще никакого резонанса не получило. Так что здесь я оказался первым.

Звучало сбалансированно и хорошо, но правдой не являлось.

Курсовую работу он написал, но не с целью создать себе уникальную позицию. Нет, написал он ее потому, что его всегда притягивали темные стороны человеческой психики и давно восхищали серийные убийцы.

– Когда позже мне представился шанс продолжить учебу в ФБР, это казалось слишком хорошо, чтобы быть правдой, – продолжил он приглаженную версию. – Я сразу воспользовался этой возможностью, а потом было уже поздно заниматься чем-то другим. Ведь хорошо разбирался я только в этой области.

Это тоже была несколько модифицированная правда.

Учеба в ФБР была для него последним выходом. Жалобы на его половую распущенность достигли высшего руководства, еще одно крупное совещание – и его бы вышвырнули. Поездка в США стала способом избежать увольнения. Получилось, как и со всем остальным в его жизни, осознал он. Все его действия всегда имеют скрытую причину. Даже сегодня, когда он сидит за камнем и пытается понравиться Ванье с помощью приукрашенных историй. Таков уж он есть. Ловко умеет подстраивать правду под себя.

– Значит, хотя бы один из нас прошел эту стажировку, – с нотками горечи в голосе произнесла Ванья.

Себастиан осознал, что неосторожно разбередил рану, оставшуюся после полученного ею унизительного отказа. Он попытался, насколько возможно, исправить положение.

– Ты попадешь туда. Это только вопрос времени.

Она не ответила, а встала и стряхнула попавшие на куртку сосновые иголки. Казалось, продолжение разговора ее больше не интересовало.

– Мне это надоело. Давай пройдемся вокруг дома, – предложила она, указывая на заднюю сторону одиноко стоящего дома.

Себастиан тоже поднялся, рассерженный на себя за то, что не сообразил, что следовало избегать речи об этом проклятом образовании в ФБР, которое по-прежнему не давало ей покоя.

Они стали медленно двигаться по широкому кругу, стараясь не приближаться к дому. Из-за молодых побегов, леса, кустов и огромной канавы им было очень трудно двигаться боком, так, чтобы из дома их нельзя было заметить. Пройдя почти половину круга, они убедились в том, что дом Седера выглядит с их новой позиции таким же пустым. Они подождали десять минут. Слышался только лай собаки.

– Неужели эта собака лает круглые сутки? Как он, черт возьми, выдерживает?

Себастиан посмотрел в сторону собачьего вольера. Теперь его почти полностью скрывал дом, но Себастиану показалось, будто он что-то заметил в клетке.

Что-то, чего раньше не видел.

Что-то большое.

– Надо пройти подальше, чтобы лучше видеть вольер, – решительно прошептал он.

Ванья посмотрела на него, а затем перевела взгляд на загон. Теперь она тоже видела это. Нечто серое лежало возле стенки ящика, в котором жила собака. Мешок? Она засомневалась.

Себастиан выпрямился и быстро двинулся вперед, чтобы получить свободный обзор, наплевав на то, увидит ли его кто-то из дома. Ему требовалось разглядеть, что лежит в загоне. Ванья побежала следом. Она нагнала его, как раз когда они оказались достаточно близко, чтобы все разглядеть.

Внутри действительно что-то находилось.

Что-то, чему там явно не место.

Человек.

Первым на месте очутился Эрик. К тому времени Себастиан и Ванья уже решили выпустить собаку. Хозяина они трогать не стали, оставив сидеть, прислонясь спиной к маленькой ветхой собачьей будке. В руках он держал помповый дробовик. Ружье выглядело в точности как Benelli Supernova двенадцатого калибра на фотографиях, которые они видели в материалах расследования. Оно лежало вдоль неподвижного тела: приклад между ног, а дуло устремлено вверх, туда, где раньше находилась голова. Теперь от нее остались только фрагменты. Правая сторона, нижняя челюсть и основная часть шеи полностью отсутствовали. Сила заряда картечи снесла все на своем пути, а концентрация повреждений указывала на то, что расстояние между дулом и телом было минимальным. Видимо, во время выстрела дуло было крепко прижато к нижней челюсти.

Однако в том, что перед ними Ян Седер, они почти не сомневались. Хотя бо́льшую часть лица оторвало, нос и левый глаз уцелели. Макушка тоже в основном не пострадала, и его рыжий вихор выглядел как накладные волосы клоуна, торчащие над месивом из крови, мозговой субстанции, зубов и обломков костей. Вид был жуткий.

Эрик подошел к телу. Его подготовили к тому, что он увидит, но он все равно побледнел.

– Это Седер? – спросил он, сам уже зная ответ.

Когда человек сталкивается с чем-то чудовищным, на ум часто приходят лишь очевидные вещи.

– Да, мы так его и нашли, – ответил Себастиан. – Собака лаяла как безумная.

Эрик вновь посмотрел на тело. Он пытался казаться собранным и рассудительным, но получалось неважно.

– Вот черт, – выдавил он из себя и уголком глаза увидел, как подъехал Торкель и паркуется рядом с его машиной.

– Что вы думаете? Самоубийство? – продолжил Эрик, обращаясь к Себастиану, который смотрел на него скептически.

– Я не криминалист и не судмедэксперт. По-твоему, я должен догадаться?

– Для самоубийства выглядит как-то слишком красиво, – послышалось от направлявшейся к ним Ваньи. Она только что нашла обрывок веревки и привязала собаку к дереву немного в стороне. Та продолжала лаять. Эрик посмотрел на Ванью с удивлением.

– Что ты имеешь в виду? – спросил он.

Она показала на оружие в мертвенно-бледных руках Седера.

– Готова поспорить, что это ружье, убившее Карлстенов.

Эрик опустился на одно колено и осмотрел ружье.

– Возможно. Тип и модель соответствует.

– Только меня это настораживает, – вставила Ванья. – Зачем ему было использовать орудие убийства, чтобы покончить с собой?

– Может, способ признать свою вину?

Себастиан собирался предоставить разбираться с этим Ванье и отступить на шаг. Они теперь команда, а в команде иногда приходится играть вторую скрипку. Хотя для него это и непривычно. Однако что-то в Эрике Флудине его заводило, и он просто не смог промолчать.

– Значит, после того, как он потрудился организовать себе алиби и сутки отпирался на допросах, он едет домой, достает оружие, которое так хорошо спрятал, что мы его не нашли, и стреляется. Ты считаешь, это звучит правдоподобно?

Эрик ответил не сразу. Ему не хотелось именно здесь и сейчас вступать в спор с Себастианом. Но взглянув на надменную скептическую мину навязанного ему коллеги, он все-таки вступил.

– Мы не можем знать, как он рассуждал, – произнес он почти с упрямством. – Такая возможность существует, не так ли?

– Ты, вероятно, счастливый человек, – ответил Себастиан, даже не пытаясь скрыть сарказм. – Жизнь настолько полна возможностей.

– Возможность существует, – опять вмешалась Ванья. Никто не выиграет оттого, что мужчины продолжат пикироваться. – Но не слишком правдоподобная. Если бы у нас имелись против него доказательства, тогда пожалуй. Если бы мы прижали его и его поимка была только вопросом времени. А сейчас? У нас ничего не было. Сожалею, Эрик, но у меня это как-то не сходится.

Эрик только молча кивнул и повернулся к подошедшему к ним Торкелю. Увидев Седера, Торкель остановился и отреагировал в точности так, как предполагал Себастиан.

Он покачал головой. Попросил их установить заграждение.

Достал мобильный телефон, чтобы поторопить Билли.

Никаких предположений он строить не стал.

Билли никогда раньше не задумывался над тем, насколько он и Госкомиссия опираются на Урсулу. Но при четырех убитых в доме и новом трупе в собачьем вольере ее отсутствие ощущалось чисто физически. Дело было не столько в том, что в команде стало на одного человека меньше – Фабиан оказался весьма компетентным криминалистом, – нет, не хватало ее аналитических способностей. Отсутствие Урсулы становилось особенно заметно, когда необходимо было выбрать, какие версии следует разрабатывать, а с какими стоит подождать. Сам Билли всегда все тщательно раскладывал по полочкам, но Урсула умела интуитивно почувствовать, что важно, а что нет. Без нее казалось, будто он занимается исключительно сбором и организацией массы информации. Урсула требовалась для того, чтобы расставить приоритеты при анализе материала. Она как никто другой умела пробираться через множество снимков, страниц, подсказок и отчетов и извлекать направление для работы. Сейчас же казалось, будто он вычерпывает из лодки воду без малейшей надежды найти пробоину. И тем более ее заткнуть.

Ужасное ощущение.

Он стоял перед новым трупом. Внешне он старался производить спокойное и методичное впечатление, как будто над покойным склонился тот же прежний Билли, но внутри у него все больше напоминала о себе извивающаяся черная змея беспокойства.

Полицейские, которых вызвал сюда Эрик, начали огораживать территорию. Фабиан по собственному почину позвонил в Карлстад и попросил их прислать судмедэксперта. Они хотели как можно меньше двигать тело, пока тот не приедет. Было важно все сделать правильно. Если им не удастся установить причину смерти, это повлечет за собой большие последствия.

Либо это самоубийство, и тогда дело в Турсбю внезапно окажется раскрытым.

Или же это еще одно убийство, и тогда дело перейдет на совершенно новый уровень.

Значит, убийца опять нанес удар и продемонстрировал пугающие целеустремленность и хладнокровие.

Или же эти два дела никак не связаны, а Седера убили по совершенно другой причине, и убийца просто воспользовался подозрениями в отношении Седера, чтобы затруднить расследование.

Вариантов много.

Слишком много.

Черт, как ему не хватает Урсулы и ее прозорливости.

Билли решил начать с оружия. Фабиану он поручил искать следы на земле поблизости от собачьего вольера. Первым делом Билли, однако, проверил, отпирается и запирается ли дверь в вольер изнутри. Себастиан рассказал, что, когда они с Ваньей обнаружили тело, она была закрыта и заперта. Самым простым способом определить, находился ли там еще один человек, было посмотреть, запирается ли дверь изнутри. Билли смог быстро установить, что запирается, и значит, Седер вполне мог запереться сам.

Не повезло.

После этого он сосредоточился на оружии в руках покойного. Прежде чем осторожно высвободить ружье, он сделал множество фотографий, даже слишком много, словно дополнительные снимки могли его успокоить. Извлечь ружье оказалось нетрудно. Трупное окоченение еще не наступило, и руки были по-прежнему чуть теплыми, что указывало на то, что Седер умер относительно недавно. Наиболее вероятно – час, максимум два назад. Они точно знали, когда его отвезли домой, поэтому Билли мог констатировать, что Седер мало что успел сделать, прежде чем он сам или кто-то другой приставил ему ружье к подбородку.

Билли осторожно поднял ружье, отнес его к минивэну и положил на кусок толстого защитного пластика в багажнике. Затем начал обрабатывать его кисточкой в поисках отпечатков пальцев. Обнаружил пять полноценных: один на скобе под курком, два на прикладе и еще два на краю, поблизости от патронника. Билли зафиксировал их липкой лентой и перенес на индивидуальные карточки. Он предположил, что они принадлежат Седеру, поскольку отпечатки с приклада располагались там, где находилась его левая рука. На курке он, к сожалению, обнаружил только части отпечатков, слишком маленькие и неотчетливые для того, чтобы их можно было использовать.

Он вернулся к ружью. Поднял его, осторожно выдвинул вперед цевье с затворной группой, дал отстрелянной гильзе выпасть на пластик внизу и аккуратно поднял ее пинцетом. Она была матово-черной с золотистым металлом вокруг капсюля-воспламенителя – тот же тип патрона, что они нашли в доме Карлстенов: Saga 12/70 44 грамма. Билли почувствовал, как у него внутри все похолодело.

– Торкель, подойди! – закричал он Торкелю, стоявшему чуть поодаль и разговаривавшему с Ваньей и Себастианом. Все трое поспешили к нему.

– Что ты нашел? – вырвалось у Торкеля, когда им оставалось пройти еще несколько шагов.

Билли поднял пинцет с патроном и показал им.

– Те же патроны, что в доме, – решительно заявил он.

– Значит, это то же ружье, что использовали там? – возбужденно спросила Ванья.

Билли покачал головой.

– Этого я сказать не могу. Придется обратиться за помощью в криминологическую лабораторию. – Билли показал на металлическую сторону патрона. – Когда боек ружья ударяет по капсюлю, вот здесь, на металле, образуется маленькая вмятина. Она уникальна для каждого дробовика. У нас есть два патрона. Один отсюда, другой из того дома.

Торкель с одобрением посмотрел на Билли.

– Отлично, я попрошу Эрика организовать, чтобы один из его парней отвез их в лабораторию, в Линчепинг. Нам надо как можно скорее узнать, то ли это ружье, – сказал Торкель и направился к Эрику, который, стоя поодаль, разговаривал с Фредрикой.

Ванья осталась на месте и одобрительно смотрела на Билли.

– Хорошая работа, – сказала она.

Билли поискал признаки иронии, но не нашел. Казалось, она говорила всерьез. Он слабо улыбнулся в ответ, правда, сам чувствовал, что пока предъявил только само собой разумеющиеся вещи. Такое, что мог бы обнаружить любой человек, обладающий глазами. До Урсулы ему еще очень далеко.

– Отпечатки пальцев? – продолжила Ванья.

– Мне надо хорошенько перепроверить в компьютере, но внутреннее чувство подсказывает, что они принадлежат только Седеру.

Ванья повернулась к Себастиану.

– Как ты думаешь, Седер поехал домой и сделал что? Связался с убийцей?

– Билли! – внезапно донеслось со стороны собачьего вольера от Фабиана прежде, чем Себастиан успел ответить. – Иди сюда!

Его голос звучал пронзительно и напористо. Он что-то нашел. Билли осторожно положил ружье и присоединился к Ванье и Себастиану, которые уже двинулись в сторону вольера, где Фабиан сидел на корточках прямо перед входом.

– Он здесь был.

Все трое подошли к Фабиану, сидевшему перед четким отпечатком подошвы на земле.

– Кто?

– Тот, у кого размер ноги сорок четыре.

У Урсулы начала болеть голова. Вопреки предписаниям врачей, она сосредоточенно просидела за компьютером несколько часов. Но, несмотря на усиливающуюся боль, ей хотелось продолжать. Хотя полученный от Билли материал был далеко не из легких, возможность сосредоточиться на чем-нибудь, кроме самой себя, приносила желанное ощущение свободы. Жуткое преступление. Уничтожена семья. Человеком, способным нажимать на курок и смотреть, как разрывает на части детей. Таков был ее главный вывод о характере убийцы.

Хладнокровие.

Фотографии не указывали ни на ярость, ни на какой-либо другой мотив, кроме желания просто убить. Все вещи на своих местах, ничто не указывает на поиски денег и ценных вещей. Ничего не сделано с телами после смерти.

Одна ледяная методичность.

Поражало и то, как быстро все, вероятно, произошло. Мать умерла сразу, мальчик на кухне даже не поднялся со стула, отец не успел спуститься с лестницы. Среагировать успел, похоже, только младший сын, Фред, который пробежал из гостиной через кухню на второй этаж и попытался спрятаться в гардеробе.

Что-то в этом не давало Урсуле покоя.

Время, так быстро промелькнувшее для остальных членов семьи, казалось, шло для Фреда в другом темпе.

Она встала и пошла на кухню. Достала две таблетки парацетамола и налила стакан холодной воды. Выпила таблетки. Глубоко подышала.

Что же не сходится?

Она снова уселась за компьютер.

В полицейском отчете делался вывод, что отец не успел спуститься потому, что помогал Фреду прятаться. На это он потратил последнюю минуту жизни. Потом на пути к лестнице встретился с убийцей. Вполне возможное развитие событий.

Но все равно что-то не сходится.

Преступник звонит в дверь. Мама Карин открывает. Умирает. Восьмилетний мальчик на кухне. Умирает. К этому времени убийца должен был видеть бегущего через кухню младшего мальчика. Почему он не застрелил его там и тогда? Мальчик мог пробежать только прямо перед ним. Потребовалось перезарядить ружье?

Урсула проверяла: полностью заряженный дробовик Benelli Supernova может содержать четыре патрона плюс один в канале ствола. Человек, который демонстрирует такое хладнокровие, как этот убийца, должен был обстоятельно подготовиться и прийти с полностью заряженным оружием. Любые другие варианты казались странными. Тогда у него оставалось минимум два выстрела. Он ни разу не промахивался – это на сто процентов установило техническое обследование. В доме не было произведено ни единого выстрела, не попавшего в цель.

Он действовал хладнокровно, сосредоточенно.

Хотел быть уверенным.

Хотел стрелять в них с близкого расстояния. Это его явно устраивало.

И вот он видит на кухне мальчика. Видит, как тот убегает на второй этаж. Возможно, зовет отца.

Он дает мальчику убежать. Знает, что все равно настигнет его наверху.

Урсула кликнула на снимки кровавых следов ног. Они вели к лестнице, становились слабее и полностью исчезали перед первой ступенькой. Там мальчик бежал изо всех сил.

Господи, как он, должно быть, бежал.

Она снова посмотрела на фотографии следов. Маленькие отпечатки в крови на полу.

Тут она увидела это. То, что искала.

То, что не сходилось.

Мальчик вообще никуда не бежал.

Фабиан поднял отпечаток ботинка, сделанный при помощи гипсовой заливки.

Все собрались возле минивэна для быстрого совещания. Эрик стоял рядом с Фредрикой и выглядел бледным.

Те же ботинки.

Износ переднего рельефного узора с левой стороны абсолютно тот же.

Тут и обсуждать нечего. Случайность исключена.

Два места преступления.

Те же ботинки.

Тот же убийца.

Секунду все молчали от сознания серьезности произошедшего: убийца опять нанес удар.

– Билли, узнай марку и модель, а когда узнаешь, мы общими усилиями постараемся найти, где они продавались, – нарушил молчание Торкель.

Ванья смотрела в сторону собачьего вольера, где по-прежнему сидел Седер, привалившись к грубо обструганной стенке, и подытоживала, в основном, для самой себя.

– Седера, по всей видимости, застрелили из оружия, которое, по его словам, было украдено, буквально через час после того, как мы его отпустили.

– Как много народу знало о том, что мы его отпустили? – быстро вставил Билли.

– К сожалению, слишком много, – со вздохом произнес Торкель. – Целый ряд журналистов видел, как он ехал, а полчаса спустя прокурор сообщила об этом в интервью по радио.

Ванья почти с отчаянием покачала головой.

– Проклятая идиотка.

– Мы обычно выступаем с заявлением, когда выпускаем подозреваемых, – заметил Торкель в попытке хоть частично спасти честь Малин Окерблад. Слишком поздно, увидел он по брошенному на него Ваньей взгляду.

– О том, что его отпустили, знали многие, но тех, кто мог совершить это, крайне мало. – Себастиан долго стоял молча, но теперь он шагнул в центр группы. В такие мгновения он чувствовал себя лучше всего. Когда расследование внезапно делало резкий поворот и от слишком малого количества исходного материала они переходили к слишком большому. В какой-то степени это относилось ко всем членам команды. В Госкомиссию не шли, если не любили вызовы и плохо чувствовали себя под давлением. Однако Себастиан больше всех любил мгновения, когда земля уходит из-под ног.

– Откуда ты знаешь? – спросил Эрик с умеренным скепсисом в голосе. Он, несомненно, пока еще не мог ощущать всю прелесть таких моментов. Себастиан пристально посмотрел на него. Если ему хочется дуться, пусть дуется. Но ему все равно придется выслушать.

– Ружье. Оно указывает на то, что Седер знал, у кого оно было. Убийца знал, что Седеру это известно, но решил не полагаться на его молчание.

К своей радости, он увидел, как остальные восприняли его слова и начали думать так же, как он. Даже Эрик кивнул. Либо он стал, наконец, прислушиваться, либо ему просто надоело пререкаться. Впрочем, на это Себастиану было наплевать.

– Предположим, что оно было кому-то одолжено, – почти с наслаждением продолжил он. – Ружье хорошее. Кому попало он бы его не одолжил. Поэтому пришлось представить дело как самоубийство. Чтобы мы не стали искать среди его знакомых.

Себастиан обратился к Эрику.

– Круг его знакомых не может быть очень широк. Надавите на них. Надавите на его приятелей.

Торкель одобрительно кивнул.

– Отлично, Себастиан. Оттуда и начнем. – Он тоже обратился к Эрику: – Вам придется нам с этим помочь. Вы знаете, с кем он общался.

Торкель давно не смотрел на Себастиана с одобрением. А сейчас посмотрел. Себастиан испытал некоторую гордость. Не только из-за взгляда Торкеля, в глазах Ваньи тоже читалось одобрение.

Он вдруг задумался над тем, почему не бывает таким чаще.

Собранным, энергичным и не таким скучающим.

Ванье он таким нравится. А ему больше всего на свете хочется ее одобрения и любви.

Почему же он не бывает таким чаще?

Она даже спросила его, почему он начал работать в полиции. Ничего другого. Ничего о его женщинах. Ничего об Урсуле и Эллинор. Нет, когда ей представился случай просто поболтать, это был ее первый вопрос, собственно, единственный. Почему полиция?

Потому что это действительно важно для нее самой. Она – полицейский. Это большая часть ее «я». Возможно, из этого полностью состояло ее «я». Особенно теперь, когда она лишилась даже роли дочери.

Ему следует об этом помнить. Это он себе пообещал. Он покажет ей, почему ему захотелось работать в полиции. Начиная с данного момента, он будет показывать высокий класс.

У Торкеля зазвонил телефон. Это оказалась Урсула.

По выражению лица Торкеля все сразу поняли, что речь идет о чем-то важном.

Класс умел показывать не только Себастиан.

Урсула тоже.

Высокий класс.

Билли припарковал минивэн перед большим белым двухэтажным домом и вышел. Все было тихо и спокойно, за исключением сине-белой оградительной ленты, которая по-прежнему бешено дергалась на ветру при входе на террасу. Себастиан смотрел на здание с сомнением. Тела увезли, он знал, но ему все равно претило заходить в дом, где казнили детей.

– Ты идешь? – поинтересовалась Ванья от входной двери. Торкель и Билли уже скрылись внутри. Себастиан кивнул и сделал глубокий вдох. Он все-таки почти все видел, а если он намерен выполнять только что данное себе обещание и помогать в этом расследовании несколько больше, чем в предыдущем, то ему придется побольше вникнуть в дело.

Значит, посещение места преступления сюда входит, хочет он этого или нет.

Он поднял ленту и прошел под ней, поднялся на семь ступенек к Ванье и остановился. Примерно в метре от двери на полу прихожей по-прежнему находилась большая, теперь уже высохшая лужа крови. Себастиан открыл папку, которую держал в руках, и пролистал до снимков, сделанных криминалистами сразу по приходе. Карин Карлстен лежит на спине. На фоне белой футболки обгоревшая огнестрельная рана.

– Что ты думаешь? – спросила Ванья, наклоняясь вперед, чтобы тоже видеть фотографию.

Себастиан поднял взгляд, осмотрел дверь, повернулся к террасе, а потом обратно.

– Это было запланировано, – проговорил он. – Не минутный порыв или приступ ярости.

– Откуда ты знаешь?

– Я не знаю, но многое на это указывает.

Он опять развернулся и показал на двор, где они припарковали машину.

– Если бы он разозлился на семью где-то в другом месте, он поехал бы домой, взял ружье, припарковался, взбежал по ступеням, распахнул дверь и просто ворвался. Это же… – Он повел рукой. – Это указывает на то, что он позвонил, подождал, приготовился и, когда она открыла, приставил ружье ей к груди.

Они осторожно переступили через кровь и вошли внутрь.

– Он раньше убивал? – поинтересовалась Ванья, когда они приблизились к кухне. – Стоит ли просматривать нераскрытые убийства?

– Возможно. У него, во всяком случае, не возникнет проблем с тем, чтобы это повторить, – ответил Себастиан. Они прошли мимо остановившихся в кухне Торкеля и Билли. Себастиан бегло взглянул в сторону кровавых пятен возле кухонного стола, где по-прежнему хорошо просматривались следы детских ног. – После этого.

– Ян Седер является тому хорошим доказательством.

– Да, это точно…

Увидев, что Себастиан и Ванья идут в сторону лестницы, Торкель вынул телефон и набрал номер Урсулы. Та ответила после первого гудка.

– Мы в доме. Что ты обнаружила?

– Вы на кухне?

– Да.

У себя в квартире Урсула откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Несмотря на то, что, пока Торкель ехал к месту преступления, она держалась подальше от экрана, головная боль усилилась.

– Следы на крови остались, или какому-нибудь местному дарованию пришло в голову там немного прибрать?

Торкель улыбнулся про себя. Что бы ни происходило, Урсула сохраняла полное недоверие ко всем полицейским, не работающим в Госкомиссии.

– Они остались.

– Я хочу, чтобы вы измерили их. В длину.

– Зачем?

– Хочу кое-что проверить, – ответила Урсула, и Торкель услышал по ее тону: сейчас просить каких-либо разъяснений неуместно.

– Будь добр, измерь следы, – обратился он к Билли.

Билли, казалось, собирался спросить зачем, но прикусил язык и направился к машине. Торкель смотрел ему вслед, выжидая, пока он окажется вне зоны слышимости, а потом продолжил разговор.

– А как ты? – спросил он значительно более мягким голосом. – У тебя усталый голос.

– У меня голова раскалывается от боли.

– Ты должна работать, только когда есть силы.

– Я достаточно долго отдыхала. – Она наклонилась к компьютеру и открыла текстовый документ, в котором пометила жирным некоторые места.

– Я по тебе скучаю, – услышала она слова Торкеля, говорившего еще тише, чем раньше.

– Спасибо, как мило с твоей стороны, – ответила она, увеличивая на экране текст. Она понимала, что это чересчур сухой ответ, но она действительно была не в силах одновременно любезничать с Торкелем и концентрироваться на работе, а работа была важнее. – В полученном мною материале значится, что в прихожей стояли ботинки и сапоги тридцать второго размера.

– Если так написано, значит, наверное, так и есть. Хочешь, чтобы я проверил? – Торкель бросил взгляд на подставку для обуви в прихожей. – Здесь все на месте.

– Нет, не надо, – ответила Урсула, и Торкель услышал на заднем плане щелчки клавиатуры. – Примерно двадцать с половиной сантиметров.

– Что?

– Если у человека тридцать второй размер, то стопа длиной приблизительно двадцать с половиной сантиметров, – пояснила Урсула и опять закрыла глаза, когда голову пронзила боль. Парацетамол ничуть не помог. – Какой длины следы?

– Пока не знаю, – ответил Торкель, и в этот момент в кухню вернулся Билли с рулеткой в руке. Торкель кивком указал ему на следы в застывшей крови, и Билли опустился на колени.

– Полагают, что мальчик, которого нашли в гардеробе, пробежал через кухню после второго выстрела, ступая в кровь брата, – сказала Урсула, встала со стула и пошла в ванную. – Но, во-первых, следы оставлены кем-то, кто шел, а не бежал, а во-вторых, у мальчика в гардеробе слишком мало засохшей крови на ступнях для того, чтобы считать, что он наступал в лужу на кухне.

Она открыла шкафчик в ванной, достала баночку с анальгетиком, вытряхнула одну таблетку и сунула ее в рот. Отодвинув трубку от уха, она наклонилась к раковине и глотнула воды. Потом запрокинула голову, проглотила таблетку и, выходя из ванной, снова приставила трубку к уху.

– Даже если он по пути в спальню смазал большую часть о пол или о какой-нибудь ковер, его ступни должны были выглядеть по-другому.

Она опять уселась перед компьютером и открыла фотографии шестилетнего мальчика, который пытался спрятаться. Взгляд на них каждый раз причинял ей боль.

– А там только единичные пятна крови, вероятно, его собственной.

Билли распрямился, и Торкель посмотрел на него вопросительно.

– Чуть больше двадцати трех сантиметров.

– Длина следов двадцать три сантиметра, – передал Урсуле Торкель. Она не ответила. Он слышал только щелканье по клавиатуре.

– Размер тридцать пять/тридцать шесть.

Внезапно Торкель понял, что Урсула сказала, что она сообразила и с их помощью доказала.

Следы ног на крови не принадлежали мальчику, которого нашли в гардеробе.

В доме находился кто-то еще.

– Кто способен на такое?

Ванья и Себастиан стояли рядом, глядя в гардероб. Себастиан держал перед собой открытую папку, но никто из них на фотографии не смотрел. Следы в гардеробе делали это лишним. Невыносимым.

– Ты имеешь в виду, убивать детей? – уточнил Себастиан.

– Да.

– Больше народу, чем ты думаешь. – Ванья посмотрела на него вопросительно. – Чтобы совершить подобное, надо дегуманизировать свои жертвы, превратить их… в «недочеловеков». – Себастиан умолк.

С улицы доносилось манящее щебетание птиц.

Весенние мелодии.

Полные жизни.

– Если ты уже это проделал, то возраст не играет роли, – продолжил Себастиан, закрывая папку.

Они развернулись и покинули спальню. Вышли в узкий холл. Ванья снова бросила беглый взгляд на кровь на двери ванной.

– Все это говорит тебе что-нибудь о том, кто это совершил? – Она обвела широким жестом дом.

Прежде чем Себастиан успел ответить, их прервал Торкель, звавший их вниз.

Им следовало спуститься.

Немедленно.

Они узнали, что ошибались. По крови пробежал не младший брат.

А кто-то другой.

Размер следов указывал на ребенка или маленькую женщину. Вариант с ребенком представлялся более вероятным, поскольку с полицией никто не связывался. Вопрос в том, кто это был.

– Я поговорил с Эриком, – сообщил Билли, еще не успев войти с улицы на кухню. – О пропаже детей с прошлой среды никто не заявлял. Женщин тоже.

– Узнай у ближайших соседей, кто мог тут побывать, – велел Торкель Ванье.

Ванья кивнула и ушла.

– Обыщи заново дом, – продолжил Торкель, обращаясь к Билли. – Посмотри, не найдешь ли ты следы пятого человека.

Билли развернулся и стал подниматься по лестнице. Себастиан остался стоять, рассматривая на крови следы ног. Бросил взгляд в сторону гостиной. Так что же здесь на самом деле произошло? Застрелили мать. Застрелили старшего сына, а дальше? Может, в гостиной телевизор смотрели двое? Младший брат и кто-то еще? Младший брат бежит. Мимо убийцы. Вверх по лестнице. Убийца знает, что семья состоит из двоих взрослых и двоих мальчиков, одного из них он только что застрелил, а второго видел, значит, он даже не заглядывает в гостиную, где скрывается третий ребенок.

Возможно.

Даже вполне вероятно.

А дальше?

– Пойдем со мной, – прервал его размышления Торкель.

Они проследовали за кровавыми следами, пока те не поблекли прямо перед лестницей.

– Значит, не наверх, – констатировал Торкель и принялся обдумывать возможности. Направо у самого подножия лестницы находился маленький кабинет. Дальше еще две двери. Одна – в ванную комнату с ванной, двойной раковиной и унитазом.

Вторая – в комбинированную прачечную-кладовку. Узкое длинное помещение, вдоль стены полки, основательно заполненные всем чем угодно, от садового оборудования до хоккейного снаряжения. Стоящие напротив стиральная и сушильная машины делали комнату еще уже. Через несколько метров комната поворачивала на девяносто градусов и заканчивалась дверью. Торкель потрогал ее. Заперто. Он взялся за ручку и повернул ее. Перед ними распростерся ведущий к лугу газон. Торкель осмотрел дверь. Старая модель, чтобы запереть ее, не требуется ключа. Выходя, достаточно ее захлопнуть. У работавших здесь полицейских не было причин обращать на нее внимание.

Торкель и Себастиан вышли на освещенный солнцем двор позади дома.

– Ты становишься свидетелем нескольких убийств, – проговорил Торкель. – Ты выбегаешь сюда… – Он покрутился, изучая окрестности. – Куда ты потом направишься?

Себастиан подозревал, что вопрос риторический, но все-таки предпочел ответить.

– Все реагируют по-разному. – Он прошел несколько шагов по газону, повернулся к лесу. В поле зрения нет никаких строений, предоставляющих естественное укрытие. – Некоторые просто побежали бы прочь отсюда, – продолжил он, поворачиваясь обратно к Торкелю. – Как можно дальше, даже не думая. Другие действовали бы на удивление рационально.

– Каким образом?

Себастиан посмотрел в сторону закрытой задней двери, представил себе, как она открывается и выскакивает ребенок или женщина. Сразу должно было обдать холодом.

– В начале десятого утра было довольно холодно. Остальные сидели в пижамах, и мы знаем, что этот ребенок был босиком.

Торкель повернулся к Себастиану.

– Он забежал обратно?

– Но эта дверь была заперта.

Они пошли обратно к главному входу в дом. У самого угла Торкель резко остановился. Газон под водосточным желобом смыло, и осталась рыхлая влажная земля.

Отпечаток босой ноги. Влажная почва вздула отпечаток, но Торкель прикинул, что он примерно такого же размера, как следы на крови в кухне.

Человек побежал обратно. Ко входу.

Торкель увеличил шаг и почти бегом поднялся по лестнице на террасу. В прихожей он остановился и подождал Себастиана. Когда тот подошел, Торкель требовательно протянул к нему руку. Себастиан держал в руках только папку, поэтому он предположил, что Торкелю нужна именно она, и протянул ему папку.

Торкель быстро долистал до нужной страницы.

– Никакой обуви тридцать пятого или тридцать шестого размера не обнаружили. – Он закрыл папку и обратился к Себастиану. – Значит, ты думаешь, что тот, кто сбежал, забрал верхнюю одежду и обувь?

– Похоже на то.

– Наверху в ванной стояло пять зубных щеток, и я нашел вот это.

Торкель и Себастиан обернулись. Билли стоял в дверях кухни в перчатках и держал в руке красный чемоданчик на колесах. – Он стоял в комнате мальчиков.

Торкель подошел к нему.

– Ты проверил, что там внутри? – спросил он.

Билли кивнул.

– В основном одежда. На рост сто сорок шесть. Одежда девочки.

Она добралась.

За низким забором гора распахивалась, открывая путь прямо в забвение. Каменная пасть, которая поглотит ее. Спрячет ее снаружи точно так же, как она спрятана внутри.

Она сидела на корточках за кустами настолько близко к входу, насколько смогла подойти, не рискуя быть обнаруженной, и осматривала открытую поверхность перед пещерой.

Никого не видно.

Звуков приближающихся людей или машин не слышно.

Она встала и как можно быстрее направилась через маленькую покрытую гравием прогалину к забору. На крупной сетке висела прицепленная стальной проволокой изогнутая желтая металлическая табличка с изображением полицейского, поднявшего руку в предупреждающем жесте. Подпись гласила: «Посторонним вход воспрещен. Взрослые несут ответственность за своих детей».

Забор был, похоже, установлен для тех, кто был слишком маленьким для того, чтобы прочесть надпись на табличке. Он едва достигал метра в высоту, и кое-где столбы не выдержали и опустились на землю.

Перелезть через забор ей не составит труда.

Прежде чем отправиться в темноту, она засомневалась. Она проголодается.

Она ничего не ела с утра, когда проглотила греческий бутерброд – минус красный лук. Ничего не пила, кроме йогурта. Но как-нибудь образуется. Насколько ей помнилось, в пещерах вода протекает сквозь землю, очищается и капает вниз. Образует подземные озера.

С едой она как-нибудь разберется. У нее есть консервы из домика. Ждать дольше не хотелось. Она так близко. Еще несколько метров – и она исчезнет навсегда. Здесь ее никто не достанет.

Снаружи и внутри.

Девочка поспешила вперед, перелезла через забор и начала целеустремленно спускаться в старую пещеру.

И вот она уже скрылась в темноте.

– Николь Карлстен.

Билли прикрепил к доске в их комнате фотографию, а Ванья тем временем сверилась с лежащими перед ней бумагами. С висящей на стене типичной школьной фотографии им улыбалась темноволосая десятилетняя девочка.

– Десять лет, проживает в Стокгольме. Двоюродная сестра мальчиков.

– А мы уверены, что это она? – спросил Эрик со своего места у двери.

– Нет, не уверены, – ответила Ванья. – Но Турссоны сказали, что она периодически приезжает туда на каникулы. Правда, они не знали, находилась ли она там именно в эту неделю.

– А где же ее родители? – поинтересовался Себастиан, вставая и подходя к доске.

– Мы уже пытались разыскать ее мать, чтобы сообщить о смерти сестры, но она не отвечала. Я разговаривала с ее начальником в СИДА[6]. Она едет домой из Мали.

– Когда она вернется? – спросил Торкель.

– Там проблемы с сотовой связью, да и авиакомпании в Мали не слишком пунктуальны, – ответила Ванья. – Так что никто точно не знает.

– Я хочу, чтобы она отправилась сюда, как только ее самолет приземлится, – сказал Торкель и тоже встал. Казалось, он, верный своей привычке, собрался было расхаживать взад и вперед, но места не было, поэтому он остался стоять у окна, скрестив руки на груди. – По словам соседей, обычно никаких других детей у Карлстенов не бывало, и если мать этой девочки находится в Африке, это объясняет, почему ее никто не хватился, – заключил он. – Значит, пока будем исходить из того, что это она.

Все согласно закивали.

– Известно ли нам о девочке еще что-нибудь? – продолжил Торкель, обращаясь к Ванье, которая вновь углубилась в лежащие перед ней бумаги.

– Десять лет, как уже сказано, родители в разводе, живет с матерью, отец в Бразилии, с ним, насколько я поняла, контактов не поддерживают или почти не поддерживают.

Себастиану показалось, или в ее голосе действительно присутствовали печальные нотки?

– По словам ее учителя, для своего возраста она разумная и зрелая девочка. – Ванья собрала бумаги, пожав плечами. – Ей десять лет, поэтому сведений не так уж много.

– Мы уверены, что она пропала?

Все, даже Себастиан, повернулись к Билли.

– Ее могли похитить, – развил он свою мысль. – Убийца ведь мог забрать из прихожей ее куртку и обувь, чтобы мы ее не искали?

– Нет, – сказал Себастиан. – Если бы убийца увидел ее, она была бы мертва.

– И ты это знаешь? – произнес Билли, сам заметив, что в его голос закралось раздражение. Он уже не впервые сталкивался с тем, что Себастиан его поучал и ставил под сомнение его соображения, но в этом самоуверенном обращении по-прежнему присутствовало нечто несомненно обидное.

– Да.

– Как ты можешь быть в этом так уверен?

– Моя работа – быть уверенным в этом, а я хорошо умею делать свою работу.

Их взгляды встретились. Билли стиснул зубы. Против такой аргументации он бессилен. Что бы остальные члены команды ни думали о Себастиане, никто не ставил под сомнение его экспертизу.

– Значит, исчезла или похищена, – прервал их Торкель, подтвердив тем самым мысли Билли. Себастиан опять переключил внимание на фотографию на доске.

Темные волосы забраны в хвостик, за исключением двух локонов, которые свисают, обрамляя лицо девочки. Красный джемпер, поверх которого лежит воротничок белой блузки. Широкая улыбка, распахнутые веселые карие глаза.

У Сабины тоже были темные волосы и карие глаза.

– Себастиан…

Его вернули к действительности. Торкель и остальные смотрели на него так, будто ждали на что-то ответа. На что, он не имел представления.

– Что?

– Девочка. Николь. Что ты о ней думаешь?

Прежде чем ответить, Себастиан ненадолго задумался.

– Она спряталась в гостиной. Выждала, пока убийца уйдет. Вернулась, чтобы забрать свою одежду, чтобы потом не замерзнуть. – Он сделал краткую паузу и опять посмотрел на улыбающуюся девочку на школьной фотографии. – Она не бегает бесцельно вокруг, она скрывается.

– Где?

– Наверняка можно сказать, что в полицию идти она не хочет. За двое суток она легко могла туда добраться. У нее другая цель.

Он снова повернулся к снимку и положил на него пальцы, словно мог таким образом больше узнать о ходе ее мыслей.

– Нам это не обязательно покажется разумным, но для нее это совершенно очевидно. Она действует рационально, но согласно собственной логике.

– Это нам наверняка очень поможет, – тихо произнес Билли, но недостаточно тихо для того, чтобы не услышали Себастиан и остальные.

Эрик смотрел на четверых членов Госкомиссии с нарастающим чувством неприязни. Похоже, он получил не слишком слаженную команду.

– Так что мы должны для вас сделать? – спросил он, обращаясь к Торкелю, который сделал глубокий вдох. Да, действительно, что они должны сделать?

У них есть девочка. Вероятно, с психической травмой. Отсутствует более двух суток. Естественным, конечно, было бы подключить к ее поискам максимальные силы, но тогда существует риск, что убийца узнает о наличии свидетеля. Теоретически это может подвергнуть ее смертельной опасности.

Альтернатива – как можно дольше скрывать это, не получать помощи для поисков и тем самым рисковать, что они ее не найдут.

Он видел по остальным, что они ждут ответа.

По сути дела, выбора у них нет.

– Мы подключим все имеющиеся в нашем распоряжении силы.

По оценке Торкеля, собралось около восьмидесяти человек. Большинство составляли молниеносно мобилизованные из ополчения и дополнительно вызванные полицейские, но пришло и много добровольцев, и уполномоченная от организации «Missing People»[7] пообещала, если потребуется, удвоить на следующий день количество народа. Их было так много, что в отделение полиции они не поместились, поэтому все перебрались на улицу. Перед входом в здание полиции получилось нечто среднее между обзором ситуации и пресс-конференцией: те, кто собирался активно искать девочку, обступили Эрика Флудина и большую карту, а докладывавшие о предстоящих действиях образовали вокруг них внешнее кольцо.

Билли ходил вокруг и фотографировал собравшихся, после того как Себастиан напомнил им, что убийца вполне может вернуться на место преступления или попытаться подобраться поближе к расследованию.

Торкель поискал взглядом Себастиана, но того нигде не было. Наверное, ушел обратно в здание… Сам он держался немного на заднем плане. Эрик знал местность, знал людей, пусть лучше он проводит инструктаж, хотя чисто формально расследованием он и не руководит.

Торкель окинул собравшихся взглядом и узнал в толпе одно лицо: Пийя Флудин. Вид у нее был сосредоточенный и серьезный. После пяти убийств за двое суток ей, вероятно, не хватало только исчезнувшей девочки. Он немного удивился тому, что она здесь, не следовало ли ей сидеть в пиар-отделе муниципалитета и минимизировать ущерб, хотя конечно – здесь сейчас все камеры, а в этом году выборы.

Торкель продолжил рассматривать толпу и заметил, как Аксель Вебер, отделившись от остальных журналистов, двинулся в его сторону.

В прошлом году Вебер обнародовал историю о двух исчезнувших афганских беженцах и установил связь между погибшей в горах семьей и шведской военной разведкой, но получились только круги на воде. Многие явно приложили достаточно много усилий, чтобы замолчать эту историю. И у них получилось.

Сейчас Вебер стоял рядом с Торкелем, держа в руках блокнот.

– Вы считаете, она видела убийцу?

– Если вы послушаете Эрика, то узнаете, что мы считаем.

– Если я стану утверждать, что она видела убийцу, вы это опровергнете?

Торкель повернулся к журналисту.

– Я не знаю, что она видела, а что нет. Мы просто хотим ее найти.

– Значит, никакого опровержения?

Торкель не ответил, а снова переключил внимание на инструктаж, который подходил к концу. Оставалось не так много часов дневного света. Все получили фотографию Николь. Они отметили дом, откуда она исчезла. По всей видимости, более пятидесяти часов назад. Рассчитали среднюю скорость и учли, что она могла ходить кругами. Таким образом, у них получилось несколько районов, где она могла находиться с наибольшей вероятностью, и теперь эти пять районов распределялись между небольшими группами. Каждую группу возглавлял руководитель: Ванья, Торкель, Билли, командир из ополчения и представитель «Missing People». Каждый из них отвечал за свой район и передачу информации.

Всем сообщили номер телефона, выдали портативную рацию, сухой паек и термос.

Закончив инструктаж, Эрик сообщил, что он останется на месте, будет выполнять роль связующего звена между группами и нести главную ответственность за операцию. Обо всем должны докладывать ему.

В машинах завели моторы, и площадь быстро опустела.

Эрик посмотрел, как последний автомобиль сворачивает с Бергебювэген налево, и пошел к входу в здание. Рядом с ним возникла Пийя.

– Ты разговаривал с Франком?

Эрик остановился.

– Нет.

– А не следовало бы?

Эрик задумался. В предложении Пийи, несомненно, есть смысл. Франк Хеден отвечает в регионе за охоту на дичь. Никто лучше него и его собак не знает лесов вокруг Турсбю, но ему в прошлом году исполнилось шестьдесят и несколько месяцев назад у него диагностировали остеогенную саркому. Эрику казалось несколько неловким звонить ему с просьбой об услуге.

– Если бы он хотел поучаствовать, то, наверное, пришел бы сюда, – начал он, но не закончил фразу.

– Если хочешь его подключить, он поможет тебе, просто передай ему от меня привет, – сказала Пийя и взяла его под руку.

Вероятно, она права.

Франк Хеден в течение многих лет занимался муниципальными делами, представляя социал-демократов. Когда Пийя начала активно заниматься политикой, он занимал должность председателя правления муниципалитета и стал для нее чем-то вроде наставника, помогая ей продвигаться наверх. Они очень близки.

Эрик опять задумался, а потом кивнул. Стоит попробовать.

– Отлично, – проговорила Пийя, подалась вперед и прежде, чем он направился к машине, поцеловала его в губы. Отъезжая, он помахал ей рукой, и она помахала в ответ с улыбкой, которая потухла, как только Эрик скрылся из виду.

Они должны найти девочку.

Они должны положить этому конец.

Во время ланча она набрала в Гугле «Турсбю» и обнаружила, что после их собственной домашней странички и статьи Википедии на первых трех страницах фигурируют исключительно ссылки на новости об убийствах. Для муниципалитета это очень плохо, а то, что плохо для муниципалитета, плохо для нее.

А ей нужно, чтобы было хорошо.

Себастиан сидел в их временной ставке. Он недолго постоял во дворе и послушал, но нашел это абсолютно неинтересным и ушел обратно, решительно и не особенно любезно ответив отказом на вопрос, не хочет ли он участвовать в одной из цепочек для прочесывания леса.

Себастиан Бергман не из тех, кто ходит рядами по лесу и кричит. Для работы такого типа существуют престарелые военные, уставшие от учебы гимназисты, безработные и домохозяйки. А не один из ведущих криминальных психологов Европы.

Слишком мало стимулов.

Слишком много природы.

Он поднял взгляд на стену перед собой.

Николь…

Кто это совершил?

Вероятно, мужчина, массовые убийцы – женщины встречаются крайне редко. Но кто идет в дом с ружьем, настроившись убить четверых человек, двое из которых дети?

Кто-то, кого переполняет ненависть. Кто хочет отомстить или не видит иного решения своих проблем. Личный мотив в любом случае присутствует, в этом Себастиан не сомневался. Поэтому призыв Торкеля к соседям на всякий случай ненадолго уехать был совершенно идиотским. Это не безумец, который ходит наобум от дома к дому. Он действовал целенаправленно и спланированно. Убийца считал, что Карлстены заслужили, чтобы их убили.

Николь…

Причинили ли Карлстены какой-то вред лично убийце? Очевидно. По крайней мере, он воспринял это именно так. Но почему требовалось наказать всю семью? Почему детей? Ему было важно, чтобы умерли все. Он, вероятно, искал мальчика в гардеробе…

Себастиан посмотрел на временной график. СЕДЕР УГРОЖАЕТ КАРЛСТЕНУ ПЕРЕД БАССЕЙНОМ. Ян Седер – это нечто иное. Он представлял собой угрозу. Его требовалось устранить, чтобы выпутаться. Исходной целью была семья.

КАРЛСТЕНОВ РАССТРЕЛИВАЮТ.

Николь…

Когда пришла соседская девочка, дверь стояла открытой. Тела никак не пытались спрятать. О чем это говорит? Что не играло роли, когда тела обнаружат. Почему? Убийца не сбежал. Он остался в этом районе или, во всяком случае, где-то неподалеку. Он убил Яна Седера в течение двух часов после того, как стало официально известно, что его отпустили из полиции…

СЕДЕР УБИТ В СОБАЧЬЕМ ВОЛЬЕРЕ.

Николь…

Себастиан прервал размышления. Его взгляд все время тянуло туда. К улыбающейся на школьной фотографии девочке с темными волосами и карими глазами.

Сабина была бы на несколько лет старше.

Он никогда не думал о ней так.

О более взрослой.

Он никогда не задумывался над тем, как повел бы ее в первый день в школу, не представлял себя в качестве гордого отца на открытых уроках или спортивных мероприятиях. Вообще не думал о том, какие радости, трудности и открытия предстоят после четырехлетнего возраста. Никогда не размышлял о том, что сейчас был бы отцом подростка со всеми вытекающими последствиями, с необходимостью подводить ее ближе и ближе к самостоятельности во взрослом возрасте.

Поэтому ли он все время возвращается к фотографии? Неужели он действительно видит там Сабину? В таком случае это безумие. Ведь после того второго дня Рождества он встречал множество темноволосых кареглазых девочек, не реагируя таким образом.

Николь…

Сабина так и не стала для него старше. Она была и осталась той любопытной четырехлетней малышкой, которую он любил больше, чем сам осознавал, которая всегда была главной. Всего хотела, все умела, все пробовала, и поэтому довольно быстро сообразила, как выбираются из детской кроватки.

У них было правило. Сабине следовало засыпать в собственной кровати. Оставалась ли она в ней и дальше или в течение ночи оказывалась в их постели, не имело значения. Осенью 2004 года, последней осенью, она приходила почти каждую ночь. Чаще всего он просыпался уже от топота ее ножек по паркету в холле, а если нет, то всегда от ее «я хочу спать здесь», прямо перед тем, как она закидывала между ним и Лили подушку и залезала следом. Он накрывал ее своим одеялом и обнимал. Чаще всего она левой ручкой ловила его пальцы и сжимала их. Правый большой палец во рту. Она засыпала в течение минуты…

Себастиан вздрогнул, когда в дверь постучали, и через секунду Фредрика открыла дверь и вошла в комнату.

– Тут остался кофе. Хотите?

Себастиан выпрямился на стуле. Он действительно унесся мыслями очень далеко. Казалось, будто он только что проснулся. Сколько же времени он так просидел? Он повернулся к Фредрике и увидел, как ее любезно-вопросительное выражение лица сменилось чем-то другим. Растерянностью? Неприязнью? Сочувствием?

Она поставила на стол термос вместе с двумя зеленовато-белыми стаканчиками.

– Это действительно ужасно, – произнесла она, многозначительно кивая на доску.

Себастиан несколько секунд пребывал в недоумении, а потом почувствовал, что у него мокрые щеки. Неужели он сидел тут и плакал? Он поспешно провел ладонью по лицу. Очевидно. Отсюда и реакция Фредрики, когда она вошла. Она никак не ожидала застать криминального психолога Госкомиссии в слезах. Однако перед ней сидел чувствительный мужчина, в одиночестве оплакивавший жертв и это бессмысленное насилие. Но она не ушла, сделав вид, будто ничего не заметила. Она поддержала его.

Возможно, ей нравятся чувствительные мужчины.

Возможно, один такой у нее уже есть.

– Много народу пришло помочь в поисках, – сказал Себастиан и слегка откашлялся, словно желая привести в порядок голосовые связки. – Приятно видеть такую активность посреди всего этого. – Он встретился с ней взглядом. Она кивнула. – Ваш муж тоже участвует? – закончил он максимально непринужденным тоном.

– Я не замужем.

Себастиан кивнул и слабо улыбнулся ей. О близком приятеле он спрашивать не намеревался. С одной стороны, тогда стало бы очевидно, куда он клонит, а с другой, он почти не сомневался в том, что у нее никого нет. Большинство людей продолжило бы информацию о своем гражданском положении словами: «но мой приятель участвует в поисках» или: «а мой приятель не смог прийти», имей они такового.

– Так хотите кофе? – спросила она, кивая на термос. – Он по-прежнему горячий.

Себастиан выпрямился на стуле еще больше. Ему требовалось обязательно отвлечься от своих мыслей. Перспектива еще одного одинокого вечера в цветастой комнате его не привлекала. Он выдал свою самую пленительную улыбку.

– Только если вы составите мне компанию…

«Он постарел», – подумал Эрик, когда Франк открыл дверь и впустил его в дом. Франк похудел, брюки держались на талии туго затянутым ремнем и шли складками, а рубашка висела совершенно свободно. Покрытые бородой щеки ввалились, и Эрик не мог припомнить у него раньше таких больших мешков под глазами. Неизменными остались только стоящие дыбом короткие стального оттенка седые волосы, всегда наводившие Эрика на мысль о персонаже комиксов, о котором он читал в юности: о Майке Номаде. Эрик снял ботинки и проследовал за пожилым мужчиной на кухню. Ему просто кажется, или Франк начал хромать? Он уже несколько лет страдает раком простаты, а в октябре прошлого года у него появились боли внизу спины, и под конец он пошел к врачу. Метастазы от простаты распространились в конец позвоночника. Облучение и цитотоксины временно приостановили процесс, но метастазы были неоперабельными, и никто не знал, сколько он еще продержится на ногах.

Отказавшись от кофе, Эрик сел за квадратный стол у стены. В кухне стоял незнакомый и не совсем приятный запах. «Чад и… болезнь», – подумал Эрик, глядя, как Франк установил в кофеварку фильтр и начал отмерять кофе.

– Как твои дела? – поинтересовался он, надеясь, что не услышит в ответ всю историю болезни.

– Знаешь, что есть, то есть, живу сегодняшним днем.

Эрик помолчал. Что на это отвечают? Франк включил кофеварку и поставил банку с кофе обратно в шкафчик.

– Пийя передает тебе привет, – сказал Эрик, чтобы прервать молчание.

– Кланяйся ей от меня, надеюсь, она скоро приедет меня навестить.

– Да, конечно, просто сейчас так много…

Франк кивнул, но у Эрика возникло ощущение, что он разочарован тем, что они не видятся чаще.

Разочарован и одинок.

Он осознал, что ему жаль Франка. Они с Пийей об этом неоднократно говорили. Известие о раке, разумеется, всегда не радует, а в случае Франка это катастрофа.

Ему уже и так сильно досталось. Его жена Айна около восьми лет назад погибла в автомобильной аварии. У них только один ребенок, Хампус, которому 28 лет, он по-прежнему живет с отцом и никогда не сможет жить самостоятельно. У него множественная инвалидность. Эрик знал о поражении церебральным параличом, эпилепсии и частичном параличе, но присутствовало что-то еще, чего он не помнил. Муниципалитет организовал Франку сиделку на 85 часов в неделю, а остальное время он ухаживал за Хампусом сам. О том, что произойдет, если, или когда, Франка не станет, Эрику думать не хотелось.

Франку, вероятно, тоже.

– Чем же я могу тебе помочь? – спросил он, усаживаясь напротив Эрика и сцепляя руки в замок.

– Ты слышал о пропавшей девочке?

– Той, что видела, как убивали Карлстенов? – уточнил он и покачал головой. – Жуткая история. Просто жуткая.

– Ты их знал? – спросил Эрик.

– Я слышал о них, но никогда с ними не встречался, хотя они жили всего километрах в пяти отсюда.

Он опять покачал головой.

– Нам необходимо найти эту девочку, – продолжил Эрик и наклонился вперед, словно желая придать словам веса.

– Да, понимаю.

– Я подумал… или Пийя подумала о тебе, – поправился Эрик. – Ты знаешь окрестный лес, и она подумала, что, возможно, собаки способны помочь.

Франк встретился с ним взглядом, и Эрик сразу отметил, насколько скептически тот настроен.

– Она ведь пропала какое-то время назад? – произнес он, проводя рукой по бороде.

– Более двух суток, около пятидесяти или пятидесяти пяти часов, – подтвердил Эрик. – Но у нас есть принадлежавшая ей одежда, если это может помочь.

– Двое суток – это большое время для того, чтобы собаки ее нашли.

Теперь настала очередь Эрика кивнуть. Франк встал и подошел к кофеварке, где коричневая жидкость заканчивала капать на дно колбы.

– Я бы с удовольствием подключился, вы же знаете, но сиделка через два часа уйдет, а я не могу оставить Хампуса одного.

– Да, разумеется. – Эрик снова замолчал. Против необходимости ухода за сыном возражать трудно. Но тут его осенило. Он все-таки женат на председателе правления муниципалитета, а сиделка выделяется муниципалитетом. Он немного приосанился перед последней попыткой.

– Если ты думаешь, что собаки способны что-нибудь дать, я могу устроить так, что кто-нибудь придет и присмотрит за парнем. – Франк молча налил себе кофе, поставил колбу на место и со вздохом выключил кофеварку. – Разумеется, если ты в силах, – добавил Эрик.

– Я в силах. – Франк развернулся, наклонился к столу и выпил глоток кофе, тем временем размышляя. – Кем бы я был, если бы даже не попытался.

– Спасибо.

– Дай мне пятнадцать минут на сборы.

Франк забрал с собой чашку, и Эрик удовлетворенно откинулся на спинку стула, услышав, как тот поднимается на второй этаж. Идея съездить к Франку, конечно, принадлежала Пийе, но уговорил его отправиться на поиски он. Прибегнув к нестандартному мышлению. А что, если сегодня вечером, вернувшись домой, он сможет рассказать, что Франк с собаками нашел девочку?

Как Пийя это воспримет? С радостью и, возможно, с некоторой благодарностью. В последнее время подобные эмоции ей доводилось испытывать нечасто.

Она слишком много работала.

Муниципалитет Турсбю, прямо скажем, не крупнейший в стране – когда Пийя в последний раз проверяла, он находился на сто восемьдесят пятом месте, но работы все равно много. По правде говоря, бесконечно много. Последние месяцы выдались чрезвычайно напряженными. Начинался предвыборный год со всеми вытекающими отсюда последствиями – с планированием и позиционированием. К этому добавились скандал с едой в «Гордене» – муниципальном доме престарелых, в феврале, статья в областной газете о нехватке регистрационных журналов в служебном транспорте, компания «FilboCorp» и вечные протесты, дебаты о гонорарах, необычайно агрессивная оппозиция, которая уже зарубила бюджет на следующий год, хотя его предполагалось обсуждать не раньше июня, и вспышка туберкулеза в одном из детских садов. И вот теперь: пять убийств и исчезнувшая девочка.

Эрика удивляло, как жена это все выдерживает.

Каждый день. Круглые сутки.

Она всегда была политиком. Честно говоря, в последнее время, пожалуй, больше, чем женой и матерью. Если ей удастся добиться своего, ситуация едва ли улучшится. В прошлом месяце областная партийная организация Вермланда решила предложить избирательной комиссии ее кандидатуру на место заместителя в исполнительном комитете. Едва ли она станет уделять политике меньше времени. В сутках только 24 часа, и если она добавит несколько часов к рабочему дню, то ей придется отнять их от чего-то другого.

От него и семьи.

Он знал, что так рассуждать мелочно, но ничего поделать не мог. Он теперь работает в Карлстаде. Из-за времени, которое он тратит на дорогу, они и так видятся, на его взгляд, слишком мало. Вместе с тем, она действительно болеет душой за то, что делает. Хочет и всерьез верит, что сможет изменить ситуацию. Улучшить Турсбю для всех. Ее увлеченность и преданность делу намного превосходили то, что Эрик видел у ее коллег. Видимо, поэтому она уже на пути в Стокгольм. Она всегда ставит благо партии и муниципалитета на первое место.

Возможно, поэтому он сидит здесь и надеется, что Франк с собаками сегодня найдет девочку. Тогда он снова станет самым важным.

Пусть даже на один вечер.

Было холодно.

Гораздо холоднее, чем она предполагала.

Температура неподвижного воздуха в пещере едва ли была сильно выше нуля. Обнаружив щель, она забилась туда, подтянула колени к лицу и обхватила руками ноги. Стало немного теплее, но это не могло компенсировать холод, которым тянуло от влажного камня. Она заметила, что стучит зубами. Несколько раз глубоко вдохнула и попыталась, насколько могла, расслабиться. Стало получше…

Она ненадолго задумалась, не снять ли куртку, чтобы на нее лечь, но решила, что не стоит. Куртка, наверное, приносит больше пользы там, где есть.

Она закрыла глаза.

Особой разницы не почувствовала. Темнота была настолько кромешной, что не имело значения, открыты глаза или нет.

Но она их все-таки закрыла.

Она слышала только собственное дыхание. Было настолько тихо, что она с таким же успехом могла быть глухой. Оглохни она тут внутри и ослепни, она бы не заметила. Ее это устраивало. Темень и тишина.

Ее никто не найдет.

Никто не нашел мальчиков. Тех, что умерли здесь.

Умирать она не собиралась.

Тогда зачем она здесь? Чтобы ее никто не нашел. Собирается ли она остаться здесь навсегда? Как же она справится? Мальчики умерли. Она пришла сюда, чтобы умереть?

Она с раздражением отбросила эти вопросы. Она пришла сюда, чтобы ее никто не нашел. Ей не хочется, чтобы ее нашли. Только и всего. По крайней мере, сейчас. Потом – возможно. Дальше этого она пока не думала. Бежать в безопасное место и все. Со временем придется думать дальше.

Наверное, она попытается связаться с мамой. Та наверняка знает, что делать.

Но у нее нет телефона. О нем она не подумала, когда вернулась. Он стоял на зарядке возле ее кровати, когда она и Фред смотрели телевизор, когда позвонили в дверь, когда выстрел…

Нет!

Об этом думать нельзя. Это было там и тогда. Снаружи. Внутри этого нет. Внутри по-прежнему тихо и спокойно. Ей необходимо туда. Целиком. Полностью закрыться. Теперь, когда она пришла, можно сфокусироваться на этом. Постепенно придется обдумывать, что делать. Но не сейчас.

Возможно, никогда.

Возможно, все, что ей нужно, есть внутри. Только бы пробраться туда. Целиком. Возможно, ей никогда не придется покидать спокойствие в месте, которое не является местом.

Спокойствие. Забвение.

Она не заметила, как уснула.

Выйдя из туалета, Себастиан пошел обратно в предоставленную комиссии вызывающую легкую клаустрофобию комнату. По пути он заглядывал во все двери и встретился взглядом с Фредрикой, сидевшей за письменным столом за второй дверью по правую сторону. Кивок, легкая улыбка и дальше. Хотя он чувствовал, что Фредрика приняла бы предложение вместе поужинать и что это, вероятно, привело бы к сексу либо у нее дома, либо в его цветастом номере, он так и не пригласил ее. Утратил интерес.

Она чересчур молчаливая. Пока они вместе пили кофе, она предоставила ему слишком мало материала для действий. Не давала ему понять, на правильном он пути или нет, заставляла его слишком многое угадывать и, тем самым, чересчур много раз возвращаться обратно, менять, исправлять. В результате соблазнение походило не на парный танец, а на театр одного актера. Это было скучно. Поэтому он бросил эту затею и всерьез попытался заняться тем, ради чего сюда приехал. Психологическим портретом преступника.

Час спустя к нему пришел Эрик и сообщил то, что им на тот момент удалось выяснить об окружении Седера. Оно было небольшим. Приятели из Филипстада понятия не имели, кому он мог одолжить ружье. Они сказали, что сами не охотятся и о подобных вещах никогда не разговаривали. Ближайшие соседи описывали Седера как волка-одиночку. Они с ним не общались. Здоровались при встрече, что случалось очень редко. Эрик подошел к висящей на стене карте и показал: дом соседей находится почти в километре от дома Седера.

Себастиан лишь удовлетворенно кивал. Когда он изучал более детальные сведения о Седере, ему пришлось немного пересмотреть свою точку зрения. Седер совсем не обязательно лгал, чтобы защитить какого-то близкого знакомого. Вполне возможно, что ему было важнее не помогать полиции, чем выйти на свободу.

Чем больше Себастиан читал о Седере, тем более очевидным становился образ человека, ненавидящего властные структуры, классического борца с неугодными ему законами.

Затем Эрик рассказал, что они заново обыскали дом Седера. От Фабиана поступила информация: ничто не указывает на пребывание убийцы в доме. Наиболее вероятно, что Седер встретился с ним снаружи. Опять-таки никакой ясности в вопросе, где находилось ружье.

Мобильный оператор пришлет им распечатки телефонных разговоров, но в журнале учета разговоров после того, как Седера отпустили, у него ничего нет. Конечно, он мог стереть какой-то разговор, но тогда они узнают об этом в понедельник. Единственной, с кем он с тех пор связывался по компьютеру, была некая женщина с Украины. Соответственно, если он задумывал шантаж, то его, похоже, убили раньше, чем он успел даже приступить к осуществлению такого плана.

Себастиан поблагодарил, но сказал, что лучше бы Эрик изложил все это Торкелю и остальным, когда они вернутся. Он увидел, как Эрик помрачнел.

– Ты ведь можешь это сделать сам? – проговорил Эрик, даже не пытаясь скрыть раздражения.

– Знаешь, люди, принимающие сообщения и передающие их другим… – сказал Себастиан, выпрямляясь на стуле. Позлить Эрика показалось довольно забавным, поскольку он сам так откровенно продемонстрировал недовольство. – Они называются секретарями, а я не из их числа.

Эрик покинул комнату, не произнеся ни слова, и Себастиан вернулся к своей работе.

Уже прошел час после наступления темноты, когда он услышал, как в отделение полиции вернулись остальные. Себастиан встал и вышел в коридор. Первой шла Ванья, следом Эрик, Торкель и последним Билли. Себастиану даже не требовалось спрашивать. Их расстроенные и усталые лица сказали все.

Они ее не нашли.

Он не хотел становиться массовым убийцей, но теперь им оказался, согласно Википедии.

«Человеком, который намеренно убивает более трех людей за раз».

«Человек делает то, что до́лжно», – подумал он, сидя перед компьютером.

Ведь в сети обязательно написали бы, если бы они ее нашли?

Он посмотрел везде. Поискал на домашних страницах всех газет. Местных, центральных и норвежских.

Ничего.

Последнее обновление в газете «Экспрессен» появилось более трех часов назад и гласило:

ТЕМНОТА ОСТАНАВЛИВАЕТ ПОИСКИ

Текст под заголовком не сообщал ничего нового. Краткий пересказ всех остальных статей, написанных и обновленных в течение дня.

Убийства. Девочка. Исчезновение.

Снова сказано, что полиция не опровергла сведений о том, что девочка видела убийцу.

Особенно вечерние газеты обожают истории подобного типа. Сперва убита целая семья. Потом найден мертвым подозреваемый, которого отпустила полиция, и, как вишенка на торте, невинный ребенок, который стал свидетелем этого ужаса и теперь пропал.

В бегах.

В одиночестве в огромных лесах Вермланда.

Он даже видел в газете «Афтонбладет» статью, где они беседовали с «экспертом» о том, какие самые страшные опасности подстерегают там девочку.

• Замерзание.

• Жажда.

• Переломы после падений.

• Шок, способный привести к иррациональному поведению.

И заставившее его немного посмеяться:

• Волки.

Все для нагнетания напряжения вокруг поисков, предположил он.

Но именно поэтому наверняка появились бы броские рубрики, если бы они ее нашли.

Николь Карлстен.

Как он мог ее просмотреть?

Собственно, наплевать. Он совершил это. Ему не пришло в голову, что у Карлстенов могут быть гости. Чего теперь расстраиваться? Что сделано, то сделано.

Он свернул экран ноутбука, откинулся на спинку стула и задумался.

Принялся прокручивать в голове список «эксперта».

Замерзание маловероятно, все-таки уже далеко не начало апреля. Смерть от жажды – тоже не слишком реалистичный сценарий. Повсюду есть озера и речки. Травмироваться в лесу, разумеется, можно, а как может сказаться на ребенке запоздалый шок, он понятия не имеет. Что такое иррациональное поведение? Что она пойдет и утопится? Выскочит на дорогу перед лесовозом? Что бы это ни было, полагаться на это он не решался. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Тогда остаются волки. С начала девятнадцатого века в Швеции ни один человек, кроме той служительницы зоопарка в Кольмордене[8], не был убит волками, и он исходил из того, что первой она не станет.

Значит, она, скорее всего, выживет.

Значит, ее найдут. Рано или поздно.

То, что он не видел ее, не обязательно означает, что она его не видела.

Человек делает то, что до́лжно, даже если порой ему это не нравится.

Так говорила его мать. Часто. Например, когда ей приходилось вставать в пять утра, чтобы взяться за одну из своих трех работ; или когда они переехали к ее сестре после того, как их вышвырнул отец; или когда она продолжала работать, несмотря на известие о раке; а еще когда усыпляла его собаку, потому что тетя считала ее опасной, – каждый раз, когда жизнь воздвигала на ее пути препятствия. Человек делает то, что до́лжно.

Жизнь несправедлива.

Еще одно мудрое изречение матери, из-за которого она никогда даже не пыталась изменить их положение.

Он наклонился вперед и, дернув за свисавшую над экраном маленькую цепочку, погасил настольную лампу. Затем откинулся на спинку в темноте. Посмотрел в окно: ночное небо усыпано звездами. Ночь предстоит холодная.

Может, она все-таки замерзнет?

Он устремил взгляд вдаль. Мысли тоже.

Девочка. Если она его видела, почему не пошла в полицию? Ей десять лет. Разве теперь малышам, как только они идут в школу, не внушают, что надо звонить по телефону 112 и идти к Дяде полицейскому? Так куда же она подевалась? Сознательно прячется? Пока он находился в доме, она не издала ни звука. Не подала ни малейшего признака жизни, когда он систематично уничтожал весь ее мирок. Шок или продуманное поведение?

Она приходится мальчикам двоюродной сестрой. Явно часто приезжала погостить, но знает окрестности, вероятно, не слишком хорошо. Если она не захотела пойти в полицию, куда же она могла направиться?

Он чувствовал, что ответ на вопрос в пределах досягаемости. Нужный фрагмент головоломки лежит перед ним, но он его не видит.

Однако ответ существует.

Он не сомневался в том, что найдет его. Просто надо занять голову чем-нибудь другим. Так уж она у него устроена. Отодвинуть проблему на задний план, помариновать ее в подкорке, не уделяя ей особенно много внимания. Дать мозгу спокойно поработать. Ответ он найдет, и тогда ему придется снова действовать.

Он думал… неверно, он надеялся, что Седер станет последним. Николь Карлстен не имеет к этому никакого отношения.

Но человек делает то, что до́лжно.

А она должна умереть.

Жизнь несправедлива.

Билли отодвинул ноутбук в сторону.

Сегодня вечером ему больше особенно делать нечего. Он ввел и каталогизировал полученные от Фабиана сведения, обновил компьютерную базу и распечатал то, что собирался рано утром вывесить на стену. Немного поговорил по Скайпу с Мю. Она расспрашивала про расследование, он рассказал о прошедшем дне.

«Какой ужас», – произнесла она, услышав о пропавшей девочке. Билли мог только согласиться. Она поинтересовалась, когда, по его мнению, он сможет вернуться домой, он честно ответил, что не знает. Они поговорили о том, как скучают и любят друг друга, и решили опять созвониться завтра.

Завтра. Еще один день в лесу, предположил Билли. Он не особенно любил участвовать в поисковых работах. Возможно, ему удастся завтра отпроситься у Торкеля. Если придет вдвое больше людей от «Missing People», то они наверняка справятся без него. Ведь Себастиана же отпустили.

Билли посмотрел на часы. Ложиться спать рано, переключать телевизор с канала на канал не хотелось. Он ощущал возбуждение. Был взвинчен. Переодеться и сегодня опять пробежать десять километров? Проветрить голову. Однако он чувствовал, что в лесу получил достаточно свежего воздуха и моциона. Наверняка скучно не только ему.

Открыв дверь, она, казалось, почти удивилась его приходу.

Он приподнял бутылку вина, после некоторых уговоров раздобытую в ресторане на первом этаже.

– Неожиданно, – сказала она, отпив первый глоток холодного напитка.

– Что именно?

– Что ты пришел с вином.

– Мне смертельно скучно, – ответил Билли, пожимая плечами. – И мы давно не… тусили вдвоем.

Ванья мысленно улыбнулась. Она не знала никого в возрасте Билли, кто бы употреблял так много молодежных словечек. Их разделяет всего три года, а он кажется во многих отношениях здорово моложе ее. У него есть аккаунты в «Инстаграме», «Твиттере», «Тамблере» – во всех соцсетях, куда она сама никогда не заходит. Не потому что что-то против них имеет. Просто не видит в них смысла. Для себя. На кого ей подписываться, и кто подпишется на нее? Если социальные сети что-нибудь хорошо показывают, так это отсутствие друзей и круга общения.

– Как дела у Мю? – спросила она, отпивая еще глоток. Все-таки вечер пятницы.

– Хорошо, она полностью поглощена свадьбой.

Ванья кивнула. Просто посидеть вот так приятно, она не станет портить вечер, спрашивая, не слишком ли быстро они решили пожениться, или делая какие-либо замечания, которые можно истолковать как поучение.

– Когда ты меня с ней познакомишь?

– Ты с ней виделась.

– Я поздоровалась с ней в вестибюле управления, это не считается.

– Приходи как-нибудь к нам домой на ужин.

Ванья кивнула. Раз такого случая не представилось за почти десять месяцев, что они вместе, теперь приглашения ждать, пожалуй, едва ли стоило. Но она этого не сказала. Она допила остатки вина и смотрела на Билли, пока он доливал ей.

– У тебя усталый вид.

– Мне не хватает Урсулы, – признался Билли. – Мне кажется, будто я не совсем справляюсь.

Ванью заинтересовало, не преследует ли Билли по-прежнему их давняя ссора. Когда она сказала, что профессионально стоит гораздо выше его. Едва ли. Они ведь все прояснили. Восстановили добрые отношения. Правда, они были не совсем такими, как раньше. Оба это знали. Снова об этом вспоминать не имело смысла.

– Ты работаешь потрясающе, – сказала она и положила руку ему на плечо. – Нам всем не хватает Урсулы, но не потому, что ты не умеешь работать.

– Спасибо, – отозвался он, слабо улыбаясь ей.

Йеннифер ему тоже не хватало. Но этого он не сказал.

Йеннифер работала с Госкомиссией во время прошлого расследования, когда все думали, что Ванья уедет в США. Потом из этого ничего не вышло, и для Йеннифер больше не было места в группе. Они с Билли продолжали общаться. С ней Билли было легко и приятно. Она не скрывала, что ищет в профессии полицейского приключений и адреналина. В Сигтуне, где она служила, подобной работы было мало, поэтому они периодически встречались в тире. Она очень любила оружие и стреляла, не мог не признать Билли, лучше него. Правда, у него, в отличие от нее, имелся опыт стрельбы по живым мишеням.

По людям.

Он стрелял в Эдварда Хинде и Чарльза Седерквиста. И застрелил обоих.

Билли хотел бы сказать, что в результате стал бояться дальше применять табельное оружие, но, к сожалению, не мог. Оба раза в теле на несколько дней сохранялось некое ощущение. Приятное ощущение. Оно пугало его. Стреляя вместе с Йеннифер в подвале здания полиции на острове Кунгсхольмен, он периодически ловил себя на том, что вместо черного силуэта на листе картона видит человека. Это усиливало его чувства, учащало пульс и доставляло ему… да, это доставляло ему наслаждение – за неимением более подходящего слова.

Этого он рассказать не мог.

Никому.

Ни Йеннифер, хотя ловил себя на том, что рассказывает ей почти все. Ни даже Мю, которая, несмотря на то, что скоро станет его женой и занимается коучингом и тренингами личностного роста, очень мало знает о его темных сторонах. И точно не Ванье. Возможно, примерно год назад, когда их отношения почти напоминали отношения брата и сестры, такое и было возможно, а теперь уже нет. Что-то в тот раз сломалось, и сколько бы они ни уговаривали себя, что все восстановлено, трещина осталась. Ее место в качестве доверенного лица заняла Йеннифер.

– Как дела у твоего отца? – спросил он и понял, что ему это действительно интересно.

– Ему пересадили новую почку, и, похоже, теперь все хорошо, но я с ними не вижусь, – честно ответила Ванья, поразившись тому, как мало они за последние месяцы разговаривали.

– Но ты опять дружишь с Себастианом.

– Это как посмотреть…

– О’кей, но ты больше не думаешь, что он хочет испортить тебе жизнь.

– Да.

Билли присмотрелся к ней. Короткие ответы. Вызвано ли это нежеланием говорить об этом? В таком случае пусть попросит его прекратить.

– В больнице ты казалась довольно уверенной.

– Знаю, но зачем ему, собственно, этого хотеть?

«Чтобы удержать тебя поблизости», – подумал Билли, но промолчал.

– Он, конечно, во многих отношениях свинья, – продолжила Ванья. – Но я предпочла ему поверить.

– О’кей, надеюсь только, что он тебя опять не разочарует.

– Я тоже на это надеюсь.

Они замолчали. Она была убеждена, что он думает то же самое. Ведь они говорят о Себастиане Бергмане. Угроза, что он ее опять разочарует, вполне реальна. Билли опустошил стакан и поставил его на ночной столик.

– Послушай, я воспользуюсь туалетом…

– Конечно.

Билли поднялся и пошел в туалет. Вспыхнувшая люминесцентная трубка осветила ванную комнату, полностью идентичную той, что была у него в номере. Он поднял стульчак и расстегнул ширинку. Пока он мочился, его взгляд упал на маленькую стеклянную полочку под зеркалом. В одном из стаканов стояла синяя зубная щетка. Щетка Ваньи.

Казалось, будто идея забрать ее родилась именно в этот момент, что удобный случай рождает вора, но так ли это на самом деле? Разве он пришел за этим? Ванья, разумеется, удивится, будет теряться в догадках, как щетка могла исчезнуть, но ей даже в голову не придет, что он заходил в ванную и забрал ее. С какой стати?

Билли спустил воду, помыл руки и, наскоро в последний раз все обдумав, взял зубную щетку, обернул головку туалетной бумагой, сунул щетку в карман и вернулся к Ванье.

Он просидел у нее еще около получаса. Потом пошел к себе в номер, положил украденную щетку в конверт и сунул его в чемодан. Что дальше? Было уже довольно поздно, но усталости он по-прежнему не чувствовал. Следовало ложиться спать, но он знал, что не сможет отключиться. Он решил пойти пройтись, взял куртку, погасил лампу и закрыл за собой дверь.

На этот раз его разбудил не сон.

Он проснулся оттого, что ему на лицо внезапно опустилась унизанная кольцами рука. Прошло несколько секунд, прежде чем он во всем разобрался – кому она принадлежит и как оказалась в его постели, – но затем вспомнил.

Вероятно, это нехорошо.

Вычеркни «вероятно».

Это нехорошо.

Ему следовало остановиться, пока дело не зашло настолько далеко, но теперь уже слишком поздно. Владелица руки повернулась во сне и перекинула руку ему через грудь. Он наткнулся на нее на парковке после вечернего совещания. Чисто автоматически пригласил поужинать, не ожидая положительного ответа. Однако вскоре они очутились в довольно паршивом китайском ресторанчике. Себастиан с воодушевлением отметил, что она умна и с легкостью поддерживает беседу. Потом в ресторане стало довольно шумно, поскольку другим посетителям значительно чаще приносили пиво, чем еду, и они решили идти дальше. Она знала подходящее место. Они попали в ресторан «Медвежья берлога». Она продолжила пить вино, он продолжил соблазнение. Несколькими часами позже она сообразила, что не сможет сесть за руль. Не поблизости ли находится его гостиница? Оказалось, да. Очень близко.

Секс получился отличный. Изобретательный и чувственный. Возможно, из-за того, что он давно сексом не занимался, или они просто хорошо подходили друг другу. Заснули они в начале третьего.

Теперь он проснулся.

Удовлетворение исчезло, близость вызывала тошноту.

Надо от нее отделаться. Нельзя допустить, чтобы их видели вместе.

Все это нехорошо, но, возможно, не настолько ужасно, как ему подумалось при пробуждении. Ему неоднократно доводилось спать с матерями подозреваемых и даже с самими подозреваемыми, так что, хоть это и не самый умный из его поступков, перепихон с руководителем предварительного следствия, пожалуй, все-таки можно считать шагом в правильном направлении.

Правда, сомнительно, что Торкель с ним согласится.

Она не имела представления, который час.

Несколько раз она просыпалась, но ей все время удавалось снова заснуть, уговорить себя, что на дворе по-прежнему ночь. Даже если нет, то что ей делать снаружи? Куда идти? Сейчас нужно оставаться здесь.

Холод уже не казался таким сильным. Она чувствовала себя лучше. Под защитой темноты ей удалось переместить внутрь большую часть себя. Съежиться снаружи и вырасти внутри. Больше всего ей хотелось забыть о существовании чего-либо за пределами ее самой. Она по-прежнему лежала, подтянув колени к подбородку. Как долго, она не знала. Но под конец ей все-таки пришлось позаботиться о теле снаружи.

Она встала на ноги, прижалась спиной к шершавой горной стене и вытолкнула себя наружу через маленькую щель.

Опираясь рукой на шероховатые стенки пещеры, она прошла в темноте на несколько метров вправо, присела на корточки и пописала. Впервые за много часов. Она недостаточно много пила. Пещера была сухой и холодной. Никакой стекающей по стенам воды, на которую она надеялась, никаких подземных озер. Во всяком случае, она ничего не нашла. Даже лужи.

Может, стоит опять выйти? Найти что-нибудь попить. Раздобыть еще еды и, возможно, фонарик. Или спички…

Но выходить не хотелось. Если она выйдет, ей придется быть внешней. Ходить, остерегаться, приближаться к людям. Не исключено, что ее ищут. Ей хотелось остаться здесь. Быть внутри.

Она пошла обратно вдоль стены пещеры, пока не добралась до трещины, в которую снова втиснулась. Там она достала из карманов то, что прихватила с собой из домика. Ягоды для коктейля в сахарном сиропе, так на них было написано. Что такое сахарный сироп, она толком не знала, но, когда потрясла банку, там что-то заплескалось. Банка жестяная. Чтобы ее разбить, нужен камень. Она пощупала рукой перед собой, но камней не нашла. Может, снова вылезти из щели и поискать? Нет, оно того не стоит, решила она.

Внутри она не испытывала особого голода или жажды. Надо просто опять туда забраться.

Она улеглась, подтянула ноги к подбородку и меньше чем через минуту опять уснула.

Он встал с постели за несколько минут до того, как за деревьями у озера показалось солнце. Никаких часов ему не требовалось, он просыпался сам с появлением первых лучей дневного света.

«Кто рано встает, тому бог подает», – говорила его мать. Религиозной она не была, а говорила так в основном потому, что обычно они могли повидаться только утром. Потом она отправлялась то на одну работу, то на другую, а когда возвращалась домой, он уже обычно спал. Мать умерла много лет назад, но он по-прежнему не мог спать по утрам.

Он натянул брюки, застегнул рубашку и потер щеки. В последний раз он брился три дня назад. Пора.

Перед зеркалом в ванной он намазался пеной для бритья и открыл старомодный бритвенный нож, предоставив мыслям свободно вращаться вокруг заданной темы.

Что ему известно о Карлстенах?

Разумеется, помимо их фанатичной увлеченности экологией, натуральными продуктами и охраной окружающей среды и яростного неприятия всего современного и прогрессивного. Что они говорили своей юной гостье? Куда ее водили? Где может скрываться десятилетняя девочка, которая не знает окрестностей и не захотела пойти в полицию?

Полицейские собирались, как только рассветет, опять отправиться на поиски. Может, стоит записаться и пойти с ними? Нет, существует риск, что это ему только навредит. Что, если он будет в группе, которая найдет девочку, та узнает его и укажет на него прямо там? Он должен найти ее раньше всех, иначе все напрасно. Насколько велика вероятность, что ему это удастся? Ничтожна. Но придется попытаться. Не только ради себя. На кону слишком многое. Если у него не получится, то пять человек погибли понапрасну. Без толку.

Он смыл холодной водой остатки белой пены и аккуратно обтер щеки махровым полотенцем.

Что ему известно о Карлстенах?

Они много времени проводили на природе. Разумеется. Карин считала, что в Турсбю не хватает детсада, в котором дети проводили бы почти все время на воздухе, и пыталась перепрофилировать садик, куда ходил Фред. Правда, тщетно. Но они много бывали на воздухе. Постоянно. Вероятно, они оставались верны себе, и когда приезжала племянница. Значит, они могли показать девочке что угодно, где угодно. Надо найти эти места.

Найти…

Что-то в этом есть. Он застыл. Найти… Он посмотрел в глаза своему отражению. Он уже близко к разгадке. Надо сосредоточиться. Фрагмент головоломки, который он искал, похоже, находится в пределах досягаемости.

Он рассуждал неправильно. Виной этому газеты и полицейские.

Они искали. Девочка заблудилась. Они занимались поисками, поскольку девочка пропала.

Дело обстоит вовсе не так. Она не заблудилась, не пропала.

Она скрывается, не хочет, чтобы ее нашли.

Тут есть разница. Захоти она просто спрятаться, существует масса возможностей. Можно просто притаиться за валуном, можно забраться в закрытый на зиму летний домик. Но тогда имелся риск, что ее обнаружат, найдут, а этого ей не хотелось.

Где тебя никогда не найдут?

Он знал.

Вопрос в том, знала ли она.

Впрочем, она проводила время с кузенами, прожившими здесь не один год. Конечно, они рассказывали об этом месте. Это была такая вечерняя страшилка, жуткая история о пропавших и умерших мальчиках. Ей наверняка захотелось поехать туда и посмотреть, где это произошло. Услышать, стоя снаружи, предостережение:

«Если зайдешь туда, тебя никогда не найдут».

Естественно, здесь играл роль целый ряд факторов, и многое вызывало сомнения, но мозг подвел его к такому выводу, а на свои инстинкты он полагался. Предпринять попытку определенно стоит. Лучше, чем, сидя дома, прочитать в интернете, что они ее нашли. Он решил обойтись без завтрака и немедленно отправиться туда.

К Медвежьей пещере.

Утром для возобновления поисков перед зданием полиции собралось около ста шестидесяти человек. Новые районы распределили между теми же ответственными, что и накануне. Торкель решительно отказался освобождать Билли от поисков, поэтому тот получил новую группу и новый участок. На этот раз он был крупнее и расположен дальше от Турсбю. Николь покинула дом с убитыми приблизительно семьдесят часов назад. Она могла успеть пройти довольно большое расстояние. Кроме того, теперь, когда их стало почти вдвое больше, Эрик добавил еще два района для поисков, более недоступные и поэтому менее вероятные, но по-прежнему вполне допустимые. Снова раздали номера телефонов, портативные рации, сухие пайки и термосы. Машины тронулись, и площадь на удивление быстро опустела.

Хотя и не полностью.

На площади осталась стоять, опершись на костыль, какая-то пожилая женщина. Очень пожилая, увидел Эрик, когда она двинулась к нему мелкими, но быстрыми шажками. Наверняка не меньше восьмидесяти лет. Платок, обстоятельно завязанный на шее, шляпа на голове и толстое пальто, судя по всему, шерстяное. Солнце еще не особенно грело, но ближе к середине дня явно должно было сильно потеплеть, поскольку на небе не было ни облачка. Эрик предположил, что старая дама просто не имеет предрасположенности к обильному потоотделению.

– Вы заблокировали всеми этими людьми дверь, – сказала она, подходя к Эрику. – Как так можно?

– У нас пропала девочка, и сейчас…

– Да, да, да, – перебила пожилая дама, нетерпеливо замахав свободной от костыля рукой. – Я хочу заявить о преступлении, – сообщила она и повернула к Эрику морщинистое лицо. – Об убийстве.

Пятнадцатью минутами позже Эрик выпроваживал пожилую даму, которую звали Ингеборг Франсен и чей муж, как ему сообщили, являлся президентом местного Ротари-клуба. Пока Эрик указывал ей на дверь, она повторяла, что у мужа имеются «связи» и поэтому он узнает, если ее заявление не примут всерьез. Примут, пообещал Эрик, но умолчал о том, что даже заявления, которые принимаются всерьез, могут рассматриваться не в первую очередь. Жертвой оказался двенадцатилетний кот по кличке Огонек, не чистопородный, но с бирманской примесью. Когда Ингеборг утром вышла на улицу, чтобы забрать газету, там метались сороки, а за домом лежал Огонек, заброшенный к мусорным бакам. С перебитой шеей. По положению торчащего изо рта языка Ингеборг поняла, что ее любимца кто-то задушил. Эрик не стал говорить, что, возможно, кота сбила машина, водитель вышел и, увидев, что Огонька уже не спасти, просто-напросто забросил его на участок. Бездушно, аморально, но вполне правдоподобно и не противозаконно. Более или менее выпихивая ее в дверь, он лишь повторил обещание сделать все, что в их силах.

«Господи, пятнадцать минут на дохлого кота», – думал он по пути обратно во внутреннюю часть здания. Ведь он даже больше не работает в Турсбю.

Достав карточку-ключ, он услышал, что его из-за стойки рецепции зовет Деннис – единственный, кто остался в отделении, кроме самого Эрика и этого Себастиана Бергмана, все остальные отправились прочесывать лес. Эрик обернулся к стойке и увидел, что Деннис машет ему рукой.

– Ты не можешь заняться одним делом?

Эрик бегло взглянул на стоявшего возле стойки мужчину.

– Речь идет о краже со взломом, – уточнил Деннис, когда Эрик подошел к нему.

– А он не может изложить все тебе? – спросил Эрик и улыбнулся мужчине у стойки улыбкой, резко контрастировавшей с приглушенным раздражением в голосе.

– Я один, а телефоны звонят и…

Телефон тут же зазвонил, словно по заказу. Эрик вздохнул и повернулся к ожидающему мужчине.

– Сюда, пожалуйста.

Эрик жестом показал мужчине следовать за ним, а Деннис ответил на звонок. Не успели Эрик с мужчиной скрыться во внутренней части здания, как входная дверь опять открылась. Деннис поднял взгляд, держа трубку возле уха. Журналисты получили строгий приказ держаться снаружи, кроме того, большинство из них записались добровольцами для участия в поисках девочки. Если кому-то из них удастся ее найти, получится отличный репортаж от первого лица, возможно, первое и единственное интервью. Если они не найдут ее, то смогут по собственным впечатлениям написать прочувственную статью о неутешительных поисках и о том, как мужественно они выполняли свой гражданский долг. Словом, ситуация беспроигрышная.

Он увидел, что вошел не журналист, а парень лет двадцати пяти. Судя по эмблемам на одежде, работает на бензоколонке «Statoil». Парень огляделся в пустом помещении и направился к Деннису, который кивнул ему, заканчивая разговор обещанием, что запишет номер телефона и кто-нибудь по нему перезвонит.

– Чем я могу вам помочь? – положив трубку, обратился он к новому посетителю.

Себастиан стоял возле белой доски и записывал главные характеристики психологического портрета преступника.

• МУЖЧИНА

• ЗА ТРИДЦАТЬ

• ЗНАНИЕ СРЕДЫ/ЖИЛЬЯ В ОКРЕСТНОСТЯХ

• ЛИЧНАЯ ПРИВЯЗКА К КАРЛСТЕНАМ

• УМНЫЙ/СОЦИАЛЬНО АДАПТИРОВАННЫЙ, ВОЗМОЖНО, СОСТОИТ В ОТНОШЕНИЯХ

• СПЛАНИРОВАННО/НЕ НЕНАВИСТЬ ИЛИ ЯРОСТЬ

• МОТИВ/СЧИТАЕТ СЕБЯ ВЫНУЖДЕННЫМ/ИЗБАВИЛСЯ ОТ ПРЕПЯТСТВИЯ/УГРОЗ

Здесь ему показалось, что он прямо слышит возражение Билли: «Так, может быть, он наемный убийца?»

Ответ был «нет» по нескольким причинам.

К профессиональным киллерам обращаются крайне редко, и в таких случаях речь идет об организованной преступности. Семья Карлстенов явно ни в чем подобном замешана не была. Кроме того, работающий по вызову профессионал не стал бы использовать одолженный дробовик и приложил бы больше усилий, чтобы скрыть следы. Возможно, даже сжег бы дом. Он не остался бы поблизости и не убил бы Седера, который, по их убеждению, знал стрелка. Этот град аргументов заткнул бы Билли так эффектно, что Себастиану даже хотелось услышать от него такой вопрос.

По дверному косяку постучали, и в дверь просунулась голова полицейского в форме, которого Себастиан периодически встречал в здании, но представления не имел, как его зовут.

– Вы могли бы записать показания одного парня?

– Я предпочел бы отказаться. Разве Эрик не где-то поблизости?

– Он занят, а это важно. Это касается девочки. Он говорит, что видел ее.

– Он видел Николь?

– Привести его сюда? – спросил полицейский, кивая.

– Да, пусть как можно больше людей увидит фотографии уничтоженной семьи.

Молодой полицейский сразу понял свою ошибку и пошел на попятный.

– Я посажу его на кухне, – сказал он.

Себастиан вздохнул. Черт, чистый дурдом. Скоро, пожалуй, ходьба по лесу покажется более привлекательной. Правда, могло быть и хуже. Здесь могла оказаться Малин Окерблад. Но она, слава богу, уехала утром в Карлстад и, если ничего особенного не случится, вернется не раньше завтрашнего вечера. Утром он не будил ее до половины шестого, а потом растолкал и объявил, что ей необходимо уйти. Она поинтересовалась почему, и он, в виде исключения, избрал правду:

– Я ни за что не хочу, чтобы тебя увидели Торкель и остальные. Ему это наверняка не понравится.

И приправил ложью:

– Я надеюсь, что мы сможем повторить…

Она понимающе кивнула и намекнула, что тоже ждет повторения, когда они встретятся в следующий раз. Себастиан изобразил улыбку.

Он надеялся, что она не разоблачит его по приезде и не станет к нему липнуть. Временное перемирие с Торкелем носит хрупкий характер.

Себастиан покинул комнату, свернул по коридору направо и спустился на несколько ступенек в кухню. Его ждал молодой человек в бежевой с синим одежде. Поверх темных волос – бейсболка. Заостренное, худое лицо. Близко посаженные карие глаза. Шрамы от неприятной угревой сыпи на лице.

– Рассказывай, – сказал Себастиан и, не представившись, уселся напротив него за кухонный островок.

– Я утром увидел в газете, что вы ее разыскиваете. – Он указал на фотографию Николь на первой странице лежавшей между ними газеты.

– Да, – подтвердил Себастиан, ожидая продолжения.

– Я видел ее. Вчера.

– Да, знаю, единственное, что нас интересует, это где ты ее видел.

– На работе. На бензоколонке, – ответил парень, показывая на эмблему фирмы на рубашке. – Она вошла, и я подумал, что она вместе с кем-то, кто заправляется, или что-нибудь в этом роде, но она торчала у холодильника и, казалось, никого не знала.

– Так, интересно, но где? – более нетерпеливо спросил Себастиан.

– Я точно не знаю, но думаю, она украла немного еды, – продолжил парень с бензоколонки, словно репетируя свою историю и не собираясь отступать от сценария.

– Наверняка украла, – кивнул Себастиан. – Где? – спросил он в надежде, что на третий раз получится.

Вернувшись в комнату, Себастиан быстро отыскал бензоколонку на карте. Воткнул булавку и рядом надписал фломастером дату и время. Он услышал в коридоре шаги и увидел проходившего мимо мужчину, за которым следовал Эрик.

– Эрик! – закричал Себастиан.

– Сейчас приду, только провожу до выхода этого человека, – ответил Эрик, кивая на конец коридора и спину идущего перед ним мужчины.

Себастиан уселся и опять посмотрел на карту, словно та могла рассказать ему, куда направилась Николь после того, как стащила на бензоколонке еду. Она пошла от дома Карлстенов на северо-запад. Продолжила ли она двигаться в этом направлении? Как далеко она, в таком случае, ушла? Есть ли у них в том районе группа?

– Что ты хотел? – спросил Эрик, заглядывая в комнату, и Себастиану не потребовалось даже воображать нежелание в его голосе.

– Она вчера была здесь, – сказал Себастиан, встал и показал. – Украла на бензоколонке еду.

Эрик вошел в комнату и с интересом посмотрел на карту.

– Я только что разбирался с вторжением в летний домик, в километре оттуда. – Он подошел, встал рядом с Себастианом и показал где. – Разбито стекло, украдено только немного еды, и выглядит так, будто кто-то спал под одной из кроватей.

– Под кроватью?

– Да, там остались лежать подушка, одеяло и покрывало.

Мозг Себастиана заработал с бешеной скоростью.

Испуганная маленькая девочка.

Боится всего, но вынуждена спать, вынуждена есть.

Это мог быть и кто-нибудь другой, но домик расположен в правильном направлении, и все вещи, не представляющие никакого интереса для девочки в бегах, на месте.

– Если это она, то она продолжает двигаться на северо-запад. Что там дальше находится?

– Граница с Норвегией…

– Вряд ли она хочет эмигрировать, – пробормотал Себастиан. – Что там находится по пути в Норвегию? – продолжил он и описал пальцем кружок на карте.

Более пристально изучив карту, Эрик с некоторым отчаянием покачал головой.

– Собственно, ничего. Или да, Медвежья пещера, но маловероятно, что она ее знает, а если знает, то ни за что туда не пойдет.

– Почему?

– Там в восьмидесятых годах пропали два парня. Их так и не нашли. – Эрик обернулся к Себастиану. – Здесь всем детям объясняют, что если туда зайти, тебя никогда не найдут.

Все встало на свои места.

– Этого-то она и хочет, – машинально произнес Себастиан. – Там она и находится. – Увидев скепсис во взгляде Эрика, он опередил его: – Да, я уверен. Вызывай остальных и едем туда.

Внезапно она проснулась.

От какого-то звука. Да, должно быть, от звука.

Она отметила, что снаружи светло. Свет частично проникал к ней в расщелину, но все-таки был недостаточно ярким и не мог разбудить ее. Но все-таки это значит, что она зашла недостаточно глубоко в пещеру. Надо переместиться. Дальше. В темноту. В забвение.

Холодно. Изо рта вылетают белые облачка пара. Но разбудило ее не это. Она более или менее мерзла всю ночь. Нет, она не сомневалась в том, что причина в другом: в звуке.

Она затаила дыхание и повернула голову, чтобы лучше слышать. В животе бурчало, и ее слегка подташнивало от голода. Но она быстро подавила это ощущение, снова услышав тот же звук. Хруст. Нога наступает на гравий при входе в пещеру.

Он остановился.

Звук перемещавшихся под его тяжестью мелких камушков, казалось, размножался и усиливался, отдаваясь о стены пещеры. Если она здесь, то, наверное, слышит его.

Он предпринял меры, чтобы подойти максимально незаметно. Припарковал машину на лесной дороге, почти в километре от входа в пещеру, и прошел через лес пешком, чтобы никто из проезжающих по дороге его не увидел. Перед отъездом он выбрал дробовик Serbu Super-Shoty, длиной всего 42 см, который он с легкостью мог пристегнуть и спрятать под штормовкой. Неужели его погубит акустика?

Не двигаясь с места, он достал из кармана штормовки шахтерскую лампочку и прицепил ее на лоб. Яркий луч от маленькой четырехугольной лампочки осветил ближайшую стену и дорогу внутрь. План состоял в том, чтобы прокрасться туда. Надеяться на то, что она оставила какие-то следы или что ей придется переместиться при его приходе, и он сможет услышать ее. Теперь же она почти наверняка его слышит. Врасплох он ее уже не застанет. Тогда лучше просто идти вперед.

– Николь! – крикнул он и сделал несколько шагов, отстегивая маленький дробовик от петли на внутренней стороне штормовки. – Мы знаем, что ты здесь. Это полиция.

– Я здесь, чтобы помочь тебе.

Николь отползла назад, насколько позволяла расщелина, и изо всех сил прижалась к стене. Обхватила руками голени, уткнулась лбом в колени и сделалась настолько маленькой, насколько смогла. Она этого не замечала, но ее дыхание было учащенным и прерывистым. Шаги снаружи стали отчетливее, они приближались.

– Николь! Все в порядке, ты можешь выходить. Это полиция.

Николь подняла голову, не разжимая рук. Увидела, как снаружи узкой щели по стене заскользил луч света. Стоит направить его в нужном направлении, и у нее не будет ни малейшего шанса остаться незамеченной.

– Николь!

Возможно, если она сядет около узенького входа… Справа от него есть выступающая стенка, сантиметров в пятнадцать. Если она сумеет прижаться к ней, то существует возможность, что этот человек не заметит ее, даже если луч света будет направлен прямо в расщелину.

Она осторожно распрямила ноги и перенесла вес так, чтобы можно было подползти туда. Тут она обнаружила, что панически быстро заглатывает воздух и заставила себя дышать спокойнее. Она пощупала перед собой руками и переместила туда одно колено. Не так уж далеко. Можно добраться в три приема. Она продолжила двигаться вперед. Еще чуть-чуть, развернуться, прижаться спиной к каменной стене. У нее получится. Последний кусочек…

Она почувствовала это прежде, чем услышала. Одна из консервных банок выскользнула из кармана и, ударившись о камни, покатилась в сторону.

Он как раз набрал в грудь воздуха, чтобы снова закричать, когда услышал металлический хлопок, за которым ненадолго последовал такой звук, будто что-то покатилось по камням. Он прислушался. Конечно, пещера способна менять и усиливать слуховое восприятие, но казалось, что звук исходил откуда-то поблизости. Очень близко. Он осторожно шагнул вперед и крепче сжал ружье.

Она здесь.

Он оказался прав.

Теперь надо только найти ее.

Впрочем, она – напуганная маленькая девочка, а времени у него сколько угодно. Финал предопределен. На мгновение он ощутил нечто сродни сожалению, но выбора у него не было. Пути назад нет. Человек делает то, что до́лжно, даже если ему это не всегда приятно.

Он принялся водить шахтерской лампочкой справа налево. Чуть дальше дорога разветвляется, превращаясь в лабиринт из ходов и шахт, но здесь путь только один. Больше она никуда пойти не могла.

Он остановился. Что это? Тень? Но от чего? Никакого блокирующего свет выступа нет. Ах, это не тень, а трещина. Не особенно большая, но наверняка достаточная для того, чтобы в нее смогла протиснуться десятилетняя девочка. Держа свет на щели, он уверенно прошел последние метры.

Она добралась. Места хватило. Она не думала, что ее можно увидеть, даже если заглянуть в щель. Она слышала его снаружи. Ближе. Совсем близко. Луч от его лампочки периодически падал на стену справа от нее. Она затаила дыхание. Может, он вообще не заметит входа? Тут луч перестал метаться и застыл. На щели. На ее укрытии.

Но он по-прежнему может не заметить ее. Она еще сильнее вжалась в стену. Острые камни через куртку впивались в спину. Тут она увидела эту банку, которую выронила. Она лежала буквально в метре от стены. Если он посветит внутрь, то непременно увидит банку. Если он слышал, как та упала, то понял, что она здесь. Необходимо ее убрать. Но как? Она слышала, что шаги приближаются, а луч света неотрывно светил на вход.

Она как раз собралась броситься вперед и попытаться схватить банку, когда услышала нечто иное.

Он тоже услышал. Звуки. Легкоузнаваемые. Тарахтение мотора, шелест шин, хруст гравия, хлопанье автомобильных дверей, приближающиеся шаги, голоса… Сколько их, сказать невозможно, но точно больше одного. Полиция или одна из цепочек, прочесывающих лес, предположил он. Почему бы и нет? Если он сумел догадаться, где она, они тоже могли. Успеет ли он застрелить ее, если она в щели? Они услышат выстрел, но он сможет скрыться в лабиринте, спрятаться. Но как надолго? И как он выберется наружу? Он представления не имеет, что там в глубине. Они приведут собак. Это конец. Он упустил свой шанс. Быстрым движением он выключил шахтерскую лампочку и поспешными, почти беззвучными шагами скрылся вглубь пещеры.

Когда они вошли в пещеру, Эрик зажег мощный фонарь.

– Какой она длины? – спросил Себастиан, когда они вступили в неподвижный холод.

– Никто не знает. Никто не обходил ее полностью.

Плохие новости. Если Николь пришла сюда, чтобы исчезнуть, она вполне могла пройти так далеко, насколько хватило сил. Тогда существует риск, что она станет третьим ребенком, которого здесь никогда не найдут. Впрочем, насколько им известно, у нее нет с собой никакого источника света. Возможно, из-за кромешной тьмы она подумала, что прошла дальше, чем на самом деле. Что она чувствует себя в безопасности, хотя не углубилась в нутро горы особенно далеко.

Сзади послышался шум подъехавшей машины, и минутой позже к ним присоединился Билли вместе с четырьмя людьми, которых Себастиан не знал.

– Почему мы думаем, что она здесь? – спросил Билли, светя фонарем вглубь пещеры, перед Себастианом и Эриком.

– Мы просто это знаем, – ответил Себастиан, и, как ни странно, Билли, похоже, удовлетворился ответом.

– Что будем делать?

– Здесь только один относительно широкий проход, – перехватил инициативу Эрик. – Тридцатью метрами дальше он разветвляется на несколько меньших, которые, в свою очередь, потом тоже разделяются. Нам надо сообразить, как мы можем охватить максимально большую площадь.

– О’кей, я вызову подкрепление и распоряжусь, чтобы нам доставили сюда веревки, фонари и прочую хрень, – согласно кивая, сказал Билли и повернул обратно.

– Пока подождите здесь, – велел Эрик четверым, приехавшим с Билли. – Посмотрите, не понадобится ли остальным помощь, когда они приедут. Мы с Себастианом пройдем до того места, где проход разветвляется.

Все четверо кивнули, и Эрик с Себастианом пошли вперед. Пещера оказалась довольно высокой. Четыре-пять метров, прикинул Себастиан. Никаких сталактитов или прочих красот, которые обычно связывают с пещерами. Одни серо-коричневые голые жесткие стены.

– Николь! Меня зовут Эрик, я полицейский. Мы здесь, чтобы помочь тебе.

– Она не ответит, – сухо прокомментировал Себастиан. – Она не хочет, чтобы ее кто-нибудь нашел.

– Николь! – опять крикнул Эрик, словно не услышал или просто не стал обращать внимания.

Они пошли дальше. Эрик освещал дорогу фонарем.

– Здесь, – внезапно произнес Себастиан, указывая на что-то, похожее на узкое затемнение на стене. – Тут расщелина.

Они подошли туда. Узко, в самом узком месте от силы тридцать сантиметров, наклонившись вперед, прикинул Себастиан. Возможно, достаточно для десятилетней девочки. Эрик встал рядом с ним и посветил внутрь. Внутри оказалась маленькая выемка. Продолговатая, в общей сложности несколько квадратных метров. Эрик прошелся фонарем по шероховатым стенкам. Возле одной стены на земле что-то лежало.

Банка рубленых томатов.

Но девочки не было.

– Тихо. – Себастиан повернул голову ухом к отверстию. Эрик опустил голову, и так они оба стояли совершенно неподвижно, в полном молчании. Долго. Себастиан уже собирался распрямиться, когда услышал слабый выдох. Точно легкий трепет.

Он обернулся к Эрику и, не говоря ни слова, взял фонарь. Затем протиснулся, насколько смог, вправо, сунул внутрь руку и посветил налево.

Кроссовка, ступня и часть ноги.

– Она здесь, – сказал Себастиан, вытаскивая фонарь обратно. – Я хочу, чтобы ты вышел на улицу. Забирай с собой всех, и выходите из пещеры.

Эрик встретился с Себастианом взглядом и, очевидно, понял, что протестовать или задавать вопросы не время.

– Я вызову скорую помощь, – кивнул он и двинулся к выходу.

Себастиан выждал, пока его шаги окончательно стихнут, и опустился на холодную землю. Уж лучше устроиться максимально удобно.

Это, видимо, потребует некоторого времени.

– Николь, меня зовут Себастиан, я работаю вместе с полицией, – начал он, повернув лицо к узкому отверстию в горе. Никакого ответа. Он ничуть не удивился. Скорее всего, получится монолог.

– Мы тебя искали. Мы знаем, что произошло с твоими кузенами и их родителями, – продолжил он.

Ни звука. Ни движения.

– Я понимаю, что ты не хочешь выходить. Я понимаю, почему ты сидишь здесь, но оттого, что ты прячешься, лучше не станет.

Он повернулся на жесткой, холодной почве. Сидеть уже трудно, что же будет, если, как он опасается, дело затянется? Он отбросил эти мысли.

– Твоя мама, Мария, уже в пути, но, наверное, пройдет еще некоторое время, прежде чем она приедет. Если хочешь, можем подождать здесь, но где-нибудь в другом месте будет теплее и удобнее. Ты наверняка голодна. Мы можем поехать куда-нибудь, где ты сможешь поесть. Что захочешь.

Никаких признаков, что она его вообще слышала.

– Я знаю, что тебе пришлось пережить ужасные вещи, но тебе незачем бояться. Все сейчас здесь, чтобы защитить тебя.

Неподвижность. Тишина.

Да, это займет много времени.

Билли стоял у входа в пещеру, почесывая две царапины на тыльной стороне ладони, и смотрел в сторону территории за заграждением, возле наполовину затоптанного забора. Там уже собралось много народу. Две скорые помощи с соответствующим персоналом, который, объединившись, курил в ожидании около носилок-каталки. Многочисленные журналисты – естественно. Две телевизионных бригады – Торкель стоял и разговаривал с одной из них, – а на маленький холм налево взобрались несколько фотографов, чтобы получить хороший обзор операции. Ну и, конечно, все любопытные. Большинство лиц Билли узнавал по сборам перед прочесыванием леса, но некоторые были новыми. Он насчитал, что собралось около семидесяти человек, чтобы мельком взглянуть на девочку, когда она выйдет.

Он глубоко вдохнул. Воздух был прозрачным и немного прохладным, несмотря на то, что на почти безоблачном небе сияло солнце. Пахло лесом, сыростью и глиной. Запах на мгновение навеял ему воспоминания о лесе позади их дома, где он в детстве каждый день играл с Рейем и Петером.

Сквозь толпу протиснулась Ванья, кивнула одному из полицейских возле заграждения и проскользнула под поднятую им сине-белую ленту.

– Я разговаривала с СИДА, – сказала она, еще не успев окончательно подойти к Билли. – Ее мать приземляется в аэропорту Гетеборга сегодня в шестнадцать двадцать пять.

– Она знает о том, что произошло?

– Да, они рассказали.

– Ее кто-нибудь встретит, или мне надо поехать?

– Пусть это организовывает Торкель, – ответила Ванья. – Как там дела? – она кивнула в сторону пещеры.

Билли пожал плечами.

– Не знаю.

– Сколько времени он уже там просидел?

Билли взглянул на часы.

– Около сорока пяти минут.

– О чем они так долго разговаривают?

В настоящий момент они сидели молча.

Себастиан уже поговорил обо всем возможном. Пытался припомнить как можно больше из того, что читал о девочке. Пытался создать у нее чувство уверенности, объяснив, что они знают, кто она такая. Установить доверие.

Это явно не сработало.

Себастиан вытянул ноги перед собой, соединил лопатки и распрямил спину. Сидеть становилось уже очень неудобно. Ему хотелось поскорее разобраться с этой проблемой. Не только для того, чтобы встать и покинуть эту холодную темноту, но и потому, что ожидалось, что именно в этом он силен. Никто не поставил под сомнение его приказ удалить всех из пещеры. По одну сторону каменной стены маленькая травмированная девочка, по другую – хорошо образованный компетентный психолог. Ожидается, что он принесет пользу. До сих пор он никуда не продвинулся. Ему пока не удалось зацепиться. Фактов, соблазнов и заверений не хватало. Чтобы заслужить доверие, необходимо вложить больше души, раскрыть себя.

Он сделал глубокий вдох и слегка понизил голос в надежде, что тот будет звучать душевно и искренне.

– Знаешь, бывает, что у тебя случается несчастье, ты теряешь что-то или кого-то важного. Люди, чтобы утешить, говорят, что тебя понимают. На самом деле, обычно они не понимают ничего, потому что сами ничего и никого не теряли.

Он повернулся и сосредоточил взгляд на узкой щели. Представил себе, как девочка с фотографии, которая висит в отделении полиции, сидит внутри и слушает.

– Но я думаю, что действительно понимаю твои чувства. Когда оказывается, что людей, которых ты любишь, вдруг больше нет. – Он остановился. Правильный ли это путь? Хочется ли ему продолжать? Желания не имеют значения, уговаривал он себя. Речь идет о том, что ты должен сделать. – Я потерял жену и дочку в цунами, – продолжил он. – Ты знаешь, что это? Во второй день после Рождества две тысячи четвертого года Таиланд накрыло огромной волной.

Он опять умолк. Он крайне редко позволял себе предаваться этим воспоминаниям наяву. На то имелась причина. По-прежнему существовала возможность переиграть. Испробовать что-нибудь другое. Пойти более простым путем. Но нет, устремив невидящий взгляд в темноту, он перенесся туда.

В то время.

В катастрофу.

– Мы были на пляже, дочка и я. Ее звали Сабина. Моя жена, мама Сабины, отправилась на пробежку. Мы купались и играли, и внезапно появилась эта волна. Высотой в несколько метров. Я поймал Сабину прямо перед тем, как вода настигла нас. Держал ее правой рукой. Я говорил себе, что ни за что не должен отпускать ее. Но она каким-то образом исчезла. Я не сумел удержать ее. Мне это снится почти каждый день. Я так крепко сжимаю правую руку, что становится больно.

Он заметил, что и сейчас сжал руку. Несколько раз глубоко вдохнув, он заставил пальцы распрямиться.

– Ей было четыре, Сабине. Я ее так и не нашел. Жену тоже. У меня их просто отняли. Как твоих кузенов, Карин и Эмиля. Только что все было нормально, а в следующую секунду все словно бы разорвалось. Мне было так больно, что я думал, что всю оставшуюся жизнь не смогу ощущать ничего, кроме боли.

Он опять замолчал. Не хотел рассказывать десятилетней девочке, что так и получилось. Что боль жива, что она стала естественной частью его жизни, что все ошибочные шаги, все одноразовые партнерши, все успешные попытки оттолкнуть свое окружение уходят корнями в нее. Что она вместе с чувством вины медленно разъедает его. Вместо этого он развернулся так, что смог просунуть правую руку в узкую щель.

– Я выпустил дочку, но… на нас не надвигается волна, Николь. Нам не угрожает стихийное бедствие. Только… какой-то злой человек, а от злых людей я могу тебя защитить. Если ты примешь мою руку, я удержу тебя. Я не отпущу тебя, пока ты сама этого не захочешь. Когда полностью оправишься. Когда это перестанет причинять боль. Я это могу. Обещаю. Я могу тебе помочь. Милая, дай мне помочь тебе…

Он сам услышал, что голос срывается, и замолчал. Во второй раз за эту неделю он почувствовал, что по щекам текут слезы. Он протянул руку насколько смог далеко. Речь уже больше не шла о том, чтобы вытащить из горной трещины маленькую девочку. Речь шла о возможности примирения.

Поначалу он не заметил, что она пошевелилась, но затем почувствовал.

Маленькую холодную ручку в своей руке.

Он нес Николь к скорой помощи. Девочка весила больше, чем он предполагал, а тропинка была неровной, с множеством камней. Несколько раз он спотыкался и чуть не терял равновесие. Николь судорожно обхватила его руками за шею. От нее не слышалось ни звука, но он чувствовал у горла ее теплое дыхание. Ее дыхание будто бы давало ему кислород.

Он спасет ее.

На этот раз не выпустит.

Скорая помощь медленно приближалась, двое из ее бригады, завидев их, бросились к нему.

– Как она себя чувствует? – спросил подбежавший первым мускулистый мужчина лет тридцати пяти с множеством татуировок.

– Думаю, нормально, но у нее шок, – ответил Себастиан и почувствовал, как девочка крепче обхватила его, когда мужчина пощупал ей лоб. Она увернулась и уткнулась лицом Себастиану в грудь.

– Помочь вам с ней? – осторожно продолжил мужчина.

Себастиан отрицательно покачал головой, выпрямился и пошел дальше.

– Нет, все в порядке. Я держу ее.

Ответил он, в основном чтобы успокоить маленькое существо, которое держал на руках, и почувствовал, как ее напряженное тело расслабилось, не полностью, но достаточно для того, чтобы он понял, что она полагается на него. Удивительное чувство, придавшее ему сил. Он ускорил шаг.

– Я подготовлю носилки, – сказал мужчина и побежал впереди них к скорой помощи. Себастиан кивнул, хотя не думал, что Николь выпустит его, даже если они подготовят ей кровать с балдахином.

– Николь, теперь ты в безопасности. Все здесь хотят тебе помочь, – произнес он, не получив ответа, но почувствовал, как она еще больше расслабилась и как ее дыхание стало спокойнее. Слова излишни, ее тело сообщает все, что ему требуется знать.

Она слышит его.

Этого достаточно.

Санитары установили возле скорой помощи носилки. Возле машины начали собираться любопытные. Фотоаппараты и мобильные телефоны уже подняты наготове. Несколько полицейских и пять-шесть человек в штатском, вероятно, из «Missing People», образовали вокруг носилок маленький защитный кружок. Ожидавшая их немая неподвижная группа его внезапно разозлила. Их не волнует, жива девочка или мертва. Им просто любопытно. Публика. Они с Николь являют собой представление, которого те ожидали.

– Отойдите! – крикнул он, приближаясь. Они, казалось, послушались и отступили на несколько шагов. Он чувствовал, как хватка девочки крепнет по мере приближения. Словно она предчувствует, что они скоро попытаются заставить ее отцепиться. Носилки приближались. Санитары подняли блекло-оранжевое одеяло.

– Николь, мне придется положить тебя. Им надо тебя немного обследовать, посмотреть, все ли с тобой в порядке, – сказал он максимально расслабленно и попытался погладить ее по волосам. – И ты скоро встретишься с мамой, ведь это будет хорошо?

Она незамедлительно отреагировала.

В глазах мелькнула надежда. Переполнявший ее страх на секунду отступил. Он крепче прижал ее к себе и посмотрел ей в глаза, окутал ее нежностью. Повторил слово, возымевшее такой эффект.

– Я отвезу тебя к маме. Обещаю. Я отвезу тебя к маме.

Он знал, что повторение лечит. Особенно нежное. Травма – это стена, любовь – дорога сквозь нее, повторение – молот, разрушающий то, что стоит на пути.

Больница Турсбю выглядела современно, встретившие их при приезде скорой помощи главный врач Ханссон и ее команда произвели компетентное впечатление и быстро организовали перемещение Николь и Себастиана в комнату для осмотра пациентов. Ханссон, женщина лет пятидесяти, в очках и с короткими слегка вьющимися волосами, мягко разговаривала с Николь, но девочка не отвечала, и чем больше ей задавали вопросов, тем крепче прижималась к груди Себастиана.

Главный врач отчаялась и обратилась к Себастиану.

– Она все время была такой некоммуникабельной? – серьезно спросила она.

– Да, и вот так держится за меня с тех пор, как мне удалось достать ее из пещеры, – ответил Себастиан.

Главный врач спокойно кивнула и погладила Николь по лбу.

– Николь, здесь ты в безопасности. Мы только хотим проверить, все ли с тобой в порядке, – по-матерински нежно сказала она.

Поглаживание по лбу и мягкие слова, похоже, помогли. Себастиан опять почувствовал, как мышцы Николь слегка расслабились. Ханссон наклонилась ближе к Себастиану.

– Я хочу дать ей немного успокоительного, вы мне поможете? – прошептала она ему на ухо.

– Безусловно. – Он посмотрел на девочку. Постарался встретиться с ней взглядом. – Доктор хочет дать тебе немного лекарства. Как ты думаешь, можно?

Николь посмотрела на него вопросительно. В ее взгляде присутствовало тронувшее его доверие. Он ласково улыбнулся ей.

– Ты можешь полагаться на меня, Николь. Я прослежу за тем, чтобы с тобой ничего не случилось.

Ханссон протянула к ее рту пипетку. Николь не отвернула лица, а приняла пластиковый сосуд. Главный врач влила содержимое и в последний раз погладила Николь.

– Капли постепенно подействуют. Как вы думаете, вы сможете помочь мне тем временем взять у нее кое-что на анализ? – спросила она.

Себастиан кивнул, не отрывая взгляда от Николь.

– Безусловно. Вы не знаете, как там с мамой? Она уже едет?

– Не знаю.

– Вы можете взять у меня телефон ответственного за расследование. Они должны знать.

– Дайте его сестре, – ответила Ханссон, указав на худенькую молодую женщину в зеленой одежде с подобранными темными волосами. Сестра Самира, похоже, была родом со Среднего Востока, но отвечала на ярко выраженном вермландском диалекте. Себастиан дал ей телефон Торкеля, и она ушла, чтобы позвонить.

Другая сестра тем временем подкатила столик, чтобы взять на анализ кровь. Себастиан погладил Николь по волосам и уговорил ее протянуть руку.

Потребовалось пятнадцать минут, чтобы успокоительное средство начало действовать. За это время им удалось взять все необходимые анализы и проверить пульс и частоту сердечных сокращений. Хватка Николь стала в процессе взятия анализов постепенно ослабевать, и несколькими минутами позже девочка совсем разжала руки. Казалось, все волнение ушло и сменилось необходимым сном. Теперь уже Себастиану совсем не хотелось разжимать руки. Хотя он знал, что нужно, у него была масса дел.

Вернулась Самира. Она дозвонилась до Торкеля. Тому предстояла пресс-конференция, после которой он собирался в больницу, но Ванья уже была на пути в больницу. Себастиан решил положить спящую Николь на кровать. Девочка была очень хорошенькой, особенно сейчас, когда лицо не было напряжено и встревоженные глаза не следили за каждым движением окружающих. Сейчас она опять стала просто маленькой девочкой, спящей десятилетней малышкой. Лишь ссадины и грязные личико, руки и одежда напоминали о днях бегства. Себастиан осторожно устроил ее в постели, взял со стоящего рядом столика марлевую салфетку и смочил ее спиртом. Начал отмывать девочке лицо. Белая салфетка быстро стала серой. Он выбросил ее и смочил новую. Она стала такой же серой.

Он не заметил, что в дверях появилась Ванья.

– Как она себя чувствует? – спросила она, когда он ее обнаружил. У него возникло ощущение, что она некоторое время стояла так, наблюдая за ним.

– У нее небольшое обезвоживание, но все показатели в норме. Сейчас она спит.

– Отлично. У тебя есть несколько минут?

Себастиан встал. Перед уходом он укрыл Николь оранжевым больничным одеялом. По правде говоря, ему не хотелось оставлять ее. В последний час он переживал настолько сильные эмоции, что не имел никакого желания возвращаться к действительности. К расследованию убийств. К блуждающей в потемках команде.

Он вышел вместе с Ваньей в длинный пустой коридор. Типичный больничный коридор для любой точки Швеции. Зеленый ламинатный пол, отражающий неоновые лампы потолка. Себастиан задался вопросом, исследовал ли кто-нибудь, как должен выглядеть больничный коридор для того, чтобы пациентам хотелось как можно скорее покинуть это место. Он не мог припомнить, чтобы где-нибудь в другом месте видел краску такого неприятного светло-зеленого оттенка, как та, что покрывала здесь стены.

Вдали послышались звуки оживленной беседы. Видимо, сплетничают о новой пациентке. О полиции. О преступлении. О котором только читали и слышали. Так обычно и бывает. События становятся подлинными и важными, только когда ими интересуются газеты и телевидение. А сейчас они более чем интересуются. У них появился выживший человек. Девочка из «Дома ужаса», как поэтично назвала ее газета «Экспрессен».

– Она что-нибудь рассказала? – спросила Ванья.

– К сожалению, ничего.

Ванье удалось выразить удивление и возмущение одновременно.

– Ничего? Но хоть что-то она ведь наверняка сказала?

– Ни слова. Она серьезно травмирована.

Ванья посмотрела на него скептически.

– Значит, ты хочешь сказать, что мы не получили никакой дополнительной информации, несмотря на то, что нашли свидетеля, который, возможно, видел все собственными глазами?

– К сожалению, нет. Но мы отлично поработали. Мы нашли Николь. Это все-таки самое важное.

Ванья не ответила, но ее взгляд был весьма выразителен. Ей хотелось поймать убийцу. Конечно, она рада тому, что они нашли Николь. Однако, с точки зрения Ваньи, девочка должна была выполнить определенную функцию. Она была подсказкой. Путем к преступнику. Ее помощь расследованию была важнее ее хорошего самочувствия. Себастиан понимал ее. Обычно он думал так же.

– У нас сейчас пресс-конференция в здании муниципалитета, – сказала она. – Хочешь участвовать?

Себастиан покачал головой. Он на ногах с пяти часов. Сидел в пещерах. Нес девочку на руках к скорой помощи. Но только сейчас почувствовал себя по-настоящему изможденным. Он тяжело вздохнул.

– Что это может дать?

– В интернете уже появились большие статьи о том, что мы нашли ее, – проговорила Ванья. – Если мы ничего не скажем, они просто начнут строить догадки.

– Это ведь не имеет никакого значения. Они все равно начнут строить догадки.

– Это решение Торкеля, и я считаю, что он прав.

Себастиан не собирался вступать с ней в дискуссию по поводу того, что, как оба они знали, являлось неизбежным злом. Пусть будет, как будет.

– Она наверняка что-то видела, – твердо заявила Ванья, кивая в сторону Николь. – Заставь ее заговорить. Это твоя работа.

С этим она скрылась за углом и исчезла. Он оставил последнее слово за ней.

Его это больше не волновало.

Торкель вышел и встал за кафедру из светлого дерева. К ее скругленному бортику был прикреплен ряд микрофонов. Все с защитной пенорезиной и логотипами компаний, хорошо видными камерам. SVT, TV_4, SR, TT, NRK.

Сначала Торкель собирался провести пресс-конференцию в здании полиции, но отказался от этой идеи, поскольку там просто-напросто не было достаточно большого помещения. Эрик предложил обратиться к Пийе, и в результате Торкель вышел на подиум здания муниципалитета, где обычно обсуждались не полицейские, а политические вопросы. Особых дискуссий, правда, не предвиделось. Большинство собравшихся уже почти все знало. Все было затеяно скорее ради пресс-конференции как таковой. Своего рода игра на публику. «Чтобы показать открытость полиции по отношению к СМИ», как это красиво называлось в служебной записке от руководства, где также призывали вышестоящих начальников заводить аккаунты в «Твиттере».

Торкель подождал за кафедрой, пока стихнет гул голосов собравшихся журналистов, и в общих чертах изложил сведения, которыми они располагают.

Девочка приходится родственницей семье Карлстенов. Она, судя по всему, находилась в доме, когда семью расстреляли, и потом благополучно скрывалась. Ее нашли – как всем, наверное, уже известно – в Медвежьей пещере, километрах в десяти к северо-западу от города. Сейчас девочка находится в больнице, и пока они знают только, что у нее небольшое обезвоживание и переохлаждение, но в остальном никаких физических повреждений она не получила. Что касается убийства семьи Карлстенов, то расследование продолжается, но на настоящий момент никаких подозреваемых нет. До завершения технической экспертизы он не хочет высказываться относительно того, застрелили ли Яна Седера из того же оружия, но нельзя исключить наличие связи между убийством Седера и Карлстенов.

Торкель умолк и сделал глубокий вдох. Наступает та форма общения с прессой, которую он не любит больше всего.

– Есть ли вопросы? – произнес он и обвел взглядом зал, где поднялся небольшой лес рук. Торкель указал на незнакомую ему рыжеволосую женщину в первом ряду.

– У вас есть какой-нибудь мотив убийства семьи? – спросила она по-норвежски звонким голосом.

– Нет, но мотив существовал, их выбрали не случайно.

– Откуда вы это знаете? – продолжила спрашивать рыжеволосая.

– Об этом мне не хотелось бы высказываться, – ответил Торкель, но его тут же опять спросили о мотиве.

Ванья стояла, прислонясь к стене, в самом конце зала. Торкель предлагал ей не просто участвовать, а вести всю пресс-конференцию, но она отказалась. Она радовалась своему решению, видя, как Торкель спокойно отвечает на вопрос за вопросом. Было приятно вернуться к работе. Приятно не иметь времени на бесконечные размышления о болезни и лжи, переместить фокус на что-то другое, но она чувствовала, что ей не хватает терпения, которое требуется для ведения пресс-конференции. Она теперь стала слишком легко выходить из себя и грубить.

Словно в подтверждение ее мысли настроение незамедлительно упало до нуля, когда открылась тяжелая дверь в зал и она бросила взгляд на запоздалого посетителя. Малин Окерблад. Она остановилась возле захлопнувшейся за ней двери, огляделась, увидела Ванью и направилась к ней.

– Вы нашли ее. Девочку, – тихо проговорила она низким голосом и встала у стены рядом с Ваньей.

– Очевидно, – отозвалась Ванья, не отрывая взгляда от подиума и своего начальника.

– Она может опознать убийцу?

– Мы пока не знаем, мы ее не допрашивали. – Она больше почувствовала, чем увидела, что Малин кивнула. – Я не думала, что вы приедете раньше завтрашнего дня, – сказала Ванья, и трудно было не понять, что такое развитие событий ей бы понравилось больше. А еще лучше было бы, если бы та вообще не приезжала.

– А Себастиан здесь? – тихо спросила Малин, будто не услышав ее реплики, и принялась обводить взглядом зал.

Ванья повернулась к ней и пристально посмотрела на нее. Малин Окерблад наверняка не сомневалась в том, что задала вопрос вполне будничным тоном, но в нем присутствовало нечто иное, нечто большее, а Ванья хорошо умела разбираться в интонациях.

Себастиан.

Только имя, намек на ожидание, слабая, вероятно, неосознанная улыбочка.

Он спал с ней.

Вообще-то Ванью не волновало, с кем там Себастиан трахается и сколько у него партнерш. У него проблемы, сексуальная зависимость, это очевидно. Но Малин Окерблад?! Некомпетентная женщина, отпустившая единственного человека, который мог продвинуть расследование вперед.

И он с ней переспал?!

Правда, с точки зрения Ваньи, это было худшее из наказаний, но Малин Окерблад явно не разделяла ее мнения. К своему удивлению, Ванья поймала себя на ощущении, что ее предали. Со времени возобновления их с Себастианом дружбы все шло хорошо. Казалось, будто он действительно старается вернуть ее доверие. И вот он укладывается в постель с их общим врагом! По какой-то непонятной причине она отнеслась к этому так, словно он предпочел ей другую.

– Он здесь? – повторила Малин, когда Ванья не ответила. – Я его не вижу.

– Он в больнице.

– Вот как.

– Мы немного больше изучили круг знакомых Яна Седера, – поспешно и тихо продолжила Ванья, пока Малин не решила уйти. – Вы его помните? Вы его отпустили, после чего его застрелили.

Малин не ответила, но посмотрела на Ванью говорящим взглядом.

– Как бы то ни было, оказалось, что это маленькая и довольно потрепанная компания, – продолжила Ванья. – Местные их крепко прижали. Те, у кого нет алиби, просто-напросто не в состоянии совершить нечто подобное.

– Вот как? – В глазах Малин читалось откровенное недоумение. – Зачем вы мне это рассказываете? Меня надо ставить в известность, когда ваша работа даст результат, а не когда она его не дает.

– Седер знал, у кого было его ружье, а вы его выпустили. Просто загадка, как вам по-прежнему разрешают оставаться руководителем предварительного следствия.

– Мне не нравится ваш тон.

– Мне не нравитесь вы.

Их взгляды скрестились. Ванья слышала, что на заднем плане продолжаются расспросы.

– Вы сказали, что девочка приходится семье родственницей. Какой именно?

– Нам незачем в это углубляться.

– Она ведь двоюродная сестра мальчиков?

– Следующий вопрос.

– Она видела убийцу?

– Мы этого не знаем, и чем меньше на эту тему будет высказываться домыслов, тем лучше.

Малин набрала в грудь воздуха, словно собиралась что-то сказать, но, похоже, передумала. Она застегнула куртку и приготовилась уходить. Ванья задержала ее.

– Еще одно…

Малин остановилась и посмотрела на Ванью взглядом, показывающим, насколько она не заинтересована в том, чтобы услышать от нее что-нибудь еще.

– Он очень слаб по части секса. Себастиан. Ему достаточно просто увидеть хоть немного привлекательную женщину. Просто чтоб вы знали, во что ввязываетесь.

Малин даже не ответила, а просто пошла дальше в сторону двери. Вновь переключая внимание на события на небольшом подиуме, Ванья не смогла сдержать легкой довольной улыбки. Торкель как раз собирал бумаги и спускался вниз. Его место за кафедрой заняла женщина, которую Ванья раньше не видела.

– Здравствуйте, не могли бы вы еще ненадолго задержаться… Меня зовут Пийя Флудин, а для тех, кто меня не знает, скажу, что я председатель правления муниципалитета Турсбю, и я хочу воспользоваться случаем и первым делом поблагодарить Торкеля Хегберга и его команду за то, что они сюда приехали…

Ванья покинула место у стены и встретила Торкеля у двери.

– Здесь, кажется, была прокурор? – тихим голосом поинтересовался он.

– Да.

– Что она хотела?

– Похоже, поймать Себастиана.

Торкель бросил на нее вопросительный взгляд, но с таким выражением лица, будто уже знает ответ.

– Зачем?

– Не знаю, а ты как думаешь? Господин Хегберг.

– Придержи язык, – строго, хоть и с улыбкой сказал Торкель, и открыл дверь.

Мысли мелькали с такой же скоростью, как деревья снаружи.

Полицейская машина ехала быстро. Проблесковые маячки резким синим цветом отражались на металлической поверхности уступавших им дорогу машин. Женщина-полицейский за рулем молчала. Мария Карлстен сидела на заднем сиденье, где пахло кожей и дезинфицирующими средствами, но толком не помнила, как тут очутилась.

Они нашли Николь.

Она жива.

Следовало испытывать счастье. Безумное счастье. Но не получалось. Совершенно не получалось.

Последние сутки были для Марии самыми тяжелыми за всю жизнь. Она обливалась холодным потом, ощущала полное изнеможение и никак не могла сфокусировать взгляд. Она не могла припомнить, когда в последний раз спала, но сидеть спокойно все равно было трудно. Все тело содрогалось. Охватившая ее паника, когда ей позвонили в Бамако, по-прежнему не отпускала. Она встряхивала и кружила, временами вызывая дурноту. Мария слегка опустила стекло, чтобы впустить немного свежего воздуха. От порывов воздуха засвистело – щелка между стеклом и крышей машины оказалась слишком узкой. Мария опустила стекло пониже, и шум исчез. Она наклонила голову к отверстию, и лицо обдавало потоком воздуха. Было приятно, но в машине быстро стало холодно. Мария закрыла глаза и попыталась забыть о страхе.

Теперь, когда она знает, что Николь жива.

Она понимала, что следовало испытывать облегчение, но мешало чувство вины. За живой Николь стояла уничтоженная семья. Ее младшая сестра, Эмиль и мальчики. Сумеет ли она когда-нибудь сочетать радость с горем, Мария не знала.

Это бесчеловечно. Дурнота резко вернулась. Во рту пересохло, и почувствовался неприятный привкус. Мария нащупала бутылку с водой, привезенную ей женщиной-полицейским. Глотнула теплой воды, наполнила ею рот. Немного пополоскала и проглотила. Опять посмотрела на стволы и кроны деревьев. Почувствовала на лице ветер. Замерзла, но ничего предпринимать не стала. Мерзнуть казалось правильным.

Она на пути в бесчеловечное место.

Место, содержащее самое большое горе и самую большую радость.

Большое двухэтажное здание с вывеской «Больница Турсбю» над входом возникло перед Марией совершенно внезапно. Ей казалось, что полицейская машина будет ехать целую вечность. Что она все будет ехать и ехать к своей дочери, но никогда до нее не доберется.

И вот она вдруг уже на месте.

Всего в нескольких метрах от той, кого мечтала увидеть.

Что произойдет теперь? Сумеет ли она обрести контроль над ситуацией, или по-прежнему не сможет влиять на происходящее?

Да какая разница. Она встрепенулась. Удивила саму себя, открыв дверцу даже раньше, чем машина полностью остановилась. Ей хотелось бегом ворваться в больницу, найти дочь и больше никогда ее не покидать. Сидящая впереди женщина-полицейский наклонилась к ней и впервые за всю поездку повысила голос.

– Подождите, они хотят, чтобы вы ждали здесь. Вас хотят провести с заднего входа.

Мария рассердилась. Злость на все произошедшее внезапно нахлынула на нее. Наконец-то, чувствовала она. Пришла пора. Злость дала ей неожиданный прилив энергии.

– Я не намерена больше ждать! – решительно заявила она и полностью открыла дверцу. Ей требовалось найти своего ребенка.

Она побежала к большим стеклянным дверям больницы. Они откроются, и за ними будет Николь. Она слышала, как сзади ей что-то кричит женщина-полицейский.

– Подождите! Мария! Подождите!

Мария бросила через плечо быстрый взгляд, чтобы посмотреть, вышла ли женщина из машины, чтобы попытаться остановить ее, но та стояла на месте и только кричала. Мария не думала, что получится так легко. Она побежала еще быстрее. Вход находится впереди. Она чувствовала, как приятно наполнить кислородом легкие и обрести силу в мышцах. Ей больше даже не было плохо. Красно-коричневое двухэтажное здание приближалось. За блеском стеклянных дверей она увидела людей. Они неторопливо двигались.

Она двигалась быстро.

Ничто не сможет ее остановить.

Ничто.

– Мария Карлстен?!

Кто-то кричит. Она попыталась проигнорировать слова мужчины, который поднялся со скамейки в нескольких метрах от входа. Он был одет в зеленую, чуть великоватую парку и коричневые брюки. Мария увидела, что он собирается преградить ей путь. Помешать. Она увеличила скорость. Останавливаться она не намеревалась.

– У меня нет времени, – отрезала она. Мужчина сделал два шага в ее сторону. Большой, довольно тучный, но она собиралась протиснуться мимо. Оттолкнуть его, если потребуется.

– Это я нашел Николь. – Голос у него был ровный и спокойный, и она сразу прониклась к мужчине доверием. – Мне необходимо поговорить с вами.

Мария почувствовала, как теряет целеустремленность. Сила, которую она ощущала, исчезла за несколько секунд. Она остановилась. Повернулась к мужчине, который стоял спокойно и, похоже, ни на минуту не сомневаясь в успехе, ждал ее.

– Меня зовут Себастиан Бергман, – сказал он, протягивая руку. – Я работаю психологом в Госкомиссии по расследованию убийств. Ваша дочь чувствует себя хорошо. Даю слово.

– Я должна ее увидеть, – умоляюще произнесла она. – Это мое единственное желание.

– Вы ее увидите. Но сначала я должен с вами поговорить.

Он огляделся, взял ее под руку и отвел от стеклянных дверей.

– Пойдемте, мы зайдем с другой стороны. Там внутри довольно много журналистов.

Мария послушно подчинилась. У нее больше не было сил протестовать. Она увидела, как женщина возле полицейской машины приветственно кивнула мужчине, взявшему теперь ее под свою ответственность, а потом снова спокойно уселась за руль. Они вдвоем пересекли площадку для разворота машин и пошли дальше в сторону приемного покоя. Перед входом там, поблизости от нескольких зеленых скамеек, стояла небрежно припаркованная машина скорой помощи. Один из санитаров сидел и курил. Этого Мария никогда не могла понять. Как больничный персонал, люди, которые, вероятно, лучше всех знают о вредном воздействии табака, могут продолжать курить? Себастиан остановился у ближайшей к ним скамейки и снова заговорил с ней.

– Дело обстоит следующим образом. Врачи обследовали Николь, и чисто физически она в очень хорошей форме. У нее наблюдается обезвоживание и она измождена, но серьезного ничего нет.

Мария слышала по его голосу, что он хочет сказать что-то другое. Она поняла, что он чего-то недоговаривает.

– Почему вам тогда понадобилось поговорить со мной? Если все хорошо? – спросила она и увидела по нему, что угадала. Перед тем как продолжить, Себастиан сделал чуть слишком глубокий вдох.

– Потому что она не разговаривает. С тех пор, как я нашел Николь, она не произнесла ни слова.

Слова причинили боль. Хоть их было не много, и они, собственно, ничего не сообщили, они показались очень жестокими. Она высвободилась от его руки. Поняла его мысль, и все-таки не поняла.

– Что вы имеете в виду? Она ничего не говорит? – выдавила она.

Себастиан покачал головой.

– Ни слова. И врачи не находят тому никаких медицинских причин.

Мария почувствовала, что волнение и дурнота возвращаются.

– Мария, послушайте меня. Нет ничего необычного в том, что перенесшие травму люди уходят в себя. Особенно дети. Это психологическая реакция. Сильнейший механизм «бегства» и способ защититься от экстремальных впечатлений. А Николь пережила нечто ужасное.

– Она видела, как их убивали? Сестру и… всех?

Себастиан боялся, что эта информация может оказаться для нее слишком большим ударом, но когда-то ей все равно придется, будет необходимо это узнать.

– Да.

Он наблюдал за ней. Поначалу казалось, будто она хочет что-то сказать, но вместо этого она уставилась в землю. Посидела молча. Потом заплакала, тихо всхлипывая. Себастиан взял ее за руку. Постарался заглянуть ей в глаза, которые скрывали свисающие длинные темные волосы. Увидел, что глаза красные от слез и усталые. Облик человека, который вот-вот сломается.

– Николь обязательно поправится. Ей просто требуется время, чтобы излечиться, и полный покой. И поддержка самого близкого ей человека.

Мария робко кивнула. Ей хотелось, чтобы сказанное им оказалось правдой, но мешало огромное чувство вины.

– Это моя вина. Я оставила ее. Меня не было здесь, когда это произошло.

Себастиан еще крепче сжал ее руку.

– Но теперь вы здесь. Это самое главное. Кошмар уже произошел. Тут вы ничего поделать не можете. Будь вы там, вас бы тоже убили. Вы это понимаете?

До Марии дошел смысл сказанного. Казалось, это немного помогло. Она посмотрела на него более сосредоточенно, чем прежде.

– Но сколько времени может пройти? – через несколько минут произнесла она. – Прежде чем она заговорит.

Себастиан попытался принять обнадеживающий вид, хотя на самом деле не имел ни малейшего представления.

– Может пройти несколько часов. Несколько дней. Несколько недель. – Он почувствовал, что не в силах лгать. На сегодняшний день ему известно слишком мало. – Еще больше, если нам очень не повезет, – продолжил он. – Но это не особенно вероятно. Сейчас нам необходимо узнать, является ли ее мутизм, как это называется, элективным или полным.

– Я не понимаю, – сказала Мария и посмотрела на него.

– Может быть, она станет разговаривать с кем-то, с кем чувствует себя в безопасности. Это называется элективный мутизм. Он встречается гораздо чаще, чем полный. Понимаете?

У Марии в глазах мелькнула искра надежды.

– Вы хотите сказать, что она сможет разговаривать со мной? Но только со мной?

Себастиан ободряюще кивнул.

– Вполне возможно.

Известие, казалось, придало Марии новой неудержимой, почти яростной энергии.

– Когда я смогу ее увидеть?

– Скоро, – ответил Себастиан, и засомневался, следует рассказывать об их подозрениях или нет. Он опять-таки пришел к выводу, что она должна знать правду. Это неизбежно.

– Мы работаем исходя из того, что Николь видела не только убитых, но и убийцу.

Мария лишь медленно кивнула. Словно она пережила уже столько шоков, что больше ее ничем не поразить.

– Поэтому, если она вам что-нибудь расскажет, вы должны рассказать это мне, – спокойно продолжил Себастиан.

Новый кивок в ответ, после чего она обратилась к нему.

– Теперь я действительно должна увидеть дочь.

– Тогда пойдемте, – ответил он и встал.

Они молча двинулись по больничному коридору, минуя комнаты с одинаковыми дверями. Слышался только шелест их одежды. В конце коридора Себастиан замедлил шаг и завернул за угол. Перед ближайшей дверью на стуле, очевидно, принесенном туда из какой-то приемной, сидел человек в форме. Себастиан узнал в полицейском одного из местных, с кем он встречался в отделении полиции Турсбю. Себастиану помнилось, что его зовут Деннис. Как бы там ни было, он поднялся со стула, как только они приблизились.

– Это мать? – спросил он излишне громко. Себастиан посмотрел на него с недовольством.

– Да. Ей надо обеспечить свободный доступ к этой палате. Кроме того, вышел приказ о том, что она должна находиться здесь анонимно, поэтому в дальнейшем тебе, вероятно, не следует кричать, как только ты ее завидишь. – Деннис пристыженно опустил взгляд и выдавил слабое «извините». Он отошел в сторону и пропустил их к двери.

Они вошли.

В палате имелось четыре кровати для пациентов, но была занята только одна, ближайшая к окну. Девочка, похоже, спала, она лежала, свернувшись калачиком, под оранжевым одеялом, которым ее укрыл Себастиан. Было видно лишь несколько прядей черных волос. Тело Николь отражало тревогу и беззащитность, словно она даже во сне пыталась сделаться максимально маленькой и невидимой. Мария неуверенно направилась к маленькой фигурке под одеялом. Себастиан видел, что ей трудно решить, как ей поступить: одна ее часть хотела лишь подбежать и обнять дочку, но уязвимость спящей девочки удерживала ее. Она обернулась к Себастиану.

– Вы уверены, что она себя хорошо чувствует? – нервно спросила она. – Она обычно никогда так не спит.

Себастиан только кивнул. Что он мог сказать? Ей надо самой обнаруживать эффекты того, что девочке довелось пережить.

Мария подошла к кровати и как можно осторожней присела на корточки перед маленькой фигуркой. Бережно отвела на несколько сантиметров одеяло так, чтобы стало видно лицо Николь. Наклонилась вперед и принялась ласковыми движениями убирать скрывавшие лицо волосы. Подобралась как можно ближе, не разбудив ее.

– Я так боялась, что больше никогда не увижу тебя, моя любимая. Я так боялась, – проговорила она.

Она была уже в нескольких миллиметрах от лба девочки. Ласково провела кончиками пальцев по ее щекам и рту. Она явно наслаждалась прикосновениями к ее коже.

– А ты лежишь здесь. Ты лежишь здесь, – продолжила она, будто каждое повторение делало Николь более живой и более настоящей. Она медленно наклонилась и поцеловала девочку в лоб. Долгим поцелуем. Словно ей вообще не хотелось отрывать губ от дочери. Внезапно тело Марии задрожало, дыхание стало учащенным, и Себастиан услышал мелкие всхлипы, когда напряжение и страх отступили. Правда, что дочь жива, обрела конкретные формы. Эту правду можно было буквально потрогать руками.

Себастиан понимал, что ему следует отойти на несколько шагов и покинуть разыгрывавшуюся перед ним интимную сцену. Не только из уважения – только такой вариант был уместным. После всего, что произошло, Марии требовалось немного побыть наедине с дочерью. Однако он вместо этого прошел несколько шагов вперед. Состоявшаяся перед ним встреча сильно подействовала на него, и он не смог уйти. Ведь он сам надеялся пережить такое. Конечно, речь шла о другом родителе и другой дочери. Но в больничной палате северного Вермланда он все-таки увидел это – воссоединение. Внезапно он почувствовал зависть.

Ему никто не пришел на помощь и не спас Сабину.

Его никто не привел в палату для встречи.

Никто.

Он попытался отогнать горькие мысли. Ему хотелось сохранить это мгновение чистым. Оно слишком красиво, чтобы извлекать из него боль. Он видел перед собой надежду, а ему требовалась в жизни надежда. Горе ему уже слишком хорошо знакомо.

Возле кровати продолжалось свидание. Мария забралась на кровать и легла максимально близко к Николь, осторожно, чтобы не разбудить ее.

Себастиан чувствовал, что ему, наверное, все-таки надо быть таким, как все остальные, и оставить Марию наедине с дочерью. На самом деле ему хотелось остаться, подобно безбилетному пассажиру в путешествии, о котором он сам мог только мечтать. Но если бы он остался в палате, он чувствовал бы себя едва ли не паразитом. Нужно было поступать как положено, поэтому он прокрался к двери. Он уже взялся за ручку, когда Николь проснулась.

Наполовину проснувшись, она несколько раз попыталась извернуться и отодвинуться от Марии, а потом открыла сонные глаза. Секунду она казалась дезориентированной. Отчаянно вырывалась от матери. Искала, как ей сбежать. Себастиан выпустил ручку и вернулся к ним. Он отчетливо видел, какие инстинкты находятся на переднем крае ее подсознания.

Прочь.

Побег.

Беги.

Мария оцепенела и на секунду выпустила дочь, совершенно не готовая к такой сильной реакции.

– Дорогая, это я, – произнесла она и попыталась успокаивающе обхватить извивающееся тело Николь.

Когда произнесенные хорошо знакомым голосом слова проникли в охваченное тревогой сознание Николь, результат последовал незамедлительно. Она застыла в удивлении, балансируя между сном и явью. Это продолжалось недолго. Но вскоре она покинула эту пограничную зону и окончательно проснулась. Глаза расширились. Она в шоке повернулась к Марии.

Похоже, не веря тому, что услышала. Не решаясь полагаться на то, что видит.

Мария крепко обняла ее.

Поначалу Николь не ответила на объятие, будто по-прежнему не решаясь полагаться на собственные органы чувств, но вскоре она крепко обхватила мать. Мария обнимала и ласкала дочку. Каждое ее движение сопровождалось множеством слов. Слов успокоения и любви.

Успокаивающих, нежных слов, обещаний никогда больше не покидать ее.

Николь не произносила никаких слов в ответ.

Ни единого.

Себастиан сомневался в том, что Николь нарушит молчание.

Встреча дочери и матери была настолько эмоциональной, что какое-нибудь слово должно было бы прорваться через внутренний порог, сдерживавший речь Николь. Какое-нибудь отдельное слово должно было бы просочиться сквозь блокировку. Можно было надеяться, что для того, чтобы Николь вышла из немого состояния, просто требуется чуть больше общения с матерью.

Но Себастиан был реалистом. Судя по всему, травма оказалась глубже, чем они думали. Он решил попробовать сам, подошел и положил руку девочке на плечо.

– Николь? Привет. Это я. Ты меня помнишь? – проговорил он.

Девочка посмотрела на него из объятий матери. Она узнала его. В этом он не сомневался.

– Я ведь говорил, что ты встретишься с мамой. Обещал. Здорово, правда? – продолжил он.

Николь повернулась к нему. Глубоко заглянула ему в глаза. Себастиан увидел в ее взгляде доверие.

– Мы немного волнуемся из-за того, что ты не разговариваешь, – сказал он и погладил ее рукой, по-прежнему лежавшей у нее на плече. Николь, казалось, размышляла над тем, что он сказал. Она смотрела на них обоих, переводя взгляд с матери на Себастиана и обратно.

– Теперь я здесь. Так что ты можешь поговорить со мной, Николь, – умоляюще прошептала Мария, пытаясь поймать ее взгляд.

Николь явно мучилась – не то чтобы она пыталась заговорить и не выходило, а скорее, она была неспособна даже попытаться. Она понимала, что они говорят, но не знала, что ей надо сделать, чтобы удовлетворить их желание. Она уткнулась лицом маме в грудь и плечо. Из ее левого глаза вдруг покатилась слеза. Себастиан решил все-таки уйти. Его присутствие, возможно, мешало Николь решиться заговорить. А ведь он здесь в первую очередь для этого. Чтобы узнать, что Николь видела. Его задание заключается в этом. И только. Даже если какой-то его части хочется остаться безбилетным пассажиром.

– Я подожду снаружи, – сказал он и направился к двери. Мария понимающе кивнула, а реакция Николь его поразила. Девочка вывернулась из рук матери и умоляюще уставилась на него. Он остановился.

– Ты хочешь, чтобы я остался? – с трудом спросил он.

Она продолжала неотрывно смотреть на него, и Себастиан истолковал ее взгляд как «да». У него возникла идея.

– Я вернусь. Только принесу одну вещь, – сказал он. – Скоро приду.

Он вышел из палаты, ни разу не обернувшись.

Так было легче.

Он быстро исчез. Мужчина, который ее спас.

Он должен вернуться.

Он сказал, что вернется, и она поверила ему.

Но снаружи она опять чувствовала себя незащищенной.

Незащищенной и уязвимой.

Внутри стены держали, несмотря на слова. Те просачивались внутрь и вопреки тому, чего она боялась, они усиливали ее защиту, окутывали ее защищенностью.

Но снаружи. Комната, в которой она лежит, слишком светлая для того, чтобы в ней спрятаться.

Покрывало слишком тонкое для того, чтобы скрыть ее.

Так многие могут увидеть ее, лежащую посреди кровати.

Посреди комнаты.

Она слишком заметна. Ее слишком легко найти.

Но приехала мама. В точности как обещал мужчина, который ее спас. Она хорошо пахнет. Хотя она горячая и потная.

Она позволила себя обнять.

Стало немного лучше.

Но она по-прежнему видна. Мама не сможет защитить ее.

Она не сможет защитить маму.

Она не смогла защитить даже Фреда, а он был меньше.

Никто не сможет защитить их двоих, если это опять произойдет.

Никто.

Надо надеяться, что он вернется.

Мужчина, который спас ее.

Себастиан.

Он отправил Денниса за бумагой для рисования и фломастерами. Пока тот отсутствовал, Себастиан позвонил Ванье и рассказал ей о последних новостях. Она расстроилась из-за того, что Николь по-прежнему не говорит, несмотря на встречу с мамой.

– Они сейчас одни. Я решил их ненадолго оставить и посмотреть, будет ли разница.

– А что нам делать в противном случае? – скептически спросила она.

– Тогда потребуется больше времени. Но я собираюсь предложить ей порисовать.

– Порисовать?

– Это классический метод. Так бывает легче справляться с тяжелыми воспоминаниями. Рисовать то, что довелось пережить.

Ванья засмеялась. Горьким смехом.

– Значит, нам остается надеяться на то, что десятилетней девочке захочется немного порисовать?

Себастиан понимал ее раздражение. Ему самому хотелось, чтобы дело обстояло чуть проще.

– Да. Или у тебя есть другие предложения?

Ванья немного помолчала. Себастиан к этому времени уже знал ее достаточно хорошо, чтобы знать наверняка, что она подыскивает какую-нибудь язвительную реплику. Какую-нибудь хлесткую фразу, которая дала бы ей возможность почувствовать себя умной. Похоже, она ничего не придумала.

– Ладно, позвони мне, если что-нибудь произойдет, – только и смогла сказать она после долгой паузы. После чего положила трубку. Себастиан засунул мобильный телефон обратно в карман и дошел до угла, чтобы посмотреть, не идет ли Деннис.

В коридоре царила пустота. Денниса нигде не было видно.

Ну конечно, этот парень не в силах даже принести пару мелков. Себастиан раздраженно вернулся к палате Николь, осторожно приоткрыл дверь и заглянул. Внутри мать и дочь сидели так же, как он их оставил. Вплотную друг к другу.

Заслышав приближающиеся шаги, он закрыл дверь. Деннис не торопясь шел в компании Фредрики. Он нес блокнот для рисования и упаковку цветных фломастеров.

– Вам понадобилось идти вдвоем, чтобы принести это? – ехидно спросил Себастиан.

Деннис покачал головой.

– Она здесь, чтобы сменить меня. Я возьму ночное дежурство.

Себастиан взял у Денниса блокнот и яркие фломастеры и повернулся к Фредрике.

– Хорошо, никого не впускай. – Фредрика кивнула в ответ. Ничего большего он и не ожидал, она была одним из наименее общительных людей, которых ему доводилось встречать.

Мария и Николь посмотрели на него, когда он открыл дверь и снова вошел в палату. Он ободряюще улыбнулся им.

– Это всего лишь я, – дружески сказал он.

Себастиан положил блокнот и фломастеры на кровать перед Николь.

– Николь, ты любишь рисовать?

Перед тем как продолжить, он оставил место для ответа, хотя знал, что его не последует.

– Иногда бывает приятнее рисовать, чем говорить. Но, возможно, ты этого не любишь?

– Она обожает рисовать. Не так ли, солнышко? Ведь ты любишь рисовать? – призывно вставила Мария, казалось, более чем охотно стремившаяся поддержать попытку Себастиана.

– Я положу блокнот здесь, и ты сможешь воспользоваться им, когда будет желание. – Николь смотрела на лежавшие перед ней принадлежности, но прикоснуться к ним не пыталась. Себастиан повернулся к Марии.

– Я поговорю с больницей, чтобы вас оставили ночевать вместе с Николь.

– Спасибо.

– И вы должны сообщать, если вам что-нибудь потребуется. Еда, напитки, сменная одежда и тому подобное. Важно, чтобы вы не пренебрегали собой.

Она благодарно кивнула.

– Спасибо, я хочу лишь получить обратно дочь. Такой, как она была.

– Получите, только не отчаивайтесь.

– Я не отчаиваюсь.

– Отлично. Поскольку вы самый важный человек в ее жизни. Поэтому вы должны говорить мне, если вам что-нибудь понадобится.

Мария посмотрела на него с благодарностью. Себастиан не мог не признать, что, когда самый жуткий стресс отпустил и она смогла начать расслабляться, выглядела она довольно неплохо. Он знал, что уже произвел хорошее впечатление. Спокойствие и надежность в экстремальных ситуациях большинству кажутся привлекательными. К тому же он спас ее дочь. Если так будет и на этот раз, то уже не впервые благодарность перейдет в физическое влечение. Он посмотрел на нее с нежностью.

– Спасибо, – слабо ответила она.

– Не стоит благодарности.

Угловым зрением он увидел, что Николь подтянула к себе блокнот и начала рисовать.

– Что ты рисуешь, Николь?

Девочка повернулась к нему и показала ему верхний лист. Она только начала, но он сразу увидел, что это.

Желтая машина с зелеными прямоугольниками.

Задние дверцы открыты.

Он узнал ее.

– Здорово. Это скорая помощь, в которой мы с тобой ехали? – спросил он. Она повернула блокнот к себе и продолжила рисовать. Мощная фигура в зеленом плаще, которая кого-то несет.

Николь явно талантлива. Он сразу увидел, кто это.

– Это я?

Николь подняла взгляд. Ему показалось, что он увидел в ее глазах «да». Она склонилась над рисунком и опять взяла фломастер. Быстро нарисовала что-то на фигурке на руках у Себастиана.

Большие глаза.

Рта нет.

Она.

Себастиан ехал из больницы в несколько приподнятом настроении.

У Николь хорошая образная память. Конечно, рисунок, изображавший ее саму и Себастиана, был простеньким, но там присутствовало на удивление много точных деталей.

Татуировки у одного из санитаров.

Коричневые низкие ботинки Себастиана.

Полицейская машина, стоявшая чуть в стороне от скорой помощи.

Это был хороший знак, и они с Марией решили, что завтра продолжат.

Тем не менее, придя к себе в гостиничный номер, он чувствовал себя усталым и разбитым. Он прилег на кровать и задремал, но его разбудил настойчивый стук в дверь.

Себастиан подсчитал, что между тем, как он открыл дверь, и тем, как Торкель начал его ругать, прошло максимум три секунды. Никакой приветственной фразы. Просто два быстрых шага в комнату. Себастиан не успел даже спросить, что ему надо. Торкель сразу накинулся на него.

– Скажи, что ты не спал с руководителем нашего предварительного следствия.

Себастиан закрыл за Торкелем дверь.

– Я не спал с руководителем нашего предварительного следствия.

Очевидно, это прозвучало ровно настолько неубедительно, как было задумано. Торкель повернулся к нему, и Себастиану показалось, что он видит, как у того на лбу пульсирует маленький сосуд. Это наверняка нехорошо для сердца.

– О чем ты, черт побери, думал?

– Ты же меня знаешь, – с легкостью ответил Себастиан и обезоруживающе слегка пожал плечами. – Я не думал.

– Тебе пора начать думать. Раз ты работаешь со мной, ты должен подстраиваться к моим правилам.

Судя по его виду, Торкель по-прежнему пребывал на волоске от инфаркта, и Себастиан, хотя громкие выговоры ему не нравились, был готов, по крайней мере, пойти ему навстречу и обсудить вопрос.

– Я понимаю, что ты возмущался, когда я случайно оказывался в постели со свидетелями и подозреваемыми, но что такого, если я трахаю нашего прокурора?

– Это непрофессионально. И, честно говоря, ты со всеми своими женщинами, то, что ты просто берешь, что захочется, плюешь на то, есть ли у них другие отношения, плюешь на других людей, все это уже стоит у меня поперек горла.

Себастиан застыл и посмотрел на начальника, который не спускал с него мрачного взгляда.

– Все дело в Урсуле, – заключил Себастиан и сел на кровать.

– Все дело в том, что ты совершенно неспособен держать член в штанах, – продолжил Торкель, не обращая внимания на замечание Себастиана. – И в том, что такое поведение наносит вред моему отделу и лично мне.

– Потому что Урсула была у меня дома…

Торкель шагнул к Себастиану и, казалось, изо всех сил сдерживался, чтобы не бросить ему обвинение.

– Покончи с тем, что бы ты там ни начал с Малин Окерблад. Сегодня же вечером! Это приказ.

– Я довольно плохо воспринимаю приказы.

– Я мог бы попросить тебя ради старой дружбы, но поскольку ты постоянно показываешь, как мало она для тебя значит, у меня остается мало возможностей.

С этим он удалился.

Три шага, грохот захлопнувшейся двери. Казалось, в комнате стало даже тише, чем до его появления.

Себастиан медленно выдохнул. Этого он действительно никак не ожидал. После разговора в номере Торкеля он думал, что они с этим разобрались, все разрешили, уладили. Урсула ужинала у коллеги, когда угодила под выстрел. Это произошло из-за трагического стечения множества случайных обстоятельств. Просто случайность, не более того. Однако Торкель еще явно не полностью смирился с этим. Себастиан подумал, что заставить Торкеля примириться с произошедшим могло бы только воссоединение с Урсулой. Полноценное. Если бы она согласилась на официальные, известные всем отношения. Возможно, на брак. Но если Себастиан хорошо знал Урсулу – а он думал, что знает, – этого никогда не произойдет.

Теперь ему предстояло решить, как провести остаток вечера.

Он довольно долго обдумывал, как избежать сегодня вечером встречи с Малин. Один тот факт, что она вернулась в Турсбю на сутки раньше и сразу по приезде спросила о нем, явно говорил о повышенном интересе к его персоне. Он и так обычно старался избегать повторного секса, а с женщиной, которая столь активно ищет его общества, это было полностью исключено.

Один раз не считается.

Два раза – это перебор.

Хотя сейчас он не знал.

Он разрывался между нежеланием как-либо поощрять Малин и инстинктом воспротивиться Торкелю, который, не будь он так возбужден, сообразил бы, что прямой приказ, наверное, является лучшим способом вызвать у него желание сделать все наоборот. Так уж Себастиан Бергман устроен. Как упрямый ребенок. Наложенный запрет мог превратить ненужные ему на самом деле вещи в вожделенные и важные.

Себастиан решился. Многое указывало на то, что он в ближайшие дни покинет Турсбю и Малин Окерблад. Торкель же никуда не денется. Он просто-напросто не может позволить ему победить.

Значит, так тому и быть.

Быстрый душ и потом секс с руководителем их предварительного следствия.

– С кем ты разговаривал? – спросила Мю, как только Билли взял трубку. – Я пыталась дозвониться целую вечность.

– С Йеннифер, – ответил Билли и направился на новый круг по хорошо подстриженному газону перед гостиницей. Ему нравилось разгуливать, разговаривая по телефону, да и номер казался ему слишком маленьким и тесным. Он взглянул на часы и понял, что Мю, возможно, и не пыталась дозвониться вечность, но он проговорил с Йеннифер больше часа.

– О чем вы так долго разговаривали? – поинтересовалась Мю, и, не знай Билли ее так хорошо, он подумал бы, что в ее голосе присутствует доля подозрительности. Но к несомненным достоинствам Мю относилось то, что в их совместной жизни не существовало ни намека на ревность. Она знала, что у него особые отношения с Ваньей или что они, по крайней мере, таковыми были. Знала, что он регулярно встречается с Йеннифер. Она нормально воспринимала его приятельниц из гимназии и полицейской школы, и он никогда не давал ей повода относиться к их встречам по-другому. Он просто-напросто был не их тех, кто отличается неверностью. Причем всю жизнь.

– Я рассказывал ей детали дела. Полезно послушать, что думает кто-нибудь со стороны.

Он говорил правду, но о кое-чем умолчал. С этого действительно начался разговор. Они обсуждали свои дела: Йеннифер рассказывала, чем занималась на работе, где, по ее словам, все было так же бессмысленно, а он сообщил о том, что безумно скучные часы в Вермландских лесах привели к тому, что они нашли пропавшую девочку. Или, если быть честным: Себастиан сообразил, где она находится, и сумел вытащить ее из пещеры.

– Помнишь, когда мы впервые встретились? – спросила Йеннифер. – Я тогда тоже искала пропавшего ребенка. Лукаса Рюда.

Когда мы впервые встретились… Билли подумалось, что так могла бы сказать его девушка. Или настоящий друг. Это прозвучало как-то интимно и укрепило Билли в мысли, что Йеннифер переняла роль лучшего друга, вместо Ваньи.

– Да, помню, в гравиевом карьере, – ответил он и готов был поклясться, что Йеннифер улыбнулась так же, как он сам. – Было чертовски жарко, и Ванья мучилась похмельем.

– Как она после всего, что случилось с отцом?

– Думаю, нормально, она об этом почти ничего не говорит.

Потом они обсудили более детально ход расследования, и Билли признался, что ему постоянно чего-то не хватает. Было приятно признаться кому-то, кто – в отличие от Мю – не начнет сразу предлагать советы и идеи, как это исправить, как ему следует думать и что делать, а поймет его по-человечески; кому-то, кто сам побывал в похожих ситуациях и испытал те же ощущения. Конечно, опыт Йеннифер был гораздо более скромным – большинство случавшегося в Сигтуне находилось значительно ниже уровня ее компетентности, – но все-таки. Просто разговор, взаимопонимание, без требований найти «решения», как с Мю.

С которой он сейчас разговаривал.

Или, скорее, слушал. Она сегодня отправила приглашения и решила еще кое-какие детали относительно свадьбы, с которыми, она надеялась, он согласен, но если что, все или, по крайней мере, бо́льшую часть можно изменить. Она посмотрела зал и считает, что он идеальный, в Dropbox выложены фотографии, и если он сможет посмотреть их в выходные, будет здорово, но в понедельник он должен сообщить окончательное решение.

Билли пообещал глянуть и перезвонить. Потом они поговорили о личных делах, как прошел ее день, и закончили, как обычно, тем, как оба скучают друг без друга.

– Ты когда-нибудь пробовал секс по телефону?

Билли остановился посреди газона. Откровенно говоря, он оторопел.

– Нет… А ты?

– Нет. Хочешь попробовать?

– Я не в гостинице.

– Когда ты туда придешь?

– Скоро, через несколько минут, – ответил Билли, глядя на фасад перед собой.

– Позвони мне тогда.

– О’кей.

Она положила трубку. Билли сунул телефон в карман. Это что-то новое. Он действительно не имел представления о том, как такое должно происходить. Инстинктивно это казалось немного… неловким. Они будут просто разговаривать, или еще и слать фото по «Скайпу»? Может, Мю знает, и тогда надо просто ей подчиниться.

Он как раз собирался подняться по ступенькам к входной двери, когда она открылась и навстречу вышел Себастиан.

– Привет, ты куда? – спросил Билли, взявшись за ручку открытой двери.

– В каком смысле?

– Я просто поинтересовался.

– Тебе придется интересоваться дальше.

Вниз по ступенькам, по ухоженной садовой дорожке, на улицу, и скрылся.

Билли смотрел ему вслед.

Себастиан ушел. Его номер пуст. Такой случай, возможно, больше не представится. Никто не знает, сколько они еще здесь пробудут. Прийти к Себастиану с бутылкой вина и, зайдя в туалет, прихватить немного ДНК он не мог. Во-первых, Себастиан не пьет спиртного, во-вторых, он – в отличие от Ваньи – счел бы это, несомненно, подозрительным. Они совсем не в таких отношениях.

Билли принялся обдумывать то, что намеревался проделать еще раз. Что произойдет, если его застукают? Их отношений это не разрушит, они коллеги, и никак не больше. Что само по себе немного странно, поскольку Билли единственный в команде не был откровенно недоволен, когда появился Себастиан. Тем не менее, тот гораздо ближе к Урсуле и Ванье, которые с самого начала хотели любой ценой от него отделаться. Хотя, возможно, это не так уж странно. Они – женщины. Билли не знал, как это выходило и почему срабатывало, но Себастиан, похоже, имел почти магическое воздействие на противоположный пол. Во всяком случае, когда дело касалось укладывания их в постель. Завидовать тут, собственно, нечему. Он злоупотреблял ими, как другие злоупотребляют алкоголем. Наверное, на следующее утро он чувствует себя так же скверно, как алкоголик после пьянки. Может, действительно чувствует? Билли не знал. Да его это и не волновало. Единственное, что его в данный момент интересовало относительно Себастиана Бергмана, это является тот отцом Ваньи или нет, а чтобы узнать это, ему требовалось раздобыть ДНК.

Он открыл дверь в гостиницу и прошел прямо к маленькой рецепции.

– Здравствуйте, мой коллега только что ушел, а у меня в его номере остался ноутбук. Как вы думаете, не мог бы я на минутку взять ключ и забрать его?

Ему разрешили.

В лесу было темно, и он медленно и осторожно продвигался по маленькой лесной дороге. Свернув сюда с шоссе, он выключил фары и был вынужден вести машину, используя в качестве единственного источника света луну. Он, насколько мог, наклонился над рулем, чтобы хотя бы пытаться что-нибудь различать. Для того чтобы суметь быстро войти и выйти, ему хотелось припарковаться как можно ближе, но оставаясь незамеченным. В свете луны он увидел сбоку от дороги небольшое открытое пространство, поле с высокой прошлогодней травой. Он хотел избежать необходимости разворачиваться, когда будет потом выбираться отсюда, поэтому развернул машину на 180 градусов, бампером в нужном направлении, вышел и огляделся. Чтобы дойти до больницы потребуется, вероятно, не больше пятнадцати минут. Он планировал добраться до большой дороги, шедшей параллельно, в нескольких сотнях метров, но держаться вдоль опушки леса, чтобы скрыться за деревьями, если кто-нибудь поедет мимо. Хотя кто станет разъезжать в такое время – часы показывали 2:45.

Весь город Турсбю спит.

А он нет.

Он достал с заднего сиденья маленький рюкзачок и пошел. Ночь выдалась ясная, но прохладная, и сверкающая луна бросала на деревья вокруг него сказочный свет. Рюкзак казался тяжелым, хотя и не должен бы. Чувство вины утяжеляет все, за последнее время он это осознал. Если совершаешь поступки, на которые, как ты полагал, ты не был способен, словно бы начинают действовать другие физические законы.

Что-то дается тяжелее.

Что-то легче.

Убивать детей.

Это тяжелее всего.

Последнюю мысль он отбросил. Она всегда задевала его больше, чем хотелось. Причиняла боль.

Шоссе рядом с ним было совершенно пустынным, как он и предполагал, но он все-таки держался самого края леса, хотя двигался бы значительно быстрее, если бы вышел на обочину.

Однако он придерживался плана. Ничего в нем не менял. Планы строятся для того, чтобы им следовать.

Примерно через десять минут впереди показалась крыша больницы. Здание наполовину скрывал травяной склон, ведший, как он знал, к задней парковке. На склоне рос довольно солидный кустарник, который он собирался использовать, чтобы взобраться на вершину незамеченным. Больница имела два входа: большой с фасада и приемный покой. Ни один из них он использовать не намеревался. План состоял в том, чтобы проникнуть внутрь через какой-нибудь из аварийных выходов. Их существовало несколько, с каждой стороны здания, и он неоднократно видел, как персонал и пациенты стояли перед ними и курили, оставляя двери приоткрытыми, даже по вечерам. Если немного повезет, это должно означать, что там нет сигнализации. Во всяком случае, попробовать стоило. Он двинулся наискосок через кустарник, и вдруг почувствовал сильный сладковатый запах, напомнивший ему о лете и ежедневных прогулках. На последнем отрезке перед вершиной он осторожно пригнулся и посмотрел вниз, на парковку, которая оказалась почти пустой. Всего четыре машины на площади, способной вместить в двадцать раз больше. Он немного подождал, чтобы убедиться, что к стоящим машинам никто не направляется, а потом с максимальной скоростью пересек пустынную парковку и подбежал к ближайшей двери. Там он достал из рюкзака черные кожаные перчатки и надел их. Попробовал открыть дверь. Заперто. Она слегка поддалась, когда он за нее потянул, и он быстро прикинул, не стоит ли взломать ее ножом. Решил, что лучше пройти дальше влево, к следующему аварийному выходу, возле которого он видел куривший персонал. Он быстрыми шагами двинулся вдоль стены. Подошел к двери и увидел, что ему, в виде исключения, повезло. Кто-то из любителей никотина забыл переместить маленький камушек, который лежал между дверью и порогом, не давая ей закрыться. Он вошел в темный коридор и осторожно закрыл за собой дверь.

Первый этап пройден. Дальше будет труднее. В полумраке он увидел светящуюся красновато-оранжевую кнопку выключателя, но решил лучше воспользоваться своим маленьким фонариком со светодиодной лампочкой. Открыл внешнее отделение рюкзака, достал фонарик и включил. Увидел, что находится в выкрашенном в желтый цвет подвальном коридоре. Он осторожно двинулся вперед, миновал стоящую больничную кровать, затем прошел мимо нескольких дверей с табличками «КЛАДОВАЯ». Он остановился, вернулся обратно и принялся обследовать кладовые. Если немного повезет, он сможет найти одежду, которая облегчит ему продвижение наверху.

В плане имелись слабые места: риск обнаружения и возможность идентификации. Этот риск он сейчас, может быть, сумеет минимизировать.

В первой кладовой лежали полотенца, разного рода защитная бумага и перевязочный материал. Он поднял несколько ящиков и нашел один с медицинскими масками. Вынул одну и надел. Почувствовал на губах и щеках под маской собственное горячее дыхание. Уже лучше.

Теперь лицо хотя бы частично скрыто.

Он стал искать дальше. Во второй комнате находились в основном одеяла и простыни, но в третьей удача ему улыбнулась. Склад одежды, полный коробок с отмеченными размерами. Он поискал в тех, на которых значилось 154 и 156, и собрал оптимальный комплект одежды. Получилось: зеленые брюки, зеленая рубашка и шапочка на голову. Вроде походило на то, что надевают перед операцией, и наверняка покажется странным, что кто-то пришел, подготовившись к хирургическому вмешательству, в три часа ночи. Но это сделает его максимально неузнаваемым. Он отложил фонарик и стал переодеваться в его свете. Свой плащ он сложил и спрятал в одной из коробок. Надел рубашку и брюки поверх собственных. Нацепил шапочку. Нашел пару стерильных перчаток и надел их вместо своих. Достал из рюкзака нужные вещи, а потом спрятал его в коробке рядом с той, в которую положил плащ. У рубашки, к сожалению, отсутствовали карманы, а ему требовалось куда-нибудь спрятать нож и принесенный с собой электрошокер. Он предпочел бы взять пистолет, но на этот раз требовалось нечто значительно более тихое. В прошлый раз до возможных свидетелей было далеко.

Здесь они будут в соседней комнате.

Он вышел обратно в коридор и вернулся к стоящей неподалеку кровати, снял с тормозов колесики и несколько раз для пробы покатал кровать туда-сюда. Она двигалась легко и без особого шума, хотя одно колесико норовило тянуть в сторону.

Нож и электрошокер он положил под подушку.

Потом он в последний раз прошелся по коридору в новой одежде в поисках других путей бегства. Обнаружил две лестничные клетки и лифт. Четыре разных аварийных выхода помимо того, которым воспользовался, чтобы пробраться внутрь. Вроде неплохо.

Он взял кровать и покатил ее к лифту. Лифтом наверх, по лестнице вниз. Таков был план. Он вызвал лифт и услышал, как механизм с жужжанием пришел в движение. Начать он собирался с первого этажа, который, насколько он понял, отведен под общую терапию, значит, девочка должна лежать там.

Освещенный лифт спустился. Зайдя в него, он посмотрел на панель. Три кнопки: 0, 1 и 2. Он в последний раз проверил предметы под подушкой и закатил кровать в лифт. Нажал на 1, металлические двери закрылись, и лифт мягко и медленно тронулся с места. Он почувствовал, что напряжение возвращается.

Это последний шанс.

Лифт остановился.

Он приехал.

Мужчина катил перед собой больничную кровать. Пока он никого не видел и не встретил. В коридоре со сверкающим зеленым полом было пусто. Он остановился и прислушался. Где-нибудь должен находиться ночной персонал, и ему хотелось обнаружить их прежде, чем они увидят его. Немного дальше из открытой двери слышались голоса. Минимум два человека. Женщины, наверное, персонал. Он решил пойти в противоположном направлении. Коридор шел квадратом вокруг всего здания, так что в какую сторону ни пойди, можно обследовать весь этаж. Слышать людей за спиной казалось лучше, чем проходить мимо них. Через некоторое время голоса женщин стихли, и вскоре уже слышался только тихий металлический скрежет колесиков. Он смотрел на двери, мимо которых проходил. Все они были одинаковыми: белые, без окон и закрытые. Возле дверей отсутствовали имена пациентов или какая-либо другая информация, на что он надеялся. Это все усложняло. Открывать каждую дверь не хотелось. Это увеличивало бы риск, что его обнаружат. Под конец, возможно, придется, но начинать с этого он не намеревался. Он собирался сперва составить себе общее представление, в худшем случае пройти полный круг, а потом, если потребуется, начать проверять палату за палатой. Трудные вещи становятся легче, когда имеешь общее представление. Это он знал по опыту.

Чуть впереди одна из дверей была приоткрыта. Он подкатил кровать туда и остановился. Послушал, не слышно ли чего-нибудь из комнаты. Тихо, как в могиле. Решил заглянуть внутрь. Девочка наверняка не здесь, в такую удачу он не верил, но это давало ему возможность посмотреть, как выглядят палаты. Двери находились на одном расстоянии друг от друга, из чего следовало, что палаты за ними одинаковые. Он выпустил кровать из рук и на секунду задумался, не взять ли с собой нож, но решил оставить его под подушкой.

Сначала общее представление.

Действие только после локализации цели.

Он осторожно открыл дверь и заглянул.

Внутри было темно. Свет проникал только из коридора позади него. Четыре кровати. Три заняты. Похоже, женщины. Вроде все спят. Он решил идти дальше. С новым знанием. Он настолько сосредоточился на девочке, что не подумал о том, что в больничных палатах лежат по несколько человек. Тот факт, что отдельную палату удается получить редко, не был для него новостью. Однако это его рассердило. Не потому что это что-нибудь меняло, но он не любил обнаруживать, что не все предусмотрел.

Он опять покатил перед собой кровать. Держась за нее, сразу почувствовал себя увереннее. Вскоре он подошел к тому месту, где коридор поворачивал направо под прямым углом. Он слегка замедлил шаг и осторожно направил кровать за угол. Дефектное колесико сделало кровать при повороте тяжелее, чем он предполагал, и она сама по себе скользнула немного влево. Ему пришлось остановить ее, чтобы она не ударилась о стену. Он выправил кровать и тут же боковым зрением увидел чуть поодаль фигуру. На стуле сидел человек в полицейской форме.

Мужчина почувствовал, как по спине пробежала дрожь, и сразу весь напрягся. Полицейского не могли посадить перед дверью какого-нибудь другого пациента.

Он на месте.

Полицейский посмотрел на наручные часы, а затем прислонился головой к стене и закрыл глаза. Возможно, собрался немного вздремнуть. Мужчина снова взялся за кровать и стал толкать ее перед собой. Полицейский сонно обернулся на звук. Он видит только одетого в больничную одежду человека, катящего кровать, уговаривал себя мужчина, но все-таки слегка увеличил скорость, чтобы полицейский не успел удивиться, что хирург в такое время перемещает кровати.

– Приветствую, – произнес полицейский, когда кровать поравнялась с его стулом.

Мужчина засунул руку под подушку.

– Привет, – ответил он из-за медицинской маски, одним движением выхватил электрошокер, приставил его к шее полицейского и нажал на курок. Маленькая вещица из черного и желтого жесткого пластика затрещала от разряда. Получилось слишком громко, посчитал он, но уже ничего не поделаешь. Тело полицейского несколько раз спазматически дернулось, руки взлетели вверх, а ноги отвратительно подпрыгнули. На секунду показалось, будто сила электрического удара поставит полицейского на ноги. Однако вскоре он с тяжелым хлопком рухнул на землю. Остался лежать. Поверженным.

В интернете он вычитал, что у него будет минут десять-пятнадцать, пока паралич не отпустит. На всякий случай он несколько секунд постоял неподвижно, прислушиваясь, не привлек ли он чье-нибудь внимание. Он едва-едва различал голоса из комнаты персонала, но только очень напрягаясь. Ему это краткое действо показалось невероятно громким и беспорядочным, но отсутствие голосов и направлявшихся к нему шагов его успокоило. Путь открыт. Он переступил через полицейского, открыл дверь и заглянул внутрь.

Горит только одинокая лампочка в углу.

Занята только одна кровать.

Хорошо.

Но все-таки нет. Вместо девочки поверх постельных принадлежностей лежала спящая женщина. Причем не в больничной одежде, а, похоже, в своей собственной.

Наверное, не та палата.

Но снаружи сидел полицейский. Чтобы в больнице находился еще кто-нибудь нуждавшийся в полицейской охране, казалось совершенно немыслимым. Ведь дело происходит в Турсбю. Палата должна быть правильная.

В любом случае, ему требовалось убрать полицейского, поэтому он выскользнул в коридор, взял его за ноги, затащил в палату и оставил на полу возле ближайшей к двери кровати. Потом закрыл дверь и подошел к спящей женщине.

На спинке кровати висит пальто, а на полу рядом стоят черные туфли. Он присмотрелся к ней. Около тридцати пяти лет. Темные, почти черные длинные волосы, круглое, довольно привлекательное лицо. Она казалась отнюдь не пациенткой. Пациенты обычно бывают в больничной одежде. Кроме того, она лежит поверх одеяла, очень близко к краю кровати, вытянув обе руки к центру так, словно кто-то раньше лежал у нее в объятиях.

Разве он не читал в газете, что мать девочки находится в заграничной поездке? И с ней невозможно было связаться.

Очевидно, полиция ее нашла. Но где же девочка? На обследовании? Срочно увезли посреди ночи? Но тогда мать едва ли осталась бы спокойно спать? Не сходится.

Ничего не сходится.

Стоя в растерянности и бездействуя, он заволновался по поводу времени. Требовалось решить, что предпринять. Проблема заключалась в том, что у него имелись одни теории. Догадки. Ничего конкретного.

На маленьком больничном столике светлого дерева, рядом с кроватью, он увидел кое-что, уменьшившее его растерянность. Рядом с двумя стаканами, одним пустым, другим наполовину заполненным соком, лежали блокнот для рисования и несколько фломастеров. Кто-то в блокноте уже рисовал. Он обогнул кровать и подошел к столику. Поднял верхний рисунок и посмотрел на него. Несколько деревьев, скорая помощь и несущий девочку мужчина. Девочку с длинными темными волосами и большими глазами. Они шли от чего-то, похожего на пещеру.

Он в правильной палате.

Девочка здесь была. Он пошел к двери.

Она должна быть поблизости. Она точно поблизости. Иногда тому, что кажется непонятным, существуют простые объяснения. В палатах нет туалетов. Если человек встает посреди ночи, то для того, чтобы пописать.

Он быстро подошел к двери и открыл ее. В коридоре по-прежнему тихо. Ближайший туалет находится через две двери от стула, на котором сидел полицейский. Теперь следует действовать быстро. Время ограничено. В метре от двери в туалет он остановился.

Он угадал.

Маленький поворачивающийся замочек светится красным.

Внутри кто-то есть.

Он быстро вернулся к кровати, которую привез, поднял подушку и крепко взялся за нож. Сколько прошло времени? Когда полицейский очнется, ему потребуется несколько минут, чтобы окончательно прийти в себя, а вот женщине – нет. Как только мужчина на полу начнет стонать, она полностью проснется. Глупо было затаскивать его туда. И так долго стоять внутри тоже.

Он совершил несколько ошибок.

Но он нашел ее.

Он еще крепче обхватил рукоятку ножа и приготовился. Стал осторожно подбираться к запертой двери. Подойдя, он приложил ухо и прислушался. Ничего. Он прижался ближе, так, что стало почти больно. По-прежнему ничего.

Может, красная метка на замке означает, что туалет не работает и закрыт? Неужели он стоит с ножом наготове и прислушивается к пустому туалету? Он уже собрался поковыряться в замке острием ножа, когда услышал хорошо знакомый звук спускаемой воды. Он поспешно встал рядом с дверью, возле стены, со стороны дверных петель, чтобы оказаться скрытым, когда дверь туалета откроется. Решил, что лучше прятаться как можно дольше. В маске, операционной шапочке и с поднятым ножом у него будет чересчур пугающий вид, и, увидев его, девочка, скорее всего, дико закричит. Лучше дать ей сперва выйти, и, если немного повезет, она окажется к нему спиной. Он закроет ей рот левой рукой, прежде чем она его увидит, и потом нанесет правой мощный удар между лопаток. В идеале с одного удара сразу попадет в сердце. К сожалению, на пути имеются позвоночник и грудная клетка, поэтому он приготовился к тому, что для достижения результата может потребоваться ударить несколько раз. Вообще-то было бы надежнее перерезать ей горло, но этот вариант он отбросил с самого начала. Было что-то в тонкой хрупкой шее девочки. В мягкой коже. В изящной гортани. Он не сможет отделаться от мысли, что убивает маленького ребенка, – что, в общем-то, он и собирался сделать. Да, мозг его работал странно, но он чувствовал, что так и произойдет. А он знал, что в таких ситуациях необходимо прислушиваться к своему нутру. Если не будешь, то можешь поддаться сомнениям и потерять самообладание. Этого допускать нельзя. Дело необходимо совершить, не сомневаясь. Ему нельзя промахнуться.

Послышался щелчок замочка, и дверь открылась. Быстрее, чем он предполагал. Но не настолько быстро, чтобы он утратил способность к действию.

Он вышел из-за двери, поднял нож и уже собирался обхватить рот девочки, занеся руку с ножом, чтобы нанести удар со всей силы, на какую был способен.

Дело было только в одном.

Спиной к нему стояла не девочка.

А пожилая дама в чересчур короткой сорочке, выданной Вермландским больничным управлением.

Он попытался остановить движение вперед, но уже вложил в него так много энергии, что это было нереально. Однако ему удалось отвернуть нож в сторону и попасть по ее спине только рукой. Женщина ничком упала на пол. Он чувствовал, как теряет самообладание. Увидев его, женщина в панике закричала. На секунду он подумал, что все-таки ударит ножом, чтобы заткнуть ее, но засомневался. Огляделся по сторонам. Услышал приближающиеся шаги. Голоса. Ситуацию не улучшило то, что закричал еще один человек. Причем еще громче и пронзительнее, чем дама на полу, – хоть и трудно было себе представить, что такое возможно.

Женщина в комнате.

Она вопила как безумная. В одном он, по крайней мере, не ошибся. Это была мать девочки.

– Николь! – услышал он ее крик.

Он развернулся и бросился бежать.

Рванул как угорелый.

Так быстро Себастиан, пожалуй, никогда еще не ездил. Во всяком случае, по густонаселенному району. Двенадцать минут назад он спал вместе с Малин Окерблад в ее гостиничном номере. Зазвонил телефон, и он ответил в полусне. Голос Марии сейчас же разбудил его. Примерно через минуту ему удалось убедить ее передать трубку одной из медсестер, которую он попросил незамедлительно связаться с полицией. Проснулась Малин, и Себастиан, одеваясь, кратко рассказал ей о случившемся. Он чуть ли не силой позаимствовал ключи от ее машины и, как только выехал с гостиничной парковки, сразу позвонил Ванье. Та ответила сонно, он разбудил ее, но вскоре она уже полностью проснулась.

– Кто-то похитил девочку! – почти закричал он.

– Что?

– Кто-то похитил Николь. Она исчезла!

У Ваньи удивление сразу сменилось крайней сосредоточенностью, и ему показалось, что он услышал, как она вылетела из постели.

– Из больницы?

– Да, я еду туда, – сказал он, сворачивая на подъездную дорогу к зданию.

– Я приеду.

– Сообщи Торкелю, – попытался сказать он, но Ванья уже положила трубку. Он знал, что волноваться незачем, она проследит за тем, чтобы все приехали в больницу. Ванья – профессионал. Лучший, чем он, – в таких ситуациях. Ей надо первой врываться на место происшествия. Он же обычно приходит последним. Но не на этот раз. Сейчас он первый. И времени терять нельзя. Он выскочил из машины и пробежал через дверь в рецепцию. Там стояли какие-то люди и ждали – персонал с озабоченными лицами и растрепанные пациенты в ночных сорочках. Когда он появился, они посмотрели на него вопросительно, словно ожидая объяснений. Но у него их не было. Не обращая ни на кого внимания, он бросился к дверям, ведущим в отделение.

Адреналин пульсировал по всему телу. Неужели они ее потеряли? Все представлялось кошмаром. Он увидел стоящий перед дверью пустой стул. Дверь открыта. В коридоре кое-где стоят любопытные пациенты.

– Отправляйтесь по своим палатам, – сердито велел он, перед тем как скрыться в комнате. Два человека из персонала стояли рядом со всхлипывающей Марией, которая сидела на стуле возле кровати. Чуть поодаль медсестра занималась Деннисом. Тот полулежал на одной из кроватей и казался полностью лишенным сил. Себастиан в два быстрых шага оказался рядом с Марией.

– Что произошло? – спросил он как можно спокойнее. Он знал, что сейчас самое важное – излучать уравновешенность и спокойствие. Независимо от того, что в душе у него паника. Спокойствие заставляет других остановиться и сосредоточиться. Оно укрепляет их способность мыслить трезво. Мария, однако, не успокоилась. Отнюдь.

– Николь исчезла! Она исчезла!

Себастиан склонился над ней и взял ее за руки.

– Я знаю, знаю. Но вы должны рассказать, что произошло.

Мария выглядела совершенно растерянной.

– Я не знаю, что произошло. Я заснула с ней… А когда проснулась, ее не было, а он лежал вон там, на полу. – Мария показала на Денниса, который уже поднялся на ноги.

– А чем, черт побери, занимался ты? – резко спросил Себастиан. – Ты же должен был их охранять.

Деннис выглядел пристыженным.

– Я знаю, я сидел снаружи, и тут пришел мужчина в зеленой больничной форме с кроватью, и у него оказался электрошокер.

Звучит нехорошо. Ночь, вооруженный, реквизит, одет подходящим образом. Это указывает на решительность. Кто-то очень целеустремленный. Подавив нараставшее волнение, Себастиан опять обратился к Марии.

– Мы обыщем всю больницу. Мы найдем ее.

– Но ее кто-то забрал. Вы что, не понимаете?

Он действительно понимал. Вероятно, лучше нее.

Но он вынужден продолжать сохранять спокойствие.

Как бы там ни обернулось.

Ванья сильным стуком в двери гостиничных номеров разбудила Торкеля и Билли. Торкель пообещал организовать подкрепление из Карлстада, а Билли отправился вместе с ней в больницу. Когда они приехали, один полицейский наряд уже прибыл. Они стояли в рецепции, пытаясь представить себе общую картину. Ванья велела им охранять вход, чтобы входить и выходить могли только те, кому положено. Она попросила Билли собрать весь персонал в рецепции и проинформировать их о ситуации. Их было слишком мало для того, чтобы самим эффективно обыскать больницу, поэтому требовалась помощь персонала. Билли следовало быстро разбить их по парам и объяснить, что надо осматривать, как докладывать и почему необходимо по возможности не прикасаться к возможным находкам. Билли кивнул и поспешно удалился. Она услышала, как он начал собирать народ, а сама побежала в сторону палаты Николь.

Там она нашла Себастиана и получила быстрое, почти лихорадочное резюме событий. Чем больше она узнавала, тем меньше ей нравилось услышанное.

На полицейского, посаженного охранять палату Николь, и даму лет семидесяти напал замаскированный мужчина, одетый в больничную форму и маску. По словам дамы, находившейся в туалете, в руках у него был нож.

Несколько человек из персонала видели, как оттуда убегал кто-то в зеленой операционной одежде. Двигался он очень быстро, и последнее, что они видели, – это как он скрылся вниз по лестнице, ведущей в подвал.

Николь никто не видел. Она бесследно исчезла.

Себастиан выглядел бледнее обычного и, похоже, обрадовался ей.

– Давай поговорим снаружи, – тихонько попросил он, незаметно кивая на мать, в полном изнеможении сидевшую на кровати чуть поодаль. Ванье эта мысль понравилась, и они вышли в коридор.

– Что ты думаешь? – спросила она тихим голосом.

Прежде чем ответить, Себастиан какое-то время смотрел на нее. Выглядел он просто усталым.

– Честно говоря, я думаю, что все пропало. Он опять опередил нас.

– Сперва Седер, а теперь Николь. Мы выглядим халтурщиками…

– Не только выглядим. Мы таковыми и являемся, – сухо заметил Себастиан. – Мы за это отвечаем. И опять упустили инициативу.

Ванья могла лишь согласиться. Сам факт, что кому-то удалось увезти находящегося под охраной полиции ключевого свидетеля, к тому же ребенка, это не что иное как катастрофа. Для расследования, для девочки, для ее матери и – этой мыслью она точно не могла гордиться – для ее карьеры. Сознавая, что последнее не идет ни в какое сравнение с судьбой Николь, Ванья все-таки чувствовала, что маленькая надежда на новое заявление в ФБР и учебу в США, которую она питала, еще уменьшилась. Она не является ответственной за расследование, но тем не менее. Это будет выглядеть не слишком хорошо. Устыдившись, она отбросила эту мысль и сосредоточилась на главном. Девочка, девочка, девочка.

– Билли координирует осмотр здания. Мы с тобой возьмем на себя подвал, – решила она. – Ведь там его видели в последний раз?

Себастиан согласно кивнул.

– Во всяком случае, на пути туда.

– Оттуда и начнем.

Они стали спускаться по лестнице. Не слишком быстро – не хотели ничего пропустить. Узкая выкрашенная в желтый цвет лестничная клетка с каменным полом и зелеными перилами. У Ваньи зазвонил телефон. Приехавший в больницу вместе с Эриком Торкель просил сообщить ему последние новости. Ванья рассказала о своем плане обыска здания. Два полицейских на этаж плюс по два человека из персонала. Более подробными сведениями обладает Билли.

– Эрик, пожалуй, мог бы допросить подвергнувшегося нападению коллегу, – предложила она. – А ты можешь сосредоточиться на пожилой даме. Она единственная видела преступника вблизи.

Торкель пообещал так и сделать и взять на себя уже спешащее к ним подкрепление. Существовал риск, что теперь их окажется, наоборот, слишком много, и без какого-либо руководства все вскоре начнут бесцельно носиться вокруг, как всполошенные курицы.

– Одна из медсестер высказала предположение, что кровать, которую катил мужчина, была взята из подвала, – произнес Себастиан, когда Ванья положила трубку.

– Откуда она это взяла? – поинтересовалась Ванья. – У них должна быть масса кроватей.

– Они, видимо, на прошлой неделе проводили инвентаризацию, пометили те кровати, которые нуждались в починке и поставили их в подвале. У кровати наверху имеется такая помета.

Ванья ненадолго задумалась.

– Значит, он поднялся наверх на лифте, – заключила она.

Они спустились вниз и остановились перед желтой, несколько поврежденной металлической дверью, похоже, уже многое повидавшей на своем веку.

– Здесь, внизу, есть входы в здание? – спросил Себастиан.

– Аварийные выходы. Несколько штук.

Уже собравшись открыть тяжелую дверь, Ванья на секунду остановилась. Отодвинула куртку назад, достала табельное оружие и сняла с предохранителя так, что пуля попала в канал ствола. Подвижные части «ЗИГ Зауэра» металлически щелкнули. Себастиан посмотрел на нее скептически.

– Не думаю, чтобы он остался здесь. До сих пор он действовал более умело, – заметил он и сам распахнул дверь, за которой оказался погруженный в полумрак коридор.

Себастиан шагнул вперед. Ванья следом. Она увидела прямо возле дверной коробки оранжевую кнопку выключателя и нажала на нее. Неоновые трубки на потолке мигнули и осветили складской коридор с цементными стенами. Справа Ванья с Себастианом увидели дверь лифта. Ванья отметила про себя, что надо попросить криминалистов поискать там отпечатки пальцев, и они молча двинулись вперед, прислушиваясь к звукам, способным выдать затаившегося человека. Но они слышали только слабый монотонный шум вентиляционной системы и собственные шаги.

Чуть дальше – три двери в ряд.

Подойдя к первой из них, они остановились. Ванья подняла пистолет, Себастиан открыл дверь. Внутри было темно, и он принялся нащупывать выключатель. Нашел его. Остановился в дверях. В кладовой стояло несколько разорванных картонных коробок. На полу вокруг них валялась разбросанная зеленая и белая больничная одежда. Главным образом брюки и рубашки.

– Здесь он взял одежду, – сухо произнес Себастиан.

– Угу, ничего не трогай. Пусть Билли посмотрит, нельзя ли здесь зафиксировать ДНК или что-нибудь подобное.

Не говоря ни слова, Себастиан пошел к следующей комнате. Открыл ее и зажег лампу. Здесь в основном лежали одеяла и простыни, аккуратно свернутые и распределенные по полкам. Никакого беспорядка, что лишь подтвердило их подозрения относительно происходившего в первой кладовой.

Последняя комната тоже казалась нетронутой, она была заполнена коробками с перевязочным материалом, памперсами и защитной бумагой. Напряжение немного отпустило, и Ванья почувствовала, что ее заряженный пистолет больше мешает, чем приносит пользу. Она привычным движением убрала его в кобуру.

– Он, во всяком случае, убегал впопыхах. Раньше он действовал так профессионально, что, имей он время, он, наверное, все бы за собой прибрал.

– В данный момент его действия вообще понять трудно, – кивнул Себастиан. – Зачем ему понадобилось ее похищать? Тут что-то не сходится.

Ванья серьезно посмотрела на него. Произнесла то, что они оба думали с тех пор, как приехали в больницу, но не решались облечь в слова:

– Значит, мы на самом деле ищем ее труп.

Себастиан лишь кивнул. Он увидел перед собой такую картину: Николь, бледная и окровавленная. Заколотая ножом. Убранная с дороги. Спрятанная где-то под несколькими коробками.

Он попытался отогнать эту картину, но она крепко засела в мозгу.

Некоторым картинам это свойственно. В худшем случае, приходится жить с ними всю жизнь.

Мертвая Николь будет одной из них. Он знал это.

Его мысли прервала открывшаяся металлическая дверь, из которой появилась медсестра. По ее взволнованному взгляду они, еще не услышав слов, поняли, что ей не терпится что-то рассказать.

– Мы нашли ее! Мы нашли ее! – закричала она.

Картина вернулась.

Возможно, чтобы остаться навсегда.

Он сразу узнал общую идею. Место было, разумеется, другим. Предметы, которыми она воспользовалась, тоже. Но то, как она расположила их вокруг себя. Накинутое сверху покрывало. Поставленные перед маленьким закутком коробки. Она организовала укрытие. Место, где чувствовала себя надежно. Защищенной от того, от чего убегала. В кладовой белья на втором этаже она воссоздала щель из Медвежьей пещеры.

Одна из санитарок обнаружила, что две коробки стоят не там, где обычно. Они лежали на полу перед стеллажом с простынями так, будто свалились вниз. Поверх них покрывало, а по обеим сторонам подушки, не дававшие посмотреть под стеллаж. Санитарка, сама имевшая детей, увидев сооружение, узнала «домик». Она слегка отодвинула одну из коробок, заглянула за нее и увидела в глубине под нижней полкой сверкающие испуганные глаза Николь.

Когда появился Себастиан, Марии уже удалось извлечь ее оттуда. Она, бледная, сидела в крепких объятиях матери. Мария всхлипывала от счастья.

Николь молчала.

Но она посмотрела на него взглядом, сказавшим все. Ей хотелось прочь отсюда. Обратно в укрытие. Себастиан понимал ее: взрослые не сумели ее защитить.

Ни мама. Ни полиция. Ни он.

Только она сама.

Себастиан испытывал не только облегчение, но и гордость за нее. Она – настоящий специалист по выживанию. Он улыбнулся ей.

– Привет, Николь, мы за тебя волновались.

Она не ответила, но он увидел, как она вроде бы слабо потянулась к нему. Мария тоже заметила это и посмотрела на дочь с удивлением. Себастиан протянул ей руку.

– Хочешь ко мне? – мягко спросил он.

Николь высвободилась и подошла к нему. Себастиан видел, что Марии трудно отдавать ребенка, которого она только что вновь обрела. Он попытался успокоить ее.

– Я только отнесу ее вниз. В палату.

Мария кивнула, и Себастиан поднял девочку. Тело теплое и слегка взмокшее, мышцы напряжены, но не так, как когда он нес ее в прошлый раз. Он почувствовал, что, оказавшись у него на руках, она сразу расслабилась.

Так много для нее значить. Быть избранным ею и пользоваться ее доверием.

Удивительное чувство.

Но ему требовалось задать вопрос. Он постарался сделать это максимально мягко:

– Ты его видела? Ты поэтому здесь спряталась?

Николь смотрела на него с явным недоумением. Будто не понимала, о чем он говорит. Он попробовал снова.

– Ты видела того мужчину, который был здесь? – Голос чуть-чуть жестче. Ее взгляд по-прежнему столь же растерянный, как секундами раньше. Она явно не имеет представления, о чем он говорит. Он испытал облегчение от того, что она не знает, насколько близка была к катастрофе. Погладил ее по мягким волосам.

– Или ты пошла сюда просто потому, что захотела спать? Потому что так казалось лучше?

Она пристыженно отвела взгляд, будто совершила какую-то ошибку. Он попытался снять стыд улыбкой.

– Тебе нечего стыдиться, – проговорил он, ощущая, насколько мало эти слова передают то, что ему на самом деле хотелось сказать. Как он счастлив, что она избежала не только опасности, но и знания о ней.

Он поднял ее повыше, так что ее голова оказалась у его плеча, и развернулся. Кивнул Марии и Ванье, наблюдавшей за девочкой.

– Я отнесу ее вниз, и потом мы обсудим, что будем делать дальше.

– Я не хочу находиться в той палате, – заявила Мария, когда они двинулись обратно. – Я не чувствую себя там надежно.

– Я понимаю. Мы найдем для вас другое место, – ответил Себастиан. Он предпочел спускаться по лестнице. Видел взгляды смотревшего на них с любопытством персонала.

Мужчина с девочкой на руках.

Идущая следом мать.

Словно семья, хотя и нет.

Он пришел в их палату. Посадил Николь на кровать у окна, удивившись тому, как легко она его отпустила. Она действительно доверяет ему, поэтому уже так не цепляется за него. Знает, что он вернется к ней. Он огляделся в комнате и понял, что имела в виду Мария. Его взгляд упал на блокнот и карандаши на столике у кровати. Она нарисовала еще один рисунок. Он просматривался под первым. Себастиан поднял его и стал разглядывать.

Много черного и коричневого цветов. Широкие штрихи. Маленькая девочка в пещере. Поблизости несколько разыскивающих ее взрослых. Девочка маленькая, почти незаметная в своем укрытии. Остальные фигуры слишком большие. Пропорции неверны, но такой маленькой она себя там ощущала.

– Когда она это нарисовала? – обратился он к Марии.

– Вчера, сразу после вашего ухода.

Себастиан взглянул на Николь, неподвижно сидевшую на кровати и смотревшую на него. Он испытал облегчение. Посреди хаоса он заметил маленький прорыв.

– Это работает, – сказал он.

Мария посмотрела на него с удивлением.

– Что работает?

Себастиан заговорил тише, так, чтобы Николь не слышала.

– Она рисует свои воспоминания. Смотрите, это непосредственно перед тем, как мы нашли ее в пещере. Она возвращается назад во времени. Сперва меня и скорую помощь, теперь пещеру…

– Вы хотите сказать, что она, возможно… – с беспокойством спросила Мария прежде, чем Себастиан остановил ее шиканьем.

– Ш-ш… Увидим. Главное, чтобы она продолжала, – объяснил он, пытаясь принять успокаивающий и ободряющий вид.

Мария явно не разделяла его уверенности. Мысль о дальнейших рисунках, казалось, пугала ее.

– Потому что тогда вы узнаете то, что вам нужно, – ответила она бесцветным голосом. – Она нарисует убитых братьев, и вы раскроете дело.

Себастиан толком не знал, что говорить. В ее словах содержались и правда, и ложь. Он заботится о Николь. Но раскрыть дело ему тоже требуется. Ради нее.

– Думаю, никому из нас не хочется, чтобы этот человек оставался на свободе.

Мария не ответила, но через некоторое время кивнула.

Надо, чтобы Николь продолжала рисовать.

Для них это единственный способ обрести покой.

После событий этой ночи Торкель усилил охрану. В лифте, по пути в новую палату – подальше от первого этажа, – с ними поднимались двое полицейских. Николь, молчаливая и маленькая, сидела в кресле на колесиках, перед ней стоял Себастиан, позади нее – Мария. При приближении их маленькой группы двустворчатая дверь в коридор, идентичный тому, который они покинули, автоматически открылась. В конце коридора перед открытой дверью стояли Торкель и Ванья. Подойдя, Себастиан бросил взгляд в открытую дверь. Новая палата, те же грязно-белые стены, такой же поцарапанный серо-зеленый пластиковый пол. Две кровати. Правда, еще у небольшого стола стоит обитый оранжевой тканью маленький двухместный диванчик и такое же кресло, а кроме того, внутренние стены имеют большие окна, так что из коридора можно видеть все, что происходит в палате.

– Мне необходимо поговорить с коллегами, – обращаясь прямо к Николь, сказал Себастиан. – Но мы будем стоять здесь, так что ты сможешь все время видеть меня в окно.

Никакой реакции от девочки, естественно, не последовало, да он ее и не ожидал, но девочка явно удовлетворилась объяснением, поскольку проследовала с Марией в палату, не протестуя и не пытаясь его удержать.

– Пожалуйста, не раздвигайте занавесок, – проговорил Торкель в спину Марии и получил в ответ кивок. Полицейские встали по обеим сторонам двери.

– Что нам известно о сегодняшней ночи? – спросил Себастиан, как только они остались одни.

– У больницы есть камеры наблюдения в холле и перед приемным покоем. Билли пошел посмотреть, не удастся ли получить записи, – ответил Торкель. – Как себя чувствует девочка? – продолжил он, кивая в сторону соседней комнаты.

– Трудно сказать, но она начала рисовать, это шаг в нужном направлении. – Себастиан поднял правую руку, в которой держал рисунки Николь.

– Можно посмотреть? – Ванья протянула руку, и Себастиан отдал ей два листа.

– Но она не говорит? – продолжил Торкель.

– Ни слова.

– Известно ли, почему он так легко справился с охраной?

– Деннис говорит, что около половины двенадцатого сходил за кофе. Правда, вполне возможно, что он еще немного вздремнул.

Себастиан огорченно вздохнул. Он бросил взгляд в палату, где Николь только что выбралась из инвалидного кресла и улеглась в постель. Мария подоткнула вокруг нее одеяло, достала книгу из маленького мешочка на спинке кресла и села на край кровати. Николь лежала, повернув голову вбок, и неотрывно смотрела в сторону Себастиана. Он легонько помахал ей рукой.

– Как она? – оторвав взгляд от рисунков, спросила у Торкеля Ванья.

– Она занимается подбором нового глаза, так что, наверное… хорошо, насколько это возможно, – ответил Торкель и повернулся к Себастиану. Это ему следовало бы спросить, поинтересоваться, проявить некоторую заботу, но от него такого, разумеется, не дождешься. – В финансовом положении Карлстенов пока тоже ничего примечательного, – продолжил Торкель. – Никаких крупных поступлений или выплат мы не обнаружили.

– Что это? – Ванья показала Себастиану на рисунок. Тот, из пещеры.

– Это из пещеры, – ответил Себастиан. – Она начинает с того, что ближе всего по времени, и идет назад. На первом рисунке скорая помощь, а второй показывает пещеру внутри. Она приближается к дому и к тому, что там произошло.

Ванья кивнула и опять посмотрела на рисунок. Торкель заметил у нее на лице озадаченность.

– В чем дело? – спросил он.

– Я была возле пещеры, но, очевидно, упустила… – Она снова подняла рисунок повыше и показала на мужчину с расходящимся лучом у головы, нарисованным желтым цветом. – У кого из вас была шахтерская лампочка?

– Эрик подтвердил, что возле пещеры ни у кого из его сотрудников шахтерской лампочки не было.

Торкель выглядел мрачным, когда они примерно через четверть часа вновь собрались возле палаты Николь.

– Наш убийца побывал в пещере, он побывал в больнице. Похоже, он решил заставить ее замолчать навсегда.

– Откуда он узнал, что она в пещере? – произнесла Ванья, не обращаясь ни к кому конкретному.

– Он знает окрестности. Он из этих мест, – ответил Себастиан и посмотрел в окно палаты, где Николь лежала в постели на спине и дремала. Мария отложила книгу, которую читала, и направилась к дивану. – В точности как я говорил, – добавил он.

– Эрик Флудин и его персонал тоже, – вставила Ванья. – Но они до этого не додумались.

– Флудин недотепа, – вздохнул Себастиан, снова поворачиваясь к коллегам. – Мы имеем дело с умным и очень целеустремленным преступником.

– Если он из этих мест, я предлагаю увезти отсюда Николь, – решительно сказал Торкель. – Мы отвезем ее в одну из наших защищенных квартир в Стокгольме.

– А ее можно перевозить? – поинтересовалась Ванья, бросив взгляд на худенькое бледное существо в больничной постели.

– Я спрошу у врачей, но, насколько я понимаю, никаких физических повреждений у нее нет, и к тому же, она из Стокгольма, так что получится, как будто она едет домой.

– Я поеду с ней, – заявил Себастиан тоном, который, как он надеялся, покажет, что вопрос не подлежит обсуждению. Тем не менее, Торкель посмотрел ему в глаза вопросительно.

– Она свидетель с психологической травмой, а я психолог, – уточнил Себастиан преувеличенно назидательным тоном, словно объяснял ребенку. – Она вышла из пещеры потому, что доверяет мне. Я принесу больше пользы рядом с ней, чем сидя и проверяя выписки со счетов или просматривая записи с камер наблюдения, или выискивая отпечатки пальцев в каменных пещерах, или чем вы там собираетесь заниматься. – Он опять повернулся к соседней комнате. Темные волосы Николь разметаны по подушке. Маленькие ручки на животе, кончики пальцев почти касаются друг друга. Спокойное дыхание. При виде нее его переполняла неописуемая нежность. Нежность и желание защитить ее. Сделать это он сможет, только если будет рядом с ней.

– Она доверяет мне. Сейчас даже больше, чем матери. Кроме того, я пообещал ей держаться поблизости, – закончил он, сам удивившись тому, насколько эмоционально прозвучал его голос.

Невзирая на то, что к нему только что обращались таким тоном, будто он идиот, Торкель признал справедливость рассуждения.

Девочку необходимо увезти из Турсбю.

Она уснула, положив голову ему на плечо.

Первоначально Себастиан собирался сесть рядом с водителем, предоставив Марии и Николь свободнее расположиться на заднем сиденье, но когда они начали устраиваться в машине, стало ясно, что Николь хочет, чтобы они оба сидели с ней. Поэтому теперь они все теснились на заднем сиденье коричневого «Опеля Зафира Турер», которому предстояло везти их в Стокгольм.

Когда решение о перемещении Николь было принято, дело пошло очень быстро. В начале десятого к крытому и, в некоторой степени, защищенному от взглядов с территории больницы подъезду для скорой помощи подкатил автомобиль без полицейской символики. Себастиан, Мария и Николь поспешно заняли места, и никто из журналистов их отъезд не наблюдал, по крайней мере, насколько они могли видеть.

Сейчас они ехали уже около часа. Машина стабильно шла на скорости 110 километров в час в восточном направлении по шоссе Е18. За рулем сидела Фредрика. Она только один раз, сразу после городка Сунне, спросила, можно ли включить радио, а в остальном молчала. Себастиан возблагодарил свою счастливую звезду за то, что не переспал с ней, – тогда молчание, вероятно, казалось бы немного неловким, а так оно было желанным.

Когда стало ясно, что они поедут в столицу, Билли вызвался отвезти их, но Торкель предпочел оставить его в Турсбю. Записи с камер наблюдения в больнице ничего не дали, но у них обозначился для работы временной промежуток. Вырубленный полицейский непосредственно перед нападением посмотрел на часы.

В результате началась работа по добыванию снимков с дорожных камер, которые могли зафиксировать машину по пути в больницу. В такое время ночи много машин на дорогах быть не должно. К сожалению, вокруг Турсбю и в самом городе камер висело не особенно много, и, если человек, которого они ищут, обладал таким знанием окрестностей, как полагал Себастиан, то он почти наверняка избегал имеющихся камер. Но не предпринять попытку они не могли.

Ванье предстояло вместе с Фабианом Хельстремом поехать к пещере и посмотреть, не смогут ли они обнаружить каких-либо следов человека, побывавшего там до приезда Эрика и Себастиана. Они оба были совершенно уверены в том, что не видели поблизости никакой припаркованной машины. Значит, кто бы он ни был, он наверняка добирался туда пешком. Во всяком случае, какой-то отрезок пути. Они обратились к населению с просьбой, чтобы все, кто видел утром в субботу припаркованную в радиусе нескольких километров от пещеры машину, связались с ними. Пока никто не звонил.

– Вам нужна остановка? – спросила Фредрика, когда появилась табличка, извещавшая о наличии через километр возможности поесть и сходить в туалет. Себастиан и Мария посмотрели друг на друга, и Мария отрицательно покачала головой.

– Нет, спасибо, – ответил Себастиан и слегка выпрямился, осторожно, чтобы не разбудить Николь. Он чувствовал усталость, прошлой ночью ему удалось поспать чуть более двух часов. Плюсом богатой событиями ночи и поспешного отъезда являлось то, что он больше не встретился с Малин Окерблад. Он успел только добраться до собственной гостиницы, чтобы быстро собрать вещи.

В гостинице его ожидал сюрприз. На лестнице, по пути в номер, его окликнул портье.

– Надеюсь, это ничего, что я вчера вечером впустил к вам в номер коллегу?

Себастиан остановился, очевидно, с настолько удивленным видом, что молодой человек за стойкой, не дожидаясь вопроса, продолжил объяснять.

– Вашего коллегу, Билли Русена, он забыл у вас в номере компьютер, а вы ушли.

Себастиан попытался связать воедино услышанную в этих предложениях информацию, но тщетно. Билли даже не заходил к нему в номер с тех пор, как они приехали, и уж тем более не забывал там никакого компьютера. Однако Себастиан не собирался раздувать из этого целую историю. Он лишь многозначительно кивнул.

– Да-да, конечно, все в порядке. Точно. Никаких проблем.

Поспешно сгребая свои немногочисленные принадлежности, он пытался сообразить, зачем Билли понадобился доступ в его номер. Ничего не придумал. Все вроде на месте. Прослушка? Камера наблюдения? Чего ради? В таком случае Билли мог ожидать увидеть только немного гостиничного секса, а это представлялось крайне малореалистичным. Так в чем же причина?

Он удовольствовался тем, что знает о таком факте. Догадываться зачем придется когда-нибудь позже.

Сейчас, в машине, эти мысли вернулись, но он слишком устал для того, чтобы сосредоточиться. В салоне постоянно поддерживался 21 градус, мотор жужжал, тихая музыка и голова Николь у него на плече.

Себастиан прислонился к окну и тоже заснул.

Тремя часами позже они остановились на Софиелундсвэген в пригороде Эншедедален к югу от Стокгольма. Когда они проезжали мимо Глобуса[9], Фредрика объявила, что впервые видит это здание в реальности, а не на фото, и Себастиан на мгновение заволновался, что она с кем-нибудь столкнется, – так долго она смотрела на огромную металлическую сферу.

Подъехав к нужному дому, Фредрика осталась ждать в машине, а Себастиан, Мария и Николь поднялись на один этаж и вошли в квартиру. Три комнаты. Все светлое и чистое, в прихожей паркет, ведущий налево в гостиную, дальше два белых платяных шкафа с раздвижными дверьми и рядом с ними банкетка, обитая зеленым вельветом.

– Берите только то, что вам требуется на ближайшие сутки, – сняв ботинки и войдя в квартиру, сказал Себастиан. – Потом мы сможем составить список и кого-нибудь сюда послать.

Мария кивнула и взяла Николь за руку.

– Начнем с моей комнаты? – спросила она Николь, и они скрылись за последней дверью с правой стороны.

Себастиан прошел несколько шагов вперед и заглянул в гостиную. Вдоль одной стены стеллаж. Под большим окном на коричневом ковре серо-бежевый угловой диван с яркими подушками. Перед ним маленький круглый журнальный столик со стальными ножками. На противоположной стене плоский телевизор. На полках книги и фильмы вперемешку с фотографиями в рамочках из ИКЕА. Себастиан взял одну в руки. Маленькая Николь – ей тут четыре или пять – стоит между Марией и мужчиной с латиноамериканской внешностью. Ее отец, предположил Себастиан. Развод, по всей видимости, был не настолько тяжелым, чтобы Мария чувствовала необходимость вычеркнуть мужа из их жизни. С другой стороны, насколько Себастиан знал, Мария не связывалась с ним после возвращения в Швецию, поэтому он подумал, что их отношения можно описать как прохладные.

Себастиан поставил фотографию обратно и вышел из комнаты. Он услышал, как Мария разговаривает в комнате, которая, очевидно, принадлежала Николь, и направился туда мимо светлой кухни.

В дверях он остановился. Николь стояла возле кровати и укладывала в рюкзачок три книжки, а Мария доставала из шкафа одежду. Откуда ни возьмись, возникли картины, перенесшие его во времени на десять лет назад.

К другой девочке, к другой кровати, к другому рюкзачку.

С медвежонком.

Сабина, собирающая вещи перед поездкой в Таиланд с концентрацией и тщательностью, доступными только четырехлетке. Книжки, заколки, розовая щетка для волос, пластиковая тиара в стразах с изображением диснеевской Золушки, маленький кошелек с деньгами на мороженое, полученными от бабушки, и наконец, Дракон – мягкая игрушка в форме сказочного дракона, оранжевого с зеленой чешуей по спине и хвосту, которую ей подарили на второй день рождения и с которой она никогда не расставалась.

Себастиан не думал о Драконе с… да, с каких пор? С того дня, тогда. Дракон остался в гостинице, когда они пошли на пляж во второй день Рождества. Он не любил купаться. «Он же извергает огонь, – укладывая Дракона в свою постель, объяснила Сабина голосом, полным четырехлетней мудрости. – Ему вредно мокнуть». Потом они пошли.

На пляж.

К волне.

– Я подожду в машине, – выдавил Себастиан, несмотря на растущий ком в горле. Николь взглянула на него и сразу заволновалась. Она смотрела то на Марию, то на Себастиана, словно не могла решить, где хочет находиться.

– Или же, – увидев реакцию Николь, начал Себастиан и откашлялся. – Я подожду в гостиной. Я никуда не уйду. – Ему удалось слегка улыбнуться Николь. – А вы заканчивайте собирать вещи.

Вместо гостиной он попал на кухню. Стол с местами для четверых. Холодильник, морозильная камера и встроенная на удобной высоте микроволновка. Фотографии, рисунки и листочки с записями, прикрепленные разноцветными магнитами. На рабочих поверхностях чистота и порядок. В одном углу электрический чайник и вспениватель молока, в другом – несколько поваренных книг. Мойка вытерта, в раковине никакой посуды. Кухня, прибранная в преддверие долгого отсутствия. Себастиан принялся открывать покрытые белым лаком дверцы шкафов, пока не нашел стакан. Тогда открыл кран, наполнил стакан водой и принялся пить. Прислонясь к мойке, он уперся взглядом в висящий на стене над кухонным столом постер с изображением скандинавской фауны. Начал перебирать в голове, какие из животных ему знакомы.

Десятью минутами позже они вернулись в машину.

Полицейская квартира в пригороде Фарста тоже оказалась трехкомнатной, но на этом сходство заканчивалось. Квартира Марии и Николь была домом. Индивидуальным, продуманным, уютным. Эту же квартиру можно было, в лучшем случае, описать как функциональную. Открыв дверь, они почувствовали спертый воздух, а как только вошли в прихожую, ощущение запустения возросло. Во многом потому, что на одной из стен в гипсе зияла большая дыра, – видимо, там висело нечто тяжелое и упало. Николь тихонько сунула свою ручку в руку Марии, и они вместе стали обходить квартиру, комнату за комнатой.

Мебель была целой и чистой, но ничто, казалось, не сочеталось друг с другом. Возникало ощущение, будто прежним жильцам периодически что-нибудь требовалось и они покупали необходимое, не принимая во внимание уже имевшийся интерьер. В результате вся меблировка носила характер находок на блошином рынке.

На улице их ожидала одетая в штатское женщина-полицейский, представившаяся Софией, которая проводила их на третий этаж в квартиру. Теперь она расположилась в кресле напротив дивана, на котором сидела Николь, крепко прижавшись к Марии. София объяснила, что, благодаря переезду в Стокгольм и засекреченному адресу, угрозу считают незначительной, но они все-таки будут патрулировать район раз в два часа круглые сутки, не привлекая к себе внимания посещениями или наличием постоянного персонала перед домом или на лестнице.

Марию снабдили также тревожной кнопкой, которую следовало носить на запястье, и запрограммированным телефоном, где достаточно нажатия одной кнопки, чтобы связаться с полицейским, который отвечает на звонок круглые сутки.

Себастиан вошел в комнату после беглого осмотра жилища и посещения туалета, как раз когда София встала, пожала руку Марии, на ходу кивнула ему и удалилась.

– Вам надо сходить в магазин, – сказал Себастиан, когда входная дверь захлопнулась. – На кухне довольно пусто.

Мария устало кивнула и откинулась на спинку дивана с почти отчаянным вздохом.

Себастиану показалось, что он замечает, как события последних суток начали давать себя знать. С тех пор как она приземлилась в аэропорту Гетеборга, все крутилось непрерывным потоком. Известия об убийстве, волнение за дочь, события в больнице и поспешный отъезд, словно они в бегах. Теперь ей наконец представилась возможность откинуться на спинку и поддаться влиянию происшедшего.

– Как вы себя чувствуете? – спросил Себастиан и, увидев, как Мария борется со слезами, подошел на шаг ближе.

– Это кажется… просто чертовски невероятным. – Мария горько усмехнулась. – Сестру убили, и Николь видела, кто это совершил. – Она притянула дочь поближе. – И теперь она не разговаривает.

– Она заговорит, – сказал Себастиан, подошел и сел на диван рядом с ней. – Обещаю.

Мария лишь еще раз кивнула и погладила Николь по голове. Себастиан задумался над тем, что говорить, что он может сказать, и осознал, что почти не осталось такого, что либо еще не сказано, либо серьезно отличается от предыдущего. Мария вынуждена через это пройти, и, если ей потребуется поговорить об этом, он находится рядом, но без просьбы с ее стороны слова утешения могут легко показаться дежурными и навязчивыми. Особенно если учесть, что они не слишком хорошо друг друга знают или, по правде говоря, вообще не знают.

– Я схожу в магазин и приготовлю небольшой ужин, – произнес Себастиан, вставая с дивана. – Я скоро вернусь, – добавил он успокаивающим голосом, увидев, как голова Николь поднялась с груди Марии. Выходя из комнаты, Себастиан чувствовал, как девочка провожает его взглядом, но она, по крайней мере, осталась на диване, в объятиях Марии.

– Спасибо, – услышал он голос Марии перед тем, как вышел в прихожую и надел ботинки. Ей незачем благодарить, подумал он. Это отнюдь не жертва. Напротив. Он ожидал предстоящего вечера с нетерпением.

Эрик обжаривал на кухне картофельную запеканку. Шницели в двойной панировке лежали на блюде, чтобы немного подсохнуть, масло с каперсами и анчоусами стояло наготове в холодильнике. Он подсоединил телефон к музыкальному центру и пел вместе с Ларсом Виннербэком песню «Из холода в тепло». Готовить он любил всегда. Для него это было в каком-то смысле оптимальным отдыхом. Даже не имело значения, каким выдался день. Час полной концентрации на кастрюлях – это все, что ему требовалось, чтобы прийти в себя. Этим вечером ему, пожалуй, требовалось чуть больше. День получился безумным. Самым безумным за всю жизнь. Убийство семьи Карлстенов и Яна Седера уже само по себе достаточно плохо, но убийца, переодевающийся врачом, чтобы ночью добраться до свидетеля в больнице… Это напоминало американский экшен-фильм. Начиная с того момента, как его разбудили в три часа ночи, он не переставал благодарить свою счастливую звезду за то, что больше не отвечает за расследование.

– Папа.

Он обернулся, одновременно протягивая руку к переключателю громкости на музыкальном центре. Виннербэк смолк, и Эрик быстро прочел по выражению лица дочери, что на секунду опоздал. Альме недавно исполнилось тринадцать, и, с ее точки зрения, Пийя и Эрик крайне редко занимались чем-нибудь не постыдным или безнадежно устарелым. Эрик догадался, что его дуэт с Виннербэком подходил под оба эти определения.

– Ты что, не слышал, что звонили? – спросила Альма, и по этим нескольким словам Эрик понял, что она считает его лично виноватым в том, что ей пришлось покинуть свою комнату и открыть дверь.

– Кто там? – поинтересовался Эрик, убавляя температуру под запеканкой.

Альма лишь пожала плечами и направилась обратно в комнату. Эрик вытер руки кухонным полотенцем и пошел в прихожую. Возле самой входной двери стоял Франк с таким видом, будто просил прощения, еще не успев заговорить.

– Прости, что помешал, вы ужинаете?

– Нет, все в порядке. Заходи, – пригласил Эрик, подошел и пожал Франку руку. – Я сейчас позову Пийю.

– Собственно, я хотел поговорить с тобой, – сказал Франк, стянул сапоги и отправился за Эриком на кухню.

– Хорошо, хочешь остаться на ужин? Еда будет готова через десять минут.

– Нет, спасибо, мне надо возвращаться к сыну.

Они вошли на кухню, Франк выдвинул один из стульев и сел, а Эрик вернулся к плите.

– Чем я могу тебе помочь? – поинтересовался Эрик, переворачивая тертую картошку. Поджарилось идеально.

– Я слышал, что вы разыскиваете машину, которая вчера стояла поблизости от Медвежьей пещеры.

– Да, верно.

– Я видел одну машину.

Эрик обернулся к Франку, который склонился над столом и сцепил перед собой руки.

– Утром кто-то позвонил в муниципалитет и сказал, что они наехали на косулю в том районе, поэтому я поехал и припарковался… У тебя есть карта?

Эрик, кивнув, покинул кухню. Буквально через минуту он вернулся с автомобильной картой и развернул ее на столе перед гостем.

– Я припарковался здесь. – Франк показал на карте, примерно в километре от Медвежьей пещеры, отметил Эрик. – Чуть дальше по этой маленькой дороге стояла машина. – Франк достал из кармана носовой платок и вытер под носом, который немного подтекал после прогулки в холодный апрельский вечер. – Поначалу я подумал, что это, наверное, машина, сбившая косулю, но ни в ней, ни поблизости никого не было.

– Ты помнишь, какая это была машина? – вернувшись к приготовлению еды, спросил Эрик.

– «Мерседес», я видел звезду с тремя концами, но какая модель и тому подобное, я не знаю.

– Цвет?

– Темно-синий, почти черный.

– Если бы ты увидел ее на фотографии, ты бы ее узнал?

– Возможно, не знаю.

– А регистрационный номер ты не запомнил?

– К сожалению, нет.

Эрик поспешно обдумывал, что ему следует делать с этой информацией. Разумеется, связаться с Торкелем. Информацию необходимо довести до сведения Госкомиссии. Скорее всего, они захотят встретиться с Франком и посмотреть, не смогут ли они выяснить, о какой модели идет речь, а потом прогнать сведения через реестр машин, чтобы, в лучшем случае, найти один или несколько автомобилей, зарегистрированных на какой-нибудь адрес поблизости.

– Как долго ты можешь не возвращаться к Хампусу? – спросил Эрик, пытаясь составить в голове временной план.

Франк посмотрел на наручные часы.

– Сиделка уйдет через полчаса. А что?

– Ты должен поговорить с Госкомиссией, – объяснил Эрик. – Они захотят попытаться идентифицировать эту машину.

– Они могут приехать ко мне домой, – сказал Франк, вставая. – Расскажи им, где я живу.

Эрик проводил его и вернулся к приготовлению ужина.

Себастиан сидел рядом с Николь на покрытых катышками подушках серо-зеленого дивана и читал вслух одну из книг, которые она взяла с собой из своей квартиры.

«Грегор Надземный»[10].

Что-то о брате и сестре, которые, по-видимому, провалились в подземный мир, где тараканы поклонялись девочке как принцессе, и той приходилось спасать подземное государство от войн и параллельно искать вместе с братом исчезнувшего отца и пытаться найти дорогу обратно в реальный мир. Мария сказала, что это фэнтези.

Себастиан считал, что это полное говно.

Впрочем, он был вынужден признать, что вечер получился приятным.

Он взял на себя приготовление ужина на троих, в компании и при участии Марии и Николь. Николь сосредоточенно шинковала лук и терла морковку для соуса болоньезе, а Мария накрыла на стол и зажгла маленькие свечки в двух ужасающих темно-зеленых керамических подсвечниках, которые обнаружила на кухонном подоконнике. За ужином Николь с аппетитом ела пасту и соус с мясным фаршем. Себастиан поддерживал за столом разговор, чтобы все казалось максимально обыденным. Спросил Марию о ее работе в СИДА и пребывании в Мали, но главным образом сосредоточился на Николь. Интересовался ее жизнью в школе, тем, какие предметы нравятся ей больше и меньше всего, с кем она дружит и так далее. Николь, естественно, не отвечала и никак вербально в разговоре не участвовала, но Себастиан, тем не менее, адресовал вопросы ей, и Мария, выждав, чтобы дочь могла рассказать сама, завершала большинство ответов фразами «не так ли, дорогая?» или «ведь так?», чтобы Николь все-таки была включена в беседу.

После ужина Себастиан и Мария убирали со стола и мыли посуду, а Николь сидела тут же с бумагой и мелками и опять рисовала.

– Она очень разволновалась, когда вы ушли за покупками, – тихо сказала Мария, кивнув в сторону сидевшей за кухонным столом Николь. – Все это время она провела, будто приклеившись ко мне.

Себастиан повернулся к Николь. Его вновь удивило проснувшееся в нем чувство нежности. Николь отложила мелок, которым рисовала, и откинулась на спинку стула.

– Можно посмотреть? – спросил Себастиан, подошел и взглянул на лежавший перед ней рисунок. Дом в лесу. Разбитое стекло ведущей на веранду двери. Себастиан предположил – никогда не видев его, – что это дом, куда она залезла, пока бежала к Медвежьей пещере; дом, который она сочла надежным укрытием. Только половина дома имела наружные стены, остальное было изображено в разрезе. Гостиная, кухня и спальня, где под кроватью лежит темноволосая девочка.

– Можно я его тоже возьму? – спросил Себастиан. Николь встретилась с ним взглядом. Разумеется, никаких слов, кивков или чего-либо другого, показывающего, что она вообще слышала его слова. Правда, и никаких протестов, когда он взял и свернул рисунок в трубочку.

– У вас есть время подождать, пока я приму душ? – поинтересовалась Мария, и Себастиан признался, что времени у него сколько угодно, его никто не ждет.

Мария долго стояла под горячей водой в надежде, что та каким-то таинственным образом унесет с собой немного горя и безнадежности.

Не унесла.

На своей работе Мария видела страдание вблизи. Проявляла участие, сочувствовала жертвам и родственникам, но ей всегда удавалось сохранять профессиональную дистанцию, необходимую для того, чтобы тебя это не поглотило и не уничтожило.

Сейчас же ей казалось, будто она погибает.

Она прислонилась лбом к кафелю и зарыдала, но тихо, и впервые с тех пор, как вернулась домой, почувствовала, насколько она устала и опустошена – когда не требуется притворяться сильной перед Николь. Ноги подкашивались. Она опустилась на пол и осталась сидеть под струями воды.

Казалось, будто она никогда не сможет подняться.

Когда она примерно через полчаса вышла из ванной, Себастиан сидел на серо-зеленом диване рядом с Николь и читал вслух одну из книг, которые та взяла с собой из их квартиры. Мария остановилась в дверях и стала наблюдать за ними.

Он действительно проявляет по отношению к Николь безграничное терпение, этот Себастиан Бергман. Посреди всего этого мрака, всей неизвестности, всего этого беспорядочного водоворота он является точкой опоры, которая требуется не только Николь, осознала Мария. Без него она не выдержала бы последних суток. Она прислонилась к дверному косяку и слушала, как его голос меняет интонацию и даже диалект, говоря за разных персонажей книги. Ее втягивало в историю в точности, как Николь, которая была полностью поглощена повествованием, и она обнаружила, что даже слегка расстроилась, когда глава закончилась, он закрыл книгу и положил ее на стол перед диваном.

– Думаю, мне пора, – сказал он, вставая. Николь посмотрела на него с беспокойством, тоже вскочила на ноги, подошла и обняла Марию. – Вы теперь справитесь? – уточнил он, снимая плащ с вешалки в прихожей.

Мария кивнула, но, тем не менее, услышала, как сама проговорила: «Вы можете остаться?»

Себастиан застыл и посмотрел на нее вопросительно.

– Николь все равно спит со мной, вы можете воспользоваться второй комнатой, – продолжила Мария, показав затылком вглубь квартиры. – Разумеется, если хотите.

Даже не успев оформиться в голове, ответ уже слетел с его губ.

– Конечно, я могу остаться, – сказал Себастиан, стягивая плащ.

Торкель открыл ноутбук и как раз собирался написать короткий отчет о встрече с Гуниллой и Кентом Бенгтссонами, когда в дверь постучали.

Вечер выдался богатым на события.

Около восьми часов позвонил Эрик Флудин, сообщивший, что один свидетель видел припаркованную машину в нужном районе в интересующее их время. Но как раз когда Торкель собрался вызвать Билли, чтобы встретиться с Эриком и ехать туда, ему позвонил человек, представившийся Кентом Бенгтссоном, соседом Карлстенов, который, приехав домой, нашел в почтовом ящике визитную карточку Торкеля. Торкель быстро поменял планы. Ванья и Билли отправились вместе с Эриком к свидетелю, а он сам поехал и поговорил с Бенгтссонами, выразившими готовность встретиться с ним, несмотря на поздний час.

В гостиницу он вернулся менее получаса назад и сейчас впустил Ванью, державшую в руках коробку, которая незамедлительно наполнила номер Торкеля запахом фастфуда.

– Надо было взять тебе тоже? – спросила Ванья, указывая на белую коробку, которая, как оказалось, содержала гамбургер и картошку фри.

– Нет, спасибо, мне удалось по возвращении заставить их сделать мне на кухне бутерброд, – ответил Торкель и приоткрыл окно, что Ванья, видимо, не связала со своим пахучим ужином.

– Как у тебя прошло? Что они сказали о Карлстенах? – поинтересовалась Ванья и жадно откусила от гамбургера.

«Да, что же они сказали?» – подумал Торкель. Никто из супругов Бенгтссонов особой разговорчивостью не отличался, отвечали они немногословно, и то немногое, что сказали, в принципе не изменило уже сложившегося у полиции представления о семье их соседей. Приятные, к ним хорошо относились, рьяно занимались экологией, против чего ни Гунилла, ни Кент ничего не имели, хотя знали, что других это раздражало.

– Кого других? – спросил Торкель и получил тот же ответ, что раньше. Наиболее громко против семьи выступали Ян Седер и Уве Хансон, но ведь те подавали на них заявления в полицию. В остальном речь шла об отдельных редких комментариях и сплетнях. Ничего серьезного. Они представления не имели, кому могло захотеться лишить соседей жизни. Это так ужасно. Особенно что касается маленьких мальчиков. Они оба довольно часто приходили к Бенгтссонам, чтобы посмотреть на лошадей.

– Ничего такого, чего бы мы уже не знали, – резюмировал для Ваньи свои рассуждения Торкель.

– Где они были с прошлого четверга? – поинтересовалась та, обмакивая несколько кусочков картошки в каплю кетчупа рядом с гамбургером.

– Они в пятницу праздновали какое-то шестидесятилетие в Карлстаде и остались на выходные.

– Значит, произошедшее потрясло их не настолько сильно, чтобы они не смогли поехать на праздник, – заключила Ванья.

– У меня возникло ощущение, что они не особенно хорошо знали Карлстенов. Они не враждовали, просто… не проявляли к ним интереса. – Торкель пожал плечами. – А как прошло у вас?

– Так себе, этому Франку показали снимки всех «Мерседесов», произведенных примерно с тысяча девятьсот семидесятого года.

– И?

– Он был уверен только в том, что там стоял «Мерседес». Билли обобщит то, что удалось узнать. Ты точно не хочешь? – Ванья пододвинула к Торкелю белую коробку, но тот отрицательно замахал руками.

В дверь опять постучали, и вошел Билли с компьютером в руках.

– Привет. Ванья как раз сказала, что ваша небольшая вылазка дала не слишком много, – поприветствовал его Торкель.

– Не скажи, – ответил Билли. Для полного отсутствия результата вид у него был необычно оживленный. Он уселся на кровать с компьютером на коленях и повернул экран к собеседникам.

– Он был не уверен, но многое указывало на то, что это одна из последних моделей. – Билли открыл домашнюю страницу со слайд-шоу. По экрану заскользили разные варианты «Мерседеса». – Это мог быть седан класса А, седан класса С, купе, даже комби, CL, CLA, CLS…

– Достаточно, – прервал его Торкель. – Это может быть масса машин, я понял. Давай дальше.

Билли посмотрел на него и, казалось, даже слегка огорчился, что ему не дали продолжать прокручивать автомобили, но закрыл слайд-шоу и открыл новую страницу.

– Возможностей слишком много, чтобы нам это помогло, но я все-таки пробил все возможные модели в автомобильном реестре, чтобы просто посмотреть, зарегистрированы ли какие-нибудь и, в таком случае, сколько штук, поблизости.

Билли выпрямился на кровати и не смог сдержать легкой улыбки, что подсказало Торкелю, что он до чего-то докопался. Вечер все-таки принес результат.

– Угадайте, кто владелец модели CLS 350 тринадцатого года?

– Кто? – спросил Торкель, сумев этим кратким словом показать, что сейчас его не интересует игра в угадайку.

– Уве Хансон, – ответил Билли и вывел на экран сведения.

– Почему это имя кажется знакомым? – поинтересовалась Ванья с набитым остатками гамбургера ртом.

– Он владеет лодочной фирмой, на которую Карлстены заявляли в полицию из-за использования запрещенных красок для днища, – ответил Торкель и наклонился, чтобы прочитать текст на экране.

– Резюме краткого допроса, который проводили с ним в пятницу местные полицейские, лежит в общей папке вместе с заявлением Карлстенов, – закончил Билли и обратился к Торкелю. – Что нам теперь следует делать?

Торкель выпрямился и прошел несколько шагов по комнате. Задумался.

– Он охотится?

– У него есть лицензия на два ружья, – кивнул Билли. – Так что, думаю, да.

Торкель еще немного прошелся по комнате. Это хорошо. Это может стать необходимым прорывом. Он быстро взглянул на наручные часы. Начало двенадцатого. Наверное, ничего не изменится от нескольких часов заслуженного отдыха.

– Мы прочитаем то, что у нас есть, и завтра первым делом задержим его, – решил Торкель.

Остальные согласно кивнули и, еще несколько минут поговорив о распределении работы в преддверие завтрашнего дня, удалились.

Оставшись один, Торкель закрыл окно и подумал, не позвонить ли Урсуле. Ему хотелось, не терпелось услышать ее голос, но уже слишком поздно, решил он. Завтра он поговорит с ней обстоятельно. Хотелось бы надеяться, что тогда он сможет рассказать ей, что они немного приблизились к раскрытию дела.

Он снял с кровати покрывало и направился в ванную, когда зазвонил телефон. «Урсула», – подумал он с надеждой, но высветился другой номер, другое имя.

– Уже поздний час, – приложив телефон к уху, сказал он.

– Знаю и прошу прощения, – отозвался на другом конце Аксель Вебер и, похоже, говорил всерьез. – Я хотел вам кое-что рассказать.

– Вот как, что же? – Торкель говорил по-прежнему кратко и недружелюбно.

– У меня в Стокгольме есть молодые коллеги… – Вебер умолк, словно не зная, как лучше продолжить. – Вы перевезли девочку, не так ли?

– Я не буду это комментировать. Спокойной ночи, – ответил Торкель и приготовился положить трубку.

– Подождите, подождите, я звоню не за этим. – Он сделал глубокий вдох, словно ему требовалось в последний раз обсудить с собой, правильно ли он поступает. – Они знают, где она, и завтра мы это опубликуем.

ЗДЕСЬ ОНА СКРЫВАЕТСЯ

Большими буквами.

Далее буквы чуть меньше, но текст по-прежнему бросается в глаза.

ОНА ВЫЖИЛА В ДОМЕ УЖАСА

Остаток страницы – фотография, зернистая, будто снята телеобъективом с дальнего расстояния, вероятно, сознательный выбор, чтобы усилить ощущение сенсации и раскрытия тайны, подумал Торкель. Принимая во внимание современную фототехнику, он не мог придумать иной причины тому, что фотография не резкая. Она показывала часть дома, в который Николь и Мария приехали менее суток назад. Несмотря на качество снимка, дом при желании установить легко. Светлый овал, который вполне мог быть лицом девочки, в окне третьего этажа. Вокруг окна красный кружок, чтобы никто не упустил, где именно она находится, или не поставил под сомнение достоверность новости.

– Газета уже вышла, – закончил Торкель, описав первую страницу Себастиану по телефону.

– Они пишут конкретно, где мы находимся? – спросил Себастиан, пытаясь осознать масштаб услышанного. Придется снова переезжать, предположил он. Вопрос только в том, куда, но, к его собственному удивлению, ответ на вопрос возник незамедлительно.

– Они пишут «в анонимном многоквартирном доме в Фарсте», – ответил Торкель, снова пробегая глазами текст. – Но при помощи фотографии тому, кто захочет, не составит труда вас найти.

– Ее дважды кто-то пытался убить, о чем они, черт возьми, думают? – стоявший в гостиной Себастиан понизил голос до шепота.

– Вероятно, вообще не думают, но я обеспечил вам охрану. Мы посадим на лестнице двух человек.

Себастиан кивнул сам себе, но его быстро нарастающее раздражение не давало ему больше стоять на месте. Он принялся расхаживать по комнате, продолжая яростно шипеть в трубку.

– Она нуждается в покое и максимально нормальном существовании.

– Никто к вам даже не приблизится, – веско заверил Торкель.

– Нормальное существование подразумевает не изоляцию и постоянную угрозу, – сказал Себастиан и сам услышал, что опять начинает говорить немного слишком наставительным тоном. – У нее должна иметься возможность при желании выходить на улицу, – продолжил он. – Без журналистов и фотографов в кустах и не опасаясь того, что кто-нибудь попытается ее застрелить.

Торкель на секунду задумался, не просветить ли Себастиана относительно того, что время, когда фотографы лежали в кустах и ждали, вероятно, уже давно миновало, но он понимал, что имеет в виду коллега.

– Мы снова перевезем вас, – быстро решил он. – У нас есть другие надежные адреса.

– В этом-то и заключается проблема, – ответил Себастиан и остановился от удивления, что Торкель еще не сложил два и два. – У вас нет никаких надежных адресов, потому что у вас кто-то сливает информацию.

– Откуда ты знаешь? – поинтересовался Торкель, чувствуя, что инстинктивно занял оборонительную позицию, как всегда, когда критиковали его организацию.

– Ты мне только что это прочитал.

Торкелю потребовалось всего несколько секунд, чтобы понять: Себастиан прав. Это доказывала лежащая перед ним газета. Сведения о местонахождении Николь и Марии могли поступить только от кого-то из полиции. Выбор был не слишком большим, и Торкель взял на заметку, что надо любой ценой найти виновного и проследить за тем, чтобы он или она больше ни часа не работали в полиции.

Впрочем, это не первоочередная проблема.

– А что ты предлагаешь? – спросил он, отбрасывая газету на кровать.

Себастиан позволил себе додумать мысль, вертевшуюся у него в голове с тех пор, как Торкель позвонил и сообщил, что их укрытие обнаружено.

– Они могут пожить у меня. – Торкель ответил не сразу, что Себастиан истолковал как начальное неприятие идеи. – У меня есть место, у них будет собственная комната, никому, кроме тебя, меня и команды, незачем знать, где они.

В глубине души Торкель чувствовал, что следует сказать «нет», что об этом не может быть и речи, что это никуда не годное предложение, противоречащее всем мыслимым предписаниям и правилам. Но проблема заключалась в том, что идея была не плохой. Отнюдь.

Даже напротив.

Девочка привязалась к Себастиану, в том, что он может быть ей полезен, Торкель не сомневался, речь все-таки шла о травмированной психике, а это область Себастиана. Торкель не полагался на Себастиана, когда дело касалось многих вещей, но тут ситуация была особой. У них возникла неотложная проблема, а Себастиан предложил ему решение, которое, по крайней мере на начальном этапе, может подойти.

– Я вышлю машину, – сказал Торкель. – Когда вы сможете быть готовы?

– У вас тут прямо хоромы.

При ее словах Себастиан вздрогнул. Приняв у них верхнюю одежду и попросив их заходить и осматриваться, он зацепился взглядом за то место на стене прихожей.

Опять.

Он не был здесь несколько дней, но что он, собственно, думал?

Что сможет забыть?

Что сможет войти в квартиру и ему не будет казаться, будто он видит красные пятна и чувствует насыщенный железом запах крови?

Его осенило, что именно так он и думал. Где-то в глубине души он, по крайней мере, надеялся на то, что компания, другие живые люди изгонят воспоминания и каким-то образом очистят дом, в котором ему становилось все труднее находиться. Очевидно, не получилось.

Во всяком случае, пока.

Он отвернулся от стены и посмотрел на Марию, которая стояла в дверях гостиной рядом с Николь, обнимавшей ее за талию.

– Извините, что вы сказали?

– У вас большая квартира.

– Да. Да, действительно.

Себастиан повернулся к шляпной полке, взял оттуда вешалку для пальто Марии.

– Вы живете здесь один? – спросила Мария, продвигаясь вместе с Николь по маленькому коридору вглубь квартиры.

– Да, – ответил Себастиан, вешая на крючок куртку Николь.

Мария остановилась перед закрытой деревянной дверью белого цвета.

– Что там внутри?

– Откройте и увидите.

Мария открыла дверь.

– Я подумал, что вы сможете жить здесь, – сказал Себастиан и, сделав несколько быстрых шагов, догнал их.

– Очень красивая комната, – ответила Мария и шагнула внутрь.

Оглядевшись, Себастиан понял, что она права. Комната действительно красивая, правда, немного узкая. Лили настояла на том, что им необходима гостевая комната, и обставила ее после одной довольно дорогой поездки на аукцион в Норртэлье. Голубые обои, белый стильный комод и письменный стол в стиле рококо вдоль одной стены. На стенах черно-белые фотопортреты в черных рамках. Под окном с белыми занавесками – широкая кровать с тяжелыми резными металлическими спинками. Все из одного дома, лишившегося владельца. Даже портреты. Они понятия не имели, кто были эти люди, когда-то принарядившиеся и сходившие в фотоателье, но Лили посчитала, что им следует продолжать находиться вместе с остальной меблировкой. Красивые вещи, подходившие друг к другу, но требовавшие присутствия живого существа, чтобы стать чем-то большим, нежели просто красивой комнатой, чтобы стать частью дома.

– Вы думаете, что сможете спать на кровати вдвоем, или принести еще один матрас? – поинтересовался Себастиан.

– Нет, все прекрасно, – ответила Мария и повернулась к нему. – Спасибо за все ваше… участие. Я его очень ценю.

Себастиан ответил не сразу. Его поразило, насколько он не привык получать комплименты. Он хорошо умел их раздавать, автоматически, не придавая им значения, но ему уже давно никто не выражал словами искренней благодарности. Наверное, он сам виноват, но тем не менее. Это приятно.

– Это такая малость, – откровенно сказал он, встретившись с ней взглядом. – Я делаю это с большим удовольствием.

– В любом случае, спасибо. Не знаю, как бы мы без вас с этим справились.

Опять короткая пауза, прежде чем Себастиан, глубоко вдохнув, отступил на шаг назад.

– У меня дома, вероятно, почти ничего нет, так что устраивайтесь, а я пока схожу куплю немного еды, – проговорил он чуть громче, чем эффективно нарушил неловкий интимный момент, и показал большим пальцем через плечо, в сторону входной двери.

– Потом мы могли бы сесть с Николь и немного поговорить. – Он повернулся к Николь, молча изучавшей фотографии на комоде. – Тебе бы этого хотелось?

Николь обернулась и посмотрела ему в глаза. Затем слабо кивнула. Едва заметно. Стоило моргнуть, и это мгновение можно было упустить, но оно все-таки было. Реакция. Дверь в избранную по собственному почину тюрьму приоткрылась.

Себастиан тепло улыбнулся девочке и впервые с того самого вечера не покосился на стену в прихожей, когда уходил из квартиры.

Уве Хансон был просто великаном.

Торкель увидел его в коридоре, когда местные полицейские вели его в одну из допросных. Чуть выше двух метров, и Торкель предположил, что если бы его поставили на весы, то стрелка остановилась бы где-то за 140 килограммами. Может, дальше. Из ворота свитера торчат части сине-черных татуировок. В ухе кольцо. Большие руки, опять-таки с татуировками на тыльной стороне ладоней, густая черная борода, дополняющая образ потенциального насильника. Торкель сознавал, что это донельзя предвзятое мнение, но он легко представлял себе Уве Хансона разгуливающим по белой вилле с дробовиком.

Его мысли прервал Эрик, просунувший в комнату голову.

– Они посадили Уве Хансона в первой комнате.

– Спасибо, – отозвался Торкель, вставая. – Мы будем ждать какого-нибудь адвоката?

Эрик отрицательно покачал головой.

– Он не хочет адвоката.

– Что вы ему сказали? – спросил Торкель, собирая распечатки первого допроса Хансона, которые он перед тем читал.

– Только что мы хотим допросить его в связи с убийством Карлстенов.

– Но адвоката он не захотел?

Эрик опять покачал головой и скрылся за дверью. Торкель вышел в коридор и бросил беглый взгляд на часы. В ожидании Ваньи можно успеть сходить за чашкой кофе. Когда они утром пришли, он видел, что специалист из сервисной службы занимался автоматом, так что теперь там должен быть горячий напиток.

Изучая свое отражение в зеркале, Ванья подставила лицо под холодную воду.

Под глазами темные круги. Спала она теперь плохо. Просыпалась всего через час после того, как засыпала, и не могла снова уснуть, проводила какое-то время в полусне и опять просыпалась. Она толком не знала почему. Когда она просыпалась, в теле не чувствовалось никакого беспокойства, не было никаких осознанных мыслей, требовавших внимания, никаких оставшихся нерешенными проблем.

Ей просто не спалось.

Этой ночью ей приснился сон. О Вальдемаре – даже во сне она больше не думала о нем как об отце – и о том, как они вместе гуляли по острову Юргорден. Остановились возле озера, название которого она всегда забывала, где на деревьях высиживали птенцов цапли. Они разговаривали. Обо всем. Как обычно бывало. Когда он был главным человеком в ее жизни.

До лжи, которая все разрушила…

Во сне он обнял ее за плечи, когда они шли вдоль канала. Сквозь тонкую куртку она ощущала тепло его руки. Она чувствовала себя надежно. Любимой.

Это было приятно.

Во сне…

С сердитым вздохом она вытащила из держателя на стене два бумажных полотенца и вытерла лицо. Она никогда не думала, что признается себе в этом, особенно после событий последних месяцев, но ей не хватало Себастиана. Торкель и Билли хорошие люди, но если она когда-нибудь стала бы разговаривать с кем-то о предательстве Вальдемара и Анны, то, пожалуй, с Себастианом.

Странно, но факт.

Он ей не нравился.

Она даже не доверяла ему.

Однако в те разы, когда она играла с мыслью действительно поговорить с кем-нибудь, выплеснуть это из себя, а не носить все внутри, то у нее всплывало имя Себастиана.

Но он был в Стокгольме, а ей предстояло заняться допросом.

Она бросила полотенца в мусорную корзину и, в последний раз взглянув в зеркало, вышла из туалета, чтобы поискать Торкеля.

– …Это Ванья Литнер, меня зовут Торкель Хеглунд, мы из Государственной комиссии по расследованию убийств.

Уве Хансон лишь кивнул, когда Ванья и Торкель выдвинули стулья и сели напротив него. Ванья включила маленький магнитофон, стоящий рядом с ней на конце стола, назвала дату, время и имена присутствующих в маленькой комнате. Потом она взглянула на Торкеля, словно спрашивая, хочет ли он начать. Он захотел.

– Расскажите о семье Карлстенов, – попросил Торкель, наклоняясь вперед и сцепляя перед собой на столе руки.

– Что я могу о них сказать? – произнес Уве Хансон низким и на удивление хорошо модулированным голосом, странно неподходящим такому огромному, почти жуткому телу. – Я их не любил, они из-за ерунды заявили на меня в полицию. Но я их не убивал.

– Из-за какой ерунды они на вас заявили?

– Я продавал краску для днища, которую по экологическим причинам запрещено использовать, – терпеливо ответил он, посмотрев на Торкеля взглядом, говорившим, что он знает о том, что Торкелю уже известна причина заявления. – Но не продавать, – закончил он, обращаясь к обоим полицейским по другую сторону стола.

Ванья открыла принесенную с собой папку и быстро взглянула на материал. В основном для видимости, она помнила все про предыдущий допрос, но, если у допрашиваемого возникало ощущение, что вопросы основаны на задокументированных фактах, это придавало им дополнительный вес.

– У вас нет алиби на день, когда их убили, – сказала она и снова подняла взгляд, устремив его прямо в карие глаза под косматыми бровями.

– На части дня есть, – не отводя взгляда, ответил он. – Насколько мне помнится, вы не могли точно сказать, когда это произошло.

Это соответствовало действительности. Уве Хансон довольно подробно отчитался о своих действиях в среду. Правда, в течение нескольких часов в разных частях дня имелись лакуны, когда никто не мог подтвердить его данные, но поскольку они точно не знали, когда застрелили Карлстенов, привязать часы без алиби к преступлению было невозможно.

Ванья оставила это.

Перешла к новой версии.

– Что вы делали в прошлую субботу между девятью и одиннадцатью? – спросила она.

– В последнюю субботу? Позавчера?

– Да.

– Между девятью и одиннадцатью утра?

Ванья кивнула.

– Вероятно, был в магазине. По субботам мы открываем в десять.

– Вероятно, были в магазине? – вставил Торкель.

– Я был в магазине, – поправился Уве, посмотрев на Торкеля усталым взглядом.

– Вы были в одиночестве? – поинтересовалась Ванья. Уве переключил внимание на нее.

– Я открываю сам, потом мы работаем вдвоем, с обеда до закрытия в четыре часа.

– Значит, утром в субботу вы были в магазине один?

– Да.

– Там были какие-нибудь покупатели? Кто-нибудь, кто мог вас видеть?

– А что произошло в субботу?

Торкель и Ванья переглянулись. Торкель кивнул. Ванья опять посмотрела в папку, словно выискивая факты, чтобы предъявить их Уве. В данном случае таковых не имелось. Только догадки. Косвенные доказательства, если трактовать материал широко.

– Вашу машину видели неподалеку от Медвежьей пещеры, где мы позже нашли Николь Карлстен, – с легкостью солгала Ванья и опять посмотрела ему в глаза.

Правда заключалась в том, что поблизости от Медвежьей пещеры видели машину, которая могла принадлежать Уве Хансону, но правда им в настоящий момент не помогала.

– Девочку из того дома? – уточнил Уве с искренним удивлением. – Я в прошлую субботу не был поблизости от Медвежьей пещеры, – продолжил он, не дождавшись от них никакой реакции на свой вопрос.

– Тогда как вы объясните, что там в это время находилась ваша машина? – поинтересовалась Ванья, медленно закрывая папку.

– Ее там не было.

– Вы уверены? Вы ее никому не одалживали? Может, кто-то брал ключи без вашего ведома? – Торкель развел руками, показывая, что им доводилось слышать и более странные вещи.

Ванья напряженно ждала. Если свидетель видел в лесу машину Уве, и тот ее там поставил, то Торкель дал ему возможность объяснить, как она там оказалась без его участия. Тогда они, по крайней мере, получат подтверждение того, что они на правильном пути. Останется только раскрыть ложь.

– Нет, я утром отправился на работу на машине, и целый день на ней никто не ездил.

Ванья разочарованно выдохнула. Не клюнул. Фальши в его голосе она тоже не уловила. Возможно, призвук усталости. У нее возникло ощущение, что за прошедшие годы Уве Хансона часто допрашивали и подозревали в преступлениях только из-за того, что он такой огромный и косматый. Ванья предприняла последнюю попытку.

– Значит, вы не можете объяснить, как ваша машина в прошлую субботу оказалась возле Медвежьей пещеры?

– Ее там не было, – убежденно ответил могучий мужчина.

Торкель и Ванья быстро переглянулись и остались сидеть молча. Большинство шведов не любит молчания. Стремится заполнить его. Когда тот, кого они допрашивали, пускался в объяснения или гипотезы, о которых его не просили или не спрашивали, это иногда приносило дивиденды. Через несколько секунд показалось, что так произойдет и с Уве Хансоном, когда тот слегка заерзал на стуле и набрал воздуха.

– Какой регистрационный номер был у той машины?

Торкель и Ванья опять быстро переглянулись. Не объяснение. Не гипотеза с намерением помочь им разобраться. Вопрос.

Было три варианта.

Солгать: они знали, какой у машины Уве регистрационный номер.

Уклониться: просто-напросто не отвечать на вопрос.

Правда: сказать, что они не знают.

Ванья решила предоставить выбор Торкелю.

– Послушайте, – произнес он с усталым вздохом, показывающим, что его терпению приходит конец. – Вы фигурируете в этом расследовании потому, что у вас был мотив.

Второй вариант, отметила Ванья.

– Заявление в полицию, которое ни к чему не привело? Это не мотив. – Уве Хансон наклонился над столом. – Я знаю нескольких людей, имевших мотив получше. В миллионы раз лучше.

Пришла пора направить больше усилий на защиту.

Ему это не нравилось, но он пролежал без сна с самого рассвета и не смог придумать иного решения. Его по-прежнему расстраивала мысль о том, как близок он был к удаче в пещере. Приди он туда на пять минут раньше, девочка больше не составляла бы проблемы. Она осталась бы сидеть в маленьком пространстве внутри щели в каменной стене.

Он был на правильном пути.

В нужном месте.

Но не в то время.

Ему даже не требовалось пяти минут, хватило бы трех. Даже двух. Тогда все его тревоги остались бы позади.

Какое-то мгновение он обдумывал, не застрелить ли обоих. Девочку и того полноватого полицейского, или кто он там был, который уселся, заговорил с ней и постепенно убедил ее покинуть укрытие. Убить их не составило бы труда. Но как бы он спасся? Выстрелы произвели бы шум, звук усилился бы, отразившись от скалы, и донесся наружу, где все кишело полицейскими. Он мог бы побежать в другую сторону. В темноту, вглубь пещеры, но никто не знает, имеется ли оттуда другой выход. Его бы поймали.

Поэтому пришлось отпустить их. Наблюдать, как они исчезают.

Потом больница.

Там все должно было получиться просто. Но он ее не нашел.

Он ведь не сидел без дела. Однако, встав и спустившись на кухню, чтобы сварить кофе, он осознал факты: два раза он был близок, два раза она ускользала. Третьего шанса не представится. Теперь до нее не добраться.

Девочка жива. Газеты писали, что она не разговаривает. Очевидно, правда, иначе полицейские к этому времени уже стучались бы к нему в дверь.

Ведь она наверняка видела его?

Он исходил из этого. И что остается? Позаботиться о том, чтобы имелось как можно меньше технических доказательств, если – или когда – она решится рассказать то, что видела. Дома не должно остаться ничего, что можно связать с преступлениями.

Он считал, что почти обо всем подумал. По пути в больницу и обратно он выбирал дороги без камер наблюдения, припарковался достаточно далеко, чтобы, если кто-нибудь вдруг увидит и узнает его машину, ее не смогли бы связать с событиями в больнице – по той же схеме, как возле Медвежьей пещеры, пробрался в больницу через заднюю дверь без камер поблизости.

Он был практически уверен в том, что никто не мог обнаружить его присутствия у пещеры или в больнице.

Ружье, из которого он стрелял в Карлстенов, возвращено Яну Седеру. В Филипстаде были заменены шины, поэтому возможные следы колес не приведут к нему.

Что еще?

Надо подумать.

Он выдвинул один из кухонных ящиков, достал маленький блокнот и шариковую ручку с рекламой крытой лыжной трассы.

Необходимо действовать тщательно. Ничего не забыть. Методично все записать.

Он опять уселся за кухонный стол. Допил остатки кофе, приставил ручку к бумаге и начал писать.

Сжечь одежду из дома Карлстенов

Сжечь одежду из пещеры

Сжечь ботинки

Он слегка расстроился. Ботинки он очень любил. Кроме того, они были почти новые.

Но человек делает то, что до́лжно.

Вымыть багажник

Он где-то читал, что мойка паром лучше всего помогает удалению всевозможных пятен. Но есть ли в этом необходимость? Могло ли ружье Седера оставить в машине какие-либо следы? В самом факте, что в ней лежало оружие, нет ничего странного, у него есть лицензии на несколько видов. Он оставил эту запись, но пририсовал в конце вопросительный знак.

Не в первую очередь.

Что еще? Что может его погубить?

Оружие, машина, одежда, ботинки… Больше ничего в голову не приходило.

Сжечь список

записал он под конец, оставил блокнот лежать на столе, и отправился на второй этаж, чтобы переодеться и всерьез начать день.

Когда он проходил мимо кабинета, его взгляд упал на компьютер, и он сразу же решил не включать его. Усевшись перед экраном, он мог с легкостью просидеть час и больше. Вместе с тем, компьютер оказался незаменимым для добычи сведений о расследовании. Вечерние газеты бывали временами пугающе хорошо информированы.

Он уговорил себя, что делает это для своей же собственной пользы и что он только быстренько просмотрит страницы по закладкам. Ничего больше. В два быстрых шага он оказался перед компьютером и, подтолкнув мышку, разбудил компьютер. Наклонился вперед, даже не собираясь садиться – ведь много времени это не займет, – и обновил домашнюю страницу газеты «Экспрессен». Широкополосный интернет у него был хороший, и всего через пару секунд страница вновь появилась.

Он все-таки сел.

ЗДЕСЬ ОНА СКРЫВАЕТСЯ

Большие буквы.

Дальше буквы поменьше, но текст по-прежнему бросался в глаза.

ОНА ВЫЖИЛА В ДОМЕ УЖАСА

Он с интересом прочел статью и снова посмотрел на зернистую фотографию со светлым овалом в окне.

Ускользнувшая девочка.

Необходимо добавить кое-что в список на кухне:

Поехать в Фарсту

На покупку еды ушло больше времени, чем предполагал Себастиан. В основном из-за того, что он не привык покупать продукты не только на себя. Когда с ним жила Эллинор, он, правда, начал заглядывать в другие магазины, кроме «7–Eleven» и ближайшего крытого рынка, но теперь дело обстояло иначе. Ему предстояло купить еду для маленькой девочки и ее матери. Он не знал, с чего начать. Что любит десятилетняя девочка? Себастиан начал с ярких упаковок фруктового йогурта и хлопьев для завтрака. Потом положил в тележку хлеб в нарезке, масло, печеночный паштет, сыр, копченую ветчину, молоко, какао «O’boy» и апельсиновый сок. С завтраком разобрались. Теперь ланч и ужин. Тут выбор был слишком большим, и ситуацию осложняло то, что он не знал, кто будет готовить – он или Мария. Николь с матерью – его гости, и казалось странным просто принести несколько пакетов с сырыми продуктами, рассчитывая, что Мария встанет к плите. Конечно, Себастиан на это надеялся, но приходилось иметь план Б на случай, если этого не произойдет.

У морозильного прилавка он взял массу готовой еды, потом прихватил сухое картофельное пюре, венские сосиски, кетчуп, вафли, сливки для взбивания и мороженое. Когда он наконец добрался до кассы, пир обошелся ему почти в 1500 крон, и ему предстояло нести домой четыре тяжелых пакета.

Себастиан пересек площадь Эстермальмсторг. Пластиковые ручки пакетов врезались ему в руки, но он ощущал вдохновение и пребывал в хорошем настроении. Дома его ждут.

В нем нуждаются.

По пути он смотрел по сторонам. На других людей, спешащих домой или с каких-то встреч, и вдруг почувствовал себя сопричастным к окружающей жизни. Это были не просто движущиеся фигуры. Они все куда-то направлялись.

Вот каково это, когда в тебе нуждаются, понял он. Жизнь приобретает направление. Он включился в общее движение и пошел домой быстрее.

Пятью минутами позже, с усилившейся болью в руках, он свернул на Грев-Магнигатан, остановился и поставил пакеты на землю. Посмотрел на свою квартиру и осознал, что ни секунды не думал о вечном запахе чистящих средств в прихожей и не испытывал нежелания идти домой. Напротив. Впервые за долгое время он мечтал поскорее открыть новую дверь.

В одном из окон гостиной что-то шевельнулось. За стеклом мелькало маленькое бледное лицо. Николь. Казалось, она его увидела. Она сильнее прижалась к стеклу, вероятно, чтобы лучше видеть. Себастиан немного заволновался. Ей следовало бы держаться подальше от окон. Он проигнорировал ее взгляд, чтобы не поощрять ее. Вместе с тем, он почувствовал, что усталые ноги ускорили шаг, и боль в ладонях больше почти не ощущалась.

В нем не только нуждаются.

Его ждут с нетерпением.

– Вам надо следить за тем, чтобы Николь держалась подальше от окон, – сказал он, войдя и поставив пакеты в прихожей.

– Я оставила ее только на мгновение, – донеслось до него из кухни, и секундой позже Мария вбежала в гостиную с фильтром для кофе в руках.

– Николь! Слезь оттуда! – почти сердито прокричала она. Себастиан услышал, как Николь молниеносно спрыгнула на паркет. Судя по звуку, она была босиком, что его обрадовало. «Если человек ходит босиком, значит ему уютно, – подумал он. – Он чувствует себя как дома».

Оставив пакеты, он тоже прошел в гостиную. Николь стояла рядом с матерью. Одно из старинных кресел позади нее было повернуто к окну – видимо, она воспользовалась им, чтобы иметь возможность смотреть на улицу. Себастиан прошел мимо нее и демонстративно задернул тяжелые зеленые занавески. Их повесила Эллинор, и поначалу он их ненавидел за претенциозную помпезность, но впоследствии научился видеть некоторую пользу в предмете, столь эффективно отсекавшем окружающий мир.

– На улицу мы больше смотреть не будем. О’кей? – он попытался говорить дружелюбно, но решительно. – Я купил кучу еды. Просто не знал, что вы любите.

Он увлек маму с девочкой за собой в прихожую. Мария с улыбкой подняла два пакета.

– Будет интересно взглянуть, – сказала она и двинулась на кухню. – Я безумно голодна. – Она поставила пакеты на кухонный стол и принялась доставать оттуда продукты. Себастиан взял оставшиеся пакеты и пошел следом.

– Николь, смотри! «O’boy». Спагетти. Фрикадельки. Здорово, правда? – Она продолжила распаковывать продукты и достала три ярко-красные коробки с замороженной едой. С несколько меньшим удовольствием.

– Бифштекс с луком и отваренной в пиве картошкой с соусом? У вас, наверное, не было детей? – произнесла она с наигранным скепсисом. Было очевидно, что она наслаждается будничностью ситуации, банальностью разговора. Не слишком удивительно после невероятного напряжения последних дней.

– Да, никогда.

Ложь вырвалась автоматически. Он никогда не рассказывал о Сабине и Лили. Женщины были склонны цепляться за это. Хотели узнать больше. А когда узнавали, с сочувствием восклицали: «Боже, какой ужас!». Правда, с Марией Себастиан не испытывал такого эмоционального зажима. Пожалуй, он даже смог бы рассказать ей правду. Однако время еще не пришло.

– У меня еще есть мороженое и все для вафель, если вам захочется, – сменил он тему разговора.

– Мы обожаем вафли, не правда ли, дорогая?

– Тогда мне остается только найти вафельницу, – сказал Себастиан и повернулся к кухонным шкафчикам, чтобы начать поиски.

Ему казалось, что когда-то давно он видел там вафельницу. Он не помнил, чтобы когда-нибудь ею пользовался, но определенно видел ее. Присев на корточки, он принялся искать в нижнем шкафчике, справа от плиты. Ведь, наверное, там люди обычно хранят крупные хозяйственные предметы – так, по крайней мере, поступала его мать, и если он убирал вафельницу, то подсознание, скорее всего, позаботилось о том, чтобы он поместил ее именно туда. На трех полках ему попались кухонный комбайн, большие кастрюли и сковородки. Как вся эта утварь попала к нему в шкафчик? Часть, возможно, приобрела Эллинор, но точно не все. Может, Лили? Но они не жили в квартире особенно долго, а в основном находились в Кельне. Он слышал, как у него за спиной Мария продолжает распаковывать продукты. Она сделала замечание Николь, которая запрыгнула на один из стульев у стола, прямо на мороженое, сладости и фрукты. Николь, похоже, получала удовольствие, она активно участвовала глазами в празднике исследования. Себастиан почувствовал себя уютно и принялся копать дальше. Переместился к другому шкафчику. Позади фондюшницы, которой он тоже не помнил, показался черный электрический провод, настолько старый, что был обмотан каким-то жгутом. Вытащив фондюшницу, он наконец увидел вафельницу. Основательная, в бакелитовом корпусе, она казалась очень древней. Теперь он, по крайней мере, вспомнил, откуда она взялась. Из наследства дяди. Тогда Себастиан забрал несколько коробок – в основном, чтобы позлить отца, который был явно настроен присвоить все себе. Вот только работает ли эта вафельница? Себастиан ею никогда не пользовался. Он повернулся к Марии и уже собирался сказать что-нибудь по поводу древности этой штуки, когда кухню пронзил сердитый звонок мобильного телефона.

– Это мой. Я включила его, чтобы проверить сообщения, – объяснила Мария, доставая из кармана телефон с сенсорным дисплеем. – Номер мне не знаком.

Себастиан ощутил укол беспокойства.

– Ответить? – неуверенно спросила она, подходя к нему поближе с телефоном в руке. Себастиан секунду поколебался.

– Только не говорите, где вы. Это важно.

Она провела большим пальцем по дисплею, чтобы ответить, и поднесла телефон к уху.

– Алло?… Да, это я.

Себастиан подошел на несколько шагов ближе. Он улавливал голос мужчины на другом конце, но совсем не слышал, что тот говорит. А Мария слышала.

– Да, верно.

Она казалась удивленной. Но не испуганной или встревоженной, что успокоило Себастиана, – ей, во всяком случае, не угрожают. Однако его любопытство возрастало. Внезапно Мария возмутилась:

– В данный момент я не могу об этом думать. – Возмущение перешло в злость. Это произошло быстро. – Нет, я не понимаю, зачем вы мне звоните.

Она резко закончила разговор. Посмотрела на Себастиана. Возмущенная до предела.

– Звонили из какой-нибудь газеты? Они могут быть довольно беспощадными, – сказал он, подходя ближе. Ему хотелось успокоить ее, обняв за плечи.

– Это был какой-то адвокат. Он интересовался, не хочу ли я продать хутор.

– Какой хутор?

– Тот, где жила сестра.

Себастиан как будто не совсем понял ее.

– Кто-то хочет купить у вас хутор? Через неделю после убийства?

– Да, какая-то компания. Называется «Филбо что-то там». Циничные мерзавцы!

Себастиан протянул руку. Он не сомневался в том, что это что-то означает. Ему надо было установить, что именно.

– Можно ваш телефон?

Мария неловким движением передала ему мобильный. Себастиан сразу понял, что этот аппарат слишком продвинутый для него.

– Как я могу посмотреть последний входящий разговор? – спросил он, возвращая телефон.

Пара касаний и несколько простых движений по дисплею – и он получил телефон обратно.

08.

Стокгольмский номер.

После двух гудков ему ответил мужчина.

– Адвокатская контора «Лекс Легали», Рикард Хегер.

Себастиан узнал тон и тембр низкого голоса.

С Марией действительно разговаривал этот мужчина.

Себастиан ушел в кабинет и закрыл за собой дверь. Он пытался не слишком волновать Марию, хотя подозревал, что его суровый разговор с Рикардом Хегером ее едва ли успокоил. Он старался держать нейтральный профессиональный тон, но Хегер изворачивался и отказывался отвечать. Тогда Себастиан отдал телефон Марии, чтобы та разрешила Рикарду раскрывать частную информацию. Когда и это не подействовало, Себастиан пригрозил полноценным полицейским расследованием. Тогда он, по крайней мере, добился ответа.

Хегер представлял «Filbo Sweden AB» – дочернюю фирму горнодобывающей компании «FilboCorp Ltd», зарегистрированной на бирже в Торонто. Рикард попросил прощения, если его вопрос так скоро после трагедии был воспринят как неподобающий, но его клиент хотел пораньше заявить о своем интересе к этой недвижимости. Если они правильно поняли, Мария теперь является единственным владельцем. Обратиться с запросом к тому, кто контролирует сто процентов недвижимости, не представлялось ему странным.

Это просто бизнес.

Себастиан попытался выдавить дополнительные сведения. Обсуждали ли они раньше возможность сделки с теперь уже покойной сестрой?

Хегер отвечать отказался.

Себастиан еще немного погрозил своими коллегами и прессой, но больше никакой информации не получил. Рикард Хегер совершенно очевидно был компетентным адвокатом.

Впрочем, теперь ему предстояло столкнуться с компетентной Госкомиссией. Вопрос был только в том, как Себастиану заставить Торкеля заинтересоваться этим следом, а не остановиться на простом «нет».

Лучше всего, вероятно, сказать, как есть. Торкель, наверное, раздосадован отсутствием мотивов, и звонок из адвокатской конторы представлялся лучшим, что появилось за долгое время.

Возможно, есть и другие, кто заинтересован в хуторе.

Возможно, о компании «FilboCorp» можно найти больше информации.

Он решил позвонить Торкелю.

Маленькая комната, которую им выделили в отделении полиции Турсбю, не имела проектора, поэтому Билли поворачивал свой компьютер так, чтобы все присутствующие могли видеть изображение на экране. Три кирки, которые Торкелю напомнили золотую лихорадку в Америке, располагались так, что образовывали треугольник. Внутри него имелись буквы «F» и «C» зеленого цвета – вероятно, подчеркивая интерес к вопросам окружающей среды, а над всем этим лежало зубчатое колесо или, по крайней мере, нечто его напоминающее.

– «FilboCorp», – сказал Билли, показав всем компьютер. – Канадская горнодобывающая компания. Основана в тысяча девятьсот восемнадцатом году и действует в разных частях мира. Крупнейшим владельцем является Джон Филбо, который приходится внуком основателю предприятия Эдвину Филбо.

– Меньше истории, ближе к современности, – попросил Торкель и описал в воздухе пальцем круг, чтобы показать, что хочет побыстрее продвинуться вперед.

– Сейчас они владеют в Швеции двумя шахтами. Одной, добывающей медь и магнитный колчедан около Рейтрескет, к северу от Сорселе, и еще одной в районе вокруг Курравара, под Кируной, – продолжил Билли, наклоняясь вперед, чтобы вывести на экран карту с отмеченными на ней двумя красными точками.

«Слава богу», – подумала Ванья. Она с некоторым трудом могла определить местонахождение Кируны на карте. Где-то наверху в центре. Где искать местечко Сорселе, она не имела представления. Уже не говоря о Рейтрескет и втором населенном пункте, название которого она уже забыла.

Телефон Торкеля завибрировал на столе, и Торкель наклонился, чтобы посмотреть на дисплей. Себастиан.

– Я должен ответить, – сказал он и, взяв телефон со стола, встал и вышел в коридор.

– Мне сейчас немного некогда, – произнес он сразу, как нажал на «ответить». – Это важно?

– Марии звонил какой-то адвокат. Некая горнодобывающая компания хочет купить участок в Турсбю.

– «FilboCorp», да, мы уже идем по этому следу.

Торкелю показалось, что он услышал, как из Себастиана слегка вышел воздух. Тот, вероятно, ожидал, что привнесет нечто важное, прорыв в расследовании, чем сможет гордиться, а у них уже имеется эта информация. Почувствовав разочарование Себастиана, на долю секунды Торкель испытал злорадство – при этом понимая, что это нехороший показатель.

– В чем там дело? – спросил коллега.

– Мы пока не знаем. По словам Уве Хансона, компания «FilboCorp» хотела начать горный промысел в том районе, где жили Карлстены. Но они отказались продавать землю.

– За такое убивают?

– Речь идет об очень больших деньгах.

Это объясняло достаточно. Любовь, ревность и, пожалуй, распри об опеке являлись наиболее распространенными мотивами убийства, но возглавляли этот перечень деньги. Алчность была, безусловно, тем из семи смертных грехов, который приносил наибольшее количество жертв.

– Послушай, если это все… – произнес Торкель, бросив взгляд в комнату, где его поджидали Ванья, Эрик и Билли.

– Да, я хотел только сообщить о разговоре.

– Спасибо. – Слегка посомневавшись, Торкель все-таки решил, что совещание еще несколько секунд подождет. – Как дела с девочкой?

– Хорошо, все идет хорошо.

– Это радует. Ты позвонишь, если она что-нибудь расскажет?

– А ты как думаешь?

Торкель собрался было ответить, но обратил внимание на то, что качество связи изменилось. Стало меньше шума. Тише. Себастиан уже положил трубку. Торкель вздохнул про себя и вернулся в маленькую комнату.

– Шахта в местечке Кирравара, под Кируной, – продолжил Билли, когда Торкель сел, будто маленького перерыва и не было. – Там произошло нечто подобное.

– Что?

– Или не совсем подобное… – Билли опять повернул компьютер к себе и несколькими быстрыми нажатиями клавиш нашел нужную информацию. – Некий Матти Пейок воспротивился планам строительства шахты и отказался продавать свою землю, – начал он читать с экрана, – обжаловал все решения, развернул кампанию в прессе против «FilboCorp».

– Как, наверное, собирались сделать и Карлстены? – спросил Торкель и постарался встретиться взглядом с Эриком, чтобы удостовериться, что правильно понял. Эрик кивнул.

– После того, как он более двух лет чинил им препятствия, Матти Пейок исчез, – продолжил Билли и посмотрел поверх экрана на остальных.

– Мертв? – поинтересовалась Ванья.

Билли покачал головой.

– Исчез. Добывающая компания смогла предъявить бумаги на то, что он продал им землю, но его брат, Пер Пейок, убежден, что подпись сфальсифицирована.

Торкель молча переваривал новую информацию.

Необходимость более подробного изучения «FilboCorp» не вызывала сомнений. Но пока никто в компании не знает, что они фигурируют в расследовании убийства в Вермланде. Международная горнодобывающая компания.

Торкель не строил иллюзий, понимая, что они столкнутся с ловкими юристами компании. Но чем больше они наберут фактов, тем труднее тем будет препятствовать расследованию.

Им необходимо знать больше. Намного больше.

Вероятно, местный коллега сможет помочь.

– Как много вам известно о горном промысле?

Пийя Флудин поставила на стол четыре чашки кофе, которые она принесла из маленькой кухни возле ее кабинета на втором этаже здания муниципалитета. Если она питала злобу или неприязнь к Торкелю после его прошлого визита, то хорошо это скрывала. Она светилась радушием, словно солнце.

Торкель и Ванья сидели на диване, который вместе с креслом, где расположился Билли, составлял маленькую мебельную группу в одном из углов ее просторного кабинета. Сама она, выдвинув из-за огромного письменного стола офисное кресло, уселась напротив дивана. Эрик остался стоять.

Ванья обвела взглядом помещение. Большой персидский ковер на полу, перед и под письменным столом. Под ним темный натертый пол. Зеленые обои, придающие комнате некоторую внушительность, примерно как в старых дворцовых залах. Два больших окна с зелеными занавесками. На трех стенах – картины в тяжелых рамах, которые, предположила Ванья, остаются висеть независимо от того, кто побеждает на муниципальных выборах. На четвертой стене, за письменным столом, – более личные предметы. Подписанная фотография Пийи вместе с бывшим премьер-министром Йораном Перссоном, аналогичная фотография с футбольной звездой Свеном-Йораном Эрикссоном, вставленная в рамку рекламная афиша газеты «Спорт-Экспрессен» с лыжной трассой. Еще фотографии с рукопожатиями и улыбками на камеру. Выцветший на солнце детский рисунок, где по-прежнему можно прочесть надпись большими неровными буквами: «Лучшая мама в мире». Ванья не была докой в вопросах интерьера, в ее собственной квартире царила строгая иерархия, где функциональность всегда ценилась выше эстетики и индивидуальности, но у нее возникло ощущение, что помещение излучает смесь нарциссизма и власти. Впрочем, Пийя – политик, так чего же еще, собственно, ожидать.

– Вообще-то ничего, – услышала она ответ Торкеля на вопрос Пийи.

Он подался вперед, взял чашку и пригубил горячего напитка. Гораздо более горячего, чем из автомата в отделении полиции, хотя тот уже вроде починили. Вот, такая температура должна быть у кофе.

– Несколько лет назад я тоже ничего не знала, но мне пришлось изучить этот вопрос. Запустить шахту не так-то просто, скажу я вам. Молока?

Она протянула маленький белый кувшинчик. Ванья и Торкель отказались. Билли потянулся за кувшинчиком. Мужу Пийя чашку не принесла, отметил Торкель. Либо она знала, что тот не хочет, либо просто-напросто решила, что на сегодня с него кофеина уже достаточно. Учитывая имеющиеся впечатления от супругов Флудин, Торкель склонялся к последнему.

– Как давно «FilboCorp» интересуется тем, чтобы вести здесь добычу? – спросил он.

– Ну, когда они получили разрешение на исследования?.. – Пийя посмотрела на мужа, словно тот мог помочь ей вспомнить. – Наверное, лет шесть-семь назад, – сказала она, не дожидаясь ответа. Эрик, однако, утвердительно кивнул. – Про их планы уже больше двух лет ничего не слышно, поэтому мне в голову не пришло, что это могло иметь к чему-то отношение.

– Мне тоже, – вставил Эрик. – Я об этом даже не подумал.

– Неужели они действительно позвонили этой несчастной женщине, чтобы получить разрешение на покупку участка? – возмущенно спросила Пийя, будто воспринимая это как личное оскорбление.

– Да.

– Бестактно, должна сказать. – Пийя покачала головой с аккуратно уложенными волосами. – По-настоящему бестактно.

Эрик опять утвердительно кивнул, а Торкель не видел причины далее углубляться в эту тему.

– «FilboCorp», – произнес он, возвращая разговор в нужное русло.

– Да, компания «FilboCorp» попросила разрешения на исследование там земли, ну, возможно, лет восемь-девять назад.

– Что означает разрешение на исследование? – спросила Ванья, отставляя чашку.

– Оно дает предприятию право исследовать свойства скального грунта, чтобы установить наличие определенных минералов, – ответила Пийя, и у Ваньи возникло ощущение, что она где-то в официальных документах уже видела подобную формулировку.

– И этим можно заниматься, даже не владея землей? – поинтересовался Торкель.

– Да, согласно закону об исследовании и разработке месторождений минералов, можно получить разрешение на исследование или разработку месторождения минералов, независимо от того, кто владеет землей. Но это решаем не мы, существует государственный административный орган, который принимает подобные решения.

– Горное подразделение Государственной службы геологических исследований, – вставил Эрик.

– Значит, компании «FilboCorp» выдали такое… – Торкель подыскивал слова.

– Разрешение на исследования, да. Служба геологических исследований, областная администрация и Суд по вопросам экологии дали согласие.

– И когда это было? – спросил Билли, сидевший с компьютером на коленях. В его задачи входило помещение информации во временной график, поэтому лучше было попытаться сразу все максимально уточнить.

– Как я уже сказала, шесть-семь лет назад. Если хотите, могу уточнить.

– Да, пожалуйста.

– Ладно, они получили разрешение, что произошло потом? – поторопил Торкель, прекрасно сознавая, что новый след изрядно прибавит им работы. Посиделки за кофе в здании муниципалитета необходимо свести к минимуму.

– Прежде чем приступить, тот, кто получил разрешение, должен составить план работ. С этим планом надо ознакомить владельцев, и у них есть возможность выдвигать возражения.

– И у Карлстенов имелись возражения, – заключил Торкель.

– Да, имелись, но это, в принципе, ничему не помешало. Они все обжаловали, поэтому компания под конец решила просто-напросто вынести все разведывательные работы за пределы их земли.

– Я не понимаю, – сказала Ванья. – Когда же они наложили запрет?

– Много позже. Как я сказала, дело не только за тем, чтобы запустить шахту. – Пийя слегка улыбнулась, показывая улыбкой, что лично изучила этот тяжелый путь, как он труден и сколько требует времени. – Разведывательные работы показали наличие достаточно большого месторождения, чтобы двигаться дальше, но стало ясно, что жила проходит под землей Карлстенов, и до нее необходимо добраться, чтобы принести проектом пользу обществу и сделать его выгодным.

– И тогда они сказали «нет», – вставила Ванья. Ей, как и Торкелю, уже несколько наскучила лекция про шахты, но Пийя решительно покачала головой, и она поняла, что потребуется еще немного времени для того, чтобы их сочли полностью обученными.

– Нет, компания пошла дальше и обзавелась необходимыми разрешениями для запуска новой шахты.

– Зачем, если они знали, что не получат землю Карлстенов? – справедливо заинтересовался Билли.

– Они, наверное, надеялись, что ситуация с Карлстенами разрешится, пока они будут добывать остальные разрешения, и хотели, если достигнут соглашения с Карлстенами, иметь наготове, чтобы сразу начать. Они получили согласие на разработку, в соответствии с законом об исследовании и разработке месторождений минералов, разрешение, соответствующее условиям закона об охране окружающей среды, и мы в муниципалитете дали им разрешение на строительство, согласно плану работ. Им не хватало только договора с владельцами земли на ее приобретение.

– Но Карлстены отказались. – Трое полицейских почти подпрыгнули, услышав голос Эрика. Все почти забыли о том, что он по-прежнему здесь. – Наотрез.

Пийя согласно кивнула.

– Без земли Карлстенов проект становился недостаточно выгодным экономически. Они пытались договориться, а когда дело зашло в тупик, заговорили о принудительном отчуждении через суд Европейского союза и другие международные инстанции. Не исключено, что компания «FilboCorp» могла выиграть, но все процессы заняли бы много времени, поэтому компания ушла из проекта… примерно два года назад. – Пийя развела руками, показывая, что добралась до конца истории. Она наклонилась вперед и взяла кофейную чашку, содержимое которой к этому моменту наверняка имело примерно ту же температуру, что кофе в отделении.

Торкель слегка откинулся на спинку дивана и попытался разобраться в мыслях.

Горнодобывающая компания получает разрешения и все политические отмашки для запуска новой шахты. Одна семья говорит «нет». Компания теряет возможность получить солидную прибыль.

Мотив модели 1А.

То, что они ушли из проекта, – неправда. Звонок Марии Карлстен свидетельствует об обратном. Они по-прежнему в высшей степени заинтересованы.

Однако деньги на закрытии проекта, вероятно, потеряла не только компания «FilboCorp».

– Со сколькими землевладельцами пришлось договариваться компании? – в тот же миг спросила Ванья, и Торкель поразился тому, как синхронно они мыслят.

– Со всеми, – ответила Пийя, пожав плечами с таким видом, будто считала, что полицейским следовало вычислить это самостоятельно.

– И сколько их было?

– Пять, считая Карлстенов.

– Нам нужен список остальных четверых.

Билли стоял перед белой доской, раздумывая, стоит ли ему вычеркнуть фамилию «Карлстен» из короткого списка. Они мертвы и поэтому не представляют такого же интереса для дальнейшего расследования, как остальные, но всем, кому предстояло читать с доски, это известно. Если не зачеркивать их, список тех, кто попал под планы «FilboCorp», получится более полным. Решай, решай.

Он оставил их.

Потом отступил на шаг назад. Временной график был дополнен деятельностью в регионе «FilboCorp» в соответствии с документами, полученными им от Пийи Флудин. С левой стороны Билли записал фамилии пяти землевладельцев и имеющиеся на данный момент сведения о них. Помимо «Карлстен», у него получилось:

ХЕДЕН – ФРАНК И СЫН ХАМПУС

БЕНГТССОН – ГУНИЛЛА И КЕНТ

ТУРССОН – ФЕЛИКС, ХАННА И ДОЧЬ КОРНЕЛИЯ

АНДРЕН – СТЕФАН

Сведения возле каждого имени были скудными. То, что легко извлекалось из разных доступных реестров, дополненное тем, что они знали сами. Эрик рассказал о Франке Хедене. Вдовец с сыном-инвалидом. Бывший коллега Пийи, теперь отвечающий за охоту на дичь. Видимо, болен раком.

Торкель дал информацию о семьях Турссон и Бенгтссон, исходя из того, что знал после разговора с ними. Получилось довольно мало. Им придется снова посетить обе семьи. Они за один вечер перешли из разряда соседей и возможных свидетелей в разряд потенциальных подозреваемых.

Ничего не знали они, по сути, только о Стефане Андрене. Они не беседовали с ним в связи с убийствами, поскольку тот не жил поблизости от Карлстенов. Даже в Турсбю. Он владел лесом в интересующем их районе, но проживал в Лондоне. 45 лет. Одинок. Аналитик рисков в инвестиционном банке. Больше ничего им не известно.

В комнату вошел Торкель с папками в руках, и заговорил прежде, чем Билли успел сообщить, что доска обновлена:

– Тебе придется поехать в Кируну, – сказал он, выдвинул стул и сел.

Билли надеялся, что ослышался. Кируна? Еще день или два в Турсбю – уже достаточно плохо. Но Кируна? В апреле? Интересно, там, на севере, хотя бы светло? Снег там точно еще лежит.

– Что я там буду делать? – спросил он, и в каждом слоге чувствовалось нежелание ехать.

– Познакомишься поближе со всем, что связано с «FilboCorp», – ответил Торкель, ни единым мускулом лица не выдав, что понял чувства подчиненного.

– А я не могу просто прочесть досье?

– Я хочу, чтобы ты поговорил с этим братом и посмотрел договор о покупке.

– Знаешь, существуют сканеры, – попытался Билли. – И телефоны, «Скайп»…

– Сканеры и «Скайп» не позволяют тебе посмотреть людям в глаза, – ответил Торкель, почти демонстративно открыл верхнюю папку и начал читать. Разговор окончен.

– «Скайп» в каком-то смысле позволяет, – снова попытался Билли.

– Поезжай в Кируну.

Билли подавленно вздохнул. Шеф, приказ, тут ничего не поделаешь.

– Можно я хотя бы возьму с собой Ванью? Тогда мы сможем разделиться и мне не придется оставаться там дольше необходимого.

– Нет, она нужна мне здесь.

– Можно я возьму с собой кого-нибудь другого?

– Конечно, – вздохнул Торкель. – Бери кого хочешь, но отправляйся как можно скорее.

Билли лишь кивнул и пошел из комнаты. Он бросил взгляд на мобильный.

Выписаться из гостиницы.

Добраться до Стокгольма.

Возможно, он успеет добраться до Кируны сегодня. Иначе получится ночевка в Стокгольме. Дома. Вместе с Мю. Секс по телефону совершенно не получился. О нем даже не хотелось вспоминать. Это было невероятно… неловко и… Нет, действительно не хочется вспоминать.

– Позвони Гунилле, и она организует билеты тебе и тому, кто поедет с тобой, – бросил ему вслед Торкель, пока он шел к выходу.

«Way ahead of you»[11], – подумал Билли, уже дозваниваясь до секретарши Торкеля. Ей предстояло удовольствие узнать, как он скорейшим образом может покинуть место, где не хочет находиться, чтобы добраться до места, куда не хочется приезжать.

За годы работы в Госкомиссии он научился многим вещам. Одна из них – быстро собирать вещи. Через пятнадцать минут после того, как он зашел к себе в номер, Билли был готов его снова покинуть. Собирая вещи, он сделал несколько необходимых звонков.

Первый – Йеннифер.

Ее голос как всегда звучал радостно, когда она ответила, и еще радостнее, когда он спросил, не хочет ли она поехать в Кируну.

По работе.

С Госкомиссией.

– Почему с тобой не едет Ванья или кто-нибудь другой из команды? – поинтересовалась она, восторженно согласившись на поездку, несмотря на узкие временные рамки.

Вопрос не вызвал у Билли удивления. Не секрет, что Йеннифер невероятно огорчилась, когда поездка Ваньи не состоялась и девушка лишилась места в Госкомиссии. Йеннифер была слишком умна, чтобы обвинять Ванью, она понимала, что та тут ни при чем, но эмоции остаются эмоциями, они не рациональны, и она по-прежнему питала, возможно, неосознанно, некоторую неприязнь к Ванье. Билли вспомнил об этом, услышав, как девушка слегка интонационно выделила имя Ваньи.

– Торкель хочет, чтобы она осталась в Турсбю, а Урсула по-прежнему отсутствует, так что никого другого нет, – честно ответил Билли. – И, откровенно говоря, я с бо́льшим удовольствием поеду с тобой.

Она засмеялась.

– I bet you say that to all the girls[12].

Затем они вернулись к реальности, и Йеннифер выразила беспокойство по поводу того, что никак, черт возьми, не сможет за такой короткий срок освободиться на работе. Билли пообещал это устроить.

Поэтому следующий звонок оказался начальнику Йеннифер – Магнусу Скугсбергу из полиции Сигтуны. Билли быстро обрисовал обстановку: Госкомиссии необходимо освободить Йеннифер Хольмгрен для важного расследования, которым они занимаются.

Да, это имеет отношение к убийству семьи в Турсбю.

Нет, она поедет в Кируну.

Нет, Билли не может рассказать больше о том, почему им надо туда.

Да, Билли понимает, что это создает проблемы полиции Сигтуны, что его запрос поступает слишком поздно и не через соответствующие каналы.

Да, он понимает, что график работы составляется заранее, но не могли бы они все-таки несколько дней обойтись без Йеннифер? Торкель Хеглунд был бы очень признателен.

Билли не переставал удивляться тому, с какой легкостью имя Торкеля открывает двери в полицейских кругах. Сам он знал Торкеля только как начальника, который твердой, но почти невидимой рукой руководит Госкомиссией. Тот редко подчеркивал свое положение. Ему этого не требовалось. Ни у кого никогда не возникало сомнений по поводу того, кто в их группе принимает решения. Но каждый раз, когда Билли упоминал Торкеля за пределами группы, у него возникало ощущение, что он работает под руководством совсем другого человека. Легендарного. Человека, которого глубоко уважают, почитают и боятся одновременно. Человека, чье слово весит невероятно много, чьей дружбы или, по крайней мере, высокой оценки ищут. Магнус Скугсберг не являлся исключением. Оказалось, что вопрос с освобождением Йеннифер решаем. Да, она может поехать с Госкомиссией. Не мог ли бы Билли передать Торкелю большой привет?

Потом отзвонилась Гунилла и сообщила, что он сможет отправиться в Кируну только завтра рано утром из аэропорта Арланда. Она заказала ему машину в фирме проката «Херц» на Бергебювэген. Осталось только ее забрать. Она организует ему билеты, гостиницу и машину напрокат в Кируне. Удалось ли ему найти кого-то, кто с ним поедет?

Билли рассказал о Йеннифер, поблагодарил ее и положил трубку, параллельно застегивая молнию на сумке. Гунилла – отличный работник. Быстрая, эффективная и умеющая решать проблемы. Ванья утверждала, что Гунилла немного влюблена в Торкеля. Она говорила, что видела признаки, не уточнив, какие именно. Билли возразил, что Гунилла точно замужем и имеет троих детей. Ванья спросила, причем здесь это. Они так и не внесли в этот вопрос ясности.

Билли взял сумку.

Можно отправляться в путь.

Его взгляд упал на стоящий на маленьком письменном столе уплотненный конверт, купленный в супермаркете. С надписанным адресом, готовый к отправке. В нем лежали зубная щетка Ваньи – в одном пластикатовом пакете, и волосы с расчески Себастиана и кусочек туалетной бумаги с его кровью, вероятно, от маленького пореза при бритье, которые Билли нашел в мусорной корзине у него в ванной, – в другом.

Стащив у Ваньи зубную щетку и забравшись обманным путем в номер Себастиана, он был уверен, что доведет свой маленький проект до конца, но, когда все необходимое уже лежало в конверте, он засомневался, и конверт остался на столе. Теперь требовалось принять решение. Он действительно хочет узнать? Если его подозрения подтвердятся, какую пользу принесет ему эта информация? Может, лучше ничего не предпринимать?

Выходя он прихватил конверт с собой. Независимо от того, к чему он придет, оставлять конверт в номере нельзя. Впереди целая поездка на машине в Стокгольм, чтобы обдумать, как поступить.

И еще осталось сделать один звонок.

Билли решил, что позвонит Мю уже из машины. Та оказалась довольно новой и ехала вполне нормально. Билли держал стабильные 130 километров в час по шоссе Е45, и, приближаясь к городку Сунне, отключил музыку и набрал номер Мю. Песня «Гэмблер» в исполнении Эксзибита исчезла и сменилась в колонках монотонными гудками. На третьем Мю ответила.

– Привет, любимый.

– Привет, чем занимаешься? – Билли поймал себя на том, что повысил голос. Используя встроенный в машине микрофон, поддерживать нормальный тон разговора невозможно. Закон природы.

– Ко мне через пять минут придет клиент, – ответила Мю, и Билли представил себе, как она смотрит на маленькие золотые наручные часы. Внутренним зрением он мог увидеть только это. У нее в офисе он ни разу не был. По словам Мю, смотреть там было особенно не на что. Два очень удобных кресла, повернутых друг к другу, и маленький столик между ними. Письменный стол – в другом конце комнаты, ковер из ИКЕА – на полу между ними, плюс примитивная кофеварка «Nescafй». Все. Мю снимала помещение в бизнес-отеле, и площадь комнаты составляла не более двенадцати квадратных метров.

Мю называла посетителей «клиентами». В глазах Билли они скорее являлись пациентами. Их можно было разделить на две группы. Руководители предприятий, которым требовалась помощь в том, чтобы быть именно таковыми, и «ищущие», которым хотелось достичь «полного потенциала» и «быть честными с собой». Билли знал, что Мю приносит пользу, что, походив к ней некоторое время, люди действительно чувствуют себя лучше и ощущают, что развились, но он не понимал, как она все это выдерживает.

– У тебя какое-то дело, или мы можем поговорить позже? – спросила она.

– У меня есть хорошие и плохие новости, – продолжил Билли, притворяясь, будто не слышал, что у нее нет времени с ним разговаривать. До следующего клиента пять минут. Ему хватит двух.

– Начни с плохих, – попросила она с легким вздохом, словно ожидала худшего.

– Я завтра еду в Кируну.

– В Кируну?

– Да.

– Что ты там будешь делать?

– Работать.

– О’кей. – Некоторая удрученность в голосе. Турсбю с прошлого четверга было уже достаточно плохо. – В чем же тогда заключаются хорошие новости?

– Я сейчас еду домой. Лечу завтра утром из Арланды, так что сегодня вечером я дома.

– Ты приедешь домой?

Откровенная радость. Он услышал, как она улыбается, и тоже улыбнулся.

– Я уже еду. Скоро буду в Сунне.

– Я по тебе ужасно соскучилась. И знаешь что? Я могу завтра поехать с тобой.

Улыбка у Билли на лице слегка застыла. Что она имеет в виду? Довезти его до Арланды? Однако что-то в ее тоне подсказывало ему, что она имеет в виду нечто иное. Нечто большее.

– М-м, что ты имеешь в виду?

– В Кируну. Я могу поехать с тобой. У меня на этой неделе больше нет клиентов. Я собиралась взять несколько дней и всерьез сосредоточиться на свадьбе, а теперь мы сможем сделать это вместе. В Кируне.

Ему следовало бы обрадоваться, но он задумывал поездку не так. Ему этого не хотелось. Но об этом она знать не должна. Требовалось думать быстро.

– Это не самая удачная идея, – выдавил Билли, не успев придумать ничего получше.

– Почему? – ожидаемо быстро послышалось в ответ.

Потому что он поедет с Йеннифер. Потому что ему очень хотелось поехать с Йеннифер. Потому что он планировал поехать с Йеннифер. Он выбрал наиболее надежное: работу.

– Я буду работать.

– Но ведь не все же время?

– В принципе все.

– По вечерам и ночам тоже?

Билли почувствовал, что Мю начала понимать, что он не хочет брать ее с собой. Она хорошо умела слушать. Различать нюансы, то, что стояло за словами, что они на самом деле значили. Это было частью ее работы, а свою работу она знала хорошо.

– Мне жаль, я бы с удовольствием поехал в Кируну вместе с тобой, но это не самая удачная идея. – Он посчитал, что сумел придать голосу нужную мягкость и печаль. – Меня посылает Госкомиссия.

– Я заплачу за себя сама, если тебя смущает это.

– Дело не в этом, просто… Я еду по работе и думаю, мне не стоит брать с собой свою девушку.

Ненадолго повисло молчание. Билли предположил, что она обдумывает, предпринять ли еще одну попытку или сдаться. Она избрала последнее.

– О’кей, я просто предложила.

– Мне жаль, но не получится, – повторил Билли действительно огорченным голосом.

– О’кей. Послушай, идет мой клиент, поэтому… – Она не закончила предложение, но этого и не требовалось. Разговор окончен.

– О’кей, увидимся вечером. Я тебя люблю.

– Я тебя тоже люблю. Езжай осторожно.

С этим она исчезла. Билли неосознанно немного сбавил скорость. Получилось совсем не так, как он рассчитывал. В Кируне ему предстояло работать. В принципе все время, и он не знал никого в полиции, кто брал бы с собой в командировку свою половинку. Так что он сказал только правду. Тем не менее, казалось, будто он солгал.

Он снова включил «Спотифай». Эксзибит продолжил с того места, где его прервали. «Man vs. Machine». Его лучший альбом, по мнению Билли. Он прибавил громкости и опять увеличил скорость.

Торкель стоял возле одной из машин с задней стороны здания и ждал, пока все разберутся. Вызванных дополнительно сотрудников проинформировали, разделили на группы и теперь те укладывали необходимое оборудование в автомобили, которым предстояло развезти их по разным адресам. Они решили, что Торкель поедет с одной группой к Бенгтссонам, а Ванья и Эрик начнут с Хедена. Тот, кто освободится первым, поедет дальше к Турссонам.

Открылась дверь черного хода, и Торкель увидел, как на солнце вышла Ванья. Она несколько раз моргнула, чтобы дать глазам привыкнуть к внезапному свету. «Вид у нее очень усталый», – подумал Торкель. Черные круги под глазами, вокруг бледного лица свисают лишенные блеска волосы. Она подошла к нему, приставив руку ко лбу, чтобы заслониться от закатного солнца.

– Сборы заканчиваются? – спросила она, обводя взглядом территорию позади здания полиции.

– Думаю, да, – ответил Торкель. – Как ты себя чувствуешь?

Ванья повернулась к нему и посмотрела на него вопросительно.

– Хорошо, а что?

– У тебя слегка замученный вид.

– Просто плохо сплю, ничего страшного.

– Ты ешь как следует?

Ванья засомневалась. Торкель не знает, уговаривала она себя. Он спрашивает не поэтому. Он ничего не знает о старых демонах, которые сейчас отдыхают. Никто не знает. Кроме Вальдемара. Он помогал ей пройти через то трудное время. Без устали всегда находился рядом с ней. Как и следовало отцу. Не переставал верить в то, что они справятся. Вместе. И они справились. Несмотря на все, через что ей пришлось пройти в последние месяцы, она никогда не испытывала потребности прекратить есть. Она не стояла перед зеркалом, думая, что чувствовала бы себя лучше, если бы иначе выглядела. Не связывала свою подавленность и боль с телом. Ей не хотелось наказывать себя. Других – да, но не себя.

– Да, со мной все в порядке, – искренне ответила она. С ней все было в порядке. По крайней мере, в отношении еды.

– Если тебе понадобится поговорить, ты знаешь, что у тебя есть я.

Ванья кивнула, одарив его слабой улыбкой. Торкеля осенило, что он давно не видел, как она улыбается.

– Спасибо, но, честное слово, никакой необходимости нет. Было много всякого, но чувствую я себя хорошо.

Она покинула его с новой легкой улыбкой и пошла к одной из машин, где ее ждал Эрик. Торкель смотрел ей вслед. Что-то неладно. Не только с Ваньей, но и со всей командой. У него было такое ощущение даже в начале расследования, и лучше определенно не стало.

Себастиан в Стокгольме с их главным свидетелем.

Билли, вопреки своему желанию, едет в Кируну.

И, разумеется, Урсула.

Возможно, такое тяжелое чувство было именно поэтому. Они – команда. Четыре человека – пять, если считать Себастиана, которого Торкель причислял к своей группе от случая к случаю, – развивавшиеся вместе. Выросшие вместе. Сросшиеся. Сплотившиеся. Сумма стала значить больше опыта. Достаточно, чтобы из команды выпал один человек, как баланс нарушился. Вероятно, это и произошло. Поэтому у него совсем другое ощущение. Все кажутся немного выведенными из равновесия. Торкель очень надеялся, что сегодняшняя работа принесет им столь необходимый прорыв.

Ему хотелось уехать отсюда.

У него не часто возникало такое чувство, когда он выезжал на работу, но сейчас ему хотелось только домой. Прочь от Турсбю, прочь от «FilboCorp», прочь от убитых семей с детьми и прочь от Малин Окерблад.

После встречи в здании муниципалитета Торкель позвонил руководителю предварительного следствия и рассказал, как они собираются действовать. Еще раз допросить четверых землевладельцев, на которых повлиял запрет Карлстенов на строительство шахты, и одновременно провести во всех четырех местах обыск. Он ожидал, что та сочтет это правильным шагом, но прокурор преподнесла ему новый сюрприз.

– А у нас в этой ситуации действительно достаточно оснований для того, чтобы обыскивать их дома? – спросила она сразу после того, как Торкель проинформировал ее о планах.

– Запрет семьи Карлстенов на строительство шахты обошелся им в несколько миллионов. Что вам еще требуется? – поинтересовался Торкель, заметив, к своему удивлению, что не сумел скрыть раздражения в голосе.

– Я бы хотела увидеть, какие у вас имеются основания для проведения такого обширного и, несомненно, посягающего на неприкосновенность личности мероприятия.

– Я вам только что объяснил. Семья Карлстенов наложила запрет на строительство шахты, что стоило этим семьям несколько миллионов. Это и есть основание.

– Этого не достаточно для вторжения в дома людей.

Торкель закрыл глаза. Обыск является полицейской мерой, а не вторжением в дома людей. Он избрал эту меру в качестве следующего шага в их расследовании. В моем расследовании, поправил он себя. Пришла пора показать, кто тут на самом деле принимает решения.

– Я не просил разрешения, – проговорил он таким авторитарным тоном, что его было невозможно понять неправильно, даже при незнании языка. – Я просто информирую вас о том, что мы собираемся предпринять.

– Я все-таки руководитель предварительного следствия, – попыталась вернуть контроль себе Малин, но Торкель перебил ее:

– Мне глубоко наплевать на то, что вы считаете достаточным основанием для дальнейших операций, – продолжил Торкель, не повышая голоса, но с большей резкостью. – Я веду полицейское расследование и могу сам принимать решение по поводу обыска. Было бы приятно иметь вас на нашей стороне, но поскольку у вас отличная от моей точка зрения, вы можете рассматривать этот разговор как дополнительную информацию, и только.

С этим он положил трубку. Он сбросил последующие два звонка от Малин и получил эсэмэс, где, перед тем как его стереть, увидел только слово «неподобающе». После этого от руководителя предварительного следствия он ничего не слышал. Возможно, она сумеет создать ему неприятности, но Торкель полагал, что нет. Он всегда мог разыграть карту Седера. Ее решение выпустить его существенно осложнило им расследование и, кроме того, привело к еще одной смерти. Так что Малин Окерблад, наверное, никакой проблемы не составит.

Торкель огляделся.

Все, похоже, готовы к отъезду.

Он увидел, как Эрик и Ванья запрыгнули в машину и поехали, в сопровождении еще двух машин. Повернувшись к оставшимся автомобилям, Торкель увидел возле одного из них Фабиана, который махал ему, показывая, что они готовы следовать за ним. Торкель помахал в ответ и сел за руль.

Ему очень хотелось отсюда вырваться.

Эрик был не вполне доволен, сидя за рулем рядом с Ваньей.

Отчасти потому, что они направлялись к Франку, человеку, которого Эрик считал другом семьи, и которого теперь предстояло рассматривать как подозреваемого. Они собирались его допрашивать. Обыскивать его дом.

Тут крылась вторая причина беспокойства Эрика.

Торкель ясно высказался, что хочет не просто поговорить с людьми из списка на доске. Он хотел провести у каждого обыск. Это требовало дополнительного персонала, который Торкель намеревался одолжить из других отделений полиции. Ближайшими являлись Карлстад и Арвика.

Торкель предложил, что лично позвонит и попросит дополнительные ресурсы, но Эрик подумал, что лучше сделать это самому. Иначе существовал риск, что скажут, будто он спрятался за Госкомиссию и полностью утратил контроль.

Арвика особой проблемы не представляла. Сотрудничать с Региной Хульт было легко. Узнав, что ему требуется и зачем, она незамедлительно послала к ним четверых сотрудников, которых сочла подходящими для такого задания. Теперь оставался Карлстад.

В Карлстаде находился Ханс Уландер.

– Как идут дела? – спросил Уландер, едва услышав, кто звонит. В высшей степени нормальный вопрос от вышестоящего начальника, но произнесенный Уландером он прозвучал для Эрика скорее, как «Дела идут неважно, да?».

– Расследование продвигается вперед, поэтому я и звоню. Мне немедленно необходимы дополнительные сотрудники. На короткое время.

– Дополнительные сотрудники. Зачем они тебе?

Эрик засомневался. Торкель не советовал ему упоминать «FilboCorp» или фамилии тех, кого предстоит обыскивать, поскольку, чем больше народу знает, тем больше возможностей для утечек.

– Мы сегодня будем проводить несколько обысков, – сказал Эрик. Столько сообщить Уландеру все-таки необходимо, чтобы он послал подходящих людей.

– Значит, вы близки к раскрытию?

– Мы на это надеемся.

– Я тоже надеюсь. Мы пока предстаем в прессе не слишком эффективными.

Эрик не ответил. Он заранее знал, что Уландер воспользуется этим разговором, чтобы как-нибудь насолить ему. Теперь ему предстояло узнать, как именно.

– Я обдумывал, не послать ли тебе на помощь Пера.

Эрик представил себе весь сценарий. Пер Карлссон, второй кандидат на должность Эрика, приезжает в Турсбю, когда расследование идет уже неделю, и находится там, когда оно, можно надеяться, завершится. Уландер, подчеркнет, что дело раскрыли при участии Пера Карлссона. Его кандидата на место Эрика. Значит, выбрав Эрика, люди ошиблись.

– Расследование ведет Госкомиссия, мы им только ассистируем, – сказал Эрик, не повышая голоса. Этого удовольствия он Уландеру доставлять не собирался. – Не знаю, что здесь сможет сделать Пер.

– То же, что ты, только, можно надеяться, немного лучше.

– Расследование ведет Госкомиссия…

– Да, ты уже сказал, – перебил его Уландер.

– Они не просили еще одного комиссара уголовной полиции, – продолжил Эрик, притворяясь, будто не заметил этой маленькой реплики. – Им требуются люди для проведения нескольких обысков.

– Не то чтобы у меня тут имелся персонал, с которым я не знаю, что делать.

Эрик не верил своим ушам. Неужели Уландер откажет им в помощи? Неужели его неприязнь к Эрику так велика, что он намерен препятствовать их расследованию? Одно дело не любить его, и совсем другое – действовать непрофессионально и быть плохим полицейским и начальником.

– Ты не можешь обойтись без трех человек? – спросил он, тщательно придав своему голосу недоверчивость.

– Тут сейчас напряженно, у нас многие болеют, – продолжал сопротивляться Уландер.

Эрик закрыл глаза. Когда-нибудь в будущем ему все равно придется с этим разбираться. Схлестнуться с Уландером. Раньше он надеялся, что успеет к тому времени немного освоиться, больше сделать в качестве комиссара с особыми полномочиями, чтобы его слова больше весили, возможно, обзавестись поддержкой нескольких вышестоящих начальников, но сейчас он почувствовал, что не в силах дальше играть в дурацкие игры Уландера.

– Ханс, я понимаю, чего ты добиваешься, – спокойно и отчетливо проговорил он. – Но это будет выглядеть не так, будто я потерпел неудачу. Если ты откажешься послать дополнительный персонал, все об этом узнают и поймут, что к чему. Это ударит по тебе, а не по мне.

На другом конце стало тихо. Настолько тихо, что Эрик задумался, не прервалась ли связь и не положил ли Уландер трубку.

– Ханс?..

– Сколько людей тебе надо? – быстро донеслось из трубки. В голосе безошибочно угадывалась сдерживаемая злость.

– Троих, лучше четверых.

– Они приедут.

– Спасибо.

Эрик приготовился закончить разговор и уже собирался положить трубку, когда снова услышал голос Уландера. Мрачный и не предвещающий ничего хорошего.

– Но Эрик. Даю тебе эту неделю, потом я сам подключусь к расследованию вместо тебя, и тогда это будет выглядеть так, будто ты потерпел неудачу. С этим ничего не смогут поделать даже подруги твоей жены.

Потом опять стало тихо. На этот раз начальник действительно положил трубку.

Эрик убрал телефон. Вот оно и вылезло. Дружба Пийи с начальником областного полицейского управления. Провоцировать Уландера, возможно, было ошибкой. Ошибкой, которая может повлиять на его дальнейшую карьеру в полиции.

Вот о чем он думал, сворачивая на площадку перед домом Франка Хедена.

– Ну, мы приехали, – произнес он и, услышав собственный голос, сообразил, что за всю поездку не сказал ни слова Ванье, которая с любопытством разглядывала дом через окно. Торкель когда-то говорил, что она лучшая из тех, с кем ему доводилось работать.

Эрик надеялся, что это правда.

Он надеялся, что сегодняшняя работа принесет им столь необходимый прорыв.

Ему очень не хотелось, чтобы его отсюда удалили.

До конца дня они всячески избегали разговоров о звонке адвоката Марии. Поначалу было трудно, но заметив, как нервничает от их обсуждений Николь, они прекратили. Последнее, чего им хотелось, это волновать ее. Мария принялась рассказывать о сестре и своем отношении к ней и хутору в Вермланде. Они купили хутор вместе. Дом уже несколько лет пустовал, был довольно запущенным, и чтобы превратить его в дачу, о которой они мечтали, требовалась большая работа, но цена их устраивала. Предполагалось, что они будут ездить туда отдыхать и наслаждаться свободным временем. Вместе. Со временем, возможно, с семьями. Мужья, дети, собаки и сестры Карлстен. Длинный стол, летние платья, босые ноги и солнце. Однако это так и не стало их общим делом. Довольно скоро оказалось, что Карин хочется большего. Больше работать, быстрее привести все в порядок, прилагать больше усилий. Марии хотелось просто приезжать на хутор и отдыхать – ведь даче необязательно быть идеальной. Под конец они решили не находиться там одновременно, а поделить притягательные летние недели, но проблемы на этом не кончились. Карин по-прежнему хотела вкладывать туда деньги и требовала, чтобы Мария оплачивала половину расходов на ремонт и улучшения. Дом не сблизил их, и когда Карин встретила Эмиля и захотела выкупить долю Марии, та сразу согласилась. Карин и Эмиль решили совсем переселиться в Турсбю, и с увеличением географического расстояния сестры еще больше отдалились друг от друга.

Правда, в последние годы они опять сблизились. Во многом благодаря детям. Николь всегда с удовольствием приглашали погостить, и Мария никогда не слышала о том, что кто-нибудь пытался купить у них дом.

Пока Мария готовила ланч, Себастиан увел Николь в гостевую комнату. Они вместе приготовили постель в маленькой уютной голубой спальне и немного ее проветрили. Глядя на пустую кровать, он пожалел, что не купил Николь каких-нибудь игрушек. Придется отложить это до следующего похода в магазин. Ей предстоит пробыть здесь какое-то время. Тут пришла Мария и сказала, что ланч готов, и они вместе отправились на кухню.

Поев фрикадельки с макаронами, они уселись в гостиной. Мария достала блокнот и купленные Себастианом новые фломастеры. Николь сразу принялась рисовать.

Себастиан наслаждался. Как приятно было ненадолго отключиться от внешнего мира, посидеть у себя в гостиной и позволить себе расслабиться. Подошла Николь и положила ему на колени рисунок. Отключаться от мира больше было нельзя. Требовалось заняться закрытым миром, который находится на пути наружу.

И какой это мир!

Маленькая девочка в большом лесу.

Могучие деревья, вокруг очень темно.

Узкие тропинки и маленькие ножки.

Николь усердно рисовала рисунок за рисунком. Она действительно включилась в работу. Хотя, по сути дела, на каждом листе повторялся тот же сюжет, казалось, что с первых неуверенных штрихов в Турсбю потребность Николь выразиться значительно возросла.

Себастиана не могла не тронуть проступавшая перед ним беззащитность. Девочка одна в лесу. Бегство. Он видел по Марии, что ей еще труднее смотреть на рисунки. С каждым завершенным рисунком и с каждым новым начатым, глаза женщины все больше наполнялись слезами. Повторение показывало рубцы, которые Николь необходимо залечить. Она, казалось, зациклилась на лесе. Мария, похоже, подумала то же самое, потому что она наклонилась вперед и коснулась руки дочери.

– Я тебя больше никогда не оставлю, – нежно произнесла она.

– Ты все делаешь здорово, Николь, – сказал Себастиан, стараясь придать голосу максимум уверенности. – Продолжай рисовать лес, но помни, что ты уже не там.

Он поднял последний рисунок, который девочка положила ему на колени, и посмотрел на него. По-прежнему темный лес, но на одном краю картинки просматривалось нечто другое.

Контуры дома. Белого двухэтажного дома. Себастиан узнал его.

Она уже больше не бежит по большому лесу.

Она возле дома.

Дома, где все началось.

Торкель постучался к Бенгтссонам, и когда те открыли, объяснил цель своего визита. Ему нужно еще немного поговорить с ними об убийстве Карлстенов, а приехавшим с ним полицейским – провести у них обыск. Реакция оказалась ожидаемой. Первым делом ему задали вопрос, могут ли они посмотреть ордер на обыск.

Нет, не могут, поскольку у Торкеля его нет, потому что он не требуется. Только в американских фильмах приходится размахивать документом, чтобы получить возможность войти и провести обыск.

Но если у них нет бумаги, имеют ли полицейские право на такие действия?

Да, объяснил Торкель, Процессуальный кодекс, глава 28, параграф 1 дает им такое право.

Тогда Кент и Гунилла Бенгтссоны отступили в сторону со слегка растерянным выражением, какое Торкель часто видел у людей, вынужденных впускать незнакомцев, которые собираются перекопать весь их дом. Не особенно приятное событие.

– Не могли бы мы где-нибудь сесть и поговорить? – любезно спросил Торкель и практически втащил супругов Бенгтссон в дом.

Они очутились на кухне. Гунилла предложила ему кофе, но Торкель отказался. Кухня была маленькая, но уютная. Светлые, на вид новые шкафчики из березовой фанеры, но старый поцарапанный ламинат с зазубринами на длинной столешнице, заканчивающейся индукционной плитой. Серо-зеленый пластиковый пол, который кое-где настолько износился, что образовались небольшие ямки. Казалось, будто в маленькой кухне пересекаются две разные временные линии. Такое же впечатление, насколько помнилось Торкелю, возникало у него и в гостиной, где он беседовал с супругами в прошлый раз. Тогда он сидел на современном трехместном диване перед старым телевизором, вероятно, сохранившимся со времен Хюланда[13]. Казалось, будто супруги Бенгтссон обновляли интерьер случайным образом: например, крутанув бутылку и избавляясь от того, на что она указывала.

– Почему вы ничего не сказали о шахте? – спросив Торкель, рассказав о том, что им удалось узнать в течение дня.

Супруги переглянулись, как показалось Торкелю, с беспокойством.

– Это было довольно давно, и мы об этом не подумали, – ответила Гунилла.

– Не подумали о том, что из-за убитой семьи вы лишились миллионов?

– Вообще-то я об этом подумал, – признался Кент. – Но что-либо говорить показалось глупым. Я имею в виду, что это только навлекло бы на нас подозрение.

– То, что мы узнали об этом другим путем, едва ли помогло ослабить подозрение.

Кент пожал плечами с видом, который мог означать: они надеялись, что полиция никогда ничего не узнает о рухнувшей сделке.

– И мы не злились на Карлстенов, – добавила Гунилла. – Это дом родителей Кента. Нам было непросто решиться продать его, зная, что его просто снесут.

– Нам здесь хорошо, – вставил Кент, поднял голову и честным взглядом посмотрел в глаза Торкелю. – Конечно, мы говорим о больших деньгах, но деньги – это еще не все.

– Но вы согласились на продажу.

Бенгтссоны опять переглянулись. На этот раз у Торкеля возникло ощущение, что они разделяют чувство стыда. Гунилла осторожно накрыла рукой руку Кента.

– Да, согласились, – кивнул он. – Все говорили, что глупо упускать такой шанс. Что за эти деньги мы сможем купить, по большому счету, все что угодно.

– Но когда Карлстены отказались и ничего не получилось… – продолжила Гунилла так, как делают только давно женатые люди. Торкель ни с одной из своих жен так и не достиг такой стадии взаимопонимания.

– …мы остались даже довольны… – сказал Кент.

– …испытали облегчение… – добавила Гунилла.

– …будто решение приняли за нас, – закончил Кент и умолк.

Торкель понимал их. Часто хочется контролировать ситуацию и решать самому, но иногда приятно, когда решение принимает кто-то другой, а ты можешь просто откинуться на спинку и сказать, что у тебя не было выбора. Так проще. Особенно в ситуациях, когда тебе подходят оба варианта. Или ни тот, ни другой.

Приглашенным полицейским по-прежнему оставалось много работы с обыском дома, но Торкель был почти уверен, что они ничего не найдут. Ничто в их поведении, жестах или интонациях не указывало на то, что супруги Бенгтссон солгали о своих чувствах относительно продажи дома или семьи Карлстен.

Торкель задумался, не поздно ли все-таки попросить чашку кофе.

Клубничный крем бесконтрольно стекал по подбородку, где Франк Хеден привычно собирал бо́льшую часть, проводя ложкой. Остальное попадало в белый нагрудник.

Ванья не знала, куда девать глаза. Она сама удивилась и немного огорчилась тому, как тяжело ей давалась эта ситуация. Она знала, что сын Франка глубокий инвалид, но не видела его, когда приезжала сюда с Билли, и теперь ожидала… ну, она толком не знала, что ожидала увидеть, но явно не сидящего перед ней молодого человека. Широкий ремень поддерживал его в сидячем положении в тяжелом инвалидном кресле. Наклоненная влево под неестественным углом голова периодически вздрагивала, будто телу хотелось поднять ее, но она была слишком тяжелой и все время падала обратно. Три худеньких пальца на одной руке были растопырены в разные стороны, и вся рука временами размахивала вроде бы совершенно неконтролируемыми движениями. Вторая рука спокойно лежала у него на коленях. «Парализован на одну сторону», – подумала Ванья. Голубые глаза под растрепанными черными волосами все время несфокусированно смотрели вдаль, из постоянно приоткрытого рта не раздавалось никаких членораздельных слов, но периодически слышался звук, по которому Франк, судя по всему, понимал, что сын хочет еще еды, и снова подносил туда ложку.

Ванья отвела взгляд.

Франк впустил их, поприветствовав Ванью как знакомую, и более сердечно – Эрика. Ванья объяснила, что сопровождающие их полицейские должны обыскать дом, и Франк лишь кивнул. Никаких вопросов об ордере и о праве на обыск. Когда она сказала, что хочет поговорить с ним о планах строительства шахты, Франк спросил, не станут ли они возражать, если он будет параллельно кормить сына. У того пришло время полдника.

Он взял с кухни поднос, и они пошли в одну из комнат первого этажа. Ванья и Эрик следовали за ним.

– Это Ванья, а Эрика ты знаешь, – сказал Франк, когда они вошли в комнату. – Ванья тоже из полиции.

– Привет, Хампус, – поздоровался Эрик, и Ванья выдавила из себя слабое: «привет».

Комната больше всего напоминала больничную палату. Доминировала в ней кровать со стальными решетками с боков, которая, похоже, опускалась и поднималась во все стороны. Рядом стоял стол с разными лекарствами, кремами и средствами ухода за больным. По другую сторону кровати – аппарат, который, как предположила Ванья, при необходимости снабжал Хампуса кислородом. Возле одной стены стояли тренажеры, благодаря металлическим корпусам, сбруям, веревкам и противовесам больше напоминавшие орудия пыток.

Ванья никогда не представляла себя матерью. Она не была уверена, что когда-нибудь захочет иметь детей. Немногие из ее друзей, образовавшие семьи, говорили, что получают от своих детей радость и испытывают к ним более глубокую и искреннюю любовь, чем к кому-либо прежде. Ванья не могла не задуматься над тем, относится ли это к Франку и Хампусу тоже. Любовь – да, но радость? Неужели все не ограничивается только вечным беспокойством, постоянной работой, ничего не дающей взамен? Действительно ли такие усилия компенсируются радостями? Возможно, у нее просто слишком аналитический и расчетливый склад ума. Ей, несомненно, не хватает эмоциональности, необходимой для того, чтобы иметь собственных детей.

Когда они уселись и Франк начал кормить сына, Ванья завела разговор о шахте, и Франк кивнул. Да, он принадлежал к тем, кто хотел продать землю. Ему, как известно Эрику, немного осталось, а без него сын не сможет жить в доме один. Добывающая компания предложила за землю намного больше, чем он получил бы в другом случае, так почему было не согласиться?

– Но продажа не состоялась, – сказала Ванья.

– Да, не состоялась, – подтвердил Франк.

– Как вы к этому отнеслись?

Франк слегка пожал плечами. Снова поднес ложку с красным пюре ко рту молодого человека. Бо́льшая часть, казалось, опять не достигла цели.

– Когда я умру, друзья, которым я доверяю, продадут землю за достаточно большую сумму. Муниципалитет пообещал, что Хампусу сохранят сиделок. Ему будет хорошо. Это единственное, что имеет значение.

– Вы знали Яна Седера? – внезапно спросила Ванья.

– Мы не общались, но оба прожили здесь долго. У меня периодически возникал повод его посетить, поскольку я отвечаю за охоту на дичь, а он, скажем так, своеобразно относился к охотничьим законам.

– Вы когда-нибудь одалживали у него ружье?

– Зачем мне? – Франк покачал головой. – У меня есть свои ружья.

Ванья замолчала.

Здесь что-то произошло. В последнем ответе.

Голос стал чуть-чуть напряженным. Напряжение голосовых связок слегка повысило тембр. Совсем немного, менее чуткий слушатель просто пропустил бы это, но не Ванья. Франк откашлялся. Он тоже заметил свою оплошность и попытался ее замаскировать, или просто пустил петуха?

Ванья ждала. Надеялась, что Франк окажется из тех, кто не любит молчания, и заговорит. Возможно, начнет еще больше дистанцироваться от Яна Седера. Станет рассказывать, что он «слышал», и излагать свое алиби на момент убийства, хотя его об этом не просили.

К сожалению, ей не удалось узнать, собирался ли Франк нарушить молчание, поскольку Эрик, очевидно, молчание совсем не любил. Он заговорил о предстоящем праздновании Первого мая и спросил, не хочет ли Франк вечером после шествия поужинать вместе с ним и Пийей.

Мгновение, если таковое имелось, было упущено.

– Нам хотелось бы, чтобы вы оставались поблизости или сообщили, если надумаете куда-нибудь уехать, – сказала Ванья и встала.

– Меня подозревают? – спросил Франк почти веселым голосом и впервые с начала разговора оторвался от сына и посмотрел на Ванью.

– Нет, но нам все-таки хотелось бы знать.

– Я собирался завтра поехать в Вестерос. Там состоится двухдневная конференция, посвященная новым законам охраны дичи. Я могу на нее поехать?

Ванья задумалась. Что бы ей ни почудилось в его голосе, этого было недостаточно, чтобы его удерживать. Отнюдь не достаточно. Она посмотрела на молодого человека в инвалидном кресле. Будь у нее дома ребенок с такой инвалидностью, ей бы требовалось иногда ненадолго уезжать. Как бы Франк ни любил сына, он, вероятно, чувствует то же самое.

– Да, вы можете поехать на конференцию. Два дня?

– Да, я вернусь в среду вечером.

– Где вы будете жить?

– Думаю, в гостинице «Бест Вестерн».

– Хорошо. Спасибо за помощь, – сказала Ванья и протянула руку Франку, который опустил ложку в миску и пожал ей ладонь. – До свидания, Хампус, – добавила она перед тем, как покинуть комнату.

Франк стоял у окна и смотрел, как Эрик сдает задом, выворачивает руль и выезжает с его участка. Через закрытую дверь он слышал, как четверо полицейских по-прежнему обыскивают его дом. У него за спиной Хампус задрожал в инвалидном кресле и издал долгий протяжный звук, набиравший силу. Франк обернулся. Не эпилептический припадок. Франк научился различать обычные, хоть порой и довольно яростные, движения и припадки. Хампус хотел в душ. Это – кульминационный момент дня. Сын мог часами сидеть в горячей воде. Франк быстро взглянул на часы. Визит полицейских несколько нарушил его график, но он по-прежнему может успеть помыть Хампуса и уложить в постель до прихода Моники, которой предстояло дежурить ночью.

Франк видел, как красные задние фары Эрика все уменьшались и уменьшались, а потом совсем исчезли, но все-таки остался стоять, глядя на весенний вечер за окном.

Ванья Литнер.

Ей было тяжело выносить Хампуса, это он заметил в ту же секунду, как она вошла в комнату. Все реагировали по-разному, и он, собственно, не мог поставить ей это в укор. Как и то, что она с пристрастием, на его взгляд, почти агрессивно, расспрашивала о «FilboCorp», Карлстенах и убийствах. Но когда они заговорили о Яне Седере, она внезапно замолчала.

Он ее не знал.

И не понимал, почему она внезапно прекратила разговор и откинулась на спинку стула. Значило ли это, что она его подозревает? Что теперь его притянут к расследованию убийств?

Эрика он знал.

Знал и любил.

Тот был не из альфа-самцов, которых – бог свидетель – в окрестностях имелось предостаточно. Более гибкий, готовый идти на компромисс. Дома он без проблем передавал бразды правления Пийе. Это, несомненно, залог счастливой супружеской жизни, но тем не менее. Эрик знает себе цену, хоть иногда как будто бы и играет вторую скрипку. Он вызвал Госкомиссию по расследованию убийств. Более честолюбивые полицейские остереглись бы отдавать дело, которое могло стать решающим для карьеры. Но не Эрик. Для него не имеет значения, кто выполнит работу, главное, чтобы она была выполнена. Айна очень любила Эрика, говорила, что он слишком хорош для Пийи.

Наверное, она была права.

Франк позволил себе немного потосковать. Такие мгновения – а они случались все реже – становились теперь все короче и короче, но сейчас он полностью предался воспоминаниям об Айне. Он отчетливо представлял ее себе. Помнил каждую морщинку, каждый волосок, помнил звук ее голоса, ее смех.

Господи, как он ее любил.

Он скорбел о ней. Такой глубокой скорбью, что боялся никогда из нее не выбраться. Мрак после ее кончины был настолько велик, что угрожал поглотить его. Будь он один, он, наверное, не выдержал бы, поддался бы и просто сгинул. Но у него был Хампус. Наполовину Айна. Полностью от него зависящий. Погрязнуть в скорби было нельзя, поэтому он медленно, но верно вернулся к жизни.

Франк отогнал всплывший из глубин памяти образ Айны в летнем платье на лужайке перед домом, смахнул застрявшую на ресницах одинокую слезу и обернулся к сыну.

Тосковать нет времени.

Сил тоже.

Его жизнь такой роскоши не позволяет.

Когда Торкель вышел от Бенгтссонов, уже начало смеркаться.

Вместе с солнцем быстро исчезло и весеннее тепло, и по дороге к машине Торкель застегнул молнию на куртке. Вместе с тем его поразило, до чего свежо и приятно на улице. Воздух чистый, слабый ветерок, немного усиливаясь, приносил с собой запах с какого-то рано удобренного поля, а в промежутках – легкий аромат леса. Торкель остановился перед домом и глубоко вдохнул. Решил идти к Турссонам пешком. Ванья еще не звонила, поэтому он посчитал, что семья с ребенком в нескольких сотнях метров отсюда, выпадает на его долю. Он ненадолго задумался, не сообщить ли Бенгтссонам, что он пока оставит машину у них во дворе, но решил, что это, пожалуй, не так уж важно.

Он двинулся в путь. Несколько ранних пташек пользовались остатками дневного света, чтобы попытаться приманить к себе партнера. Торкель развлекался, пробуя узнать их трели. Когда дочки были помладше, они часто выезжали на природу. Торкель считал важным, чтобы они знакомились с лесом, а не только с игровыми площадками, надувными замками и сухими бассейнами с шариками. Корзинка для пикника, маленькое озеро с головастиками, уползающий уж, кусочки коры, плывущие по ручью, где они строили запруду, сбор ягод и съедобных трав, попытки узнать помет и определить, соня или белка ела у соседей шишки. В лесу всегда находилось, что делать и чему поучиться. Простые радости, ничего выдающегося, но он поймал себя на мысли, что теперь они выпадают ему слишком редко. Ивонн как-то раз заметила, что от поездок в лес больше всего удовольствия получает сам Торкель. Возможно, так и было, но он все равно радовался тому, что сумел обеспечить дочерям такие впечатления. Сегодня ведь детям не разрешают бывать в местах, где они могут пораниться. Их безопасность надо непрерывно держать под контролем.

Оставив позади луга и пашни, он продолжил идти в сторону Турссонов по гравиевой дороге. Еще через десять минут за деревьями показался желтый дом, и вскоре Торкель оказался у них на участке. По пути он наслаждался каждым шагом, но пришло время возвращаться к суровой действительности. Зазвонил телефон. Прежде чем ответить, Торкель посмотрел на дисплей: Ванья. Поговорили они коротко. Она сказала, что они с Эриком закончили у Франка Хедена, и спросила, ехать ли им к Турссонам. Торкель объяснил, что он уже там и что они могут отправляться обратно в отделение. Они увидятся там позже.

Не успел он положить трубку, как телефон снова зазвонил. На этот раз это был Фабиан, сообщивший, что они почти закончили у Бенгтссонов и половина группы освободилась, есть ли для них еще задание? Торкель велел им ехать к Турссонам, а сам взялся рукой за позолоченную подкову на входной двери и несколько раз ударил ею по прибитому под ней кусочку металла. Никакого ответа. Он снова постучал. Немного сильнее, несколько раз. По-прежнему никто не открыл. Торкель подошел к стене и заглянул в ближайшее окно. Никаких зажженных ламп, никаких признаков того, что в доме кто-то есть. Может, они последовали его совету и уехали?

Торкель опять достал телефон, узнал у сидевшей в отделении полиции Фредрики номера Феликса и Ханны и набрал один из них. Со второго гудка ему ответил Феликс.

– Где вы находитесь? – представившись, спросил Торкель.

– Мы ненадолго уехали, как вы советовали, к сестре Ханны.

– Когда вы вернетесь?

– Не знаю, наверное, через пару дней. Корнелии нужно возвращаться в школу.

Торкель услышал звук приближающейся машины и увидел, как к дому подъезжает «Вольво» Фабиана.

– Мне бы надо с вами поговорить. Где живет сестра Ханны?

– Около Фалуна. О чем вы хотите поговорить?

Торкель засомневался. Насколько много следует их посвящать в детали? Он увидел, что Фабиан вылезает из машины и направляется к нему с вопросительным жестом в сторону дома. Торкель отрицательно покачал головой и показал на телефон. Фабиан понимающе кивнул.

– Мы узнали о планах строительства шахты, – вернулся к разговору Торкель.

– Вот как? – с откровенно вопросительной интонацией произнес Феликс.

– Когда Карлстены отказались продавать свою землю, вы потеряли довольно много денег.

– Мы ничего не потеряли, – с удивившей Торкеля уверенностью ответил Феликс. – Напротив, мы на этом выиграли.

– У нас имеются сведения, что все, кроме Карлстенов, хотели продать землю.

– Да, но мы не владеем землей и домом. Мы лишь арендуем, и когда Карлстены отказались, мы смогли остаться здесь жить.

До Торкеля постепенно дошло содержание услышанного, и он незамедлительно рассердился на Эрика и его коллег. Это они были обязаны выяснить, как только четверо землевладельцев, на которых отразились планы «FilboCorp», стали интересовать расследование. Такие сведения он не должен получать по телефону от постороннего человека. «Но лучше поздно, чем никогда», – подумал он и тщательно проследил за тем, чтобы вытеснить гнев из голоса, спрашивая то, о чем ему уже следовало бы знать:

– А кто же владеет землей?

– Тумас Нурдгрен, – произнес Эрик, вешая на доску фотографию мужчины лет сорока. Это была увеличенная копия паспортной фотографии мужчины, и, как и девяносто пять процентов населения, выглядел он на ней полным придурком. Из-за плоховатой резкости, слишком яркого освещения, стремления казаться расслабленным, имевшего противоположный эффект, и слишком выпученных глаз из боязни моргнуть непосредственно в момент съемки снимок выглядел так, будто взят из реестра судимостей.

Хотя Тумас Нурдгрен в реестре судимостей отсутствовал.

Где он находится, было неизвестно.

Когда всплыло его имя, Торкель позвонил по двум доступным ему номерам – мобильному и стационарному. По мобильному телефону едва успел пройти первый гудок, как включилось сообщение: «Вызываемый абонент в данный момент не может с вами поговорить. Пожалуйста, перезвоните позднее».

По стационарному телефону прозвучало четыре гудка, после чего мужской голос на ярко выраженном вермландском диалекте произнес: «Тумас Нурдгрен. Меня нет дома. Оставьте сообщение».

Когда они после долгих перипетий добрались до его работодателя, то узнали, что Тумас Нурдгрен уже около недели в отпуске и ожидается на работе только после выходных. Сведениями о том, чем он занимается в отпуске или кто может это знать, она не располагала.

Таким образом, за исключением фотографии на доске, приблизиться к Тумасу Нурдгрену не удалось.

Ванья и Торкель посмотрели на нее, а Эрик – в свой блокнот.

– Работает он, как вам известно, садовником в Роттнерус-парке, живет один в двухкомнатной квартире в Сунне. Купил землю, которую арендуют Турссоны, вместе с женой в 2001 году, в 2009 они развелись, детей нет. – Эрик оторвался от записей с почти извиняющимся видом. – Пока это все.

– Турссоны въехали в 2009 году, – сказал Торкель. – В договоре Тумас значится единственным владельцем.

– Наверное, выкупил у жены ее долю, – ответила Ванья.

– Это должно было обойтись недешево, – продолжил рассуждать Торкель. – Сколько зарабатывает садовник? Двадцать тысяч крон в месяц? Возможно, двадцать две.

– В 2009-м планы строительства шахты еще не накрылись, – отозвалась Ванья, понявшая, к чему клонит Торкель. – Он, вероятно, рассчитывал вернуть эти деньги с лихвой.

– Мы пока не имеем полных сведений о его финансовом положении, – вставил Эрик. – Завтра будем знать больше.

– Я хочу знать все о финансовом положении всех, – проговорил Торкель, вставая и подходя к доске. – Всех из этого списка, – продолжил он и постучал карандашом по короткому перечню фамилий, составленному Билли. – Завтра займемся этим вместе. Я по-прежнему считаю, что мотивом являются деньги.

Ванья и Эрик кивнули. Ванья взглянула на часы и встала. Она истолковала последнее предложение Торкеля как завершающее день. Оказалось, она ошиблась.

– Ванья, еще одно, – сказал Торкель, когда она выдвинула стул и начала собирать вещи. Она остановилась и повернулась к нему. – Я хочу, чтобы ты поехала обратно в Стокгольм.

– Сейчас? – уточнила Ванья и автоматически посмотрела на часы, хотя уже знала, что они показывают.

– Как можно скорее, – подтвердил Торкель. – Пора пообщаться с компанией «FilboCorp».

– Она находится в Стокгольме?

– У них там головной шведский офис, – услужливо вставил Эрик.

– И еще я хочу, чтобы ты поговорила с ним. – Торкель указал карандашом на последнее имя в списке: Стефан Андрен.

– Разве он живет не в Лондоне?

– Он в командировке в Осло и приезжает в Стокгольм завтра вечером, – сообщил Эрик, явно довольный тем, что может чем-то поспособствовать. – У меня здесь есть его номер телефона.

– Себастиан сейчас в Стокгольме, используй его, – предложила Ванья.

Торкель мысленно вздохнул. Что со всеми происходит? Почему никто не может просто поехать туда, куда он их посылает и где нуждается в них больше всего?

– Себастиан не полицейский, и даже будь он им, из него получился бы плохой полицейский, а мне требуется хороший.

– Я не падка на лесть, – сказала Ванья с легкой улыбкой, надеясь, что скроет этим откровенное недовольство тем, что ее отсылают.

– Мне не требуется льстить, поскольку я могу отдавать приказы, – ответил Торкель, тоже с улыбкой, уходя из комнаты и от возможных протестов.

Подобрав остатки соуса кусочком хлеба, Эрик откинулся на спинку стула. Обычно он так поздно не ел, но, придя домой, понял, что ужасно голоден, и нашел в холодильнике оставшиеся от субботнего ужина шпажку с лососем и баночку соуса васаби. Он поставил шпажку разогреваться в микроволновку, а сам тем временем соорудил примитивный салат и запил все это слабоалкогольным пивом. Рецепт был из телевизионной программы «В половине восьмого у меня», и Эрику даже показалось, что получилось вкуснее, чем в только что приготовленном виде. Маринад с чили и имбирем чувствовался больше, и рыба впитала больше вкуса стеблей лимонника, на которые была нанизана.

Он встал, поставил посуду в посудомоечную машину, подсоединил телефон к кухонному стереопроигрывателю и включил свой плейлист, тем временем наполнив раковину водой. Пийя и Альма так и не уяснили, как комбинировать раковину, воду, моющие средства и губку, и то, с чем не справлялась посудомоечная машина, всегда приходилось мыть Эрику. Он ничего не имел против. Даже ценил и находил известное спокойствие в том, чтобы слушать музыку, пока моет посуду и наводит чистоту на разделочном столе и плите. Из необходимых домашних работ он действительно предпочитал это, например, уборке с пылесосом и глажке, которые находил убийственно скучными.

Он уже почти закончил и мечтал немного посидеть перед сном на диване, вполглаза поглядывая канал «Дискавери», когда почувствовал у себя на талии чьи-то руки.

– Как ты любишь пугать, – обернувшись, сказал он.

– Как у тебя прошел день? – спросила Пийя и приподнялась на цыпочки, чтобы поцеловать его в губы.

– Хорошо. Я ненадолго заезжал к Франку.

– По поводу этой истории с «FilboCorp» и продажей?

– Торкель считает, что мотив надо искать там, – кивнул Эрик.

– Он подозревает Франка? – поинтересовалась Пийя, и ее выражение лица и тон показывали, насколько абсурдной ей представляется даже сама мысль.

– Нет, не думаю. Двое других, Ванья и Билли, сейчас изучают компанию, так что, мне кажется, их больше интересует этот след. Плюс Тумас Нурдгрен.

– Тумас Нурдгрен? – Пийя вопросительно подняла брови.

Эрик слегка покачал головой. В основном в свой адрес. Ему действительно следовало бы проявлять бо́льшую осторожность, делясь сведениями, касающимися расследования, но в отношении Пийи сдержаться он не мог. Она всегда добивалась своего.

– Он владеет там одним из земельных участков, но мы не можем до него добраться, он отсутствует с прошлой недели, поэтому…

– Его подозревают, – закончила предложение Пийя.

– Вообще-то, мне не следовало бы тебе об этом говорить, – с улыбкой произнес Эрик и поцеловал ее.

– Тогда не говори, – сказала Пийя, отступая на шаг назад, и Эрику показалось, что ей приходится бороться, чтобы сдержать улыбку. – Спроси лучше, как день прошел у меня.

– Как у тебя прошел день?

– Довольно обычно, я назначила дату поминального собрания и создала для подготовки рабочую группу, потом все шло довольно скучно, и настроение изменилось только полчаса назад.

Она замолчала, явно выжидая. Посмотрела на него с некоторой требовательностью. Что бы она там ни собиралась рассказать, ей хотелось растянуть это. Понаслаждаться моментом как можно дольше. Она казалась радостной, расслабленной и такой близкой, какой ему редко доводилось ее видеть, поэтому он с удовольствием включился в игру.

– Что произошло полчаса назад? – спросил он.

– Мне позвонили.

– Кто?

– Из Стокгольма. – Сдерживаться дольше она не могла. Ее лицо расплылось в широкой улыбке. – Я поеду туда. Со мной хотят встретиться на Свеавэген, шестьдесят восемь.

Он знал, что находится на Свеавэген, 68. Этот адрес в семье Флудин был овеян мифами. Своего рода райский оазис политики. Головной офис социал-демократов.

– Зачем они хотят с тобой встретиться? – продолжая их маленькую игру, поинтересовался он, хотя думал, что знает ответ.

– А как ты думаешь? Со мной хотят поговорить о месте в исполнительном комитете. – Пийя прямо бурлила от радости и предвкушения. Эрик подумал, что она едва ли сознает это, но он видел, как она слегка подпрыгивает на кухонном полу, а ее улыбка растягивается до ушей. Эрик почувствовал, как заражает ее детская, неподдельная радость. – Я позвонила Мийе из районной партийной организации, и она сказала, что это скорее формальность, что решение уже принято.

Она подошла и обняла его. Крепко прижалась к нему и ласково провела руками по спине.

– Так что, если хочешь, можешь заняться сексом с будущим кандидатом в исполнительный комитет социал-демократов.

К своему удивлению, Эрик почувствовал, что это звучит чрезвычайно возбуждающе.

Мария купала Николь в ванне, а Себастиан тем временем убирал со стола на кухне. Они поужинали одними бутербродами. Ни у кого из них не было сил готовить настоящую еду, а Николь, казалось, это не волновало. Напротив. Она съела три бутерброда с сыром и джемом. После последнего рисунка, на котором с краю виднелся дом Карлстенов, появилось еще несколько. Никто из них девочку не торопил. Оба знали, что ожидает ее внутри дома, поэтому были не против еще ненадолго задержаться снаружи. Себастиану импонировала скорость, с которой Николь работала в обратном направлении. Самым трудным с травмированными пациентами бывало то, что они застревали на одном месте, в определенном событии и никак не могли двинуться дальше, ни вперед, ни назад. У Николь, казалось, проблем с этим не возникало. Она демонстрировала большую внутреннюю силу и зрелость. Она отваживалась вспоминать.

Себастиан зашел в гостиную и собрал рисунки. Осторожно положил их на середину стола. Услышав, как открывается дверь ванной, он направился навстречу маме с девочкой.

Мария вышла, держа на руках Николь, завернутую в большое полотенце. Из ванной пахло мылом и влагой.

– Вы можете принести мою сумку? – попросила Мария.

– Я уже поставил ее в гостевой комнате, – ответил он и пошел вперед.

Мария посадила девочку на кровать и достала из большой черной сумки пижаму. Она оказалась бело-голубой и немного старомодной. Стильной, в классическом духе.

– Вам нужно еще что-нибудь перед сном? – спросил Себастиан.

– Только стакан воды.

– Сейчас принесу.

Когда он вернулся, Николь уже лежала под одеялом. Мария лежала рядом на боку, обняв ее. Себастиан поставил стакан с водой на комод и обернулся, чтобы пожелать спокойной ночи. Николь смотрела на него большими темными глазами.

– Я только хочу сказать, что ты сегодня была большим молодцом, Николь, – проговорил он, усаживаясь рядом с ней. – Мы с твоей мамой оба тобой очень гордимся.

Николь кивнула, тоже приняв гордый вид. Себастиан опять улыбнулся ей, быстро погладил ее по щеке и встал.

– Если вам понадобится что-то еще, пожалуйста, только скажите. Я буду там, – обратился он к Марии.

– Знаете… – осторожно начала она.

– Что?

– Николь спокойнее, когда вы находитесь в комнате.

Себастиан ждал продолжения. Не собиралась же она только сообщить то, что ему известно еще с больницы в Турсбю? Мария сделала осторожный небольшой вдох.

– Я думаю, ей хотелось бы, чтобы вы лежали рядом с ней, когда она будет засыпать, – продолжила она с почти робким видом, будто предложила ему нечто постыдное.

– Мама права? – спросил Себастиан, переведя взгляд на лежавшую под одеялом Николь. Слабый кивок в ответ, но этого хватило.

Себастиан осторожно улегся в тесную кровать. Он сразу заметил, как отреагировала Николь. Он посмотрел на Марию, но на этот раз с озабоченной морщиной на лбу.

– Есть только одна проблема, – произнес он.

– Какая?

– Здесь немного тесновато. Пойдемте.

Это было странное ощущение. Будто во времени возникла прореха, и его перенесло на десять лет назад.

У него снова есть семья. Женщина, лежащая по одну сторону большой двуспальной кровати в его спальне. Он – по другую сторону.

Между ними ребенок.

За последние десять лет в его постели перебывало много женщин.

Но десятилетняя девочка – ни разу.

Тем не менее, это казалось совершенно естественным. Это и было самое странное. Возможно, потому что Николь все больше и больше напоминала ему Сабину. Возможно, потому что он впервые за очень долгое время понял, что значит доверие ребенка.

Того, кто не требует ничего, кроме ответного чувства.

Того, кто не имеет никаких скрытых целей или задних мыслей.

Того, кто, в отличие от него, предельно честен.

Возможно, потому что он ощущал любовь. Нежность. Без всякого секса и вожделения.

Такую нежность он уже раньше во многом ощущал по отношению к Ванье. Во всяком случае, в их лучшие моменты. Но там все время мешало наличие лжи.

Она этого не знала. Он знал.

Получалось односторонне и сложно.

Он чувствовал, что заснуть ни за что не сможет. Поэтому просто лежал, наслаждаясь близостью Николь и ее спокойным дыханием.

Изумительное ощущение.

– Вы спите? – послышалось со стороны Марии.

Отвечать не хотелось. Ему хотелось оставаться в этом сне наяву. Но она являлась его частью. Важной частью, поэтому он ответил.

– Нет, – тихо произнес он. – Не сплю.

Он услышал, как она чуть-чуть повернулась. Заметил, что ей хочется поговорить. Дать выход словам и мыслям. Она очень долго держала их при себе.

– Нам с Николь жилось не слишком легко, – начала она. Голос осторожный. – У нее в принципе нет контакта с отцом. Поэтому в ее жизни присутствовало не особенно много мужчин.

Он не ответил. Этого не требовалось. Он знал.

– Поэтому я считала важным, чтобы она бывала у кузенов. Чтобы посмотреть, что такое семья.

Она замолчала.

Мучительно приближаться к тому, что ты потерял.

– Знаете, это так странно, – продолжила она еще тише. Из боязни разбудить Николь или потому, что голос изменил ей, Себастиан не знал. – Я так завидовала Карин. Так злилась на нее. В течение нескольких лет мы даже не разговаривали друг с другом. Я считала, что она всегда получает то, что хочет. Что она избалована и эгоистична.

Мария повернулась в постели и впервые встретилась с ним взглядом над головой спящей Николь.

– Правда, ей ничто не давалось даром. Она всего добивалась тяжелым трудом, но она всегда заставляла меня чувствовать себя… – Мария засомневалась, подыскивая слова. – Не знаю, вероятно, я больше всего завидовала тому, что она казалась счастливой.

В темноте в ее глазах сверкнули слезы.

– Вы сейчас стыдитесь этого?

– Пожалуй, немного. Больше всего я огорчаюсь из-за Николь. Она теперь опять одинока. Такая же одинокая, какой всегда себя чувствовала я.

Она умолкла.

Себастиан молчал.

– Почему у вас нет детей?

Вопрос его поразил. Он ожидал продолжения, надеясь больше узнать о женщине у него в постели. А не такой внезапной смены темы. Не того, что разговор переключится на него.

– Просто так вышло, – автоматически ответил он.

– Вы, похоже, любите детей. Хорошо умеете с ними обходиться.

– Да.

– Вы никогда не были женаты?

– Нет.

Ложь.

Как легко она выскакивает.

Без малейшей мысли о возможных последствиях. Вообще без малейшей мысли.

– Хм… – донеслось до него, и он увидел у нее намек на улыбку.

– Что это означает? Хм.

– Просто странно. – Она переместилась немного ближе к нему. – Вы очень хороший человек.

– Спасибо. – Хорошим его никто еще не называл. Никто. Никогда. Он скользнул рукой к ее руке. Она пожала ее. Ее рука была теплой и приятной. Он придвинулся ближе к Николь и почувствовал щекой ее мягкую кожу.

Рука матери у него в руке.

Между ними дочь.

Ему хотелось вообще не засыпать.

Как раз когда Торкель, выйдя из гостиницы, направлялся к своей машине, ему позвонил Эрик. Его голос звучал радостно, почти восторженно. Что-то произошло.

– Я только что дозвонился до бывшей жены Тумаса Нурдгрена, Софии Нурдгрен. Она работала в ночную смену.

– Хорошо.

– Больше чем хорошо. Она знает ситуацию с Карлстенами. Говорит, что Тумас страшно разозлился из-за того, что они отказались продавать землю. Он пытался надуть ее, но ему не удалось.

– Я не понимаю, – сказал Торкель, открывая дверцу машины.

– Тумас выкупил ее долю в 2009-м, хотя денег у него вообще-то не было. Он взял большой заем под дом. София потом поняла, что он собирался быстро продать землю компании «FilboCorp» и получить прибыль.

Торкель почувствовал, как из тени начинает проступать мотив.

– Дальше еще лучше, – продолжил Эрик.

– В каком смысле? – Торкель уселся на шоферское место, но заводить машину не стал. Он услышал, как Эрик набирает воздуха перед продолжением.

– Тумас знал Яна Седера.

– Точно?

– По словам Софии, когда они жили в Турсбю, со второго по девятый год, Тумас и Ян состояли в одной охотничьей компании. София считала Седера неприятным и помнит его.

– Почему же он тогда не появился в списке знакомых Седера? – возмущенно спросил Торкель.

– Нурдгрен в девятом году переехал в Сунне и покинул охотничью компанию. С тех пор они, очевидно, не общались, но точно знали друг друга.

Торкель кивнул. Мотив и прямая связь с человеком, владевшим орудием убийства. Это больше, чем у них имелось за долгое время. Он понимал возбужденность Эрика. Очень хорошо.

– Ты сейчас где? – спросил он.

– В отделении.

– Я подъеду и мы отправимся в Сунне, чтобы провести обыск.

– Прямо сразу?

– Прямо сразу.

Он положил трубку и завел мотор.

Торкель и Эрик прибыли одновременно со слесарем – специалистом по замкам.

Дом 27 по улице Арнебювэген в городке Сунне оказался унылым серым трехэтажным зданием. Согласно регистрационным данным, Тумас Нурдгрен проживал на втором этаже. Лифта в доме не было, поэтому они поднялись по лестнице. Торкель быстро нашел среди четырех одинаковых деревянных дверей на лестничной площадке дверь с нужным именем. Несколько раз позвонил, но терпения ждать хватило не больше, чем на тридцать секунд. Он не рассчитывал, что кто-нибудь откроет.

– Вскрывайте дверь. Но, пожалуйста, не входите, – обратился он к слесарю, отойдя от двери.

Слесарь – спортивного вида мужчина среднего роста, в очках, одетый в рабочие брюки и тенниску с логотипом фирмы, изготовляющей замки, – кивнул, поставил ящик с инструментами и открыл его. Торкель присел на лестницу и начал надевать бахилы.

– Я войду первым и оценю, стоит ли нам вызывать Фабиана.

Эрик кивнул и отступил на шаг назад. Он пытался унять возбуждение. След мог оказаться тупиковым. Но в то же время, Нурдгрена неделю никто не видел и он связан со всеми замешанными. Они могут раскрыть дело здесь и сейчас. На несколько дней раньше, чем Ханс Уландер намеревался его отстранить.

Слесарь принялся обрабатывать замок. Торкель, уже в бахилах, как раз собирался надеть перчатки, когда у него зазвонил телефон. Сперва он решил его игнорировать, но все-таки посмотрел на дисплей: один из последних людей, с кем ему хотелось разговаривать. Возможно, самый последний человек. Прокурор Малин Окерблад.

Торкель устало посмотрел на Эрика.

– Ты говорил Малин, что мы здесь?

Эрик явно удивился.

– Нет.

Отлично.

Он взял трубку и ответил – она все-таки руководитель предварительного следствия.

– Торкель Хеглунд.

– Здравствуйте, это я, Малин Окерблад.

– Да, знаю. Это важно? Я сейчас несколько занят. – Он не собирался рассказывать, где находится, если только это не станет абсолютно необходимо.

– Да. Важно. – Ее голос звучал чуть резче обычного. Наверняка уже на что-то сердита. – Я больше не могу быть руководителем предварительного следствия.

Торкель от удивления открыл рот. Этого он не ожидал. Известие должно было бы его обрадовать, но он почувствовал в основном усталость. Замена прибавит работы. Разве можно оставлять дело только из-за их разногласий? Пожалуй, лучше слегка унизиться и попросить прощения, чтобы избежать дополнительной работы по вводу нового руководителя в курс дела. Это того стоит.

– Что случилось?

– Я тут подумала и пришла к выводу, что могу оказаться в ситуации, когда мне заявят отвод.

– О чем вы говорите?

– Мой брат владеет землей, в которой заинтересована добывающая компания, и, принимая во внимание новую версию…

– Подождите-подождите, что вы, черт возьми, говорите? – перебил ее Торкель. – Ваш брат владеет там землей? Как его зовут?

– Тумас Нурдгрен. Не то чтобы мы близко общались, но я…

Мир перед Торкелем перевернулся, и он снова перебил ее. Резко.

– Тумас Нурдгрен ваш брат?

– Да, – донеслось от Малин с некоторой стыдливостью. Торкель посмотрел на изумленного Эрика. Почувствовал, что должен улыбнуться. Ситуация была столь абсурдна, что располагала только к улыбке.

– Малин, знаете, где мы сейчас находимся? – проговорил он. Медленно и холодно. И продолжил, не дожидаясь ответа: – Мы стоим перед дверью квартиры вашего брата в Сунне и собираемся производить обыск.

Ему показалось, что он услышал, как она почти потеряла равновесие.

– Что это означает? – слабо донеслось от нее.

– Это означает, что для вас речь идет уже не только об отводе. Вы только что стали одной из подозреваемых. Я хочу как можно скорее видеть вас в отделении полиции Турсбю.

Он положил трубку. То, что Малин так быстро перешла в разряд подозреваемых, возможно, было не совсем правдой, но ему действительно хотелось поговорить с ней, а небольшое преувеличение придаст ей желания приехать и объясниться. А объяснять ей придется довольно многое. Но не все сразу.

– Вскрывайте наконец эту проклятую дверь, – обратился он к слесарю.

Билли и Йеннифер вышли из темно-красного напоминавшего амбар здания – аэропорта Кируны – и сразу увидели снежный покров как минимум полметра толщиной. До мая оставалось немногим больше недели, и Билли откровенно не понимал, как жители Кируны такое выносят.

Он ненавидел снег.

Снег в представлении Билли означал только невозможность ездить на велосипеде и ходить на пробежки, гололед и мерзость, трудности с парковкой, холод, сырость и то, что, выходя за дверь, ты каждый раз впитываешь пол-литра воды. В одну из недавних зим снег лежал в Стокгольме с середины ноября до конца апреля, и Билли всерьез думал, что сойдет с ума. Большинство людей, говоря о зиме в расположенных так далеко на север местах, как Кируна, опасались месяцев, когда вообще не будет рассветать. Билли в любое время предпочел бы темноту снегу.

Белая мерзость, лежащая более полугода.

Год за годом. Каждый год.

Он покончил бы с собой.

– Ты когда-нибудь бывал так далеко на севере? – спросила Йеннифер по пути к парковке прокатных машин и «Ситроену С3», который, к ужасу Билли, арендовала для них Гунилла. Усаживаться в этот маленький автомобиль будет все рано, что натягивать на себя рюкзак.

– Да, я много лет назад ходил по Королевской тропе.

– Что это такое?

– Туристический маршрут. Я прошел от Абиску до горы Кебнекайсе и забирался на Южную вершину.

Они подошли к машине, закинули дорожные сумки в маленький багажник и двинулись в путь. До центра им предстояло проехать девять километров. Когда они свернули на шоссе Е10 и Билли здорово разогнал маленький автомобиль, Йеннифер заговорила о единственном, что знала о городе, куда они направлялись.

Что его собираются переместить.

Подробностей никто из них не знал. Они знали только, что всю центральную часть города собираются перенести на несколько километров на восток, потому что огромная шахта распространилась под существующий ныне центр, что привело к образованию трещин в земле, которая начала проседать. Билли припомнил: он слышал, что горнодобывающая компания «LKAB» достала откуда-то 15 миллиардов на то, чтобы переместить город и продолжать добывать руду. Это слегка приоткрывало завесу над тем, о каких суммах идет речь, когда дело касается разработки месторождений. Жилу неподалеку от Турсбю, наверное, нельзя было сравнивать с той, что находилась под Кируной, но, если можно переместить целый город, то казалось, к сожалению, вполне вероятным, что могли убрать семью, которая упрямо мешала разработке.

Последний отрезок пути они молчали. Йеннифер с интересом смотрела в окно и примерно каждые сто пятьдесят метров восклицала: «Как тут красиво!» Билли поддакивал, но мыслями витал в другом месте.

В Стокгольме.

У Мю.

Мю так и не смогла полностью примириться с тем, что он не взял ее с собой. Вчерашний вечер получился совершенно не таким, как Билли надеялся. Едва он переступил порог, как они практически сразу очутились на диване и принялись планировать предстоящую свадьбу. Многие решения давались тяжело – он ведь наконец вырвался на несколько часов домой. Они засиделись допоздна и под конец разговаривали на повышенных тонах, а когда легли, то секс получился плохим, да никто из них на самом деле и не испытывал особенного желания. Утром за завтраком Билли спросил, не может ли она отвезти его в аэропорт, поскольку знал, что у нее свободный день, но Мю ответила, что у нее полно других дел. Ему пришлось ехать на поезде с Центрального вокзала.

Однако плохое настроение улетучилось, как только он встретился с Йеннифер, искренне обрадовавшейся, увидев его в зале отлета. Она бросилась ему навстречу, будто участвовала в романтической комедии, обняла его и горячо поцеловала в щеку.

– Я скучала по тебе, – сообщила она на случай, если он не понял этого по ее приветствию, и Билли осознал, что тоже скучал по ней.

Больше, чем полагал.

В самолете они разговаривали не особенно много. Йеннифер изучала материалы расследования, а он читал на планшете последний номер одного из журналов по электронике. Прочел о пылесосе, который благодаря ультрафиолетовой лампе, направленной на пол, якобы убивает бактерии, вирусы, блох и вшей, разрушая структуру ДНК их клеток. Можно ли уничтожить ДНК мелких насекомых, посветив на них ультрафиолетом, Билли не знал, но это навело его на мысль о письме, которое он наконец опустил в ящик в зале отлета. Решение он принял в поезде по пути в аэропорт. У него будет ясность. Ему хочется знать, состоят ли Себастиан и Ванья в родстве. Что он будет делать с тем, что, возможно, узнает, это уже другой вопрос, но чем плохо обладать максимумом информации? Ничем.

Они свернули в город, которому вскоре предстоял переезд. Гунилла забронировала им номера в Привокзальной гостинице, которая, согласно навигатору Билли, по какой-то необъяснимой причине находилась в полутора километрах от вокзала. Они решили заселиться, найти место, где перекусить, и затем проехать около двадцати километров до местечка Курраваара, чтобы встретиться с братом пропавшего Матти Пейока.

Комнату она узнала не сразу.

Но тем не менее, она чувствовала себя в безопасности.

По одну сторону – мама.

По другую – мужчина, спасший ее из темноты.

Отчасти ей по-прежнему хотелось бежать. Квартира большая. В ней много мест, где можно спрятаться.

Но ей этого больше не требовалось. Больше не требовалось убегать.

Она села. Надо сделать кое-что другое.

Нужно открыть дверь в дом.

В дом, откуда она убежала.

С кровью, которая ее пугала. С кровью, которая тогда прилипла к ее ступням, протиснулась между пальцев ног, проникла под ногти.

Открывать дверь она не хотела. Не хотела.

Она снова улеглась. Между ними. Ей хотелось остаться лежать здесь.

Чувствовать себя защищенной.

Кровь может подождать.

Дом может подождать.

Остальные все равно умерли. Их больше нет. Открытием двери этого не изменишь.

Но тот, кто убил их. Мужчина с ружьем.

Тот, что нашел ее в пещере.

И, насколько она поняла, едва не нашел ее в больнице.

Он остался на свободе. Со своим ружьем. Которое разрывает тела и выпускает кровь.

Он остался.

Спасший ее мужчина пообещал поймать его, но ему требуется помощь. Ее помощь.

Ему необходима открытая дверь.

Она опять села, проползла к концу кровати и покинула надежное место.

Себастиан проснулся в девять часов. Так крепко он не спал уже давно. Он обнаружил, что держит в руке маленькую ручку Николь. Вот, вероятно, причина того, что он проснулся не в панике. Сон не снился ему, потому что ему на этот раз удалось удержать ее. Сабину.

В течение десяти лет он каждую ночь искал руку девочки, за которую мог бы ухватиться.

И вот ему удалось поймать эту руку.

Мария лежала отвернувшись и дышала спокойно. Себастиан посмотрел на ее длинные темные волосы. И осознал, что очень редко случалось такое, чтобы, наблюдая утром за спящей женщиной, он не испытывал желания уйти. Возможно, потому что они не занимались сексом. Впрочем, более вероятно, что ответ лежал между ними.

Себастиан потянулся и услышал, как что-то упало на пол в ногах кровати. Осторожно сев, он посмотрел на пол.

Фломастеры и блокнот.

Когда они ложились спать, эти предметы находились в гостиной. Он оцепенел. Неужели Николь ночью не спала?

Он снова посмотрел на нее. Выглядела она умиротворенной, ничто не указывало на то, что она ночью вставала, сидела в одиночестве на полу и рисовала. Тем не менее, ему в голову приходило только такое развитие событий, единственное логичное объяснение. Себастиан откинул одеяло, свесил ноги с кровати и встал. Прокрался к лежавшему на полу рисунку. И сразу понял, что на нем изображено. Он же видел фотографии с места преступления, из дома Карлстенов.

Она видела это в реальности.

Карин Карлстен лежит в прихожей в собственной крови.

Себастиан поднял лист бумаги. Посмотрел на него. Невероятно сильный в своей простоте рисунок. Точные, но детские штрихи фломастера делают страшное еще ужаснее. Маленькая девочка стоит перед открытой входной дверью. На полу внутри лежит перекошенное тело. Каштановые волосы Карин в море твердо прорисованного красного.

Лежащая в его постели девочка отважнее всех, кого Себастиану доводилось встречать за всю свою жизнь.

Она решилась встретиться со своими кошмарами в одиночку.

Ночью. Когда взрослые предпочли забыть. Предпочли спать.

У него зазвонил мобильный. Себастиан подскочил, в два быстрых шага оказался у стола, где тот лежал, и схватил его. Звонила Ванья. Он сбросил звонок, чтобы не разбудить остальных.

Он собирался спрятать его – рисунок. Чувствовал, что должен подготовить Марию. Иначе может получиться чересчур эмоционально. Она не настолько готова, как Николь. Телефон зазвонил снова. Ванья никогда не сдается, Себастиан знал это. Он поспешно ответил.

– Привет, прости, мне было немного неудобно, – сказал он.

– Значит, ты еще не слышал? – Прямо, без приветствий.

– Не слышал о чем?

– О твоей крайне плохой оценке ситуации. – Голос Ваньи звучал даже несколько враждебно. Себастиан был совершенно не готов к такому тону. И тоже разозлился.

– Что? О чем ты, черт возьми, говоришь?

– Твоя подружка, с которой ты трахаешься, Малин Окерблад, теперь является одной из наших подозреваемых, – объявила она с той же энергией в голосе. Себастиан попытался понять, что она имеет в виду, но толком не смог.

– О чем ты говоришь?

– Ее брат одновременно владеет землей в местечке Стурбротен и знал Яна Седера. Понимаешь? Того Седера, которого она выпустила! – Слова вырывались из нее потоком. Себастиан совершенно растерялся.

– Это правда? – выдавил он из себя.

– Да, Торкель как раз собирается ее допрашивать.

– Это звучит как полное безумие.

– Конечно. Как тебе это удается? С Эллинор, которая стреляла в Урсулу, ты ведь тоже спал. И с матерью убийцы в Вестеросе, если мне не изменяет память.

– Прекрати…

– Пожалуй, нам стоит начинать все расследования с того, что ты станешь выбирать себе партнерш для секса, а потом мы будем просто их арестовывать, – продолжила Ванья, явно не собираясь останавливаться. – Это существенно облегчит нам работу.

– Да, безумно смешно, ха-ха, но я должен позвонить Торкелю, – нервно ответил Себастиан.

– Не думай, что он менее зол на тебя.

– Ванья, я должен…

– Я могу сообщить тебе, что он скажет, – сурово перебила его Ванья. – Ты должен держаться как можно дальше от Малин, помогать мне здесь, в Стокгольме, и я заеду за тобой через двадцать пять минут. Приготовься.

С этим она положила трубку.

Себастиан стоял неподвижно, пытаясь разобраться в том, что только что рассказала Ванья. Может ли это быть правдой? Неужели Малин действительно замешана? Неужели ему настолько не повезло?

Он посмотрел в сторону спальни. Сообразил, что, наверное, надо поднять Марию до приезда Ваньи. Будет не слишком удачно, если, когда Ванья войдет в квартиру, Мария окажется в его двуспальной кровати. Особенно после этого разговора.

Ванью возмущало то, что она больше не в Турсбю. Возможно, это было по-детски, но ее не покидало ощущение, что ее отослали из центра событий. На периферию.

Находиться на периферии она ненавидела.

Одна мысль о том, что она пропустит допрос Малин Окерблад, ее невероятно злила. Отношение руководителя предварительного следствия возмущало ее с их первой встречи, и ей очень хотелось бы получить шанс основательно ее прижать. Торкель пообещал приложить все усилия, чтобы сделать это за нее, а он профессионал, она знала. Но это все-таки не то же самое, что принимать участие и взять дело в свои руки.

Вместе с тем, Ванья сознавала, что все их версии требуют тщательной проверки и что пришла пора предъявить компании «FilboCorps» данные, свидетельствующие о том, что убийства в Турсбю могут быть связаны с планами строительства шахты. А ведь есть еще Стефан Андрен, проживающий в Лондоне, который тоже владеет землей в интересующем их районе. Он прилетает в Стокгольм из Осло вечером и обещал позвонить ей. Но первой на повестке дня значится компания «FilboCorps». Они с Себастианом должны быть там через тридцать минут.

Ванья припарковала машину во втором ряду перед домом Себастиана на Грев-Магнигатан, набрала код на входной двери и побежала вверх по лестнице, чтобы забрать коллегу. Она чувствовала, что, пожалуй, слишком сурово разговаривала с ним по телефону, но он здорово облажался. Никто не заставлял его лезть в постель с Окерблад. Он заслужил, чтобы его отругали. Однако она понимала, что если хочет добиться от него пользы, необходимо успокоиться, иначе остаток дня он будет вести себя, словно обиженная примадонна. Толку от этого не будет, а у них много дел.

Ванья одним махом преодолела три ступеньки. Позвонила в его дверь. Себастиан открыл быстрее обычного.

– Привет, можем ехать в любую минуту, – сказал он, впуская ее в квартиру.

Ванья вошла в прихожую. Пахло кофе и тостами. По-домашнему и неожиданно. В конце коридора открылась дверь, и из ванной вышла женщина в халате. Ванья уже собиралась отпустить язвительное замечание, но тут узнала ее.

Мария Карлстен. Мать Николь.

Из кухни навстречу ей вышла Николь в пижаме. Молочные усы и недоеденный бутерброд в руке.

– Что они здесь делают? – прошептала Ванья Себастиану, когда мать и дочь ушли на кухню. Себастиан посмотрел на нее с удивлением, словно она задала странный вопрос.

– Они здесь живут. Квартира в Фарсте была скомпрометирована. Мы решили, что это самое надежное место.

– Кто это решил?

– Торкель и я, так что тебе незачем фантазировать, будто я придумал это сам, – ответил он. В его голосе слышалось нечто оборонительное, было очевидно, что он вовсе не намерен обсуждать, подобает ли этой маленькой семье находиться на его кухне.

Ванья опешила. Она представления не имела о том, что мать с дочерью живут у Себастиана. Почему она не в курсе? Торкель не доверяет ей или просто хотел избежать ее возражений?

– Мы с Николь тут сделали кое-какие успехи, – продолжил Себастиан, словно прочитав ее мысли. – Спокойная домашняя обстановка пошла на пользу.

– Это хорошо, – произнесла Ванья, действительно так думая. Николь у них потенциально единственный свидетель. – Что за успехи? Ты можешь о них рассказать?

– Конечно.

Себастиан жестом пригласил Ванью в кабинет. Когда они проходили мимо кухни, Ванья бросила туда взгляд. Мама с дочкой, похоже, удобно устроились там и завтракали. Видимо, Себастиан прав. Его квартира больше подходит для десятилетней девочки, которой требуется отдохнуть и обрести покой, чем временное жилье полиции. Оно лишено индивидуальности и уюта.

Они вошли в кабинет, и Себастиан закрыл дверь. Потом подошел к забитому книгами стеллажу и достал лежавшую поверх рядов книг пачку бумаг.

– Николь нарисовала их вчера.

Он принялся медленно показывать Ванье рисунки. По одному. Она увидела девочку в лесу. Себастиан заменил рисунок.

– Ты, наверное, помнишь, я говорил, что она движется в обратном направлении. К главному моменту. Так и есть. В Турсбю была картина перед пещерой, потом пещера. Теперь она в лесу.

Рисунки оказались очень экспрессивными. Яркие цвета. Ванью сразу поразило то, как талантливо Николь умеет выражать свои впечатления. Детские мазки усиливали ощущение беззащитности. Огромный лес казался действительно угрожающим. Нарисованная маленькая девочка – одинокой. Из рисунка в рисунок Ванья ощущала бегство.

– Здесь мы подходим к дому. На краю. Видишь?

Ванья кивнула. Он прав. Она узнала тот белый дом. Дом Карлстенов.

Себастиан протянул ей последний рисунок.

– Это она нарисовала сегодня ночью. Марии я его еще не показывал.

Ванья увидела тело с каштановыми волосами, окруженное кровью, и поняла почему.

– Значит, она все видела?

Себастиан кивнул. Ванья посмотрела на него. Пораженная.

– Должна сказать, отличная работа.

– Будет больше. – Себастиан подошел к стеллажу и, перевернув рисунки, положил их обратно на книги. – Она еще не закончила.

– Надо признать, ты оказался прав. Похоже, хорошо, что она здесь, с тобой, – продолжила Ванья, несколько более примирительным тоном, чем собиралась. Но в данный момент она им даже слегка восхищалась.

– Спасибо.

– Хотя, когда я их здесь увидела, мне это показалось немного странным.

– Понимаю. Я здорово опростоволосился с Малин, – признал Себастиан. Ванья почувствовала, что слегка улыбается.

– Мягко говоря. Сейчас Торкель в нее вцепится.

– Вы нашли ее брата? Как его там зовут?

– Тумас Нурдгрен. Нет, он куда-то подевался с момента убийств. Его никто не видел. Думаю, Торкель объявит его в розыск.

Себастиан тоже чуть игриво улыбнулся ей.

– Но он имеет личную привязку к Карлстенам, ему за тридцать, и он знает окрестности?

Ванья кивнула.

– Социально адаптирован, даже состоял с какой-нибудь женщиной в отношениях, и все спланировал заранее. Верно? – самоуверенно продолжил описание Себастиан.

Ванья поняла, к чему он клонит.

– Да, он вписывается в твой психологический портрет преступника, – сухо подтвердила она.

– Мне просто хотелось услышать это от тебя.

Она покачала головой и даже усмехнулась. Он открыл дверь и вышел в длинную прихожую.

– Пошли? – спросил он. – Несколько часов я могу отсутствовать.

Ванья кивнула в ответ.

– Всегда лучше быть вдвоем. Начнем с «FilboCorps».

Себастиан прошел на кухню и попрощался с Николь, погладив ее по голове.

– Мне надо немного поработать, но я скоро приду. – Николь смотрела на него с некоторым отчаянием, но под конец кивнула. Он обратился к Марии: – Если что, звоните. Никому не открывайте.

Ванья смотрела на троицу на кухне. Она внезапно задумалась, не позволить ли ему остаться. Возможно, он принесет больше пользы здесь, с Николь. Однако что-то во всей этой истории ее настораживало. Ситуация казалась не совсем здоровой. Себастиан действовал не только как следователь. Когда Ванья смотрела на них, у нее возникало ощущение семьи. Папе надо идти на работу.

– Николь действительно тебя любит, – сказала она Себастиану, когда тот вернулся. – Похоже, она тебе доверяет.

– Да, наверное, единственная во всем мире, – честно ответил он.

Ванья покачала головой. Так типично для него. Усматривать чересчур много в каждой ситуации.

– Она ребенок, Себастиан. Ребенок, получивший травму. Она нуждается в тебе, но она не знает тебя, – сказала она чуть резче и откровеннее, чем ей, возможно, хотелось.

– Значит, ты считаешь, что если человек меня знает, то он не может любить меня или доверять мне?

– Тогда это становится труднее, – честно ответила Ванья.

Себастиан принялся обуваться. Дискуссия о девочке у него на кухне явно была окончена.

Квартиру они покинули молча.

Торкель стоял перед кофейным автоматом в ожидании четвертой за день чашки кофе, когда к нему подошел Эрик.

– Я получил сведения о его материальном положении, – сказал он и передал Торкелю небольшую пачку распечаток. Тот быстро пролистал их и, обнаружив, что они подтверждают их вчерашнюю теорию, кивнул.

С финансами у Тумаса Нурдгрена было, мягко выражаясь, напряженно. Он по-прежнему выплачивал большую ссуду, которую взял в 2009 году, чтобы выкупить в связи с разводом долю жены в их общем доме. Ссуда была взята не под самые лучшие проценты, и кроме того, у него имелись еще несколько кредитов и необеспеченных долгов и довольно большой заем в банке. Его зарплата до вычета налогов составляла 22400 крон. Даже Торкель с его относительно скромными познаниями в экономике понимал, что Тумас должен был каждый месяц терпеть убытки. Продажа земли компании «FilboCorps» в буквальном смысле слова изменила бы его жизнь.

Хорошая информация, но не доказательства.

Правда, она помогает с почти самым главным – установлением мотива.

С доказательствами дело у них обстоит неважно.

Честно говоря, их просто нет.

В квартире Тумаса Нурдгрена и в его кладовке в подвале они не нашли ничего, что можно было каким-то образом привязать к пяти убийствам. Никто из соседей не мог сообщить ничего полезного, относительно личности Тумаса, его круга общения, рода занятий в последнее время или нынешнего местонахождения. Его больше недели никто не видел.

– Она уже скоро час как сидит там, – взглянув на наручные часы, сообщил Эрик.

Торкель понял, кого тот имеет в виду. «Она» – это Малин Окерблад. Она сразу пошла им навстречу и добровольно явилась для разговора, и получилось, что ей пришлось ждать дольше необходимого и приемлемого.

– Я знаю, сейчас займусь этим, – ответил Торкель и поднял чашку с металлической решетки автомата. – Мне просто хотелось сперва получить их, – продолжил он, указывая на только что полученные от Эрика бумаги. – Спасибо. Отличная работа.

Он двинулся по коридору, обдумывая, следует ли попросить прощения у их бывшего руководителя предварительного следствия за то, что ей пришлось ждать. Но Малин Окерблад ему не нравилась, и он почти не сомневался в том, что чувства взаимны. Ванья просила его хорошенько прижать ее, что он и собирался сделать, – а в подобных случаях не начинают с извинений.

Торкель вошел в маленькую комнату, где его ждала Малин Окерблад. В ту же комнату, где они когда-то допрашивали Яна Седера. «Поэтичная справедливость», – подумал Торкель.

– Я здесь совершенно добровольно, чтобы помочь вам, – проговорила Малин со смесью усталости и злости в низком голосе. – Нет никаких оснований обращаться со мной плохо.

Торкель не ответил, просто подошел к столу и почти изощренно поставил на него чашку. Он надеялся, она отметит, что ей он кофе не принес и не предложил.

Потом он выдвинул стул напротив и сел. Оперся локтями о стол и опустил подбородок на сцепленные в замок руки.

– Ваш брат… – сказал он, оставив возможное продолжение висеть в воздухе.

– Да, – произнесла Малин тоном, говорившим, что ей требуется немного больше, чтобы понять, чего он хочет.

– Расскажите немного о нем.

– Что вы хотите знать?

– Что вам хотелось бы рассказать?

Малин пожала плечами.

– Тумас старше меня на восемь лет, поэтому мы с ним не слишком много общались, когда выросли. Он съехал из дома, когда ему было семнадцать, а мне тогда было всего девять, так что… – Малин вновь сделала жест, призванный, вероятно, объяснить остальное из того, как сказалась на их отношениях довольно большая разница в возрасте.

– Мы общались эпизодически, встречались, пока были живы родители, на днях рождения и крупных праздниках, а потом… – Она опять явно понадеялась на то, что слова все скажут сами за себя.

– Недвижимость, которую сдает Тумас? – поинтересовался Торкель, перескочив на то, что ему действительно хотелось узнать о ее брате.

– Тумас женился на Софии, и через два года после свадьбы они купили там дом. Мы с Софией друг друга недолюбливали, и в течение тех лет, что они были женаты, мы почти не общались.

– А сейчас вы общаетесь?

– Эпизодически.

– Вам известно, где он находится?

– Нет, я уже несколько недель с ним не разговаривала.

Торкель кивнул и отпил кофе. Откинулся на спинку стула и сцепил руки за головой.

– Пока Тумас жил в этом доме, они с Яном Седером входили в одну охотничью компанию, – обычным для беседы тоном сообщил Торкель. Не в порядке вопроса. Малин, казалось, откровенно удивилась.

– Я этого не знала.

Торкель оставил ее слова без комментариев. Он просто сидел, слегка покачиваясь на задних ножках стула, внешне совершенно расслабленный.

– Я не знаю друзей Тумаса, – продолжила Малин тоном, показывающим, что теперь она старается его убедить. – И, как я уже говорила, я почти не общалась с ним в те годы, когда он был женат на Софии.

– Значит, вы не знали, что он знаком с Яном Седером?

– Не знала.

– Значит, вы не поэтому проявили такое нежелание помочь нам задержать его подольше? – Никакого обвинения, никакой злости, никакой атаки. Достойная беседа. Простой, будничный вопрос.

– Да, я выпустила его потому, что у вас не имелось никаких оснований его задерживать.

– Мы считали, что имелись.

– Вы ошибались. – В ее низком голосе прорвалась уверенность, давшая Торкелю представление о том, как убедительно могут звучать аргументы Малин. Голос победителя. Однако сейчас не та ситуация, когда надо приводить доводы в суде. Сейчас она сама сидит на скамье обвиняемых.

– Ваш брат не любил Карлстенов, – проговорил Торкель, встал со стула и подошел к окну. Он оперся о подоконник лицом к стеклу, хотя через него нельзя было ничего увидеть, ни снаружи, ни внутри.

– Этого я тоже не знала.

– Он никогда не говорил вам о том, что считает их виновными в своем плохом материальном положении или что разбогател бы, если бы они согласились продать свою землю?

– Нет.

– Значит, когда Карлстенов убили и вы получили в руки это расследование, у вас не зазвонил никакой звоночек, каким-либо образом связывающий произошедшее с братом?

– Я уже говорила, что нет. Иначе я бы не взялась за эту работу.

Торкель повернулся к ней, впервые с тех пор, как встал и отошел от стола.

– Вы хотите, чтобы я в это поверил?

– Откровенно говоря, вы можете думать, что хотите, но это правда.

– Ладно, тогда я расскажу вам, что думаю. В данный момент. – Торкель вернулся к столу, оперся о него ладонями и наклонился к Малин. – Я думаю, что финансовая ситуация Тумаса стала невыносимой, что он одолжил у старого приятеля-охотника Яна Седера ружье и воспользовался им, чтобы застрелить семью Карлстенов.

Малин покачала головой так, словно знала, к чему ведет это рассуждение, но уже сейчас считала его совершенно неправдоподобным.

– Тумас боялся того, что Седер скажет нам, у кого находится ружье, – продолжал Торкель. – Вы не знали, насколько велика его ненависть к властям и авторитетам, поэтому отпустили Седера, а Тумас ждал его около дома и застрелил в собачьем загоне.

– Абсурд! – воскликнула Малин и не смогла сдержать смешка, который еще лучше показывал ее реакцию на услышанное. – У вас есть хоть какие-нибудь, хоть какие-нибудь доказательства?

– У нас теперь новый руководитель предварительного следствия, – ушел от ответа Торкель.

– Да, знаю. Эмилио Торрес.

– Он, скажем так, чуть более внимателен к нашим просьбам, чем были вы.

Нельзя было не заметить, что Торкель наслаждается ситуацией. Ему хотелось думать, что он выше этого, но он был вынужден признаться себе: ему хотелось устроить Малин Окерблад максимум неприятностей. Она привнесла дополнительные трудности в его и без того сложную во всех отношениях жизнь.

Он пристально смотрел на нее и дождался, пока она соизволит встретиться с ним взглядом.

– Я буду ходатайствовать о вашем задержании и объявлю в розыск вашего брата.

Понадобилось некоторое время, чтобы отыскать нужный дом, но под конец это ему удалось.

Понадобилась только черно-белая фотография с первой страницы «Экспрессен». И еще время. Времени у него, правда, не было.

Он вновь сравнил фотографию из газеты с находящимся перед ним домом. Дом тот самый. В этом он не сомневался. Теперь вопрос только в том, там ли по-прежнему девочка. Существовал большой риск того, что они предпочли снова переместить ее, когда укрытие стало известно. Особенно после его неудачи в больнице. Уж это-то наверняка должно было усилить их бдительность.

Он посмотрел на окно третьего этажа. Он просидел в машине на большой парковке уже больше двух часов, не увидев за окном вообще ничего. В отличие от снимка в газете, окно квартиры на третьем этаже было пустым. За ним не мелькало детское лицо. Даже жалюзи не опущены. Это настораживало. Если волнуешься, что тебя обнаружат, их уж всяко следует опустить.

Он решил выйти из машины. Это увеличивало риск обнаружения, но ему требовалось что-нибудь предпринять. Подойти ближе. Раздобыть дополнительную информацию. Лежавшее в черной сумке на пассажирском сиденье ружье он решил с собой не брать. Конечно, в том, чтобы выйти вооруженным, имелись преимущества, но минусы перевешивали. Шанс спонтанно встретить девочку невелик, а если его станут обыскивать или, еще хуже, арестуют, то объяснить наличие у него маленького дробовика будет невозможно. Он представления не имел, как именно полиция охраняет девочку, если она еще там. Лучше сначала составить себе общее впечатление. Как всегда.

Он вылез из машины и пошел к дому. Достаточно быстро для того, чтобы казалось, будто он знает, куда направляется. Он считал, что человек выглядит менее подозрительно, если не производит впечатления, будто занят поисками.

Он подошел к входной двери и уже собирался ее открыть, когда услышал позади себя голос:

– Извините?

Стоявший сзади человек возник ниоткуда. Наверное, полицейский в штатском, во всяком случае, он не в форме. Какая удача, что ружье осталось в машине. Он обернулся и постарался принять умеренно удивленный вид. Он – самый обычный человек, куда-то направляющийся. Только и всего.

Остановившему его парню было лет тридцать. Красная ветровка, вид несколько запыхавшийся. Наверное, это он сидел в припаркованной чуть поодаль машине.

– Вы здесь живете? – спросил парень.

Он не знал, какой ложью лучше воспользоваться. Избрал самое простое. Дающее выигрыш во времени.

– Что вы сказали?

– Простите, – продолжил парень в красной куртке. Он казался взволнованным. – Я журналист-фрилансер и пытаюсь сфотографировать кое-кого из этого дома. Но я за целый день ее ни разу не видел.

– Кого вы имеете в виду?

– Одну маленькую девочку, но я начинаю думать, что они ее, возможно, перевезли.

– Извините, кто кого должен был перевезти? – Он отпустил ручку двери и подошел ближе к журналисту. – О ком вы говорите? – продолжил он смелее. Понял, что у него появился шанс узнать больше.

– До меня просто дошли слухи. И я решил остаться, чтобы проверить, верны ли они. Простите, что помешал вам. – Журналист двинулся обратно и прошел несколько шагов.

Он решил узнать побольше:

– Как долго вы здесь пробыли?

– С раннего утра, но с меня уже хватит.

– Тогда, наверное, дело обстоит именно так, как вы говорите, – любезно ответил он и помахал журналисту рукой.

Значит, полиция ее перевезла. Он посчитал, что получил подтверждение. Никаких признаков жизни за целый день. Он зашел в дом и подождал, пока журналист сядет в машину и уедет.

Он вернулся к исходной точке. Или даже хуже. Теперь у него нет никаких следов. Девочка может находиться где угодно. Надо искать другой способ решения проблемы. Только что покинувший его парень подкинул ему идею. Если нельзя найти девочку, можно попробовать найти тех, кто ее посещает. Тех, кто нуждается в ней и, возможно, даже печется о ней. Стоя на лестнице, он подумал, помимо матери, еще об одном человеке.

О мужчине, которого видел в пещере.

Тот же мужчина первым приехал в больницу Турсбю в ту ночь. Он сам видел, когда лежал, прячась в кустах над парковкой, как этот крупный мужчина поскользнулся на входе в больницу. Уже тогда он подумал, что тот, наверное, важен для девочки. Едва ли случайность, что тот мужчина оба раза оказался на месте первым.

Насколько он понял, этот мужчина не полицейский, однако входит в команду присланной из Стокгольма Госкомиссии.

Это он знал.

В пещере мужчина представился девочке как Себастиан.

Сколько Себастианов может работать на Госкомиссию?

После легкого ланча в Привокзальной гостинице Билли и Йеннифер опять сели в машину и поехали на север, по ведущей в Курраваару дороге, которая, по словам Йеннифер, вполне могла считаться самым красивым, что ей пока доводилось видеть. Билли позвонил Перу Пейоку, который пообещал ждать их, посматривая на дорогу, в течение ближайших двадцати минут, чтобы они не заблудились и им не пришлось бы снова звонить.

Поначалу заблудиться было трудно – одна прямая дорога. Добравшись до Курраваары и залива, название которого навигатор Билли не указывал, они повернули налево, немного проехали вдоль берега по Северной дороге, а потом слегка углубились в селение, состоявшее из некоторого количества красных домов, стоявших поодаль друг от друга и от воды, где уже начал ломаться лед. Билли с дрожью отметил, что снежный покров здесь вроде бы толще. В селении жило лишь 300 человек, но, судя по всему, много народу имело поблизости летние домики, из-за чего селение казалось больше. Очутившись к северу от залива, они свернули по второй дороге налево и проехали по ней, до конца. Как только они свернули на участок, в небольшом двухэтажном красном доме открылась дверь, из нее вышел коренастого телосложения мужчина и направился к ним. Он был в кожаной куртке на овечьем меху поверх вязаного свитера, в джинсах и грубых ботинках. Между огромной, но ухоженной бородой и козырьком кепки виднелись только ярко-голубые глаза. Выходя из машины, Билли услышал доносившийся из дома собачий лай. Охотничьи собаки, предположил он. Он легко мог представить себе шедшего им навстречу мужчину с ружьем на плече.

– Пер Пейок, добро пожаловать в Курраваару, – подойдя и протягивая руку, произнес мужчина с ярко выраженным местным говором. – Найти, как я понимаю, удалось легко.

Билли и Йеннифер представились, и когда Йеннифер сказала хозяину, каким красивым ей показалось его селение, Билли ожидал, что их пригласят в дом, в тепло, но Пер указал на стоявший чуть поодаль красный «Рендж Ровер».

– Давайте проедемся к шахте, чтобы вы смогли на нее посмотреть.

– Конечно, обязательно, – ответила Йеннифер так, будто ей предстоит приключение. Билли мог только восхититься ее неугасимым энтузиазмом.

– Возьмем мою машину, думаю, добраться на ней будет легче, – сказал Пер, и Билли готов был поклясться, что увидел насмешливую улыбочку, когда тот, прежде чем направиться к «Рендж Роверу», бросил беглый взгляд на маленький «Ситроен» перед домом.

Они отправились в путь. Билли на пассажирском сиденье спереди, Йеннифер сзади. В салоне вскоре стало приятно и тепло.

– Матти бился с этими мерзавцами всю дорогу, – рассказывал Пер, уверенно ведя машину по маленьким и по-прежнему заснеженным дорогам. – Начиная с того момента, как впервые услышал об их планах, до… до своего исчезновения.

– Но у «FilboCorps» есть договор на покупку земли, – возразила Йеннифер с заднего сиденья. Пер Пейок фыркнул, показывая этим, чего, по его мнению, стоит договор, и кроме того, изрядно забрызгивая слюной стекло.

– Они добывают то, что им нужно.

– А вы заявили об исчезновении брата в полицию? – спросил Билли, хотя уже знал ответ.

– Естественно.

– Что они предприняли?

– Ни черта. Компания помахала бумагой, о которой вы говорите, и тогда они просто на все наплевали. Сказали, что Матти, наверное, взял деньги и смылся. – Пер снова фыркнул, и Билли впервые задумался о целесообразности дворников с внутренней стороны. – Но в их ведомости выплат, видимо, присутствует «дядюшка в синем», как и каждый чертов коррумпированный политик, давший им разрешение здесь копать. – Пер отвлекся от дороги и повернулся к Билли. – Компания рассчитывает в ближайшие двадцать лет заработать почти пятьсот миллиардов, так что они могут позволить себе покупать все, что им требуется.

Он свернул на более крупную и явно относительно новую дорогу, проехал еще несколько километров, опять повернул на небольшую дорогу, которая сразу начала довольно резко подниматься вверх. Вскоре то, по чему они ехали, уже нельзя было назвать дорогой, и подъем стал круче.

– Ближе этого нам не подъехать, – сказал Пер, останавливаясь на вершине.

Через несколько секунд Йеннифер и Билли уже стояли, глядя вниз на долину, почти полностью состоявшую из огромной черной дыры, рудника, – но с того места, где стоял Билли, это больше походило на громадный гравийный карьер. На гигантскую рану посреди идиллического пейзажа.

– Три километра в длину, километр в ширину и триста девяносто метров глубиной, – сообщил Пер, хотя ни Билли, ни Йеннифер его не спрашивали.

– Что здесь добывают?

– Медь. Каждый год добывают более пятнадцати миллионов тонн руды, но существуют планы увеличить производство больше чем вдвое.

Пятнадцать миллионов тонн. Йеннифер не могла даже представить себе, сколько это. Как вообще добывают такую массу из одной дыры в земле?

– Они работают круглые сутки, весь год, – сказал Пер, словно прочитав ее мысли, и показал на подъезжающий внизу под погрузку грузовик. – Уходит четыреста литров дизеля в час только для того, чтобы отвезти руду до дробилки. – Он указал на здание, расположенное в долине значительно дальше. – Оттуда раздробленная руда направляется по конвейерам к обогатительной установке, но этого отсюда не видно.

Пер снова переключил внимание на рудник под ними.

– Сама добыча, как вы видите, портит местность, а немного подальше они соорудили водовод, что более или менее осушило озеро, но это не главная проблема.

Он опять указал на здание в другом конце долины.

– Вон та гора, – произнес он, и Билли и Йеннифер сразу поняли, что он имеет в виду. Серо-черный горный хребет, отличающийся от всего остального вокруг по цвету и форме.

– Пять километров длиной, два километра шириной, и все это жильные массы и отходы дробления горных пород, остающиеся после обогащения. Выкачивается по пятьдесят тысяч тонн ежедневно, а при их соединении с кислородом возникает химическая реакция, в результате которой все-таки остающиеся тяжелые металлы выпускаются наружу.

– Компания планирует что-нибудь с этим делать? – поинтересовалась Йеннифер.

– Нам сюда привозят из Стокгольма шлам сточных вод, который смешивают с землей и набрасывают сверху, чтобы блокировать тяжелые металлы, но никто не знает, будет ли это работать, и если да, то как долго.

Пер обернулся к ним, и Билли мог поклясться, что увидел блеснувшую в уголке глаза слезу.

– Компания будет вести здесь добычу еще лет двадцать, а вот это продержится столетия, возможно, тысячелетия. Кто за это ответит?

Вопрос был риторическим, но, даже не будь он таковым, ни Йеннифер, ни Билли не смогли бы на него ответить. Все это было для них новым. Новым и несколько устрашающим. Пер провел указательным пальцем под носом и чуть дальше по щеке. Билли, вероятно, не ошибся относительно слезы.

– Говорят, что это создает тут рабочие места, но не такая уж масса народу здесь работает, и большинство из них иностранные специалисты. «FilboCorps» даже не платит в Швеции корпоративный налог. Матти проверял.

Пер двинулся мимо припаркованной машины к другому концу плато. Под ними до самого горизонта вновь распростерся нетронутый горный ландшафт. У Йеннифер никак не укладывалось в голове, что всего в пятидесяти метрах от места, где они только что стояли, пейзаж мог стать совершенно другим. Необъятным, нетронутым, впечатляющим, а за их спинами – тяжелая промышленность.

– Матти жил вон там, немного подальше, – сказал Пер, указывая в сторону леса внизу. Ни Билли, ни Йеннифер не смогли разглядеть что-либо похожее на дом, поэтому предположили, что Пер показывает скорее общее направление, чем точное место.

– Что произойдет, когда через двадцать лет шахту закроют?

– Большой рудник заполнят водой. Получится некое искусственное озеро, но на восстановление экологии потребуется время. Здесь все происходит несколько медленнее из-за холодов.

Пер опять повернулся к ним.

– Всему этому меня научил Матти. Он увлек меня. Неужели вы действительно думаете, что он продал бы землю, которая выглядела вот так? – Он обвел рукой дикий лапландский пейзаж. – Ради этого? – он через плечо показал большим пальцем в направлении рудника.

Вопрос вновь был риторическим, однако на этот раз они оба смогли бы ответить.

Это звучало неправдоподобно.

Если окажется, что так и есть, значит, компания «FilboCorps» должна за многое ответить.

Офис компании «FilboCorps» находился на втором этаже здания на Кунгсгатан, 36–38.

Себастиан и Ванья назвали в домофон свои имена, и их впустили. В комнате для посетителей, возле рецепции на стенах висели фотографии огромных рудников и шахт. Под ними значились экзотические названия. Комната была темной, отделанной красным деревом и обставленной изящными кожаными диванами и креслами. Себастиан остался стоять, рассматривая фотографии. Одно за другим вмешательства в первозданную природу. Все со вкусом представлено в комнате, которая является олицетворением денег.

– С кем мы должны встретиться? – спросил Себастиан.

– Мы записаны на прием к начальнику информационного отдела Карлу Хенрику Оттоссону, – ответила Ванья, оглядываясь по сторонам.

– Не к генеральному директору? – В голосе Себастиана слышалось разочарование.

– У него не было времени.

Себастиан покачал головой и посмотрел на нее.

– Ведь вряд ли начальник отдела информации попросил адвокатскую контору позвонить Марии?

– Возможно, нет, но разговаривать мы будем с ним, – резко ответила Ванья, начавшая жалеть, что взяла Себастиана с собой. Он, похоже, настроился на войну.

– Начальники информационных отделов должны разбираться с прессой и отвечать уклончиво. Мы полицейские. Нам следовало бы разговаривать с тем, кто принимает решения.

– Перестань, ладно? Кроме того, если проявлять щепетильность, то полицейским являюсь только я, ты консультант.

Себастиан одарил ее улыбкой.

– Но тогда я могу действовать несколько жестче, ведь так?

– Только смотри, чтобы нас из-за тебя не выставили.

– Обещаю. Положись на меня.

Ответить Ванья не успела. В комнату вошел худощавый мужчина в дорогом костюме с соответствующим галстуком и направился к ним. Очки в роговой оправе, короткие, хорошо уложенные, гладко зачесанные назад волосы и широкая улыбка, обнажающая прямые белые зубы. Вид у него был такой, будто он только что прибыл прямо из Высшей школы экономики. Себастиан решил, что этот тип ему не нравится.

– Здравствуйте. Карл Хенрик Оттоссон, начальник отдела информации компании «FilboCorps», и я могу пообещать, что мы никого отсюда не выставим, – проговорил он с улыбкой, протягивая им руку. Ванья пожала ее и представилась. Себастиан не сдвинулся с места.

– Не давайте обещаний, которые не сможете сдержать, – сказал он.

Элегантный мужчина никак не отреагировал. Его улыбка казалась непробиваемой.

– Чем я могу вам помочь? – спросил он.

– Дело касается нескольких убийств в Турсбю, – начала Ванья.

– Мы предпочли бы поговорить с вашим начальником, – вмешался Себастиан.

– Он занят. К сожалению. Ваш визит стал для нас некоторой неожиданностью. – Он опять обратился к Ванье: – И я не понимаю, какое отношение мы имеем к этой трагедии.

Себастиан подошел на шаг ближе. Пусть Карл Хенрик Оттоссон не думает, что сможет так легко от него отмахнуться.

– Кто из вас попросил Рикарда Хегера позвонить Марии Карлстен, чтобы выкупить у нее землю, всего через несколько дней после того, как ее сестру убили вместе со всей семьей?

Карл Хенрик побледнел.

– Я, к сожалению, ничего об этом не знаю, – ответил он.

– Тогда вы, возможно, понимаете, почему нам надо разговаривать с тем, кто действительно что-то знает.

Карл Хенрик изо всех сил старался сохранять равнодушный вид. Однако улыбка исчезла с его лица.

– Как я уже говорил, он, к сожалению, занят. Но я хочу подчеркнуть, что «FilboCorps» всегда работает в соответствии с действующими законами и правилами. Если мы проявили бестактность, я прошу прощения. Однако я не усматриваю в наших действиях ничего противозаконного, хотя и не знаю деталей в данном конкретном случае.

– Да, это, вероятно, не противозаконно. Пожалуй, неэтично. И совершенно очевидно, аморально. Но это для вас, наверное, не проблема.

– Я не могу отвечать на беспочвенные обвинения, – все больше раздражаясь, ответил начальник отдела информации. – Я думал, у вас есть конкретные вопросы.

– Они у нас есть, – строго сказала Ванья. – Кто из вас попросил Рикарда Хегера позвонить Марии Карлстен, чтобы выкупить у нее землю, всего через несколько дней после того, как ее сестру убили вместе со всей семьей? Но на этот вопрос вы явно ответить не можете.

Возникла секундная пауза. Карл Хенрик смотрел на них невозмутимо. Себастиан сменил тактику:

– Вы ведь работаете и с прессой тоже?

– Да, это входит в сферу моей ответственности.

– Отлично, тогда вы, наверное, можете сказать, как вам покажется такой заголовок: «Убита целая семья. Вот горнодобывающая компания, желающая заполучить их землю»? И еще фотографии убитых детей с какого-нибудь дня рождения или, ну, знаете, когда они счастливо и невинно улыбаются на камеру.

Карл Хенрик слегка побледнел, но в его взгляде появилось нечто мрачное. Такое жесткое сопротивление поражало и сердило его. Однако он не сдавался:

– Конечно, неудачно, что ей позвонили прямо после трагедии, но это шантаж!

– Скажите это муниципалитетам, где запрашиваете разрешение на разведывательные работы, – сказала Ванья. – Или своим акционерам. Им наверняка понравится, что вы отказываетесь участвовать в расследовании убийств.

Карл Хенрик начал злиться всерьез, и Себастиан подумал, что он скоро нарушит обещание никого не выставлять.

– Что вы, собственно, хотите?

– То, чего нам хотелось с самого начала. Поговорить с тем, кто сможет ответить на наши вопросы, – спокойно ответил Себастиан. – Но это, видимо, невозможно. Пошли, Ванья.

Себастиан демонстративно двинулся в сторону двери. Он думал, что успеет пройти полпути, прежде чем начальник информационного отдела его остановит. Но ошибся. Хватило двух шагов.

– Подождите, подождите. Я посмотрю, может быть, у него все-таки найдется время. – Карл Хенрик умчался.

Ванья улыбнулась Себастиану и подняла руку.

– Давай пять?

Прошло менее пяти минут, и Себастиана с Ваньей отвели в еще более богато обставленное помещение – если такое вообще возможно. Кабинет правления, предположил Себастиан. Доминировал в комнате длинный блестящий дубовый стол, на котором стояли хрустальные графины с водой. Темные зеркальные стены были увешаны картинами, если и не ценными, то, во всяком случае, создававшими такое впечатление. В конце комнаты стоял, ожидая их, пожилой мужчина в темном костюме в тонкую полоску и сверкающих ботинках. Он был небольшого роста и полный, но благодаря грубоватым чертам лица, решительному взгляду и ухоженным седым волосам казался значительно крупнее, чем на самом деле. Он не шелохнулся, чтобы приветствовать их, а лишь проследил за ними взглядом ледяных серых глаз. Увиденное произвело на него, похоже, не слишком большое впечатление. Карл Хенрик представил вошедших и затем несколько подобострастно сказал:

– Это мистер Адриан Коул, Генеральный директор компании «Filbo Corps Europe». Он ради вас прервал важную встречу.

– Значит, это вы предъявляете совершенно беспочвенные обвинения, – проговорил мистер Коул на хорошем шведском языке, но с заметным английским акцентом. – Мы обычно хорошо сотрудничаем с властями, правда, это, разумеется, требует от властей желания сотрудничать.

– Мы хотим получить ответы на несколько вопросов, – ответила Ванья. – Дело касается расследования убийств.

– Вы можете идти, – сказал директор Карлу Хенрику. – Я возьму это на себя. – Он проводил начальника информационного отдела взглядом, пока тот не скрылся, после чего опять обратился к Ванье: – Мы охотно отвечаем на вопросы. Нам все время приходится иметь дело с трудными вопросами. Есть ли под этой горой медь? Стоит ли добывать торий? Сможет ли Природоохранный суд остановить нас? К вопросам мы привычны. К обвинениям тоже. Хотите воды?

Он указал на наполненные графины. Себастиан покачал головой.

– Нет, спасибо.

– Но нам не нравится, когда нам угрожают, – продолжил Коул. – Для того чтобы отвечать, нам требуется взаимопонимание. В противном случае, вам придется действовать через адвокатов.

– О каком взаимопонимании вы говорите? – сердито спросил Себастиан.

– Чтобы то, что мы расскажем, осталось в полицейском расследовании. Чтобы оно не появилось в СМИ. Короче говоря, чтобы вы были профессионалами. Такими же, как мы.

– Хорошо, но тогда дайте нам ответы, а не какую-то идиотскую корпоративную чушь, – веско заявила Ванья. – Как этот паяц, с которым мы только что общались.

– Я не буду говорить чушь, обещаю, – сухо ответил Коул. – Но это не означает, что вам понравится то, что я скажу. Люди обычно не хотят знать настоящую правду.

– Вам знаком район вокруг Стурбротен, в Турсбю? – спросила Ванья.

Коул улыбнулся.

– Да. Там одна из крупнейших жил в северном Вермланде. Миллиардной стоимости.

– Вы поэтому попросили адвоката позвонить Марии Карлстен и предложить себя в качестве покупателей ее земли?

– Вы имеете в виду адвоката Хегера из конторы «Лекс Легали»? – Ванья кивнула. – Честно говоря, не знаю. «Лекс Легали» имеет задание следить за возможной сменой владельцев в интересующих нас районах. У нас это обычная практика.

– А вы не считаете неэтичным звонить скорбящей женщине через несколько дней после того, как уничтожили всю семью ее сестры? – с упреком спросил Себастиан.

Коул посмотрел на него.

– Возможно. А знаете ли вы, сколько раз такие разговоры приводили к продаже? – Он смотрел на рассерженного Себастиана совершенно спокойно. – Большинство тех, кому мы звоним, воспринимает это как выигрыш в лотерею. Они с радостью принимают деньги, которые мы предлагаем. Это большие суммы. Однако если сестра посчитала это бестактностью, я приношу ей свои извинения. Хотя извиняться перед вами я, наверное, не должен, ведь землей владеете не вы, не так ли?

– А в перечне служебных обязанностей значится, что требуется быть полностью аморальным человеком? – поинтересовался вместо ответа Себастиан.

Коул улыбнулся ему.

– Хотите поговорить о морали? Вам известно, какая часть благосостояния Швеции происходит из гор? На самом деле, значительная часть тяжелой промышленности. Страна выстроена на этом. Но люди не хотят этого видеть. Им хочется жить в современном обществе со всякими дополнительными возможностями и одновременно в первозданном природном заповеднике. Это прекрасная мысль. Она замечательно звучит в телевизионных ток-шоу. Но я не намерен просить прощения за то, что мы берем камень и что-нибудь из него создаем. – Коул повернулся к Ванье. – Что-нибудь еще?

– Да. Есть ли другие землевладельцы, которые много выиграли бы, если бы Карлстены согласились на продажу?

– Безусловно. Отказались только Карлстены.

– Кто-нибудь из них обращался к вам? Настаивал, звонил или что-нибудь в этом роде?

– Вы имеете в виду, вел себя подозрительно?

– Да.

Коул, казалось, пытался припомнить.

– Несколько раз звонил и интересовался, не хотим ли мы купить его землю, только владелец территории непосредственно к югу от Карлстенов.

– Тумас Нурдгрен? – быстро уточнила Ванья.

Коул кивнул.

– Именно. Так его и звали. Он в последние годы, похоже, был очень заинтересован.

– Вы ему что-нибудь обещали? Заключали какое-нибудь соглашение? – напряженно спросила Ванья.

– Мы ответили, как всегда. Мы покупаем всю землю или никакой.

Ванья замолчала. Подозрения в отношении Тумаса Нурдгрена подтвердились.

– Вы думаете, это он? – спросил Коул, правильно понявший ее молчание.

– А вы как думаете? – спросила в ответ Ванья.

– Представления не имею. Впрочем, ради денег люди способны на многое. Я это усвоил. Мы тоже. Но мы не убиваем людей. Нам это не требуется. Там в земле запрятано слишком много денег, поэтому когда-нибудь мы все равно до них доберемся.

Билли и Йеннифер сидели в пустом кабинете на втором этаже отделения полиции Кируны. Большого ничем не примечательного четырехугольного кирпичного здания. Оно могло быть зданием муниципалитета, школой, тюрьмой, старой психиатрической больницей, офисом, складом, чем угодно, настолько оно было невыразительным и унылым. Свернув на маленькой машине на парковку и увидев его, Билли в глубине души понадеялся, что это здание не перевезут вместе с остальным городом, а сравняют с землей и навсегда уничтожат. Коллеги, несомненно, заслуживали чего-то лучшего. В пользу здания говорило только то, что оно оказалось больше, чем он ожидал.

Они изложили свое дело приемной на первом этаже: им хотелось бы поговорить с кем-нибудь, отвечающим за расследование исчезновения Матти Пейока или обладающим соответствующей информацией. Некоторое время ушло на телефонные разговоры, переключения на другие номера, отсылки и новые телефонные переговоры, после чего дежурный проводил их в кабинет на втором этаже и попросил подождать.

И теперь они ждали.

Причем уже довольно долго.

Билли как раз подумывал, не спуститься ли на лифте обратно в приемную, чтобы спросить, не забыли ли про них, когда дверь кабинета открылась, и вошла женщина около пятидесяти лет и ста пятидесяти килограммов, в полицейской форме и с объемистой папкой в руке. Иссиня-черные волосы до плеч, густо подведенные темные глаза и накрашенные ярко-красной помадой губы. Женщина, которая хочет, чтобы на нее обращали внимание, или, во всяком случае, ничего против этого не имеет. Она представилась как Рената Стольнакке и опустилась в офисное кресло по другую сторону письменного стола.

– Нас интересует исчезновение Матти Пейока, – начал Билли, когда все снова уселись.

– Братья Пейоки, да, – вздохнула Рената, давая понять, что наслушалась о них столько, что хватит на всю оставшуюся жизнь. Билли начал понимать, почему, когда она за ближайшие двадцать минут сообщила им обо всем происходившем до, во время и после начала деятельности компании «FilboCorps» в Курравааре. – Можно спросить, почему Госкомиссия по расследованию убийств ими интересуется? – завершила она свой маленький доклад и принялась водить взглядом с Билли на Йеннифер и обратно.

– Владеющая шахтой компания всплыла в другом расследовании, которым мы занимаемся, и это привлекло наше внимание к исчезновению Матти Пейока, – честно ответил Билли.

– Исчез кто-нибудь еще? – поинтересовалась Рената.

– Нет, убили семью, – сообщила Йеннифер, продолжая идти по проторенной дороге честности.

– И вы считаете, что компания замешана, – заключила Рената.

– Мы просто стараемся объективно изучить все возможности, – объяснил Билли. – Горнодобывающая компания одна из них.

– Не понимаю, почему всем хочется сделать из них злодеев, – сказала Рената, наклоняясь вперед. – Я считаю, нам надо добывать больше. Мы нуждаемся в металле, в этом все сходятся, и раз у нас существуют законы об охране окружающей среды и условиях труда, то уж лучше, чтобы его добывали мы, а не дети где-нибудь в Южной Америке, где загрязняют все как угодно.

Ни Билли, ни Йеннифер не испытывали желания ввязываться в дискуссию о преимуществах и недостатках горнодобывающей промышленности, поэтому Билли быстро ушел от этой темы.

– У вас есть копия договора о покупке земли, подписанная Матти Пейоком? – спросил он.

Рената открыла принесенную папку, немного полистала материалы расследования и под конец вытащила какие-то бумаги и положила их на стол перед гостями. Йеннифер и Билли дружно наклонились и принялись рассматривать документ.

– Его брат утверждает, что это не роспись Матти, – сказал Билли, указывая на подпись внизу последней страницы.

– Я знаю, это мы тоже проверяли, – ответила Рената, извлекла из толстой папки еще две бумаги и положила их перед Билли и Йеннифер. Одна из них представляла собой договор об аренде машины, а вторая – копию его паспорта. Обе с подписью Матти.

– Они не полностью одинаковые, – заключила Йеннифер, несколько раз скользнув взглядом с одной бумаги на другую и на третью.

– А ваша подпись каждый раз полностью одинаковая? – парировала Рената, бросив на Йеннифер скептический взгляд, и та поняла, что ей уже доводилось слышать такое возражение.

– Более или менее, – самоуверенно ответила Йеннифер.

– Мы, во всяком случае, посчитали, что разница не столь велика, чтобы заподозрить преступление.

– Вы рассматривали возможность того, что он мог поставить подпись под пыткой? – спросила Йеннифер, и даже Билли вздрогнул от удивления. К этому времени он знал Йеннифер достаточно хорошо, чтобы понимать ее мечты – чтобы полицейская работа была наполнена напряжением и приключениями. Ей хотелось ловить преступников, чем более ловких и изощренных, тем лучше. Померяться силами с приспешниками зла. Действительность в Сигтуне была чрезвычайно далека от ее представления об избранной профессии. Представления, которое, откровенно говоря, казалось почерпнутым из американских экшен-фильмов.

Однако даже зная это о своем друге и коллеге, он удивился возникшей у нее надежде на то, что Матти пытали, чтобы заставить подписать договор.

– Это объяснило бы то, что подпись на договоре чуть более неровная, – продолжила Йеннифер, явно истолковавшая несколько скептический взгляд Билли как поддержку.

– Это может объясняться и тем, что решение далось ему нелегко. Или тем, что он писал на недостаточно ровной поверхности, – сказала Рената, подалась вперед, собрала бумаги и снова убрала их в папку.

– Братья Пейоки, по собственному почину, доставили нам больше сверхурочной работы, чем все жители Кируны вместе взятые, и могу признаться, что бывали моменты, когда я настолько уставала от них, что подумывала просто взять и покончить со всем, с ними связанным. Но мы все тщательно проверяли, по нескольку раз, и не обнаружили ничего, указывавшего на то, что исчезновение Матти Пейока связано с каким-либо преступлением. – Рената откинулась на спинку кресла, едва переводя дух после длинной тирады.

Билли и Йеннифер быстро переглянулись. Рената Стольнакке казалась компетентной, и ничто из услышанного и увиденного ими не опровергало ее вывода.

– Могу я получить копию этого? – поинтересовался Билли, кивая в сторону лежащей на столе папки.

– На рецепции уже лежит для вас цифровая копия, – ответила Рената.

– Вы отследили деньги? – спросил Билли, вставая, чтобы покинуть кабинет.

– Деньги перевели на счет на имя Матти Пейока. Все было там. Нетронутым в течение нескольких месяцев, мы периодически проверяли.

– А сейчас вы проверяли?

Пустой взгляд Ренаты говорил сам за себя.

Она не проверяла.

Новый кабинет. Новое ожидание.

На этот раз в банке, расположенном на той же улице, неподалеку от здания полиции. Они прошли туда пешком, и по пути Билли позвонил Торкелю и ввел его в курс того немногого, что удалось узнать.

Пер Пейок по-прежнему уверен в том, что за исчезновением брата кроется преступление, а местная полиция это отрицает.

Он еще не успел изучить материалы их расследования, но, похоже, они потратили солидное количество времени и поработали на совесть. У него, правда, возникла одна идея, которую ему хочется проверить, и он собирается позвонить Малин Окерблад.

Здесь Торкель перебил его.

Малин Окерблад больше не является руководителем предварительного следствия, и Торкель как раз пытается получить санкцию на ее задержание. Поэтому Билли придется говорить с новым руководителем, Эмилио Торресом. Минуточку. Прежде чем Билли успел осознать содержание услышанного, у него в ухе раздался голос с легким акцентом, обладатель которого представился и спросил, чем он может ему помочь.

Билли объяснил свое дело.

Эмилио обещал помочь.

Пятью минутами позже Билли и Йеннифер вошли в угловое здание, где располагался «Sparbanken Nord», представились, изложили свое дело и попросили номер факса этого офиса. Потом их проводили в маленький кабинет, где они теперь сидели и ждали. За окном по улице Ларс-Янссонсгатан периодически проходили отдельные люди, но сказать, что в этот день в городе наблюдалось активное движение, было бы преувеличением. Во всяком случае, в той его части, где находились Билли и Йеннифер.

Дверь открылась, и вошел мужчина с такой улыбкой, будто ему только что достался самый крупный в жизни выигрыш. Радость продолжала ощущаться и когда он, мягко говоря, с энтузиазмом пожал им руки, представившись как Антон Берингер, директор здешнего офиса банка. Говорил он на диалекте, который показывал, что родом он не из Кируны.

– Вы должны были получить факс из прокуратуры Карлстада, – начал Билли в ответ на вопрос, чем он может им помочь, и Антон утвердительно кивнул.

– Да, вы хотите получить информацию о счете одного из наших клиентов.

– Существует риск, что он уже больше не является вашим клиентом, но мне хотелось бы знать, куда делись деньги.

– Конечно, никаких проблем, о ком идет речь? – спросил Антон, повернулся к компьютеру и с готовностью поднес пальцы к клавиатуре.

Билли назвал ему имя, персональный идентификационный номер и номер счета, указанный в договоре между Матти Пейоком и «FilboCorps». Антон быстро вводил данные, а затем с преувеличенным энтузиазмом нажал на «ввод».

– Да, он по-прежнему является нашим клиентом, и счет активен. – Антон мышкой прокрутил страницу и наклонился вперед. – Надо же, денег много, – произнес он, поворачивая экран так, чтобы Билли и Йеннифер могли смотреть, слушая его объяснения.

– С этим счетом, собственно, мало что происходит. Немногим более пяти лет назад на него поступила очень крупная сумма, ее вы видите здесь. – Он показал на экране. – Далее несколько небольших транзакций, а потом деньги чуть более года не трогали.

– Вот в этот момент поступило заявление о его исчезновении, – увидев на экране дату последней транзакции, заметила Йеннифер.

– В последние четыре года имели место ежемесячные переводы. Каждый месяц сюда переводилось по двадцать пять тысяч. – Антон по-прежнему показывал на экране. На этот раз на ряд цифр. Номер счета.

– Что это за счет? – поинтересовался Билли, одновременно записывая наиболее важную информацию.

– Думаю, мы это сейчас узнаем, – радостно сообщил Антон, снова развернул экран и принялся стучать по клавишам.

– Он исчезает, в течение года не трогает деньги, а потом начинает их регулярно снимать, – подвел для себя итог Билли.

– Двадцать пять тысяч в месяц – это триста тысяч в год, – добавила Йеннифер. – В таком режиме денег должно хватить на пятьдесят с лишним лет.

– Думаешь, ежемесячная зарплата? – спросил Билли.

– А ты нет?

– Двадцать пять тысяч хватает на какое-то время…

– Счет находится в «Scotiabank», на Коста-Рике, – прервал их Антон с еще более широкой, если возможно, улыбкой.

– Там на такую сумму можно жить еще дольше, – заключила Йеннифер.

«Гугл» и несколько телефонных звонков принесли результат. Получилось даже легче, чем он думал. Оказалось, что Госкомиссия и Главное полицейское управление регулярно сотрудничают с криминальным психологом по имени Себастиан Бергман. В интернете о нем говорилось не много, но одну страницу в Википедии найти удалось. Согласно ей, Себастиан Якоб Бергман получил образование в Стокгольмском университете и в США. Он – криминальный психолог, специализируется на серийных убийцах и является одним из первых в Швеции специалистов по психологическому портрету преступника. На странице имелась фотография. Хотя она уже несколько устарела, он узнал крупного мужчину с довольно густыми волосами, которого видел в шахте и в больнице.

В Стокгольме значилось пять Себастианов Бергманов, но только один со вторым именем Якоб. Себастиан Якоб Бергман проживал на Грев-Магнигатан, 18, поэтому он отправился туда.

Припарковаться оказалось трудно, и ему пришлось немного поездить, прежде чем он нашел парковочное место, с которого был неплохо виден дом – основательное каменное здание желтого цвета с широкими белыми оконными рамами и большой, расположенной в центре парадной. На вид довольно шикарно. Он откинул спинку сиденья и устроился поудобнее. Пожалел, что купил из еды и питья только бутылку кока-колы, но теперь, сидя здесь, снова покидать машину не хотелось. Прежде чем он поймет, каков будет следующий шаг плана.

До сих пор план был прост. Дождаться, пока Себастиан Бергман выйдет из дома. Последовать за ним. И надеяться, что Себастиан приведет его к девочке. У плана имелся целый ряд слабых моментов, но ничего лучше у него сейчас не было. Он снова посмотрел в сторону дома.

«Жизнь несправедлива», – подумал он.

Во всех отношениях, это он за последнее время усвоил.

Страдают те, кто волнуется и проявляет осмотрительность.

Приходится умирать детям, которые вовсе не заслужили этого.

Злодеяния совершают хорошие люди.

Жизнь несправедлива, но человек делает то, что должно.

Вот как обстоит дело.

Первыми выстрелами он переступил границу и вернуться обратно больше не мог. Происходящее сейчас, по сути, является лишь следствием первых выстрелов. Только и всего. Остался всего один свидетель. Потом все закончится. По крайней мере, на какое-то время.

Он посмотрел на часы. Глотнул сладкого напитка и вернул пробку на место. Он чувствовал, что надо дозировать питье, потому что сидеть, наверное, придется довольно долго. Прошло всего пять минут с тех пор, как он припарковался. Время тянулось невероятно медленно. Он понял, что нужно чем-нибудь заняться. Возможно, стоит все-таки выйти из машины, подойти к парадной и посмотреть, сможет ли он проникнуть внутрь. Он не имел представления, на каком этаже живет Себастиан. Не то чтобы ему требовалась эта информация, но все же какое-то занятие. Он может войти и прочесть на доске с фамилиями жильцов. Получить общее представление.

Черную сумку он на всякий случай положил на пол с пассажирской стороны. Задвинул ее как можно дальше вперед, чтобы ее было трудно увидеть снаружи. Возможно, глупо, но он не мог рисковать, что кто-нибудь из прохожих увидит сумку, разобьет стекло машины и украдет ее. Нельзя допускать никаких ошибок.

Уже собираясь открыть дверцу, он заметил в окне третьего этажа движение. Маленькое лицо, глядящее на улицу. Оно напомнило о зернистой фотографии из «Экспрессен» и доме в Фарсте.

Но теперь в цвете и по-настоящему.

Теперь незачем узнавать, на каком этаже живет Бергман.

Ясно, что на третьем, и девочка у него.

Ванья отчиталась Торкелю о встрече в «FilboCorps», а тот сообщил, что только что объявил Тумаса Нурдгрена в общегосударственный розыск. Допросы Малин пока ничего не дали, но он надеялся, что после объявления розыска какие-нибудь следы Тумаса вскоре обнаружатся. Они пообещали друг другу звонить, как только появится что-нибудь новое.

Стояла прекрасная весенняя погода, и Стокгольм был полон гуляющих. Ванья и Себастиан шли по Кунгсгатан в сторону площади Стуреплан. Себастиан казался по-прежнему недовольным и раздраженным. Ванья считала даже немного трогательным то, что он никак не может отключиться от встречи с Коулом.

Она догадывалась, что на него влияет. Оставшаяся у него дома девочка. Ей, похоже, удалось пробудить в нем душевные качества, которых раньше Ванья у него не замечала. В каком-то смысле ее радовало, что Себастиан способен проявлять интерес к другим людям. Подпадать под их влияние. Это делало его человечным. А ей он нравился, когда бывал человечным. Это были его лучшие мгновения.

– Пойдем ко мне домой, поужинаешь со мной. То есть с нами, – предложил он. – Ведь встречаться с этим Стефаном мы все равно будем позже.

– Он позвонит, когда окажется в Стокгольме.

– Ну вот, поужинай с нами.

– Ладно. Конечно, звучит очень заманчиво, – ответила она.

И в этот момент она увидела его.

Человека, которого избегала в течение нескольких месяцев.

Он стоял перед книжным магазином Хеденгрена и смотрел внутрь сквозь витрину. Может, она подсознательно выбрала дорогу через площадь Стуреплан вместо того, чтобы пройти по другой стороне улицы, может, попала сюда по старой привычке – они раньше регулярно ходили в этот магазин, чтобы покопаться в книгах. Она и человек, которого она прежде называла папой.

Вальдемар.

Он увидел ее всего несколькими секундами позже, поэтому она не смогла последовать первоначальному инстинкту, отвернуть голову и пройти мимо него незамеченной.

– Ванья? – с удивлением произнес он. Голос звучал слабо, точно эхо его прежнего голоса. «Папа», – чуть не ответила она, но успела сдержаться.

– Привет, Вальдемар, – сказала она и остановилась. Они оказались на некотором расстоянии друг от друга.

Себастиан, казалось, сомневался, что ему делать. Остаться стоять или нет? Насколько личный характер носит ситуация? Он отступил на несколько шагов и остановился немного поодаль, словно освобождая ей место. Но все-таки остался. Вальдемар нерешительно шагнул ближе к ней.

– Как ты поживаешь? – спросил Вальдемар голосом, пытавшимся сказать намного больше.

– Хорошо. Как всегда, много работы, – ответила она максимально нейтрально. Ей не хотелось втягиваться в его эмоциональный тон. – Ты ведь знаешь Себастиана? – продолжила она, указывая на коллегу.

– Безусловно. Привет, – сказал Вальдемар и посмотрел на него с преувеличенным дружелюбием.

Себастиан кивнул.

– Привет, Вальдемар.

Ванья радовалась тому, что с ней Себастиан. Иначе Вальдемар превратил бы встречу в эмоциональный цирк, она это по нему видела. Он очень постарел. Кожа более обвислая и бледная. Морщины там, где всего полгода назад было совершенно гладко. Но больше всего изменились глаза. Утратили жизнь. Из них исчезла сила, и взгляд, обычно так ее радовавший, сменился отчаянным горем.

Жалкий, сломленный человек.

– Я скучаю по тебе, – выдавил он. Это шло от сердца.

Она была вынуждена признать, что его горе ее радовало. Значит, не только она ощущает боль от предательства. Не только она страдает.

Поначалу она не знала, что говорить.

– Я была очень занята, – получились и правда, и ложь одновременно. – И потом, мне хотелось, чтобы меня все оставили в покое, – продолжила она.

Это была правда. Ее она все-таки решила высказать. Ведь это он предал ее. Не она.

– Понимаю, – печально проговорил он и замолчал.

Они смотрели друг на друга. Молча. Одному из них хотелось сказать очень многое. Другому – как можно скорее уйти отсюда. Кто из них победит, было предрешено.

– Мне надо идти, – сказала она, показывая всем телом, что собирается уйти.

– Я думал… – начал Вальдемар, и казалось, что для продолжения ему требовалось набраться сил. – Я думал, что вы с мамой съездили на кладбище.

– Да, съездили.

Вальдемар смотрел на нее взглядом, в котором забрезжил намек на надежду. Он будто бы говорил: теперь ведь она знает правду. Теперь они все-таки, наверное, могли бы найти способ двинуться дальше. Вернуться к взаимопониманию.

– Я ей ни на секунду не поверила, – заявила Ванья с твердым намерением уничтожить этот взгляд.

Вальдемар слабо кивнул. На секунду показалось, что он собирался сказать что-то еще, но не сумел. Что-то, способное все изменить и заставить ее остаться. Но у него не получилось. Она посмотрела на него и наклонилась ближе, почти доверительно, но в голосе у нее звучало отчуждение.

– Слово «прости» было бы хорошим началом, просто чтоб ты знал.

Вальдемар кивнул. Он понял.

– Прости, я так многое хочу объяснить.

Она ответила лишь взглядом, говорившим, что слишком поздно, после чего решительным шагом двинулась дальше. Себастиан последовал за ней. Они молча шли рядом в сторону Риддаргатан.

– Значит, у вас все так плохо, – под конец проговорил он. Ванья печально кивнула. Чем дальше они уходили от Вальдемара, тем труднее ей давалась невозмутимость.

– Меня убивает ложь, – сказала она, почувствовав, что чуть слишком дала волю эмоциям. – Целая жизнь во лжи.

– Он наверняка считал, что у него была причина, – мягко ответил Себастиан.

– Наверняка. Но он был моим отцом. Отцы не должны лгать.

Себастиан посмотрел на нее задумчиво. Эта встреча его тоже не оставила равнодушным.

– Да, но иногда они, возможно, лгут, потому что не видят другого выхода, – произнес он и посмотрел на нее.

– Это их не извиняет.

Он продолжал смотреть на нее так, будто тоже хотел что-то сказать, но никак не мог подобрать слова.

Билли расхаживал по гостиничному номеру. Тот, кто его обставлял – а Билли не сомневался в том, что происходило это не в последние пятьдесят лет, – явно питал пристрастие к сосновым панелям. Все в комнате создавало ощущение деревенского горного домика пятидесятых годов. «Старейшая гостиница Кируны» значилось в рекламе, во что, оглядевшись, было нетрудно поверить. Билли проверил по интернету и решил показать Гунилле страницу TripAdvisor, чтобы она в следующий раз при бронировании смогла избегать гостиниц с худшим рейтингом. Они с Йеннифер в принципе в Кируне все закончили, но вечерних самолетов не было, и Гунилла все равно забронировала номера, так что пришлось ночевать.

Последние часы были заняты интенсивной работой.

После визита в банк Билли отчитался Торкелю, тот пообещал подергать за несколько ниточек, и через полчаса позвонила Ингрид Эрикссон из Управления по борьбе с экономическими преступлениями и спросила, не может ли она чем-нибудь помочь Билли. Имя ему было откуда-то знакомо, он неотчетливо связал его с Ваньей, но углубляться не стал и объяснил, что им требуется узнать имя владельца счета в банке «Scotiabank», в Коста-Рике, если счет еще активен. Ингрид дала ему понять, что, учитывая царящие в Коста-Рике законы, это может оказаться трудно. Билли поинтересовался, не упростится ли дело, если банку потребуется только подтвердить уже имеющееся у них имя? Ингрид ответила, что вполне возможно и что она попытается, хотя ничего не обещает.

Тремя часами позже, когда они с Йеннифер сидели за ранним ужином и обсуждали, какие фильмы о супергероях лучше, ему отзвонилась Ингрид. Им повезло. Поскольку они хотели только подтвердить имя, костариканцы проявили необычную готовность помочь. Да, мистер Пейок владеет счетом, счет активен и к нему привязана карта Visa. Последняя транзакция имела место два дня назад. Правда, Ингрид не удалось узнать, где именно, не удалось получить и адрес или телефон мистера Пейока. Она послала им фотографию Матти с паспорта, который полиция нашла у него дома после исчезновения, и служащий банка в Коста-Рике подтвердил, что фотография действительно изображает мистера Пейока.

Билли поблагодарил и положил трубку. Фрагменты мозаики улеглись на место, один за другим, и показали картину, которую Билли ожидал увидеть уже после визита в банк.

Матти сбежал.

Его купили.

Все и вся имеет цену.

Цена Матти очевидно составляла немногим более 15 миллионов крон.

Билли оставалось только получить ответ на вопрос, как Матти добрался до Коста-Рики без паспорта. Его полицейские Кируны обнаружили у Матти дома. В материалах расследования имелась копия паспорта. Действительного до ноября 2014 года.

Еще один телефонный звонок. На этот раз Ренате, которая обещала быстро проверить ситуацию с паспортами. Через полчаса, когда Йеннифер пыталась уговорить Билли поиграть в боулинг, Рената перезвонила и с некоторым стыдом в голосе сообщила, что Матти Пейок примерно за месяц до исчезновения заявил, что у него украли паспорт, и получил новый. Поскольку, обыскивая дом, полиция нашла его паспорт, они посчитали, что он, во всяком случае, не сбежал за границу. Рената сходу признала, что они допустили ошибку, не проконтролировав, не поступало ли заявления о пропаже паспорта и не был ли он признан недействительным. Она дала Билли понять, что раздосадована и потому, что предстает перед Госкомиссией в невыгодном свете, но главным образом потому, что так у них сразу появилось бы еще одно доказательство и это избавило бы ее от массы лишней работы.

Прояснив всю картину целиком, Билли и Йеннифер снова поехали к жившему за двадцать километров Перу.

Они предварительно обсудили это посещение. Йеннифер сомневалась, что нужно ему все рассказывать. Ведь очевидно, что Пер чуть ли не боготворит Матти. Имеют ли они право разрушать его образ брата? Однако Билли считал, что наверняка лучше знать правду, чем всю оставшуюся жизнь пребывать в убеждении, будто Матти лежит где-то в земле.

Поступили так, как хотел Билли.

Пер и на этот раз встретил их во дворе, даже не пытаясь пригласить их в дом, откуда все так же лаяли собаки. Он поинтересовался, чего хотят полицейские, и страшно побледнел, когда Билли рассказал, что им удалось узнать с их прошлой встречи. Пер все качал головой, словно ни на секунду не хотел верить описанному Билли развитию событий, и прицепился к тому, что они все-таки не разговаривали с Матти. Они не знают наверняка, он ли находится в Коста-Рике. Это может быть кто-нибудь другой. Кто именно, он сказать не мог. Кто-нибудь из людей компании.

Билли рассказал, что банк в Коста-Рике опознал Матти по фотографии.

Пер отказывался верить. Матти был душой сопротивления.

Именно поэтому, попытался убедить его Билли. После того, как он возглавлял борьбу против шахты, ему было бы слишком трудно жить здесь, когда он продал землю, поэтому Матти «исчез».

В Коста-Рику.

Они уверены.

Говорить было больше нечего, и Билли с Йеннифер двинулись обратно к машине, но Пер остановил их.

– Сколько он получил за предательство?

Билли назвал сумму. Немногим более пятнадцати миллионов. Пер лишь кивнул и пошел к дому.

На обратном пути Билли заподозрил, что Йеннифер была права. Ничего не зная, Пер, вероятно, чувствовал бы себя лучше.

Да, пришлось интенсивно поработать.

У Билли зазвонил телефон. Он подумал, не проигнорировать ли звонок. Чувствовал, что безумно устал от телефонных разговоров. Но, разумеется, взял трубку. Просиял, увидев, кто звонит. Йеннифер.

– В подвале здания полиции есть тир. Хочешь со мной?

Он не мог себе представить, чтобы полиция не охраняла девочку. Вопрос был только в масштабах защиты. Присутствует ли персонал только в квартире, или у них еще есть люди снаружи? Он принялся всматриваться в машины поблизости, но не сумел разглядеть в них людей. С другой стороны, проверить он мог только самый ближайший участок, составить полное представление из машины не получалось. Раздраженный, он решил обследовать окрестности пешком. Это означало, что он будет значительно больше на виду, но других вариантов он не видел.

Ему требовалось узнать, как выглядит противник.

Он открыл дверцу и вылез, тщательно следя за тем, чтобы каждое движение было максимально спокойным и будничным. Главное, никак не выделяться и не привлекать к себе внимания. Он посмотрел на припаркованные машины по обеим сторонам улицы. Поискал силуэты или движения.

Пока ничего.

Он закрыл дверцу машины и потянулся. Постоять было приятно. От долгого сидения болела спина. Чуть дальше, на другой стороне улицы стоял черный автофургон. Никаких эмблем, кроме буквы «S» на задних дверях. Значит, скорее всего, ведущие наблюдение полицейские находятся здесь. Требуется проверить фургон особенно тщательно. Он пошел, наслаждаясь первыми шагами. Решил идти прямо, держаться левого тротуара и дойти по нему до Стургатан. Там он пересечет улицу и на обратном пути пройдет мимо черной машины. Дальше план состоял в том, чтобы пройти весь квартал до Риддаргатан, снова пересечь улицу и вернуться к собственной машине, оставленной у тротуара, на котором он сейчас находится. Он сосредоточится на машинах на улице и окнах дома напротив восемнадцатого номера. Будь его заданием охранять девочку, он предпочел бы сидеть там, откуда лучше всего видна квартира.

Он неспешно двинулся в сторону Стургатан. Ему хотелось обойтись наименьшим количеством кругов, а значит, лучше передвигаться медленно. Из-за угла впереди вывернула пожилая дама и пошла ему навстречу. Машины рядом с ним, к его радости, продолжали пустовать, и он иногда решался бросать взгляд на дома на левой стороне улицы. Из-за отсвета смотреть в темные окна было трудно, и он понял, что не сможет быть полностью уверен в том, что там никто не сидит.

Поравнявшись с дамой, он позволил себе маленький любезный кивок в ее сторону. Дама ответила улыбкой, что, как это ни глупо, его обрадовало. Дойдя до Стургатан, он перешел на другую сторону. Повернул направо и незамедлительно начал всматриваться в приближавшуюся черную машину. У нее оказалось большое темное переднее стекло, через которое трудно было что-либо увидеть. Он решил немного изменить план и перейти через улицу непосредственно перед машиной. Тогда у него появится больше шансов заглянуть в нее естественным образом. Тротуар впереди был пуст, но с Риддаргатан вывернуло такси и поехало ему навстречу. Это подходило идеально. Увеличив скорость, он пошел быстрым шагом к припаркованному автофургону. Спустился с тротуара прямо перед передним бампером и посмотрел налево, словно желая, перед тем как перейти улицу, проверить, где находится такси. Получил хороший угол зрения, чтобы заглянуть в темную водительскую кабину. Похоже, пусто. Удовлетворенный, он пересек улицу и подошел к собственной машине. Он как раз собирался продолжить путь к Риддаргатан и аналогично пройтись в другую сторону, когда увидел, что идут они.

Мужчина, которого он искал, и молодая женщина из полиции.

Они только что появились на Грев-Магнигатан. К счастью, они находились на другой стороне тротуара, и он заметил их первым. Он спрятался за какой-то машиной. Проводил их взглядом через грязное заднее стекло. Они решительным шагом направились к подъезду. Возможно, они – смена, подумал он, увидев, как они открывают дверь и заходят внутрь. Он решил подождать. Завидел начало нового плана. Только сперва нужно убедиться.

– Мария! Это я! – громко прокричал Себастиан, входя в прихожую. Ванья проследовала за ним, все еще не оправившись после встречи с Вальдемаром. Никакого ответа из квартиры не последовало, что обеспокоило Себастиана, и он поспешно прошел на кухню. Там он обнаружил, что Мария, очень бледная, молча сидит рядом с Николь.

– Мария, что-нибудь случилось? – едва увидев их, сразу спросил он.

– Она опять рисовала, – тихо и испуганно проговорила Мария и встретилась с ним взглядом.

– Можно посмотреть? – озадаченно спросил Себастиан и поднял лежавший перед ними на столе перевернутый белый лист бумаги.

Сюжет поражал столь же сильно, как и в прошлый раз. Николь еще больше продвинулась назад во времени. На этот раз она стояла на кухне. Перед ней на полу лежал замечательно нарисованный мальчик. Одна рука у него была почти оторвана у плеча и лежала перекошенной рядом с ним. Повсюду была кровь. На рисунок ушло столько чернил из красного фломастера, что последние штрихи на стене получились слабыми, будто закончилась краска. Мария смотрела на рисунок со слезами в глазах.

– Это Георг, ведь так?

Себастиан осторожно кивнул.

– Она сегодня ночью нарисовала один рисунок, но я вам его еще не показал, – медленно проговорил он.

– Почему?

– На нем ваша сестра.

Мария опустила взгляд с совершенно убитым видом.

– Он столь же ужасен?

Он подошел к ней и положил руку ей на плечо.

– Возможно, я поступил глупо, но мне хотелось вас пощадить, – с нежностью сказал он.

– Я не хочу его видеть, – ответила она.

Немного посмотрев на него печальным взглядом, она повернулась к молчаливой, неподвижно сидящей дочери, такой маленькой и бледной.

– Когда это закончится? Сколько ей еще придется находиться в этом жутком мире? – умоляюще спросила она Себастиана. – Это ужасно.

– Честное слово, не знаю, – ответил он и осторожно погладил ее по плечу.

В кухню вошла Ванья, молча взяла рисунок и принялась его рассматривать. Ее вновь поразила фотографическая память девочки. Та не упустила ни одной важной детали. Присутствовали даже ее собственные кровавые следы.

– Я думала над этим, – сказала Ванья Себастиану, кивая на лист бумаги. – Пожалуй, мы должны считать рисунки уликой.

– Конечно.

– Тогда мне надо забрать их с собой.

– Конечно, забирай.

Себастиан отпустил плечо Марии и обратился к Николь:

– Пойдем, попробуем немного подумать о чем-нибудь другом.

Он взял ее на руки и понес в гостиную.

– Ты поможешь мне включить телевизор. Наверное, там идет что-нибудь, что нам захочется посмотреть, – сказал он Николь и крепко обнял ее. Ванья наблюдала, как они уходили. Руки Николь обвивались вокруг его шеи.

Возможно, потому что она только что с ним столкнулась, или из-за того, как Николь обнимала Себастиана. Ей вспомнился Вальдемар.

Человек, которого она когда-то обнимала так же.

Тир оказался меньше того, где они обычно встречались в Стокгольме, но чего, собственно, можно было ожидать от этого места? Пять кабинок в ряд, пять мишеней в половину силуэта человека – на расстоянии двенадцати метров. Все помещение отделано светлым деревом, что наводило на мысль о гигантской сауне с вмонтированными в потолок люминесцентными трубками. Начальник отделения проинформировал их о рутинных вещах и правилах техники безопасности, положил необходимое оборудование в кабинки и ушел. Металлическая дверь у них за спиной захлопнулась.

– Не сделать ли нам это немного увлекательнее? – спросила Йеннифер, направляясь, чтобы принести им висевшие на перекладине наушники. – Три магазина, тот, у кого получится худший выстрел, проиграл.

– На что спорим? – с улыбкой поинтересовался Билли.

– На сотню.

Она вернулась и протянула Билли желтые закрытые наушники.

– Принято.

Билли надел наушники, вошел в маленькую кабинку и взял пистолет. Достал из лежащего справа ящичка один из магазинов и зарядил оружие. Когда он услышал маленький щелчок, подтверждавший, что магазин встал на место, по всему телу пробежала приятная дрожь, и он отвел затвор до конца и отпустил.

Он держит заряженное оружие.

Смертоносное оружие.

Йеннифер уже начала стрелять. Приглушенно он слышал, как она в спокойном темпе делает выстрел за выстрелом. Он бросил взгляд на ее мишень. Каждая пуля ложилась во внутренний кружок. Впрочем, достаточно на секунду утратить концентрацию. Единственная пуля отклонится – и ты проиграл.

Билли занял позицию, поднял пистолет и сделал первый выстрел. Идеальное попадание. Повторяя процедуру, он в быстром темпе отстрелял оставшиеся одиннадцать патронов. Потом опустил пистолет, вынул пустой магазин и заменил его полным из ящичка.

Отвести затвор, позиция, поднять оружие.

После четвертого выстрела Билли заметил, как у него заработал мозг. Концентрации он не потерял. Даже напротив. Казалось, будто он переносится вперед, подходит ближе. Видит цель более отчетливо, будто все перешло в формат HD, цель видна идеально, но вместе с тем она изменилась.

Чарльз Седерквист, освещенный прожекторами зависшего над ним вертолета.

Окровавленный и обессиленный после крушения машины.

Билли выстрелил.

Первая пуля попала Седерквисту в грудь. Круглое кровавое пятно на рубашке, которое быстро разрослось и стало бесформенным. Вторая пуля прямо в красноту. Больше крови. Но Чарльз Седерквист по-прежнему стоит. Пули в сердце должны были убить его, но он стоит на месте. Билли продолжил стрельбу. Еще шесть пуль вонзились в грудь, и рубашка настолько пропиталась кровью, что начало капать на землю.

Наконец Седерквист рухнул.

Билли опустил пистолет.

Едва дыша. В сильнейшем напряжении.

Он опять был в кабине. Расстояние снова двенадцать метров. Он сделал глубокий вдох и медленно выдохнул через рот, сердцебиение постепенно выровнялось. Билли снова глубоко вдохнул, почувствовал, как опустились плечи, и привычными движениями заменил магазин.

Отвести затвор, позиция, поднять оружие.

На этот раз мишень изменилась сразу, как только он прицелился. Человек. Обычно его фантазии обращались либо к Седерквисту, либо к Эдварду Хинде – к людям, которых он действительно убил, но сейчас перед ним стоял кто-то другой. Кто именно, он не знал.

Ему было безразлично.

Он выстрелил.

Ему показалось, будто он слышит, как пуля вонзается в стоящее перед ним тело, видит, как она дробит кости и раздирает ткани, а потом пробивает спину и забрызгивает кровью стену. Билли продолжил стрелять, посылая пулю за пулей в середину белой груди. Девять, десять, одиннадцать… Он набрал воздуха, задержал дыхание, приподнял пистолет на несколько сантиметров и уложил последнюю пулю в центр блестящего лба. Голова от сильного удара дернулась назад, колени подкосились. Человек перед ним беззвучно рухнул.

– Последняя пуля точно стоила тебе сотни.

Вероятно, Йеннифер кричала, он отчетливо слышал ее, невзирая на наушники. Он обернулся, одновременно сдергивая их. Йеннифер стояла, прислонясь к деревянной стене, с победной улыбкой на губах и скрещенными на груди руками. Он положил пистолет на предназначенное для него место и шагнул в ее сторону. Не говоря ни слова, он схватил ее и прильнул губами к ее губам.

Она издала короткий удивленный возглас, и Билли почувствовал, как она замерла, прежде чем ответить на его поцелуй. Потом обняла его, открывая рот и позволяя их языкам встретиться. Билли прижался к ней крепче, не задумываясь над тем, чувствует ли она животом его эрекцию. Ее язык глубоко у него во рту. Одной рукой Билли взял ее за затылок и крепче прижал головой к себе, а другой скользнул по ее спине, вытащил рубашку и нащупал обнаженную кожу. Она издала тихий стон. Задышала тяжелее. Высвободила руки и начала расстегивать на нем рубашку, а их губы ни на секунду не отрывались друг от друга. Он почувствовал, как ее горячие руки заскользили по его груди, достигли живота, начали расстегивать ремень на его джинсах.

Она прервала поцелуй, прижалась щекой к его щеке. Ее горячее быстрое дыхание возле его уха. Тело крепко прижато к его телу. Билли открыл глаза. Казалось, будто что-то случилось, когда их губы разомкнулись. Он убрал руку с ее спины и поспешно отступил на шаг.

– Прости, – выдавил он и подался назад настолько, насколько позволяла маленькая кабина.

– В чем дело? – спросила ничего не понимающая Йеннифер. – Что я сделала?

– Ничего… Я просто не могу, – ответил Билли и начал застегивать рубашку, что дало ему повод не смотреть ей в глаза.

– Ты начал меня целовать…

– Да, знаю, но ничего не получится, – перебил ее Билли. – Мне очень жаль.

Йеннифер прикусила нижнюю губу и медленно шагнула к нему.

– Знаешь, как говорят: «What happens in Kiruna stays in Kiruna»[14].

– Нет, так не пойдет…

Билли поднял перед собой руки и слегка отклонился назад. Он посмотрел на нее взглядом, сочетавшим в себе смесь стыда и искреннего сожаления.

– О’кей… – Йеннифер отступила на шаг назад.

– Ты ведь знаешь… я собираюсь жениться, – слабым голосом проговорил Билли, чтобы прервать неловкое молчание.

– Да, знаю.

– Не будь у меня Мю, и не собирайся я жениться, то…

– Я знаю, тебе незачем… Я понимаю.

Опять стало тихо. Так тихо, что Йеннифер впервые услышала вентиляторы и слабое жужжание люминесцентных трубок на потолке. Она откашлялась и снова скрестила руки на груди.

– Знаешь… – Она вновь откашлялась и ее голос, похоже, обрел бо́льшую силу. – Было… «здорово» неподходящее слово, но… было приятно узнать, что хочется не только мне.

– Да, не только тебе. Но я не могу. – Взгляд Билли убедил ее больше слов в том, что он не лжет.

– Я понимаю. Все в порядке.

Опять стало тихо, но на этот раз тишина была не такой неловкой. Скорее печальной, словно мгновение, которое им хотелось пережить, было упущено, и оба знали, что больше им никогда не доведется его пережить.

– Ты по-прежнему должен мне сотню, – сказала Йеннифер, пытаясь улыбнуться.

Билли мрачно кивнул. Он мог бы предложить, что отыграется или удвоит ставку, попытаться вернуть их отношения к нормальному состоянию, к тому, какими они были до поцелуя, но на сегодня стрельбы с него уже хватило.

Себастиану в конце концов удалось настроить в гостиной детский канал. Он остался сидеть с Николь на диване и смотрел телевизор вместе с ней. Ванья не подозревала, что когда-нибудь увидит Себастиана за просмотром мультфильма. Мария уже пришла в себя и занялась едой. Ванья особого голода не испытывала, но помогала ей готовить спагетти с мясным фаршем. Вся ситуация казалась ей крайне странной. Будто она общается с новой подружкой Себастиана. Они по-девичьи болтают на кухне. Скоро все сядут есть, пить вино и обсуждать планы на лето или какие-нибудь подобные банальности. В каком-то смысле очень типично для Себастиана Бергмана. Необходимость надежного жилья для свидетельницы и ее матери превратилась в некое подобие семейного ужина.

– Вы давно знаете Себастиана? – с любопытством спросила Мария, кроша томаты для мясного фарша. Ванья обернулась к ней.

– Не особенно. Около года, чуть больше.

– Но он ведь не полицейский?

– Нет, он криминальный психолог.

– Да, он говорил. Я еще никогда не встречала таких людей.

Ванья лишь любезно кивнула, испытывая легкую неловкость от того, к чему идет разговор.

– Я считаю, он потрясающий, – продолжила Мария. – Не знаю, что бы мы без него делали. Одно то, как его приняла Николь. Просто невероятно.

– Да, общаться с людьми он умеет, – сухо заметила Ванья, надеясь, что Мария уловит в ее тоне некоторую иронию. Но та ее полностью пропустила.

– И он такой щедрый, – продолжила Мария по проторенному пути. – Одно то, что мы получили возможность у него жить.

– Удачно, что у него есть гостевая комната.

– Вообще-то мы спим не там, – с некоторым смущением проговорила Мария, взглянув на Ванью боковым зрением.

– Нет?

– Мы спим у него. Николь лучше спится между нами, – пояснила Мария.

Ванья уставилась на нее. Что она говорит? Они спят в одной постели? Мария, казалось, впервые услышала, как это прозвучало. Она немного покраснела.

– Но ничего такого. Мы просто спим вместе. Ради Николь.

– Собственно говоря, меня это не касается, – сказала Ванья.

– Я еще никогда не встречала подобных людей, – с нежностью повторила Мария.

Ванья натянуто улыбнулась и прервала ее.

– Да, наверное, не встречали. Извините меня, но мне надо пойти с ним немного поговорить. Я должна ему кое-что рассказать. О расследовании.

Ванья покинула кухню, а Мария удивленно посмотрела ей вслед.

– Себастиан? Ты можешь подойти?

Ванья затащила его в кабинет. Закрыла дверь. Себастиан сразу увидел, что она рассержена, что что-то не так.

– В чем дело? Что случилось? – спросил он, как только она закрыла дверь.

– Чем ты, черт возьми, занимаешься? – прошипела Ванья.

– Ты о чем?

– С этими двумя. За которых ты несешь ответственность. Вы спите вместе, втроем?

Этого от их легкой болтовни на кухне он никак не ожидал. Обсуждать эту тему он был не готов. Лучше закрыть ее как можно скорее.

– Тебя это не касается, – ответил он тоном, показывающим, что обсуждению это не подлежит.

– Нет, касается, – ответила Ванья. Она не собиралась позволить ему так легко отделаться. – Это глубоко неэтично. Речь идет о матери и девочке, с которыми у тебя должны быть сугубо профессиональные отношения!

– Я спас Николь. – Себастиан развел руками и повысил голос. – Она ко мне привязана! Я помогаю ей.

– Дело не в какой-то там заботе, а в тебе. В твоих потребностях. – Она подошла ближе к нему и понизила голос. – Я видела, как ты, уходя, гладил девочку по голове. Как ты кричал им, когда вернулся домой. Ты приглашал меня на ужин к «нам» домой. Словно это твоя маленькая семья.

– Ты ошибаешься.

– Неужели? Ты вместе с ними спишь!

Себастиан почувствовал, что теряет терпение. Начинает всерьез сердиться. Злиться.

– Ты набрасываешься на меня только потому, что встретила отца и не можешь…

– Речь не обо мне, – сразу отрезала Ванья. Она не поззволит ему примешивать сюда ее личную жизнь. Она не такая, как он. Умеет отделять личное от работы. – Речь о том, что для тебя не существует никаких границ. Ты не видишь разницы. Между работой и личной жизнью, между чувствами и потребностями, своими собственными и других людей. Поэтому ты спишь с кем угодно. Поэтому ты внезапно заводишь себе новую семью. Себастиан, ты должен быть им опорой. Близким другом. Ты не должен использовать их, когда они совсем беспомощны. Это, черт побери, полное безумие!

Себастиан просто смотрел на нее. Они могут простоять тут, ругаясь, весь остаток дня. Ему этого не хотелось. Он был не в силах. Быстро вспыхнувшая злость отпустила и сменилась некоторой усталостью.

– Я их не использую, – тихо, но четко проговорил он. – Я им помогаю, и если ты этого не видишь, то это, собственно, не моя проблема.

Ванья сделала глубокий вдох. Она тоже начала уставать. Они напоминали двух боксеров в конце раунда.

– Ладно, допустим, ты делаешь все это ради них. Хочешь только помочь. А ты рассказал Марии, что потерял дочь? Что Николь почти такого же возраста, как была бы сейчас она?

– Нет.

– Почему?

– Потому что это тут ни при чем. Дело не в этом. Не в том, что Сабина…

Он опустился на кресло. Сабина потянула его вниз, сделав беззащитным. Ванья поняла, насколько оказалась права. Она постаралась говорить еще мягче. Ей хотелось заставить его понять. Не просто добить его.

– Ты жутким образом потерял семью. То мгновение не могло каким-то образом не повлиять на тебя, на все твои поступки. Если ты не видишь, что дело в Сабине, то ты слеп. А это не так. Я знаю.

Себастиан больше не отвечал. Лишь смотрел на нее.

– Если ты действительно любишь их, будь профессионалом. По-настоящему. Им нужна твоя помощь. Ты должен быть к их услугам. Не они к твоим. Понимаешь? Она не Сабина.

На секунду воцарилась тишина. Потом он потянулся и медленно выдохнул.

– Я понимаю. Понимаю, что ты ошибаешься.

Он встал и пошел прочь из кабинета. Ванья смотрела ему вслед. Собиралась пойти за ним, но ее остановил зазвонивший мобильный.

Звонил Стефан Андрен. Он готов встретиться незамедлительно. Если у нее нет более важных дел.

Более важных дел у нее точно не было.

Дверь в подъезд открылась, и мужчина в машине выпрямился. Поясница ныла. Мужчине даже не хотелось думать о том, сколько времени он просидел, наблюдая за дверью.

Человек делает то, что до́лжно.

Вышла она. Ванья.

Одна. И решительным шагом куда-то отправилась. Что это означает? Что в квартире с девочкой и матерью остался только этот психолог?

Ему очень хотелось в туалет.

Они пришли вместе, Ванья и Себастиан, но, насколько он смог увидеть, не для того, чтобы сменить полицейских в квартире. Конечно, после их прихода люди из здания выходили, но ни в ком из них он инстинктивно не чувствовал полицейских.

Может ли быть, что у них вообще нет в квартире охраны?

Если вдуматься, это казалось вполне правдоподобным. Девочку перевезли из Турсбю в засекреченную квартиру в Стокгольме. Правда, она оказалась не такой уж засекреченной. Журналистам «Экспрессен» удалось ее найти. После обнаружения девочку перевезли домой к Себастиану Бергману. Не в другую засекреченную квартиру, а домой к одному из участников расследования. Могло ли это быть связано с тем, что они не доверяют собственной организации? Боятся утечки?

Господи, как хочется в туалет.

Но покидать машину не хотелось. Он не имел представления, где находится ближайший общественный туалет, а идти справлять нужду в какой-нибудь подъезд было бы не слишком удачным. Его взгляд упал на пустую бутылку от кока-колы, лежащую на полу перед пассажирским сиденьем, рядом с черной сумкой.

Ванья вышла на Страндвэген и повернула направо.

Отель «Рэдиссон Блю Странд», в котором остановился Стефан Андрен, собиравшийся ждать ее в холле, находился на другой стороне залива Нюбрувикен, в десяти минутах ходьбы от квартиры Себастиана.

Проходя мимо магазина «Шведское олово», она бросила беглый взгляд в окно. У нее дома не было ни единой вещи из этого магазина. Стоимость большинства из них значительно превышала ее возможности. У Анны и Вальдемара имелись поднос со слонами Йозефа Франка, на котором ей в детстве всегда приносили завтрак в постель, и две стеклянных лампы, тоже с работой Йозефа Франка на абажурах. Возможно, у них было что-то еще, Ванья не знала точно, и, откровенно говоря, ее слегка рассердило то, что она о них подумала. Мало того, что она сегодня встретила Вальдемара, неужели она больше не в силах пройти мимо магазина, не подумав о своих лживых «родителях»? Она повернула, собираясь перейти дорогу и трамвайные рельсы, чтобы попасть на другую, свободную от магазинов сторону, но тут у нее зазвонил телефон. Торкель.

– Привет, как дела? – начал он.

– Думаю, хорошо, – ответила Ванья. – Я как раз иду в гостиницу к Стефану Андрену, чтобы с ним поговорить.

– Отлично, потому что мы опять вернулись почти к нулю. – Не уловить разочарования в его голосе было невозможно. – Мы нашли Тумаса Нурдгрена.

– Что? Где он был?

– Его задержала таможня в аэропорту Копенгагена. На досмотре они увидели, что он в розыске, и позвонили нам.

– Что он там делал?

– Вернулся из Турции. С небольшим дополнительным багажом в виде марихуаны.

– Для собственного употребления или для продажи?

– Похоже, и для того, и для другого. Финансовое положение у него, как мы знаем, не из лучших. Поэтому он, вероятно, собирался какую-то часть продать, а остальное выкурить, чтобы забыть, что сидит в жопе. – Торкель сделал короткую паузу. – Но я позвонил тебе не поэтому.

Ванья не ответила. Она приблизительно представляла, что он скажет. Раз Торкель считает, что они вернулись к нулю, это могло означать только одно.

– Он уехал в Турцию во вторник, до убийств, – подтвердил ее мысли голос Торкеля в трубке.

– Значит, не он, – заключила Ванья.

– Не он.

Ванья остановилась с глубоким вздохом.

– Это означает, что Окерблад мы тоже отпускаем?

– Уже отпустили.

По его тону Ванья поняла, что именно последнее Торкель воспринял наиболее болезненно. Она снова вздохнула. Опять на нуле – это, черт возьми, преуменьшение. Они в минусе. Чтобы добраться до нуля, им еще предстоит поработать.

– Я позвоню, когда поговорю с Андреном, – сказала она и закончила разговор. Пошла дальше. Гостиница приближалась. Для Стефана Андрена будет лучше, если он сумеет сообщить что-нибудь полезное.

Мужчина повернулся назад и положил бутылку с темно-желтой жидкостью на пол перед задним сиденьем. Его немного удивило то, насколько постыдным ему показалось писать в бутылку, в машине, и он не хотел, чтобы ему что-нибудь об этом напоминало.

Он вновь погрузился в размышления о доме, за которым наблюдал.

Если полиция не доверяет собственной организации, то, наверное, им хочется, чтобы как можно меньше людей знало, где находится девочка.

Если представить себе, что два полицейских дежурят в квартире восемь часов. Шесть полицейских в сутки. По разным причинам не те же самые люди каждый день. Тогда речь идет о десяти, возможно, двенадцати полицейских, которые могут рассказать бог знает скольким людям о том, что охраняют девочку, ставшую свидетельницей жуткого массового убийства в Турсбю.

Чем больше народу знает, тем больше риск утечки.

Стали бы они рисковать тем, что кто-нибудь, намеренно или нет, обнародует ее укрытие?

Он все-таки уже дважды пытался ее убить. Известно ли им о Медвежьей пещере, он не знает, но события в больнице им точно известны.

Чем дольше он раздумывал, тем больше убеждался.

Никакой дополнительной охраны в квартире нет.

Никакие вооруженные полицейские их не защищают. Теперь, когда молодая женщина-полицейский ушла, в квартире осталось только три человека.

Психолог, мать, девочка.

Скорее всего, безоружные.

Пришло время сделать то, что до́лжно.

Он наклонился, поднял с пола черную сумку и поставил ее на сиденье рядом с собой. Быстрый взгляд через стекла показал, что улица совершенно пуста. Он расстегнул на сумке молнию и достал дробовик Serbu Super-Shorty, быстро и привычно проверил, что тот заряжен, достал из сумки дополнительные патроны и сунул их в карман. Дробовик заряжен четырьмя патронами, но никогда ведь не знаешь. Рисковать, что он не сможет довести дело до конца из-за недостатка патронов, ему не хотелось.

Еще раз взглянув на пустую улицу, он крепко пристегнул удобное оружие под плащом и вышел из машины. Запер ее, огляделся и быстрым, но не слишком, шагом пересек улицу. По пути к подъезду он поправил верхнюю одежду. Неизвестный мужчина идет по обычному делу в дом в районе Эстермальм. Ничего странного, ничего привлекающего внимание. Уговаривая себя, что справится, он взялся за ручку двери и надавил. Ничего не произошло. Он снова надавил, после чего ему пришло в голову, что дверь, возможно, открывается наружу, поэтому он потянул за ручку. По-прежнему безрезультатно.

Ну конечно. Кодовый замок.

Чертовы стокгольмцы.

Он посмотрел на маленькую коробочку с десятью блестящими кнопками. Никаких домофонов. Нужен код, а у него его нет.

Значит, кто-нибудь должен его впустить.

Остается только снова ждать.

Когда Ванья вошла в холл, Стефан Андрен сидел там на одном из коричневых диванов возле больших окон. Увидев ее, он встал, и они поздоровались. Джинсы, рубашка и пиджак. Стройный, коротко стриженный и тщательно побритый. Не знай Ванья, сколько ему лет, она бы подумала, что он моложе своих сорока пяти. На стеклянном столике перед ним стоял бокал пива, и, когда они садились, он спросил, не хочет ли она чего-нибудь. Ванья подумала было о бокале вина, но, с одной стороны, она все-таки на работе, а с другой, она с ланча ничего не ела, поэтому она поблагодарила и отказалась.

– Речь идет о вашей земле в Вермланде, – едва усевшись, начала Ванья, полная решимости свести разговор к минимуму.

– Что с ней такое?

– Как давно вы там были?

Стефан пожал плечами и наклонился вперед, чтобы взять пиво.

– Я там вообще не бываю. Там один… лес.

– Несколько лет назад там планировали построить шахту… – продолжила Ванья, но запнулась, когда Стефан фыркнул, и пиво чуть не попало ему не в то горло. Он сглотнул, прокашлялся и поставил бокал обратно на стол с трудно поддающейся толкованию улыбкой.

– Да, знаю. Проклятая шахта. Должен сказать, я очень обрадовался, когда у них ничего не вышло.

– Что вы имеете в виду? Вы ведь дали согласие на продажу земли.

– Той, что у меня осталась, да.

Ванья молчала, давая ему понять, что хочет знать больше.

– Когда же это было… лет семь-восемь назад ко мне приехал Франк и захотел купить у меня землю.

– Франк? – вставила Ванья. – Франк Хеден?

Стефан кивнул.

– Я эту землю унаследовал, она меня вообще-то не волнует, поэтому я, конечно, согласился продать.

– Сколько?

– Довольно много. Кое-какие деньги я получил, но, черт, как он меня надул.

– Каким же образом?

– Девятью месяцами позже появилась эта горнодобывающая компания и начала осматривать землю. Речь пошла о продаже, по гораздо лучшей цене, чем пришлось выложить Франку. Ему предстояло основательно заработать.

Ванья сидела молча, пытаясь свести воедино то, что только что услышала, и то, что уже знала о событиях и перипетиях вокруг шахты в Турсбю. Стефан истолковал ее сосредоточенное выражение лица как то, что она не вполне поняла.

– Он наверняка заранее знал о планах строительства шахты, – пояснил он. – Почему бы ему иначе вдруг захотелось купить у меня землю?

– Извините. – Ванья встала и вышла из холла, доставая по пути телефон. Торкель ответил с первого гудка.

– Мы проверяли финансовую ситуацию Франка Хедена?

– Да, а что?

Ванья принялась рассказывать то, что только что узнала, слыша слабый шорох бумаг, которые перелистывал Торкель. Ей вспомнилось возникшее у нее ощущение дома у Франка, когда они говорили о ружье Седера, будто что-то было не так. Она так и не углубилась в это. Возможно, следовало углубиться. Довериться своим инстинктам.

– Он по уши в займах, – раздался в трубке голос Торкеля. – Восемь лет назад он назанимал больше, чем стоит его дом вместе с участком.

– Чтобы купить землю у Андрена. – Не вопрос, констатация факта.

– Да, но за прошедшие годы новая земля тоже была заложена на кругленькую сумму, – продолжил Торкель, и у Ваньи возникло ощущение, что он говорит, одновременно читая лежащий перед ним материал.

– Что произойдет, если Франк умрет? У него рак…

– В принципе, останутся одни долги, – твердо заявил Торкель. – Почти всем владеет банк.

– Он говорил, что земля обеспечит его сыну в будущем хорошую жизнь. Что денег хватит с лихвой.

– Нет, не обеспечит, – сухо сказал Торкель. – Если только «FilboCorps» не купит ее за бо́льшую сумму.

– А чтобы они смогли это сделать, Карлстены должны были исчезнуть.

Ванья прокрутила в голове то, что видела написанным на доске в их маленькой комнате в Турсбю. Мужчина, за тридцать, живущий неподалеку, связь с семьей, умный, организованный и чувствующий себя вынужденным.

– Он соответствует каждому пункту составленного Себастианом психологического портрета преступника. – Нельзя было не почувствовать ее возбуждения.

– Мы арестуем его, – твердо заявил Торкель.

– Он уехал в Вестерос, – вспомнила Ванья, и продолжение возникло само, ей не пришлось над ним даже думать. – Так он, по крайней мере, сказал.

Сколько он уже прождал перед дверью?

Мимо по тротуару проходили отдельные люди, и у него возникло странное ощущение, будто каждый проходивший мимо человек смотрел на него со все бо́льшим подозрением.

Разве в том, что он стоит здесь и ждет, есть что-то необычное?

Он привлекает к себе внимание?

Едва ли. У него ведь мог жить в этом доме приятель, которого он ждет. Ничего странного тут нет. Или в Стокгольме не ждут на улице?

Франк посмотрел на часы. Сколько же народу живет в этом подъезде? За последние двадцать минут никто не вышел или не вошел в дом. Дверь по-прежнему оставалась закрытой.

Он почувствовал, что начинает злиться.

Это всего лишь дверь.

Он ведь уже со стольким справился.

Неужели он потерпит неудачу из-за обычной коричневой двойной двери с тремя стеклами на каждой половинке? Какое-то мгновение он поиграл с мыслью разбить центральное стекло. Вышло бы быстро. Ударить локтем по стеклу, всунуть руку к замку, и дверь открыта. Потребуется десять секунд. Но он не решался. Будет слышно. Возможно, в этих роскошных кварталах звук бьющегося стекла действует хуже автомобильной сигнализации. Как только первые осколки упадут на асфальт, все окна могут заполниться любопытными лицами.

Однако стоять здесь нельзя.

Чем более неловко он себя чувствовал, тем менее естественным казалось то, что он здесь стоит. Может, немного пройтись по соседней улице? Хотя слишком далеко уходить нельзя. Вдруг кто-нибудь все-таки выйдет, когда он окажется на расстоянии тридцати, сорока, пятидесяти метров. Что тогда делать? Как безумному, нестись по улице и просить их придержать дверь, словно это дверца лифта в американском фильме. На такое обязательно обратят внимание и запомнят.

Но стоять здесь нельзя. Злость нарастала. Плохо. Если действуешь в порыве злости, легко допустить ошибку. Надо размяться. Пройтись, чтобы справиться с нетерпением и раздражительностью. Права на ошибку у него нет. Он сделал несколько осторожных шагов в сторону Стургатан, ничуть не отличавшейся по размеру от улицы, по которой он шел. Завернув за угол, он двинулся дальше. Решил, что обойдет весь квартал, и если, когда он вернется, в течение пяти минут никто не откроет дверь, то он выбьет стекло.

Стало получше.

У него появился план.

Торкель стоял в маленькой комнате, неотрывно глядя на висящую на стене белую доску.

Переместив фотографию Франка Хедена в центр доски, он изучал ее. Фотография была сделана до того, как на него обрушилась болезнь. Он выглядел сильным и очень решительным. Пристальный взгляд из-под коротко подстриженных стального цвета волос, наводящий на мысль о солдате элитного подразделения, намек на щетину на резко очерченном подбородке. Если преступником является Франк, и эту фотографию опубликуют, то все увидевшие ее скажут, что он выглядит страшно опасным.

А в настоящий момент почти все указывало на то, что преступник – Франк.

Главное: у него имелся мотив. Деньги, конечно, но в сочетании с тем, как недолго Франку осталось жить, мотив становился еще более веским. Он был вынужден блюсти свои интересы, позаботиться о будущем сына, проследить за тем, чтобы после него остались не только результаты неудачных сделок. Впрочем, другие фрагменты мозаики тоже вставали на место.

Он знал Яна Седера. Насколько хорошо, они не знали, но Франк сам признался в том, что их пути периодически пересекались. То, что он смотрел между пальцев, когда речь шла об отдельных нарушениях правил охоты, и за это Седер мог одолжить ему ружье, представлялось вполне реальным.

Опять-таки, Франк пришел к ним и рассказал о машине, которую видел в лесу неподалеку от Медвежьей пещеры. О «Мерседесе». Теперь было легко понять, почему. Ему хотелось дать совершенно логичное объяснение тому, почему он там оказался, на случай, если кто-нибудь сообщит полиции, что видел в лесу машину Франка. Кроме того, время и ресурсы, которые они могли использовать на то, чтобы выследить его, пошли на поиски машины, которой не существовало.

Торкель не знал размера обуви Франка, но готов был держать пари, что он сорок четвертый. Впрочем, это довольно скоро станет известно. После разговора с Ваньей Торкель отправил Фабиана с командой провести в доме Франка такой обыск, на фоне которого проведенный накануне показался бы беглым взглядом.

Что у них есть еще?

Торкель задумался, но ничего не сообразил. Впрочем, Франка знает Эрик. Возможно, не настолько хорошо, чтобы знать размер его обуви, но что-нибудь он, наверное, сможет добавить.

Покинув комнату, Торкель пошел по коридору в офис, где сидел Эрик. Когда Торкель вошел к нему, он как раз клал трубку на стоящий у него на письменном столе телефон.

– Франк не селился в гостиницу «Бест Вестерн» в Вестеросе, – сообщил Эрик, не дожидаясь вопроса Торкеля.

– Значит, он поехал не туда.

– Вероятно.

– Вы действительно подозреваете Франка?

Торкель обернулся. За одним из письменных столов сидела Пийя. Когда он вошел, он ее не заметил. Он посмотрел на Эрика и поднял брови.

– Она ждет меня. Мы собираемся вместе ехать домой, – ответил Эрик на непроизнесенный вопрос.

– Вы действительно подозреваете Франка? – повторила Пийя.

– Вокруг него существуют настораживающие обстоятельства, – поворачиваясь к ней, сказал Торкель. – Одно из них то, что его нет там, где он должен был находиться.

– Наверное, этому есть объяснение. Вы ему звонили?

– Еще нет.

– Хотите, я позвоню?

Торкель встретил ее вопрос удивленным выражением лица.

– Мы давно друг друга знаем, – объяснила Пийя.

– Франк раньше занимал должность Пийи, – верный своей привычке, вставил Эрик. – Он для нее что-то вроде ментора.

Торкель ответил не сразу. Его осмотрительность Пийе явно не слишком нравилась.

– Над чем вы задумались?

– Я не уверен в том, что хочу предупредить его, – честно признался Торкель. – Если он узнает, что мы его разыскиваем, ему может прийти в голову сбежать.

– Ему шестьдесят лет, он смертельно болен, и дома у него взрослый сын – инвалид, – сухо сказала Пийя. – Кроме того, он невиновен.

Под последним Торкель подписаться не мог, но первое, сказанное ею, звучало довольно разумно. Пожилой человек со смертным приговором и родственником, который полностью от него зависит. Не та категория, которая обычно сбегает. Он кивнул Пийе.

– Но я хочу слышать весь разговор.

– Я включу громкую связь, – сказала Пийя и взяла телефон с письменного стола.

– Скажите только, что мы хотим побеседовать с ним, но не говорите, о чем, – предостерег Торкель, почувствовав, как он слегка напрягся при звуке первых гудков.

В виде исключения ему немного повезло.

Ему оставалось всего несколько метров до входной двери дома номер 18, когда она открылась и на тротуар вышла молодая пара с коляской. Франк слегка ускорил шаг и успел подойти к двери до того, как она захлопнулась. Он улыбнулся и кивнул паре, чтобы убедить их в том, что он действительно отсюда, но они не проявили к нему вообще никакого интереса. Когда дверь за ним закрылась, он остался стоять в холле. Справа имелась кнопка, включающая свет, и Франк нажал на нее, бросив взгляд на висящий над выключателем в застекленной рамке список жильцов, просто чтобы убедиться, что он запомнил правильно.

Все верно.

Бергман 3-й этаж.

Он пошел дальше и сунул руку под плащ. Пощупал кончиками пальцев ружье. Лифт или лестница? Он выбрал лестницу. Это давало ему немного больше времени на подготовку. Надо ли звонить? Откроют ли они в таком случае? Поднявшись на первый этаж, Франк увидел, что большинство дверей снабжено глазка́ми. Себастиан Бергман никогда не видел Франка, и многое указывало на то, что незнакомцу он не откроет, принимая во внимание то, кто у него в квартире. Внезапно Франк ощутил, как на него наваливается усталость. Впереди еще одна дверь, которую ему придется каким-то образом форсировать. На первую ушло почти полчаса, и чистое везенье, что он попал внутрь. Что же делать со следующей?

У него зазвонил телефон.

Франк вздрогнул и принялся ощупывать карман. У него вновь возникло ощущение, что внезапный звук привлечет любопытные глаза ко всем глазка́м на лестнице.

Он достал телефон и перевернул его.

Звонила Пийя.

Он немного посомневался, время действительно самое неподходящее, и будь это кто-нибудь другой, кто угодно, он бы сразу сбросил звонок. Но это Пийя. Человек, которого он считает своим лучшим другом. Столько лет вместе, в политике и вне работы. Они всегда помогали друг другу. Через столько всего прошли вместе. Может, то, что она звонит именно сейчас, это знак? Он ответил на звонок.

– Привет, – как можно тише произнес он, развернулся и двинулся обратно вниз по лестнице. Казалось лучше разговаривать внизу, в холле, где нет никаких дверей и людей за ними.

– Привет, как твои дела? – спросила Пийя будничным тоном, показавшимся слегка абсурдным, принимая во внимание то, что он намеревался сделать.

– Думаю, все хорошо, знаешь… мне сейчас немного неудобно разговаривать.

– Где ты?

Франк поспешно соображал. Эрик знает, что он собирался ехать в Вестерос. Франк не мог себе представить, чтобы супруги Флудин посвящали вечера обсуждению его дел, но все-таки велика возможность того, что его поездка всплывала в их разговорах, поэтому, пожалуй, проще держаться этой версии.

– Я в Вестеросе.

В отделении полиции Турсбю Пийя посмотрела на мужа и Торкеля, который, возможно, ошибся, когда ему показалось, что по ее лицу пробежала тень сомнения. Он кивнул ей.

– Я сейчас в полиции Турсбю, – сказала она. – Здесь Эрик и начальник Госкомиссии. Они хотят, чтобы ты приехал и поговорил с ними.

В трубке наступила полная тишина.

– Франк?

– А… – Долгое молчание, заставившее Торкеля подумать, что связь прервалась. – О чем они хотят поговорить? – раздалось после паузы.

Пийя снова посмотрела на Торкеля, который еще раз кивнул, давая ей добро.

– О Карлстенах и обо всем, связанном с шахтой…

Опять тишина. Торкелю показалось, что с другого конца провода донесся глубокий вздох. Отчаянный вздох.

– Франк, приезжай, поговори с ними, – упрашивала Пийя, наклоняясь ближе к стоящему на столе телефону.

– Пожалуй, уже поздно.

– Что поздно?

– Думаю, ты знаешь.

Если раньше она испытывала сомнения, то теперь Торкель видел, что Пийя убедилась в виновности Франка. Вся сила, которую она обычно так естественно излучала, казалось, в одно мгновение оставила ее. Она тяжело опустилась на стул, и ей приходилось бороться, чтобы сдержать слезы.

В Стокгольме Франк проделал то же самое, правда, он опустился внезапно отяжелевшим телом на жесткие ступеньки и не обращал внимания на то, что плачет.

– Я сделал это ради Хампуса, – тихо проговорил он.

– Тогда подумай о нем сейчас, – услышал он слова Пийи.

Франк не ответил.

Он думал только о Хампусе.

Все, что он сделал, он сделал ради сына. Абсолютно все. Он перешел границы, которые в самых буйных фантазиях никогда не думал, что перейдет ради него.

Сможет перейти.

Но он смог. Только посмотрите на него. Несколько минут назад он полностью настроился убить еще троих человек, один из которых маленький ребенок.

Потому что он думал о Хампусе.

Потому что знал, что ему придется слишком рано покинуть его, и никто другой не будет так же заботиться о нем. Если за это не платить. Необходимы деньги. Все покупается, ты получаешь то, за что платишь, а когда речь шла об уходе за сыном, он не собирался довольствоваться чем-либо, кроме самого лучшего. Но когда он узнал, что его дни сочтены, денег у него не было, поскольку строительство шахты не состоялось из-за отказа Карлстенов продать землю.

Значит, Карлстены должны исчезнуть.

Ради Хампуса.

Человек делает то, что до́лжно. Жизнь несправедлива.

– Подумай о сыне, – повторила Пийя, и Франка поразила мягкость ее голоса. Непохоже на нее… – Подумай, что с ним может случиться. И поступи правильно.

Франк даже не попытался ответить. Что говорить? Что он может сказать такого, что изменит или улучшит ситуацию, в которой он оказался. Ничего.

– Франк, ты знаешь, что я могу сделать. – В ее голосе смесь самоуверенности и отчаяния. – Я могу тебе помочь.

Внезапно он ощутил ошеломляющую пустоту, рука с телефоном опустилась к лестнице.

– Франк, ты меня понимаешь? – слабо донеслось из трубки у его ног.

Да, он понимал. В точности.

Отважная маленькая девочка и ее мать останутся в живых.

Уже хватит. Все кончено.

Он ощущал только облегчение от того, что больше не нужно прорываться через запертую дверь на третьем этаже. Не нужно забирать еще чьи-то жизни.

Не нужно забирать жизни других.

Он сунул руку под плащ и отстегнул ружье.

Выстрел, эхом разнесшийся по отделанной камнем лестничной клетке, действительно привлек ко всем дверным глазка́м любопытные глаза.

Мария захотела, чтобы они приняли участие в поминальном собрании в Турсбю, и Себастиан в минуту слабости предложил купить Николь платье. Он отправился в единственный знакомый ему универмаг – в «НК» на Хамнгатан. Согласно указателю возле эскалатора, детская одежда находилась на четвертом этаже. День еще только начинался, посетителей было пока довольно мало, и огромный универмаг казался пустым.

Сначала Мария хотела пойти вместе с ним, но Николь, вроде бы, по-прежнему пребывала под впечатлением событий на лестнице, и они решили, что поминальное собрание и так станет для нее достаточно большим испытанием. Хотя вообще казалось, что Николь с каждым днем чувствует себя все лучше, правда, к ней по-прежнему не вернулась способность говорить, что его радовало и пугало одновременно. Поначалу Себастиан попытался отговорить их от посещения поминального собрания, но Пийе Флудин удалось убедить Марию в том, что это – возможность коллективно справиться с горем. Пийя рассказала, что мероприятие пройдет достойно и тихо, с тысячами зажженных свечей, а вести его будут епископ из Карлстада и она сама.

Пийя так ловко приводила аргументы в пользу их присутствия, что Себастиан понял, почему социал-демократическая партия считает ее просто кладом. Она проявляла свойственные немногим заинтересованность и упорство, использовала индивидуальный подход, и при этом точно знала, когда следует отступить и перейти к мягким, эмоциональным аргументам. Он наверняка смог бы побороться с ней, но не стал, хотя и чувствовал, что тишина и покой принесли бы Николь больше пользы. Для приложения сил у него имелись более важные вещи, чем какое-то псевдомероприятие в Вермланде.

Он начал волноваться по поводу того, что будет дальше.

Франк Хеден мертв. Теперь, когда им с Николь больше ничто не угрожает и дело раскрыто, Мария могла в любой момент решить переехать домой. Как долго он еще сможет утверждать, что ее дочь нуждается в нем из чисто терапевтических соображений? Что произойдет, когда Николь понадобится вернуться к нормальной жизни? Когда ей потребуется вернуться в школу. Когда она заговорит. Что произойдет тогда? Одна мысль о квартире без Марии и Николь казалась ужасной.

Ванья в своих утверждениях была и права, и нет. Он не играет в семью, отнюдь: эти двое в его квартире являются его семьей. Они за короткое время срослись. Мария делится с ним всем, что касается ее жизни и жизни дочери.

Правильно или нет. Глупо или совершенно нормально.

Эмоционально они – его семья. Это правда.

Франк совершал все ради сына. Все жуткие поступки, убийства, в несколько странной попытке защитить и обеспечить того, кого он любил. Каким бы неправильным это ни было, Себастиан в каком-то смысле понимал его мотив и движущую силу.

Человек способен на многое ради того, кого любит.

На очень многое.

Он даже избегал попыток соблазнить Марию. Несколько раз он был близок к тому, чтобы взяться за старое, и она сама в последние дни начала сближаться с ним, но он сдерживался. Не то чтобы ему не хотелось переспать с ней, напротив, но он вбил себе в голову, что секс сможет разрушить то, что у них еще только создавалось. Что секс каким-то образом приведет к тому, что она не поверит в то, что ему хочется, чтобы у них получилось всерьез и надолго.

Когда он уходил за покупками, Мария поцеловала его в щеку.

Николь обняла его.

Правда, иногда он все-таки боролся с мыслью, что все, чем он занимается, лишь фантазия. Игра, как намекала Ванья. Суррогат Сабины. Он чувствовал, что дело обстоит иначе. Чувства не могут так лгать. Но ему требуется продолжить меняться. Нельзя только брать то, что ему хочется, как он привык. Необходимо еще и отдавать. Нужно существовать для кого-то другого, кроме самого себя.

Стать хорошим человеком.

Николь и Мария делали его лучше.

Он бессистемно искал среди детской одежды. Видел много дизайнерских платьев разных брендов, большинство из них казались слишком надуманными и сложными, и прошло некоторое время, прежде чем он заметил его – простое черное платье с белыми кружевами. Оно висело на манекене в дальнем углу. Николь оно подойдет идеально. Он начал искать размеры. Мария сказала, 146. Он почувствовал, что ему это нравится – покупать одежду для девочки. Было что-то в том, чтобы держать платье и пытаться представить, как оно будет на ней выглядеть. Он мог без труда вообразить, что это одна из тех банальных вещей, которые делают для своих детей папы.

Он расплатился и спустился вниз по эскалатору. Ему следовало торопиться домой. Скоро должна была приехать Пийя, чтобы забрать их. Она все равно собиралась в Стокгольм, к социал-демократам, по какому-то делу, и предложила подвезти их до Турсбю.

Он размышлял, не поделиться ли с остальными членами команды своими планами поехать на поминальное собрание в качестве части семьи, но быстро отбросил эту мысль. Никто из них не поймет. Когда-нибудь, когда они осознают, что Мария и Николь действительно важная часть его жизни, – возможно, но до наступления этого дня еще пройдет какое-то время. Ничего страшного. Ему все равно глубоко плевать на то, что подумают остальные.

Так было всегда.

И всегда будет.

Это его поездка, не чья-нибудь, и он намерен наслаждаться ею. Целиком и полностью.

Он решил сделать Марии сюрприз, купив ей изысканное украшение. Что-нибудь чуть слишком дорогое, скажем, фирмы Георга Йенсена. Чтобы подчеркнуть ее особое место в его жизни.

В последний раз он покупал подарок женщине давно. Он не мог даже вспомнить, когда, но, вероятно, много лет назад.

Скорее всего, для Лили.

Но теперь опять настала пора.

Ванья сидела за письменным столом и собирала материалы расследования. Большинству предстояло пойти в архив, но существовали кое-какие дублеты и заметки, которые можно было удалить. Перед ней уже лежал основательный материал, и это притом, что Билли и Торкель еще не отдали все свои части.

Последним поступил материал от Эрика Флудина, который только что прислал окончательный отчет об обыске у Франка Хедена, проведенном незадолго до того, как тот застрелился. Сына Франка уже определили на постоянное жительство в интернат, где он периодами находился временно, и управление социальной защиты изучало, следует ли перевести его в другое место. Родительский дом он, вероятно, больше не увидит. Ванья не могла не задуматься над тем, понимает ли Хампус, как далеко пошел его больной раком отец, чтобы создать ему приемлемое существование, как много жизней тот уничтожил, чтобы хорошо обеспечить сына после своего ухода. Она надеялась, что в силу своей инвалидности он не будет ощущать вину, с которой ему, в противном случае, пришлось бы прожить остаток жизни. Отчет полиции Турсбю был написан хорошо, похоже, Эрик и Фабиан тщательно обыскали дом и прилегающую территорию. В канаве, неподалеку от дома, они нашли обгоревшие остатки ботинка фирмы «Гранинге». Части подошвы сохранились, и Фабиан смог подтвердить, что она была сорок четвертого размера. Анализ пользования интернетом в компьютере Франка показал, что тот внимательно следил за расследованием, уделяя этому много времени, а после убийства Карлстенов сидел в интернете почти по четыре часа в день. Он действовал аккуратно. Хладнокровный преступник, постоянно читавший об их ходах и ловко использовавший общедоступную информацию. Не встреться она со Стефаном Андреном, сегодня Николь, вероятно, была бы уже мертва. Скорее всего, Себастиан и Мария тоже. Счет шел на минуты.

Ванья посмотрела на стол, которым обычно пользовался Себастиан. Она не видела Себастиана с тех пор, как покинула его квартиру, чтобы встретиться со Стефаном Андреном, и расстались они не лучшими друзьями. Но если бы его тем вечером убили, она бы горевала по нему.

Очень.

Определенно, больше всех в команде.

Вероятно, больше всех на свете.

Друзей у него не больно много, у Себастиана Бергмана, она знала. Люди приходят и уходят. Никто особенно не задерживается. Все сменяют друг друга.

Кроме нее.

Они проработали вместе примерно год и, наперекор всему, временами были настоящими друзьями. Для нормальных людей год – это не время, но когда дело касалось Себастиана, год казался вечностью. Несмотря на то, что в данный момент они пребывали в состоянии некоторого конфликта, в одном она была уверена.

Они снова сблизятся.

Так уж устроены их отношения. Потому что он ей нравится. Когда бывает честен. Когда не портит себе жизнь. Когда не ведет себя как идиот.

Что, к сожалению, происходит сейчас.

Ванья заметила рисунки Николь, которые забрала с собой из квартиры Себастиана. Они лежали сверху одной из куч, которые еще требовалось сортировать. Она подняла их. В очередной раз поразилась их силе и эмоциональности. Схваченная незащищенность, воссозданная простыми дешевыми фломастерами. Говорить Николь, возможно, не в состоянии, но выражать свои чувства она действительно умеет. Отправлять рисунки в архив казалось неправильным. Они терапевтические и личные, это не то, что следует хоронить в архиве. Она решила, что вернет их Себастиану. Пусть сам решает, что с ними делать. Ведь это он заставил Николь воссоздать в памяти весь путь обратно к дому. Он талантлив. Но не имеет представления о границах. Где кончается его роль как психолога, и начинается личная жизнь. Это его главная проблема. Отсутствие границ.

Он нуждается в помощи, это она понимала. Она его друг. Друзьям иногда приходится совершать поступки, которые на первый взгляд могут показаться вредными. Но это во имя его собственного блага. А также блага Николь и Марии.

Ванья взяла рисунки и положила их в сумку.

Она отдаст их лично.

И заодно расскажет кое-какую правду.

Николь сидела в спальне, завернутая в два банных полотенца. Мария искупала ее и хорошенько промыла ей волосы. Их должна была забрать с собой Пийя, и Мария начала волноваться по поводу того, успеют ли они собраться. Возможно, лучше было подобрать для Николь какую-то старую одежду и не отпускать Себастиана бежать покупать новую. Но он настоял на своем, и она оценила его жест.

Николь приятно пахла бальзамом и шампунем, и Мария начала вытирать концом полотенца ее длинные волосы. Она наслаждалась возможностью ухаживать за своей маленькой дочкой. В том, чтобы вместе заниматься будничными делами, присутствовало нечто освобождающее.

Простые занятия напоминали о другом времени.

До всего случившегося.

– Я люблю тебя, Николь, – почувствовала она вдруг необходимость сказать. Этими словами она, пожалуй, пользовалась больше всего после того, что произошло. Единственными словами, которые она нашла в качестве мостика между сейчас и тогда. – Мама любит тебя, никогда не забывай этого, – продолжила она. Николь слабо кивнула и посмотрела на нее. Она так невинна, так юна. Но ее взгляд стал старше, более печальным и взрослым. Это ее не удивляло. Николь видела, как умирали люди, которых она любила. Хоть она сейчас не может облечь это в слова, на мир она смотрит по-другому, поскольку знает, как скоротечна и хрупка жизнь.

Мария осторожно наклонилась ко лбу Николь. Поцеловала ее – кожа у нее такая нежная и мягкая от мыла и крема. Пахнет жизнью и будущим. Марии хотелось не отрывать губ и наслаждаться надеждой на то, что все опять будет хорошо.

Обязательно будет. Она решила. Она перестроит свою жизнь. Поменяет работу и будет проводить дома больше времени. Не только ради Николь. Ради самой себя. Когда появилась Николь, она не была готова к ребенку и пыталась справляться с работой, всерьез интересуясь развивающимися странами, и разбираться с запутанными личными отношениями, будучи матерью-одиночкой. Она не считала, что была плохой матерью, отнюдь, но могла бы заниматься дочерью гораздо больше. По-другому расставить приоритеты.

Теперь она так и поступит.

Возможно, частью будущего станет Себастиан. Он не такой, как другие мужчины, которые ей встречались. Он серьезный. Порядочный. И, пожалуй, самое главное – честный.

Он потрясающе заботится о Николь. Никто из ее прежних молодых людей не проявлял к ее дочери такой любви. К такому трудно оставаться равнодушной. Конечно, он немного старше, но он обладает мужской притягательностью, он умный и веселый. Кроме того, она ему доверяет. Когда они впервые встретились, она буквально погибала, а он оказался невероятной поддержкой. Но он даже не попытался воспользоваться ситуацией. Тем не менее, они сблизились. Начали прикасаться друг к другу.

Удерживать руку. Иногда поглаживать друг друга. Иногда обниматься.

Ей это нравилось. Она чувствовала, что может пойти дальше. Она улыбнулась про себя. А вдруг из этой трагедии сможет произрасти нечто постоянное и хорошее?

Вовсе не исключено. Ей надоело быть одной и бегать за сложными, нечестными и легкомысленными мужчинами. Чаще всего женатыми, в результате чего ей, в конце концов, приходилось ставить вопрос ребром, и всегда оказывалось, что выбирали не ее. С Себастианом все было по-другому. У него всегда находилось время, и он почти ничего не требовал. Она давно ни с кем не чувствовала себя так надежно.

Давно никому так не доверяла.

Она надела на Николь тренировочные брючки и голубую футболку. Можно надеяться, что скоро появится Себастиан с новой одеждой.

Она отнесла влажные банные полотенца в ванную и развесила их. Тут раздался звонок в дверь. Мария оцепенела. У Себастиана есть ключи, и он обычно не звонит. Просто заходит в квартиру и кричит.

Ключа в замке не слышно. Звонок прозвучал снова. Мария почувствовала, как у нее учащается пульс, хотя она понимала, что никакой опасности, вероятно, нет. Франк Хеден мертв. Угроза дочери больше не существует.

Сделав глубокий вдох, она подкралась к двери и посмотрела в глазок.

За дверью стояла Ванья, коллега Себастиана.

Мария открыла. Постаралась принять радостный вид, хотя считала, что при последней встрече Ванья вела себя странно.

– Здравствуйте, – кивнув, поздоровалась Ванья.

– Себастиана нет дома, – сообщила в ответ на приветствие Мария.

– Ничего страшного, – сказала Ванья. – Я, собственно, хотела поговорить с вами.

Мария посмотрела на Ванью с удивлением.

– Со мной? Почему?

– Если не возражаете.

Мария кивнула и впустила ее. Закрыла дверь. Некоторое время они смотрели друг на друга.

– Даже не знаю, с чего начать, – проговорила Ванья.

Торкель подъехал к тротуару и заглушил мотор.

Он наклонился вперед и посмотрел на хорошо знакомый фасад. Может, это плохая идея? Наверное. Чего он, собственно, ожидает от визита? Он покосился на пакет с двумя порциями суши, стоящий на пассажирском сиденье. Лучше съесть одну порцию в офисе, а вторую приберечь или выкинуть? Но нет, он пожалеет, если откажется от этого. В каком-то смысле он держал этот визит в голове со вчерашнего вечера, после расставания со старшей дочерью.

Элин теперь ходила в школу в пригородном районе Юханнесхов. Изучала ресторанное дело и кулинарию в стокгольмской школе, готовившей персонал для ресторанов и гостиниц. Она решила стать поваром. Или, по правде говоря, за нее это решила ее прошлая школа. Элин начала учиться в гимназии Йона Бауэра, нацелившись на «что-нибудь в сфере туризма», но весь концерн обанкротился. Почти сразу закрылось 36 школ, и около 11000 учеников оказались вынуждены искать новые места учебы. Школа по подготовке персонала для гостиниц и ресторанов сделала широкий жест ради решения ситуации с учебными местами и приняла к себе довольно многих из закрывшейся школы Элин, но Элин попала не на направление «гостиницы и туризм», как она надеялась, а на «ресторанное дело и кулинарию». Правда, по словам Ивонн, Элин никогда не проявляла такого интереса к школьным занятиям, как после перевода. Дома она практически поселилась на кухне и готовила минимум половину недельных ужинов.

В помещении школы имелся ресторан, и вчера Торкель поехал туда и съел ужин из трех блюд, в приготовлении которых, по крайней мере, частично участвовала Элин. Пока ему еще не принесли еду, он немного боялся, что ему придется выдумывать хвалебные фразы – ведь на кухне работали только семнадцатилетние, но волновался он напрасно. Еда оказалась невероятно вкусной.

Потом он подвез дочку до дома, еще раз поблагодарил за вечер и похвалил ее. Перед тем как выйти из машины, она повернулась к нему, будто что-то вспомнив.

– Они собираются пожениться, ты уже в курсе?

– Кто? – Торкелю потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить, кого она имеет в виду. – Мама и Кристофер?

Элин кивнула.

– Когда? – поинтересовался Торкель.

– Не знаю, но они обручились.

– Когда? – повторил Торкель.

– На Пасху. Я готовила им торжественный ужин.

Торкель лишь кивнул, выжидая, чтобы посмотреть, какие всколыхнутся чувства. Почувствует ли он себя слегка преданным? Не потому, что Ивонн снова обручилась, а поскольку ему не сообщили. Ни до, ни после.

Ощутил ли он тоску? Ревность?

Ни одно из этих чувств не проявилось. Он ощущал лишь радость за Ивонн, а обеим дочерям Кристофер, похоже, нравится, так что Торкель предположил, что радуется за них тоже.

Да, он действительно радовался, но Элин, видимо, истолковала его молчание, как удрученность.

– Ты расстроился? Я говорила, что ей следовало рассказать тебе…

– Нет-нет, я вовсе не расстроился. Ты же знаешь, что больше всего я хочу, чтобы вам всем троим было хорошо. – Элин кивнула. Чтобы окончательно убедить ее, Торкель положил руку ей на плечо. – Передай ей привет и поздравления. Поздравь их обоих.

– Обязательно. Спасибо, папа, за то, что приехал.

Она наклонилась, быстро поцеловала его в щеку, открыла дверцу, вышла и направилась к подъезду. Торкель проводил дочь взглядом. Какая она стала большая. Почти взрослая. На пути к созданию собственной жизни, частью которой, он надеялся, ему милостиво позволят по-прежнему быть.

Она обернулась, помахала ему рукой и скрылась за дверью. Ушла. Заводить машину он не торопился. Он радовался за Ивонн и детей.

Но, скажем так, радостью, которая будет при нем всегда. Однако ее место настойчиво рвалось занять давно знакомое чувство.

Одиночество.

Более очевидное, когда из него выбираются другие.

Оно не отпускало его, когда он проснулся утром. Когда поехал в офис. Не отпускало, хотя требовалось довольно много сделать по следам самоубийства Франка Хедена и для окончательного завершения расследования в Турсбю. Кроме того, как всегда, имелась масса административных дел, которых за время его отсутствия накопились целые горы, и которые требовали его внимания.

Но ланч ему все равно съесть надо.

Урсуле тоже надо есть.

Она не знает, что он приедет, но как она поступит? Выставит его?

Он взял пакет с суши и вышел из машины.

Она, казалось, искренне обрадовалась его приходу и пригласила его войти. Когда он поинтересовался, не помешал ли он, она сказала, что самым увлекательным событием в ее жизни за последнюю неделю было то, что она узнала, кто вылетел из четвертьфинала в телевизионной игре «Потанцуем», поэтому его визит как нельзя кстати.

Они накрыли ланч в гостиной, и Торкель рассказал о расследовании, хотя она уже и так почти все знала. Она поблагодарила за то, что он все время держал ее в курсе, это, вероятно, помогло ей окончательно не сойти с ума.

Он почти не мог оторвать от нее взгляда.

Новый глаз выглядел потрясающе.

Она выглядела потрясающе.

У него больше не возникало проблем с тем, чтобы смотреть на нее. Напротив, он не мог на нее наглядеться.

Ему не хотелось уезжать. Хотелось сидеть здесь до вечера. Хотелось, чтобы они открыли бутылку вина, и чтобы в ответ на его слова о том, что он может поставить машину на стоянку и поехать домой на такси, она сказала бы, что у нее есть идея получше: он может остаться ночевать.

Но ланч закончился. Его ждала работа. Ближайшее дело – в 15:00 совещание в Главном полицейском управлении. Торкель должен был представить предложения по сокращению финансирования Госкомиссии по расследованию убийств. Это касалось всех подразделений. В прошлом году Управление превысило бюджет больше чем на 170 миллионов крон.

– О чем ты думаешь?

Торкель вздрогнул. Урсула вопросительно улыбалась ему. Ему не хотелось говорить: «о бюджете отделения», хотя это было правдой.

Он посмотрел на нее.

Она так красива, и он ее действительно любит.

Он вспомнил, почему приехал. Пустота. Чувство одиночества. С которым ему, возможно, будет проще жить, если знать, что ему не предпочли другого. Его не заменили.

Не сочли худшей альтернативой.

Ему требовалось услышать это от нее.

– Меня интересует одна вещь, над которой я уже долго думаю, – серьезно начал он.

– Что я делала у Себастиана в тот вечер, – перебила его Урсула. Он с удивлением посмотрел на нее и кивнул. – Я ужинала, – сказала она так просто, будто весь ланч или даже дольше ждала возможности это сообщить.

– Только ужинала?

– Мы поужинали, а к кофе меня подстрелили.

– Прости.

Он наклонился вперед и взял ее за руку.

– То, что мы с тобой не вместе, никак не связано с Себастианом. Это связано со мной.

– Но ты была там, потому что он нравится тебе больше меня. – Торкель услышал, как это прозвучало. Будто он отвергнутый маленький мальчик. Завистливый и обиженный. Но Урсула тепло улыбнулась ему и медленно покачала головой.

– Я была там, потому что с Себастианом все проще. Я знаю, что это звучит неправдоподобно, но в некоторых отношениях с ним намного проще.

– Он хочет только одного.

– Это правда, но для меня дело в том… – Она остановилась. Прикусила губу, тщательно подбирая следующие слова. – Я не могу выйти за тебя замуж и жить счастливо до конца своих дней, Торкель, но это потому, что я думаю, что ни с кем не смогу жить счастливо до конца своих дней. Я не могу дать людям того, что они ждут от совместной жизни.

– Позволь решать мне.

– Люди тоже не могут дать мне того, что мне требуется.

Торкель лишь кивнул. Тут приводить аргументы труднее. Он мог бы сказать, что готов делать все что угодно. Полностью на ее условиях. Только бы имелся шанс, малейшая возможность, что она передумает. Однако он знал, что подобное унижение особого результата не даст. Поэтому он промолчал и встал.

– Тебе надо возвращаться на работу? – спросила она, подняв на него взгляд.

– У меня в три часа совещание в Государственном полицейском управлении по вопросу бюджета.

– Мне показалось, что мы еще не договорили.

– Но я могу отменить его, – быстро вставил Торкель, доставая телефон.

Надо правильно расставлять приоритеты.

Входя в квартиру, Себастиан немного нервничал – выбор украшения для Марии занял больше времени, чем он рассчитывал, – но он сразу заподозрил, что что-то не так. В прихожей стояли две собранные сумки Марии.

На кухне сидела Ванья.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он, почувствовав при виде коллеги прилив раздражения и беспокойства. – Где Мария? – продолжил он. Ванья посмотрела в сторону спальни.

– Она звонит Пийе, хочет попросить, чтобы их забрали раньше, – после недолгого молчания ответила Ванья.

– Почему?

– Я думаю, что они с Николь поедут одни…

Смысла ее слов он не понял, но, тем не менее, почувствовал, что раздражение начинает вытеснять беспокойство. Что бы это ни означало, ничем хорошим это быть не могло. Он повысил голос.

– Ты не имеешь никакого права приходить сюда и вмешиваться в мою жизнь…

– Нет, имею, – перебила его Ванья. – Мария и Николь жертвы преступления. За них отвечает Госкомиссия.

Себастиан растерялся. Неужели она это всерьез? Он стал подыскивать слова, но его прервали раньше, чем он успел ответить.

– Ты не должен на нее сердиться. – Голос донесся откуда-то сзади. Он обернулся к Марии, стоявшей в дверях и смотревшей на него взглядом, полным разочарования и грусти. – Когда ты собирался мне рассказать? – глухо спросила Мария.

– Что? Что я должен был рассказать?

– Правду.

Себастиан развел руками.

– Я не понимаю, что ты имеешь в виду.

Мария шагнула ближе к нему.

– Что моя дочь является неким суррогатом ребенка, которого ты потерял.

На секунду Себастиан лишился дара речи.

– Ванья так сказала? – лишь выдавил он.

– Это правда? Что мы некая… замещающая семья? – продолжила Мария, скорее с печалью, чем с гневом в голосе. Себастиан отступил на шаг назад.

– Нет-нет, вовсе нет. Николь для меня очень много значит, ты же знаешь. И ты…

Мария посмотрела на него. Взгляд жестче, чем он когда либо видел.

– Я спрашивала тебя.

– Знаю.

– Есть ли у тебя дети.

– Знаю.

– Был ли ты женат.

– Знаю.

– Ты лгал.

– Знаю.

Она опять умолкла. Себастиан понимал, что должен что-то сказать.

– Я собирался рассказать. Но это не то, что рассказываешь первым делом. Особенно учитывая все происходившее с нами, – умоляюще проговорил он.

– Тебе не требовалось рассказывать, тебе требовалось только ответить. Я спросила, и ты солгал.

Что он мог на это ответить?

– Я думала, ты честный человек. Я тебе доверяла.

– Ты можешь мне доверять. Вы с Николь так много для меня значите, – слабо произнес он почти срывающимся голосом.

Мария посмотрела на него. В ее глазах только грусть. Разочарование.

– Я тебе больше не верю. Я так много узнала о тебе. Ужасные вещи. – Она всхлипнула. Он бросил взгляд на Ванью, казавшуюся почти равнодушной, принимая во внимание то, что она устроила. Что же она о нем наговорила? Он прошел несколько шагов в сторону Марии. Необходимо заставить ее понять.

– Что бы ты там ни узнала, это не касается нас. Я посвящал себя Николь на сто процентов. Ты же знаешь.

Мария грустно кивнула, вытерла слезы.

– Да, верно. Но почему? Ради себя или ради Николь?

Что ему говорить? Что он может сказать? Он чувствовал, как все ускользает у него из рук. Требуется объяснить. Как он чувствует. Что они для него значат. Что Сабина и Лили, конечно, играют свою роль, но не такую большую. Не решающую. Что это нечто другое. Нечто настоящее. Все это следовало сказать. Но у него не получилось.

– Спасибо за все, что ты сделал для Николь. Но теперь мы хотим, чтобы нас оставили в покое.

Она развернулась и ушла.

Забрала Николь из гостиной.

Взяла в прихожей свои сумки.

Пока входная дверь за ними еще не закрылась, он попытался встретиться взглядом с Николь. Получилось так же легко, как всегда. Несколько секунд он смотрел ей в глаза.

Он пошел следом.

Должен был пойти.

Он не мог потерять ее.

Пийя ждала на улице.

Она смотрела на коричневую дверь дома 18 по Грев- Магнигатан со смешанными чувствами. Преобладающим чувством, которое ей хотелось сохранить навсегда, была радость по поводу того, что встреча в руководстве партии прошла именно так, как ей хотелось. Даже лучше. Покидая коричневое шестиэтажное здание на Свеавэген, она сознавала, что ее там приветствовали как свою, что могло означать только одно: они намерены взять ее в исполнительный комитет.

Сейчас ей предстояло поехать домой и проследить за тем, чтобы завтрашнее поминальное собрание и демонстрация против насилия прошли успешно. Она собиралась неутомимо работать на благо Турсбю, несмотря на то, что теперь поездки в Стокгольм станут более частыми и вопросы домашнего муниципалитета, возможно, будут казаться мелковатыми, раз она внезапно получила возможность непосредственно влиять на политику социал-демократов и приоритеты партии.

Уезжая накануне из Турсбю, она сомневалась. Связанные с Франком события получили широкую огласку. Массовый убийца совершил самоубийство на лестнице перед квартирой, где находился один из участников расследования вместе с ключевым свидетелем. Поднялась невиданная шумиха. То, что на этой же лестнице всего несколько месяцев назад прозвучал другой выстрел, и была тяжело ранена женщина-полицейский, лишь добавляло событиям сенсационности. Вечерние газеты развернулись на полную. Слишком близкие, деловые отношения с массовым убийцей, несомненно, не являлись плюсом для нее и ее карьеры, начавшей всерьез набирать силу.

Но она справилась хорошо.

Из местных газет ей, конечно, звонили и интересовались, насколько они были близки, действительно ли она ничего не подозревала, и правда ли, что Франк разговаривал с ней непосредственно перед тем, как застрелился. Она ни на один вопрос не ответила, а составила пресс-релиз, в котором дистанцировалась от Франка. Вместе с тем, было важно, чтобы не создалось впечатления, будто она полностью отрекается от старого друга и ментора. Да, он убил семью, это ужасно и не подлежит оправданию, но нельзя забывать, что до того он отдавал жизнь местной политике, и память о нем как о руководителе муниципалитета очень даже жива. Поэтому, несмотря на события последнего времени, которые приписывают временному помешательству, к нему по-прежнему хорошо относятся, да и старых друзей и коллег нельзя просто так продавать, что бы они ни совершили. Особенно ради того, чтобы пробиться в Стокгольм. Этого не одобрят. Было трудно соблюсти меру – дистанцироваться от него и его поступков и при этом не говорить о нем плохо. Ее стратегией в последние дни стало осуждение преступления, но не преступника, и когда она разговаривала с ними на Свеавэген, оказалось, что стратегия сработала идеально.

Впрочем, о Франке и том, через что они вместе прошли, она не думала. Просто радовалась тому, что, похоже, сумела без потерь выйти из ситуации последнего времени, и что он не потянул ее в дело вместе с собой.

Дверь открылась, и из нее вышла женщина с девочкой. Мария и Николь Карлстены, предположила Пийя. Ни с кем из них она раньше не встречалась, но они обе были важны для завтрашней демонстрации, и Пийю радовала возможность провести с ними несколько часов в машине: тогда ее вступительная речь получится более личной и создаст ощущение ее участия в судьбе родственников жертв. Пийя пошла им навстречу с приветливой улыбкой и протянутой рукой. Прежде чем она успела подойти к ним, дверь снова открылась, и на тротуар выскочил мужчина, которого она тоже раньше не видела. Вероятно, Себастиан Бергман. Эрик неоднократно ругал его. Неприятный, посредственный работник и, очевидно, хамоватый. Пийя решила его полностью игнорировать.

– Здравствуйте, Пийя Флудин, приятно познакомиться, – сказала она, обращаясь к Марии. – Приношу искренние соболезнования по поводу случившегося с вашей сестрой, – продолжила она более приглушенным голосом и чуть крепче сжала ее руку.

Мария только кивнула в знак благодарности и представила дочку. Пийя повернулась к той с улыбкой, на которую девочка отнюдь не ответила. Она шагнула за спину матери и устремила на Пийю пристальный взгляд. Видимо, после случившегося она не разговаривает. Пийя выпрямилась и посмотрела через плечо Марии на мужчину, остановившегося возле двери.

– Насколько я понимаю, это мой третий пассажир. – Она не намеревалась открывать, что знает его имя, чтобы он не чувствовал себя настолько важным.

– Это Себастиан, но он с нами не поедет, – ответила Мария, и в ее голосе безошибочно угадывался холод.

– Нет?

– Нет. Так что можем ехать.

– Моя машина там, – сказала Пийя, указывая чуть дальше вдоль улицы.

– Мария… – начал мужчина у дверей, не приближаясь к ним.

– Я потом пришлю кого-нибудь забрать оставшиеся вещи, – проговорила Мария так, что Пийя убедилась в том, что речь идет о чем-то большем, чем просто поездка в Турсбю.

– Можно мне хотя бы попробовать объяснить? Ты намерена выслушать только Ванью и считать, что все, что она говорит, правда?

– Да, – ответила Мария и, взяв Николь за руку, направилась вместе с Пийей к машине.

Себастиану оставалось только смотреть, как они уходят. Бежать следом, пытаться заставить Марию остановиться и выслушать его не имело смысла, и кроме того, ему не хотелось устраивать сцену в присутствии Николь. Последнее, что ей сейчас надо, это видеть, как ссорятся единственные два человека, которым она доверяет.

– Подумай о Николь! – все-таки прокричал он в последней отчаянной попытке заставить их остаться или позволить ему поехать с ними.

Мария не отвечала, просто продолжала идти.

Покидать его.

– Она стоит на той стороне, было трудно найти место для парковки, – объяснила Пийя, указывая на красную машину «Вольво» на противоположной стороне улицы.

Себастиан не двигался с места. Каждый шаг, на который они удалялись, физически ощущался в теле. Когда они собирались переходить улицу, Николь обернулась к нему. Ее взгляд, как всегда, было трудно истолковать, но Себастиану показалось, что он видит в ее глазах горе и отчаяние. Это ощущение еще усилилось, когда она медленно протянула в его сторону руку, которую не держала мама. У взрослого человека жест показался бы преувеличенно театральным, но когда Николь повернулась к нему и попыталась преодолеть маленькой вытянутой ручкой быстро увеличивающееся расстояние, это было просто душераздирающим. Себастиану пришлось проглотить ком в горле.

Мария слегка потянула дочь, и они стали переходить улицу, Николь по-прежнему с повернутым к Себастиану лицом, и чем дальше она уходила, тем более умоляющим и отчаянным казался ее взгляд. Себастиану пришлось на мгновение отвернуться.

Когда он вновь повернулся к улице, все трое уже сидели в красной машине, Пийя завела ее и выехала с парковки. Мария сидела на заднем сиденье возле окна, и он видел лишь ее профиль над маленькой наклейкой с сине-белым гербом муниципалитета Турсбю. Николь сидела дальше Марии, и ее он вообще не видел.

Она исчезла. Они исчезли.

Он потерял их.

И причина находилась у него в квартире.

Себастиан вошел в прихожую и стянул ботинки. Заметив уголком глаза какое-то движение, он поднял взгляд. Из кухни вышла Ванья и прислонилась к стене со скрещенными на груди руками, словно думала, что ей потребуется щит против его гнева.

Себастиан лишь мрачно посмотрел на нее.

Мрачно и холодно. Надеясь, что его взгляд скажет все.

Потом он просто прошел мимо нее в маленький коридорчик и дальше в гостиную. Остановился сразу за дверью. В течение многих лет это была всего лишь комната. Которая случайно оказалась в квартире, где он жил, но которой он не пользовался и никаких чувств к ней не питал. Самое яркое воспоминание было, по иронии судьбы, пожалуй, связано с Ваньей, когда он утешал ее и пытался ближе привязать ее к себе в связи с возбуждением дела против Вальдемара.

Теперь он знал, для чего ему эта большая комната.

Как ее следует использовать. Ее и остальную часть квартиры.

Ему дали почувствовать, какой могла бы быть его жизнь.

Ком переместился из горла ниже и застрял в диафрагме. Мария и Николь прожили у него не особенно долго, но достаточно для появления гложущего, ноющего ощущения. Так хорошо знакомого – с ним он жил очень долго. Именно здесь угнездилась тоска, когда вошла в его душу.

Он глубоко вдохнул, прошел в комнату, к журнальному столику возле дивана. Фломастеры, мелки, бумага, стакан с темными остатками какао на донышке и тарелка с краешками бутерброда. Во время его отсутствия Николь, видимо, ела перед телевизором. Он начал собирать разбросанные предметы. Многих людей тоска парализует, но не его. Ему всегда удавалось находить энергию и быстро убирать физические следы людей, которых он терял. После Таиланда он незамедлительно продал квартиру в Кельне, выбросил или раздал мебель, детали интерьера и одежду, сохранив лишь несколько отдельных предметов. За несколько недель он покончил с их общей жизнью в Германии и снова вернулся в Швецию.

Другое дело, что потом, разобравшись со всеми практическими делами, он полностью лишился способности двигаться дальше.

Он скорее почувствовал, чем увидел, что появилась Ванья и остановилась в дверях.

– Мне жаль, что я тебя рассердила, но ты ведь знаешь, что я права, – мягко проговорила она.

Себастиан не ответил.

– Это было, черт знает что, ты сам знаешь, – продолжила она тем же утешающим тоном, напомнившим Себастиану о том, как разговаривают с маленькими детьми, когда умирают их домашние животные, и им пытаются объяснить, что тем гораздо лучше там, где они теперь находятся. – Приди в себя, ты же профессиональный психолог, кто, как не ты, должен понимать, каким это было безумием.

Себастиан продолжал спокойно и методично собирать фломастеры и молча укладывать их обратно в коробку, раскладывая по цветам – от темного к светлому.

– Демонстративное молчание. Очень по-взрослому.

Угловым зрением он видел, что Ванья зашла в комнату и уселась в одно из кресел. Ему хотелось накричать на нее, выставить из квартиры – если понадобится, силой, но приходилось сдерживаться. Нельзя допустить, чтобы это навсегда разрушило их медленно крепнувшую дружбу. Соверши любая другая женщина то, что совершила Ванья, ее ноги никогда бы больше не было в его квартире, но, несмотря на злость и разочарование, которые он сейчас испытывал, невозможно было отрицать, что какая-то малюсенькая частица в нем ценила то, что она не сдается, и радовалась тому, что она подогнула под себя ноги, сидит, откинувшись на спинку его кресла, и просто выжидает, пока он успокоится. Она не отступает в бою, его дочь.

Он выпрямился и впервые с тех пор, как она вошла в гостиную, посмотрел на нее.

– Ты не имела права вмешиваться в мою жизнь.

– Я в нее и не вмешивалась. Я вмешалась в жизнь Марии и Николь, – с необычным спокойствием ответила Ванья. – Я рассматривала это не как право, а как обязанность.

– Я знаю, ты думаешь, что я просто… – Он не закончил предложения, а лишь покачал головой. Ему не хотелось вновь вступать на этот путь. Говорить о семье, замене, о Лили и Сабине. Во всяком случае, сейчас. – Но я выполнял свою работу, я ей действительно помогал.

Он перелистал собранные бумаги и вытащил последний по времени рисунок Николь – финальный, поправил он себя.

– Она рисовала, мы разговаривали, выстроенные ею защитные барьеры начали давать трещину, она раскрывалась. Ни слова, пока, но мы дошли бы до этого. Если бы нам дали немного больше времени. – Протягивая ей рисунок, он сумел, как и задумывалось, произнести последние слова с обвиняющей интонацией.

Ванья проигнорировала обвинение и взяла рисунок. Она узнала комнату по фотографиям с места преступления. Примыкающая к кухне комната в доме Карлстенов. Двое детей вместе смотрят телевизор.

– Что на нем изображено?

– Она вместе с кузеном смотрит телевизор непосредственно перед убийствами.

Ванья подняла на Себастиана вопросительный взгляд.

– Разве ты не говорил, что она рисует только то, что происходило после убийств?

– Нет, я говорил, что она рисует то, что связано с убийствами.

– Тогда почему она нарисовала это? – Ванья кивнула на лист, который держала в руке. – Здесь все выглядит, как обычно.

Себастиан вздохнул. Получилось не так, как он задумывал. Он показал ей рисунок, чтобы она поняла, что он продолжал работать. Что, несмотря на переезд Марии и Николь к нему, он помогал девочке справиться с пережитым, и что Ванья своими действиями прервала важную работу. Он хотел надавить на нее и в дальнейшем заставить ее признать, что она ошиблась, а он прав. Вместе с тем, ему было трудно не испытывать удовлетворения, возможно, даже радости по поводу того, что она осталась и так освоилась.

В его доме. Его дочь.

– Не знаю, – ответил он, рассердившись и на Ванью, и на самого себя. – Она каким-то образом привязала это к кошмару.

Ванья снова присмотрелась к рисунку.

– У Франка Хедена был синий «Форд», пикап какой-то модели, а у Карлстенов был белый гибридный автомобиль.

– Вот как? – произнес Себастиан, совершенно не понимая внезапно возникшего у Ваньи интереса к автомобилям.

– А на рисунке красная машина. За окном.

Себастиан тотчас среагировал, подошел, забрал у Ваньи рисунок и всмотрелся в него. Она права. За четырехугольным окном с раздвинутыми белыми занавесками четко видна красная машина. Как он мог ее упустить?

– Если все, что она рисует, связано с убийствами… Может, Франк приезжал на другой машине? – продолжала думать вслух Ванья. – Или он был не один?

Себастиан почти не слышал ее. Как и на всем остальном, что рисовала Николь, на машине за окном присутствовали детали. Сине-белый герб на заднем стекле.

Он уставился на рисунок так, словно надеялся, что тот сможет дать ответы на все мировые вопросы, но мысли крутились и подсказывали ему, что он уже знает ответ на самый важный.

Он увидел перед собой Николь.

Какой испуганной и несчастной она выглядела, когда переходила улицу. Ее отчаяние. Но не из-за того, что она покидала, как он теперь понимал, а из-за того, к чему ее заставляли идти.

Из-за машины.

Красной машины.

Теперь их опять было двое.

Она опять стала двумя.

Внешней и внутренней.

Внешне она сидела совершенно неподвижно.

Ничего другого ей не оставалось. Рядом сидела мама. В точности, как Фред сидел рядом с ней, когда она впервые увидела эту красную машину.

Теперь Фред мертв.

Тогда она смогла спрятаться, а теперь ей никак. Мама обвила ее рукой и разговаривала с женщиной, сидящей за рулем. Она продолжала фиксировать мир за пределами машины. Он не принадлежал ей. Она больше не являлась его частью. А могла бы стать ею, уже была на пути туда, но потом они оказались здесь.

В этой машине.

Поэтому она отступила назад.

Внутренне она тоже была неподвижна.

Вернулась к месту, которое не являлось местом или комнатой. Но она опять здесь, и вокруг по-прежнему пусто.

Пусто и тихо.

Себастиан разговаривал с ней. Его слова сделали стены, не являвшиеся стенами, тоньше. Это началось в пещере. Тоненькая ниточка мольбы положиться на него нашла путь в узкое холодное пространство, и она ухватилась за нее. И не пожалела.

Ощущение надежности распространялось. Медленно, но верно.

На краткое мгновение, временами, когда Себастиан разговаривал с ней, когда она была вместе с ним, ей казалось, что она, пожалуй, сможет чувствовать себя надежно и за пределами стен.

Возможно, ужас не обязательно вернется, если она вырастет и покинет свое место.

Возможно, она даже сумеет заговорить, и ничего не произойдет.

Но так было тогда.

Внешне она сидела неподвижно, глядя в окно машины, как любая десятилетняя девочка, через грудь перекинут пристяжной ремень, на плечах мамина рука, переговаривающиеся голоса взрослых и музыка из автомобильного радио.

Внешне она не имела ни малейшего шанса защитить себя внутри.

Но этого и не требовалось.

Красная машина отбросила ее назад.

Хлопки, крики и страх.

Ее собственный и других.

Внутренне она опять становилась меньше и меньше, а стены вокруг нее сжимались сильнее, чем когда-либо.

Ванья и Себастиан мчались вниз по лестнице. Ванья только что позвонила Торкелю и рассказала о рисунке Николь и внезапно возникшем подозрении относительно Пийи.

Ответ Торкеля ее ничуть не успокоил.

Когда она позвонили, он как раз закончил разговор с Адрианом Коулом из «FilboCorps». Сидя над окончательным вариантом отчета, Торкель споткнулся об одну деталь, касавшуюся мотива Франка. Речь шла о покупке земли у Стефана Андрена. Не тот факт, что он ее совершил, нет, экономический мотив очевиден, смутила Торкеля дата. Покупка состоялась значительно раньше того времени, когда стало официально известно о планах строительства шахты. На целых девять месяцев. Тем не менее, Франк решился набрать ссуд выше ушей. Рассказ Адриана Коула, в сочетании с сообщением Ваньи секундами позже, расставил все по своим местам.

По словам Коула, единственным человеком, знавшим о планах его фирмы до подачи официального ходатайства, была председатель правления муниципалитета Пийя Флудин. И она же только что увезла их единственного свидетеля. Франк, возможно, все-таки действовал не в одиночку.

Ванье удалось припарковаться чуть подальше, на Стургатан, и на то, чтобы добежать туда, потребовалось некоторое время.

– Торкель позвонит в центральную диспетчерскую и попросит их оказать нам полное содействие, – сообщила Ванья Себастиану, запрыгивая в машину на водительское место.

– Отлично, – ответил Себастиан, усаживаясь рядом. – Нам потребуется вся возможная помощь. – Он уже тяжело дышал. Выглядел загнанным.

Ванья завела машину.

– Если исходить из того, что она едет прямо в Турсбю, то есть две дороги. Е18 к северу от озера Меларен и Е4 к югу, – сказала Ванья и посмотрела на него вопросительно. – Ты имеешь представление о том, по какой она собиралась ехать?

Себастиан отрицательно покачал головой и вынул мобильный телефон.

– Ладно, тогда придется действовать наугад. Южная дорога отсюда проще.

Ванья включила проблесковый маячок и рванула с места.

– Ты позвонишь в диспетчерскую, чтобы узнать, не можем ли мы получить вертолет?

– Уже звоню, – ответил Себастиан.

Она свернула по Стюрмансгатан и выехала на набережную. Движение в середине дня было не слишком плотным. К сожалению. Было бы удачно, если бы Пийя застряла в пробке. Машины впереди давали им дорогу, и Ванья вскоре въехала в туннель возле Норрландсгатан. Себастиан дозвонился в диспетчерскую. Сообщил имя и служебный номер Ваньи. Рассказал об автомобиле, красном «Вольво» V70, зарегистрированном на имя Пийи или Эрика Флудин. Нет, регистрационного номера он не знает, но на одном из окон возле заднего сиденья есть синяя наклейка с гербом муниципалитета Турсбю.

Ванья наблюдала за ним, чувствуя себя уже не столь уверенной в том, что поступила правильно. Она не виновата в том, что Мария и Николь сидят в красной машине, но виновата в том, что они сидят там без Себастиана.

– Прости, если я напортила, – сочла она необходимым сказать. – Я сделала это, в общем-то, и ради тебя, и ради них.

Он посмотрел на нее, держа трубку возле уха и ожидая ответа из диспетчерской. Поначалу казалось, что он собирается огрызнуться, но он не стал. Отвел взгляд и посмотрел в окно.

– Я вообще не понимаю, какое тебе было до этого дело.

Она кивнула. Не ответила. Только сильнее надавила на газ, будто скорость могла отменить все содеянное.

Мария сидела на заднем сиденье вместе с Николь.

Машина была тщательно вычищенной и безликой: на полу – пусто, в ящичке между передними сиденьями – чистота и полное отсутствие пыли. Обычно Мария ездила на совсем других машинах. Там всегда валялись игрушки из Макдоналдса, бумажки и прочий мусор. Пийя включила радио. Первый канал, передававший научную программу о новых фарватерах в Баренцевом море, которые начинали открываться в связи с климатическими изменениями. Мария почти не слышала, о чем там говорилось. Николь, съежившись, сидела вплотную к ней и ни разу не пошевелилась с тех пор, как они покинули Грев-Магнигатан. Едва сев в машину, она сразу прижалась к ней как можно теснее, и через мгновение уткнулась лицом ей под мышку. Будто хотела исчезнуть с лица земли. Мария обняла ее, чтобы успокоить.

– Ничего страшного, лапочка, – прошептала Мария. – Все будет хорошо.

Николь не пошевелилась.

Мария раскаивалась. Было глупостью вести разговор с Себастианом при Николь. Следовало подумать. Избавить девочку от сцены разрыва. Не говорить всего. Не устраивать такой драмы. Но она была зла и неотчетливо соображала. Чувствовала себя преданной. Она впустила его в свою жизнь, и поэтому реакция на ложь и разоблачения была соответственной. Ничего удивительного, но вредно для Николь, которая еще больше сблизилась с Себастианом. Она продолжала шептать дочери. Пыталась достучаться до нее.

Пийя посмотрела на нее в зеркало заднего вида с удивлением.

– Что-нибудь случилось? – спросила она.

Мария покачала головой.

– Нет, она просто слегка разволновалась. – Мария чувствовала, что нет никаких причин рассказывать Пийе Флудин о Себастиане. Ей не требовалось, чтобы еще какие-то люди давали ей советы или пытались помочь. Она решила, что отныне станет решать проблемы сама.

– Но она по-прежнему не разговаривает? – продолжила Пийя, пытаясь не выдать голосом любопытства, но безуспешно. Мария поняла. Немота Николь, вероятно, будет темой, которой в ближайшее время интересоваться станут многие.

– К сожалению, нет, – ответила она и посмотрела прямо в глаза Пийе.

– Со временем наверняка будет лучше, – любезно ответила Пийя и нажала на газ. Мария считала, что она едет чуть слишком быстро, но ничего не сказала. Они ведь никуда не опаздывают.

Внезапно поминальное собрание показалось ей плохой идеей. Николь нуждается в тишине и покое. Особенно теперь, когда Мария довольно жестоко лишила ее Себастиана. Чувство уверенности, которое Николь испытывала в его присутствии, компенсировать будет трудно, и оно точно не возникнет среди множества незнакомых людей, пытающихся горевать на площади. Это может даже оказать на нее откровенно отрицательное воздействие, напомнить ей об ужасных событиях.

В поминальном собрании нуждается сама Мария. Ей хочется перевернуть страницу и идти дальше. А Николь – нет. Ей до этого еще далеко. Надо думать о ней, а не о себе. Мария устыдилась. Все ее действия с тех пор, как она вырвалась из квартиры Себастиана, были подчинены собственным интересам.

– Я не знаю, такая уж ли это хорошая идея, – проговорила она. Пийя подняла на нее взгляд.

– Что? Что является плохой идеей?

– Поминальное собрание. Я думаю, что для Николь это не полезно. Думаю, она еще не готова.

Пийя кивнула, вроде бы с пониманием.

– Все будет невероятно красиво. Тихо и достойно, ни в коем случае не навязчиво, – мягко ответила она. – Думаю, вы удивитесь ощущению поддержки и единства.

– Не знаю. Это наверняка замечательно, но… – неуверенно продолжила Мария.

Пийя успокаивающе улыбнулась ей в зеркало.

– Давайте поступим так. Мы поедем туда. Если вам покажется, что идти не стоит, вы не пойдете. Настаивать я не буду, обещаю, но тогда у вас будет возможность решить на месте.

Мария кивнула. Может, когда они туда приедут, ей действительно покажется, что лучше пойти. Она не знала. Как во многих других случаях в жизни, она недостаточно хорошо контролировала ход событий. Поэтому она не остановила машину и позволила везти себя дальше.

Возможно, потому что ей хотелось подстроиться и во всем разобраться.

Возможно, потому что не хотелось ехать домой, к себе в квартиру, и начинать обычную жизнь.

Возможно, она думала, что поминальное собрание станет хорошим началом чего-то нового. Она толком не знала. У нее зазвонил телефон.

Себастиан.

Она сразу сбросила звонок.

По крайней мере, своим мобильным телефоном она способна управлять сама.

Они с включенным проблесковым маячком въехали на Центральный мост.

Транспорта стало больше, и Ванье пришлось сбавить скорость, чтобы идущие впереди машины успевали освобождать ей дорогу. Она включила полицейскую рацию, чтобы не пропустить какую-либо информацию. Только что прозвучал призыв ко всем машинам наблюдать за красным автомобилем «Вольво» V70, с регистрационным номером SGM 054 и синей наклейкой на одном из задних стекол. Центральная диспетчерская, кроме того, переадресовала патрульный вертолет из пригородного района Накка. Он должен оказаться над районом Седер через несколько минут. Себастиан нервно смотрел на свой телефон.

– Мария не отвечает. Она сбрасывает мои звонки.

Ванья посмотрела на него скептически.

– Так ли уж умно звонить ей?

– Я собирался ее предостеречь.

– Не надо, – сказала Ванья, бросив на него искренний взгляд. – Думаешь, Мария сможет не подать виду, если внезапно узнает об этом?

– Нет. Пожалуй, нет, – вынужден был признать он.

– Тогда у нас создастся ситуация, в которой Пийя, возможно, придет в отчаяние. Имея в машине Марию и Николь.

Себастиан взволнованно всплеснул руками. Ванья попыталась его успокоить.

– У нас есть преимущество. Пийя не знает, что мы в курсе. Нам необходимо по максимуму использовать это преимущество.

Себастиан кивнул. Конечно, Ванья права. Но от этого его ощущение бессилия не ослабевало.

– Я чувствую себя проклятым идиотом. Я же видел по Николь, что что-то не так. Видел.

– Как ты мог знать? Никто из нас не мог знать, – перебила его Ванья.

Себастиан не ответил, но Ванья видела, что ее слова ничуть не помогли. Полицейская рация затрещала.

– Говорит машина 318. Красное «Вольво» V70, SGM 054, замечено к югу от района Хурнстулль, – произнес сквозь шум мужской голос. Ванья бросилась вперед и схватила микрофон.

– Повтори. Где?

Ответ послышался быстро.

– Переезжает через мост Лильехольмсбрун. Мы едем во втором ряду, и нам потребуется некоторое время, чтобы развернуться.

– Отлично, давайте, но держитесь на расстоянии. Не вмешивайтесь, – сказала Ванья и перебросила микрофон Себастиану. – Постарайся связаться с вертолетом. Направь его к шоссе Е4, в сторону Лильехольмена.

Себастиан кивнул и неловко поднял кусочек черного пластика.

– Южная набережная или площадь Гульмарсплан и Южный проезд? – спросила она, посматривая то на дорогу впереди, то на движение сзади.

– Меня не спрашивай, я здесь никогда не езжу, – ответил Себастиан, продолжая попыки связаться с вертолетом.

– Думаю, по набережной будет быстрее, – решила Ванья и на полной скорости протиснулась на два ряда вправо, так что машинам позади нее пришлось резко тормозить. Ванья ловко добралась до туннеля, ведущего к дороге вдоль воды. Одна полоса оказалась перекрыта из-за перестройки шлюза, и они попали в длинную очередь. Ванья вывернула на встречную полосу, газанула и быстро обогнала десятки машин, ожидавших, пока впереди переключится светофор, и в последнюю секунду снова вписалась в нужную полосу. Машиной она управляла здорово, но, несмотря на высокую скорость, казалось, что до района Хурнстулль еще далеко.

Себастиан связался с вертолетом. Хорошие новости. Там слушали полицейскую рацию и сразу направились в сторону Лильехольмена.

– Мы локализовали машину. Она движется в левом ряду по шоссе Е4 в южном направлении. Как раз проезжает поворот на Вестерторп.

– Отлично, – ответил Себастиан и посмотрел на Ванью. – Надо сказать что-нибудь еще?

– Спроси, на какой она идет скорости, – велела Ванья. Себастиан быстро спросил. Ответ последовал через несколько секунд.

– Сейчас около ста пяти.

– Там разрешается девяносто. Мы ее остановим за это, – сказала Ванья и быстро взглянула на Себастиана. – Вызови машину 318 и попроси их отстать, чтобы она их не увидела. А вертолет пусть продолжает преследование. – Себастиан кивнул.

– О’кей. И что мы сделаем?

Ванья посмотрела на него с легкой усмешкой.

– Устроим Пийе маленький сюрприз.

Она теснее прижалась к маме.

Машина ехала так быстро. В точности как машинка, которой она так боялась в прошлом году в парке аттракционов «Грена Лунд». Тогда она тоже сидела крепко пристегнутой.

Не могла остановить ее или выпрыгнуть.

Когда она видела эту машину в прошлый раз, та двигалась гораздо медленнее.

Остановилась перед домом.

Она не обратила на машину особого внимания.

Наверное, кто-то приехал в гости.

Кто-нибудь из друзей тети Карин.

Оказалось, нет.

Машина приехала с криками и смертью.

Самые громкие хлопки из тех, что она слышала за всю жизнь.

Сильнее грозы. Сильнее всего.

Они раздирали на части тела.

Разбрызгивали по стенам кровь.

Теперь она сама сидит в машине, приехавшей со смертью.

Она еще теснее прижалась. Мама теплая.

Она крепко зажмурилась.

Хотела предупредить ее. Но не получалось.

Она не могла. Не хотела.

Внешне она видна и уязвима.

Внутри ее защищают стены.

Пока она маленькая.

И молчит.

Первым «Вольво» увидел Себастиан. Машина по-прежнему ехала в левом ряду, быстро обгоняя всех, едущих справа от нее.

– Вот она, – сказал он, указывая на красную машину. Ванья кивнула, она буквально минутой раньше отключила мигалку, чтобы их не заметили. Себастиан покосился на спидометр. 125 км/час.

– Она едет быстро, – с некоторым беспокойством проговорил он.

– Я постараюсь держать расстояние.

Она опять подняла рацию и вызвала руководителя группы автоинспекции областного центра Салем. Они заблаговременно быстро связались с группой из отдела автоинспекции полиции Седертелье, и план состоял в том, что они остановят Пийю как бы для рутинной проверки, заставят ее выйти из машины, отведут подальше от сидящих на заднем сиденье Марии и Николь и будут держать, пока не подъедут Ванья и Себастиан. Можно было надеяться, что они уже на месте и начали останавливать машины. Ванья обещала им сообщить, когда завидит «Вольво», и сориентировать их, через сколько времени Пийя окажется около них.

– Я вижу ее. Предполагаю, что она будет у вас меньше, чем через шесть минут.

– Мы готовы, – быстро раздалось в ответ.

Ванья повернулась к Себастиану. Теперь, когда она своими глазами видела машину, за которой они гонятся, она слегка успокоилась. По крайней мере, есть некий контакт.

– Остается надеяться, что они там выполнят свою работу, – сказала она.

– А мы? Что будем делать мы? – спросил он.

– В лучшем случае, ничего. Подъедем и заберем ее у автоинспекции. – Ванья быстро бросила на него взгляд. Понимающий взгляд. Его Себастиан уже давно не видел. – Все будет хорошо, Себастиан.

Он лишь кивнул и принялся взволнованно смотреть в окно на южные пригороды Стокгольма, которые они проезжали.

– Ты совершенно невыносима, но ты отличный полицейский, – произнес он чуть погодя.

– А ты в основном совершенно невыносим.

Себастиан усмехнулся.

– Почему у меня вечно все идет к черту? – Ему хотелось, чтобы это прозвучало риторически с легким оттенком легкомыслия, но к своему удивлению он услышал в словах отчетливый призвук жалости к себе.

– Ты наверняка сам знаешь, – ответила Ванья.

– Нет.

– Потому что ты высокомерный, циничный, плюешь на других людей, врешь, изменяешь, унижаешь… Продолжать?

– Нет, не надо.

В машине стало тихо. Немного посмотрев на Ванью, Себастиан опять перевел взгляд на красную машину.

Ванья права. Он никогда в жизни не думал, что кто-нибудь может любить его таким, какой он есть.

Ни родители. Ни коллеги в университете. Ни кто-нибудь из множества женщин.

Лили была первой. И пока единственной. Сабина и Николь – конечно, но они дети.

И еще Ванья. Она, по крайней мере, решалась вступать с ним в конфронтацию. Оставаться. А больше никто. Он разыгрывал так много игр, так долго жил с массой полуправды и лжи, что в итоге сам стал ложью. И ничем другим.

– Осталось четыре минуты, – сообщила Ванья, сосредоточенная на идущем впереди «Вольво».

Себастиан не ответил. Он пытался разглядеть в машине Николь. Через заднее стекло он видел темные очертания голов Пийи и Марии.

Но никакой Николь.

Ее, вероятно, скрывала спинка сиденья.

Девочку, которую он потерял.

Мама.

Казалось, будто она долго ни о чем не думала.

Полностью опустошила себя. Сжалась внутри и становилась все меньше и меньше.

Надеялась исчезнуть полностью.

И вдруг возникла мысль.

Единственная мысль. Единственное слово.

Мама. В опасности.

Фреда она спасти не смогла.

Но он ничего не знал. Она тоже.

Тогда.

А теперь она знает.

Мама должна узнать.

В точности, как она была вынуждена снова открыть дверь в дом, чтобы помочь человеку, который ее спас, сейчас она вынуждена рассказать.

Даже если это обрушит ее стены. Оставит ее беззащитной. Обнажит ее перед всем, что неправильно и ужасно.

Мама должна узнать.

Внешне она медленно оторвала лицо от теплой куртки, к которой прижималась. Подняла взгляд.

Мама выглядела радостной. Удивленной. Заулыбалась.

Внешне она потянулась. К маме, склонившей к ней голову.

Внутренне она нашла свой голос. Отыскать его оказалось легче, чем она думала. Он словно бы лежал в уголке и просто ждал, когда она осмелится им воспользоваться.

– Мама, это была она, – тихо прошептала она. – Это она.

Мария уставилась на дочку.

Ее голос прозвучал слабо, но каким-то странным образом решительно. Мария представляла себе, что первые слова Николь вызовут у нее в душе ликование. Что ей захочется кричать от неподдельной радости. Не так, как сейчас. От чистого страха.

– Что ты сказала? – прошептала она в ответ, наклоняясь ближе. Она хоть и слышала, но не поняла. Не связала это с женщиной, с любопытным взглядом которой встретилась в зеркале.

– Она была там, – продолжила Николь чуть сильнее, голос звучал увереннее с каждым слогом. – Когда они умерли.

Мария вслед за взглядом дочери посмотрела вперед. Выражение лица Пийи изменилось. Любопытство исчезло. Исчезли любезность и сочувственные взгляды. Теперь Мария видела злость, смешанную с решительностью и деловитостью.

Внезапно она поняла.

Глаза в зеркале сказали то, чего ей на самом деле знать не хотелось. Правду.

Машина сильно накренилась, когда Пийя быстро вывернула руль вправо. Шины взвизгнули. Марию и Николь швырнуло влево, и не будь они пристегнуты, обе перелетели бы через заднее сиденье.

Красное «Вольво» перед ними сильно занесло. Из-под колес взвился синий дым, когда машина с диким скрипом пошла юзом, перекатилась через шоссе и, виляя, заехала на дорогу на Ворбю. Секунду Ванья была уверена, что «Вольво» продолжит ехать прямо и съедет с дороги, но Пийя, похоже, в последний момент обрела контроль и на слишком высокой скорости повела машину дальше, в сторону аллеи Ворбю и светофора.

Ванья инстинктивно тоже вывернула руль вправо. Угол в сторону поворота у нее был лучше, чем у Пийи, и поэтому ее занесло совсем не так сильно. Однако у нее тоже получилось слишком быстро, и она чуть не потеряла контроль. Управляя одной рукой, она одновременно громко кричала в микрофон.

– Что-то произошло! Машина сворачивает в сторону аллеи Ворбю! Нам немедленно нужно подкрепление!

Они увидели, как красная машина протиснулась мимо ожидавшей у светофора машины, частично выехав на траву. Она поцарапала второй машине бок, но почти не потеряла скорости, выехала на пересекающую дорогу и скрылась из виду.

Когда их машина тоже пошла юзом, Себастиан держался за поручень над дверцей. Он высматривал «Вольво», но больше уже не видел. Внезапно перед его глазами возник большой бело-синий грузовик, ехавший им навстречу. Грузовик, бешено гудя, приближался. Ванья встала обеими ногами на тормоз. Себастиан не сомневался в том, что они столкнутся, но в последнее мгновение Ванье удалось остановить их машину. Грузовик, продолжая гудеть, промчался мимо и скрылся. Оба принялись искать машину Пийи, но виадук над шоссе закрывал им обзор. Ванья включила мигалку – момент неожиданности все равно утратил актуальность, и снова нажала на газ. Она свернула направо и продолжила двигаться в том направлении, куда скрылась Пийя. Ощущение, что все будет хорошо, исчезло. Теперь возможно все. Даже самое худшее.

Побледневший Себастиан напряженно высматривал красное «Вольво». Внезапно по рации заговорил пилот вертолета, голос у него был спокойный и солидный, как будто случившееся на него никак не повлияло.

– Я ее вижу. Она едет по аллее Ворбю в направлении дороги Бутчуркаледен на очень высокой скорости.

Его деловой тон их обоих успокоил. Они ее не потеряли. У них по-прежнему есть шанс. Они выехали на прямой отрезок. Далеко впереди увидели красную машину. Ее настораживающе мотало из стороны в сторону. Казалось, Пийя полностью перестала контролировать машину. Тут машину снесло с дороги, и она помчалась по траве в сторону воды. Еще секунду они надеялись, что Пийя вновь обретет контроль и сумеет остановиться, пока не поздно. Но никакие красные огни не светились. Вместо того чтобы сбавить скорость, машина, похоже, напротив, увеличила ее. Она словно бы брала разбег, перед тем как покинуть сушу и въехать довольно далеко в озеро Меларен. Себастиан в панике закричал. Ванья погнала машину следом – к воде.

Из вертолета тут же послышалась краткая констатация факта.

– Машина в озере. Машина в озере. Меларен, возле аллеи Ворбю, рядом с рестораном Макса.

Голос звучал столь же солидно и уверенно, как раньше.

Похоже, на него ничто не влияло.

Вероятно, так смотрит на мир человек, находясь высоко над ним.

Возникло странное ощущение. На миллисекунду она оказалась в состоянии невесомости. Не существовало никакого сопротивления, ничто не удерживало ее, кроме ремня безопасности, и она почувствовала, как их с Николь прижало к потолку. Инстинктивно она крепко схватила Николь и прижала к себе, чтобы подготовиться к предстоящему удару. Сине-зеленая вода все приближалась. Темная и непроницаемая, точно ожидающая их неподвижная стена. Мария заметила, что Пийя открывает дверцу, что мотор по-прежнему работает, но шума дороги и шин не слышно.

Это казалось самым странным.

То, что было так тихо.

Хотя они так быстро двигались.

Тишина сделала раздавшийся хлопок еще более оглушительным. Вода оказалась суровой и жестокой. Будучи только что спокойной и далекой, она вдруг сделалась белой, бушующей и всеобъемлющей. Она хлынула на машину. На переднем сиденье с глухим треском надулись подушки безопасности. Мария ударилась лбом о подголовник переднего сиденья. Все лицо охватила боль, но она не выпускала Николь из рук. Машина нырнула в воду под углом, носом вперед, но теперь опустилась и задняя часть. Вода начала просачиваться внутрь через щели под дверцами. Мария увидела, как Пийя пытается высвободиться из-под подушки безопасности, которая более или менее крепко удерживала ее на месте. Они начали быстро тонуть. Вода хлынула внутрь через открытую водительскую дверцу. Мария поняла, что необходимо что-то предпринять. Она быстро отстегнула ремень Николь. Дочка была бледна, но выглядела скорее удивленной, чем испуганной. Впереди Пийя сумела отжать в сторону подушку безопасности и начала выползать через открытую дверцу. До сих пор она не удостоила сидящих сзади ни единым взглядом, словно их там не было, словно они перестали существовать. Это наполнило Марию яростной энергией. Женщина впереди уже уничтожила большинство членов ее семьи. Но на этот раз у нее не получится. Они выживут.

Мария попыталась отстегнуть свой ремень, но мешала Николь, и она не доставала до кнопки. Пийя сумела вылезти из тонущей машины и поплыла прочь. Вода прибывала. Она была безумно холодной, и Мария уже дрожала.

– Мы должны отсюда выбраться, – сказала она Николь и восхитилась тем, что ее голос прозвучал так спокойно. – Положись на меня.

Она попыталась открыть свою дверцу, но та не поддавалась, точно ее приварили. Казалось, будто ее держит все озеро. Мария опять взялась за ремень, даже приподняла одной рукой Николь, чтобы добраться до кнопки, но не нащупывала ее. От бесплодных поисков ее начала охватывать паника. Вода уже плескалась над животом, скоро придется поднимать Николь, чтобы та не оказалась под водой. Это потребует обеих рук, и тогда ей будет уже не отстегнуть ремень. Вода поднялась ей выше груди. Скоро машина целиком заполнится водой. Она увидела в глазах Николь нарастающую панику и услышала, что ее дыхание становится все более учащенным.

Необходимо думать. Сосредоточиться. Что она слышала? Или читала? Как это там? Давление в целиком заполненной водой машине такое же, как снаружи. Тогда она сможет без проблем открыть дверцу. Вроде так? Какое это, собственно, имеет значение, особого выбора все равно нет.

Воспользовавшись кнопкой рядом, она опустила боковое стекло. Когда оно спокойно скользнуло вниз, она с удивлением поняла, что электроника в машине продолжает работать. Вода стала врываться в отверстие подобно водопаду, и Мария подняла лицо Николь поближе к себе. Николь дрожала от холода и страха. Мария заглянула глубоко в глаза дочери.

– Ты должна плыть, дорогая. Как ты плавала прошлым летом. Плыви к берегу. Обещай мне.

Николь смотрела на нее в упор. Смертельно напуганная.

– Я догоню, обещаю. – Она быстро поцеловала дочку в лоб. Машина скоро заполнится водой целиком. – Дыши глубоко, дорогая. Глубоко-глубоко.

Николь выполнила то, что ей велели, и Мария принялась нащупывать маленький рычажок, открывающий дверь. Отыскала его, открыла дверь, взялась за Николь и со всей силы, на какую была способна, вытолкнула ее в отверстие. Какое ужасное ощущение – разжимать руки, чувствуя, как исчезает маленькое тельце дочери! Мария попыталась разглядеть ее, но мутная вода по-прежнему слишком сильно бурлила, чтобы она могла что-нибудь видеть.

Она, насколько удалось, вытянула спину и сумела поднять лицо к остававшейся под самым потолком маленькой полоске воздуха. Сделав последний вдох, она снова опустила голову под воду и принялась отыскивать кнопку ремня безопасности.

Ванья съехала с дороги, проскочила прямо через кустарник и остановила машину буквально в метре от воды. Машина в озере уже погрузилась в воду настолько, что видна была только крыша, и вокруг нее все бурлило из-за того, что вытеснялся последний воздух.

Кто-то плыл к ним. Пийя Флудин.

Никого другого вокруг машины или в воде. Себастиан скинул куртку и ботинки и, не задумываясь, бросился в воду.

Ему уже доводилось бывать там.

Тогда вода была теплее, безумно бушевала и швыряла его из стороны в сторону.

Тем не менее, никакой разницы.

Ему уже доводилось бывать там.

В воде, отобравшей у него тех, кого он любил.

Он изо всех сил плыл к машине. Видел, как Ванья стоит на берегу с телефоном в руке и вызывает скорую помощь. Подъехал полицейский на мотоцикле и побежал в сторону воды и Пийи. Себастиан снова перевел взгляд на машину. Еще секунду виднелся верхний край крыши, но затем тоже скрылся. Никаких признаков жизни. Он нырнул в направлении машины, но вода была мутной и темной, и он почти не видел даже собственной вытянутой руки. Опять вынырнул на поверхность. Увидел, что кто-то вырвался из воды одновременно с ним. Мария.

– Николь! – в панике закричала она.

Она вертелась на поверхности, истерически осматриваясь вокруг.

– Она осталась в машине? – прокричал ей Себастиан. Она увидела его. Ему еще не доводилось видеть таких испуганных глаз.

– Нет, я выпустила ее! Я сначала выпустила ее!

Он слышал, как плач смешивается со страхом. Она снова нырнула. Он нырнул следом. Так же темно и невозможно что-либо увидеть, как раньше. Но он нащупал рукой машину. Ухватился за край крыши у открытого окна и затащил себя внутрь. Чувствовал только холодный металл, видел только угловатые промышленные формы.

Ничего живого.

Никакой Николь.

Он, сколько мог, оставался там, пока ему не пришлось подняться обратно на поверхность. Мария тоже оказалась там. Она была обессилена, дрожала от холода и шока.

– Николь! – крикнула она, уже слабее, от измождения. Наверное, она скоро не выдержит. Он набрал побольше воздуха и снова нырнул.

Большие гребки, сильные толчки ногами.

Он найдет ее.

Легкие болели, он чувствовал, как холод сковывает его. В ушах болело, он попытался выровнять давление. Его руки коснулись чего-то мягкого и склизкого. Ил со дна окрасил воду в коричневый цвет, еще больше ухудшив видимость. Все тело болело, и он почти не мог ясно мыслить. Но продолжал искать, хотя легкие требовали воздуха.

Снова на поверхность. Приблизился небольшой катер. Из него кто-то кричал ему и Марии, подзывая к себе. На берег прибывало все больше народу. Полицейские в светоотражающих жилетах. Он пытался набрать в легкие достаточно воздуха.

– Плыви к катеру! – крикнул он Марии, казавшейся едва живой.

Даже не дождавшись ответа, он сделал еще один вдох и опять нырнул. Ориентироваться он по-прежнему не мог, но постарался на этот раз нырнуть подальше от машины. Он уже не имел представления, где находится сам и где машина. Кругом только вода. Но одно он понимал. С каждым разом под водой удавалось продержаться все меньше времени. Он начал задыхаться. Скоро больше не выдержит. Снова наверх. Пытаться затолкнуть в себя воздух. За счет силы воли наполнить легкие. Опять вниз. К темноте и холоду.

Вдруг он что-то почувствовал правой рукой. Что-то на долю секунды проскользнуло мимо. Не жесткое и металлическое, а какое-то другое. Он изо всех сил оттолкнулся ногами вправо, максимально вытянул руку и принялся лихорадочно искать.

Он опять коснулся этого. Кончиками пальцев коснулся чего-то мягкого.

Внезапно он вернулся в воду перед Кхаулаком.

В тот раз он держал руку и выпустил ее.

Сейчас тоже.

Она выскользнула. Скрылась в воде, в точности как в прошлый раз.

Но это была рука. Ее рука!

Он поднялся на поверхность. Едва набрав немного воздуха, снова нырнул. Он больше не мерз. Не думал о боли в теле и легких. Все его мысли были только об этой руке.

Он искал, щупал, вытягивался.

Тщетно.

Он опять потерял ее.

Очевидно, солнце прорвалось сквозь облака, поскольку в воду теперь струились полоски света. Освещали ее. Мелкие частички грязи и ила заплясали в этих полосках, и вода стала светлее. Чуть поодаль он увидел тень от ее тела. Она близко. Всего в нескольких толчках ногами. Он добрался до нее. Ее рука и тело были безжизненными. Он ухватился за руку. Попытался потянуть девочку вверх, но она оказалась тяжелее, чем он думал. Он из последних сил бился над ней и сумел обхватить ее другой рукой вокруг талии. От усталости он едва не терял сознание. Но знал, что никогда не выпустит ее. Никогда. Он лучше утонет вместе с ней, чем сдастся.

Как ему много раз хотелось, чтобы произошло в тот второй день Рождества в Таиланде. Чтобы он тоже исчез.

Он из последних сил стал отталкиваться ногами. Вверх. Вверх, к солнцу. К спасению. Но силы заканчивались. Казалось, будто вода хочет удержать их.

Но он не разжимал рук. Не выпускал ее.

На этот раз. Он в последний раз оттолкнулся.

Вдруг почувствовал лицом солнце. Услышал, как кашляет и хватает ртом воздух.

Ему хотелось закричать, позвать на помощь, но он был не в силах. Он увидел над водой лицо Николь. Неподвижное. На нем пряди волос. Он стал бить ногами, чтобы удержать ее над поверхностью воды. Захлебнулся. Но продолжал отталкиваться. Держать ее наверху.

Увидел приближающийся катер. Различил Марию, свешивающуюся через борт.

– Николь! – кричала она.

Силы оставляли его. Он опять оказался под водой. Ему было все труднее удерживать ее наверху. Мужчина из катера протянул ему руку. Но он отказался браться за нее. Не мог. Он ни за что не выпустит Николь. Они оба опять оказались под водой. Казалось, их утягивает на глубину.

Тут он почувствовал что-то рядом с собой. Кого-то сильного. Кого-то, кто поднял его.

Ванья.

– Я возьму ее! – крикнула она ему в ухо и взяла у него Николь. Он позволил. Ухватился рукой за бортик катера. Увидел, как Ванья плывет на спине к берегу с лицом Николь над водой, прижатым к своей груди. Как она выносит ее на берег.

Николь по-прежнему не шевелилась.

Но зашевелились врачи скорой помощи.

Они начали делать искусственное дыхание.

Себастиан выпустил бортик и поплыл к ним. Получалось медленно, но он не сдавался. Выполз на берег. Весь в грязи и траве. Поднялся, добрался до них и снова взял девочку за руку. Сжал ее и рухнул.

Он видел, как работают с девочкой врачи. Его трясло от холода.

Вдруг она закашляла. У нее изо рта стала выливаться вода. Он едва мог пошевелиться, почти ничего не видел от напряжения, но слышал.

Она жива.

– Себастиан, теперь можешь отпустить, – произнес спасший его голос.

Ванья.

– Я не могу. Опять, – слабо выдавил он.

– Ты должен. Они сейчас заберут ее в скорую помощь. Ты должен отпустить. С ней все будет в порядке.

– Я не хочу, – взмолился он.

– Ты должен.

Она вместе с врачом вывернула ему руку. Получилось легко. Сопротивляться он не мог.

Они убежали, унося ее на носилках. Он лег на спину и смотрел на солнце. Он мерз. Дрожал. Но ему удалось. На этот раз вода проиграла. Кто-то дал ему одеяло. Кто-то другой посадил его. Ванья помогла ему подняться на ноги. Он чувствовал, что ему хочется заплакать. Прислониться к женщине, являвшейся его дочерью и, возможно, единственным другом, и быть честным.

Но он не мог.

– У них для тебя тоже есть скорая помощь, – мягко сказала она.

Он кивнул. Увидел, как его мокрые носки ступают по траве.

Увидел Пийю в наручниках. Увидел в одной из машин скорой помощи Николь с кислородной маской.

За ней закрыли дверцу.

Они тронулись с места. И он знал.

Знал, что видел ее в последний раз.

В жизни.

– Я не знала, что он собирается их застрелить.

Пийя Флудин поставила стакан с водой, из которого только что отпила, и посмотрела на сидевших по другую сторону стола Торкеля и Ванью открытым взглядом. Эти восемь слов она повторяла уже второй раз, и Ванья поверила ей не больше, чем в первый. Торкель тоже, в этом она не сомневалась.

Они отвезли Пийю прямо в Управление полиции на острове Кунгсхольмен. Ей дали сухую одежду и немного поесть, ее осмотрел врач и нашел ее в достаточно хорошем состоянии для первого допроса.

Потом они сделали несколько звонков.

Торкель позвонил Эмилио Торресу, проинформировав того о том, что они арестовали Пийю Флудин, что от юридической помощи она отказалась и что они позже пришлют ему распечатку допроса. Эмилио их действия удовлетворили.

Ванья, из чистой вежливости, начала с того, что позвонила Эрику и сообщила, что они арестовали его жену, на веских основаниях подозревающуюся в причастности к убийству Карлстенов и в создании опасности для жизни или попытке убийства Марии и Николь. Эрик, вполне ожидаемо, не смог толком воспринять эту информацию, и Ванья искренне пожалела его, отсылая его к Эмилио Торресу и советуя ему в ближайшие дни не отвечать по телефону, если будут звонить с неизвестного номера. Как только о происшедшем станет известно, на него пойдет большое давление. Свидетелями автомобильной аварии и спасательной операции были многие, а журналисты хорошо умеют сопоставлять полученную информацию. Кладя трубку, Ванья ощущала укол угрызений совести. Она ничего не имела против Эрика, и хотя было лучше, что он узнал обо всем от нее, а не прочел в интернете или услышал от посторонних, она понимала, что ее звонок навсегда изменил его жизнь и жизнь дочери.

Потом, к вопросу об изменении чьей-то жизни, она, немного поразмыслив, позвонила Себастиану и спросила, не сможет ли он присутствовать на допросе. Он помедлил с ответом, и она сказала, что очень оценила бы, если бы он приехал. Попытка к примирению. Она сработала.

Они ждали его в коридоре, где располагались допросные.

– Я думал, ты останешься в больнице, – сказал Торкель, увидев приближающегося тяжелыми шагами Себастиана.

– Мария не захотела, чтобы я там сидел, ей хотелось побыть с Николь наедине, – ответил Себастиан. – Начнем?

Не дожидаясь ответа, он открыл дверь, вошел в комнату и стал через то, что в допросной выглядело зеркалом, а со стороны Себастиана было окном, смотреть, как Ванья и Торкель заходят к Пийе в соседнюю комнату и, не говоря ни слова, выдвигают стулья и усаживаются. Торкель включил магнитофон и назвал дату, причину, по которой они собрались, и имена присутствующих, а Ванья вставила в ухо мини-наушник, чтобы Себастиан смог с ней общаться.

– Я не знала, что он собирается их застрелить, – начала Пийя, когда Торкель попросил ее рассказать о дне убийства. – Вы должны это понимать, – продолжила она голосом, почти срывавшимся от смятения, и с откровенно отчаянным видом.

Она политик, напомнила себе Ванья. Она привыкла лгать.

– Но вы отвезли его туда? – спросила она, ни единым мускулом лица не выдав, понимает она Пийю или нет.

– Да.

– На своей машине.

– Да.

– Зачем? Зачем вы туда поехали?

Пийя машинально выпрямилась на стуле, словно получила вопрос, на который действительно знает ответ.

– Турсбю нуждается в этой шахте. Она даст муниципалитету рабочие места и налоговые поступления, благодаря которым мы сможем продолжить вкладываться в здравоохранение, школу и…

– Пожалуйста, прекратите предвыборную речь и отвечайте на вопрос, – резко перебила ее Ванья.

Пийя бросила на Ванью суровый взгляд. Если, как политик, она и привыкла к тому, что ее перебивают, то было совершенно очевидно, что ей это не нравится. Она решила, что Ванья не является достойным собеседником, и обратилась к Торкелю.

– Я попросила Франка поехать со мной к Карлстенам, чтобы представить ситуацию с шахтой под более человеческим углом зрения. – Она наклонилась над столом и устремила взгляд на Торкеля. – Знаете, как вы сами сказали, рабочие места и налоговые поступления для большинства людей это лишь скучная политика, но Франк был болен. Смертельно. Ему хотелось обеспечить сыну хорошую жизнь после своего ухода. Человеческие ценности. На подобное можно ссылаться. Я хотела, чтобы Карлстены поняли этот аспект проекта с шахтой. Что речь идет и о помощи ближнему.

Пийя откинулась на спинку стула и слегка кивнула самой себе, будто только что обратилась к нации с прочувственной речью.

– Но получилось не так? – спросил Торкель с нарочитым равнодушием.

– Да, Франк… – Она пожала плечами и, казалось, подыскивала слова. – Франк… полагаю, потерял рассудок. – Она взяла стоявший на ее стороне стакан с водой и поднесла его к губам.

– Я не знала, что он собирался их застрелить, – сказала она во второй раз, поставила стакан и посмотрела на Торкеля и Ванью открытым взглядом.

– Отмотай пленку назад, – услышала Ванья в ухе голос Себастиана. – Если Франк собирался сидеть и лить слезы за чашкой кофе, чтобы заставить Карлстенов почувствовать себя бессердечными мерзавцами, зачем он взял с собой ружье?

Ванья как раз сидела и размышляла над тем же самым. Она кивнула, чтобы дать Себастиану понять, что услышала его.

– У Франка было с собой ружье, – проговорила она.

– Да.

– Зачем же?

Пийя пожала плечами.

– Франк был егерем. Он таким и был. Человеком с ружьем.

– Спроси ее, что, по ее мнению, должно было произойти, – сказал Себастиан, уверенный в том, что они напали на какой-то след.

– Разве не странно было брать с собой ружье, если он собирался вызвать у Карлстенов сочувствие?

– Нет, это было просто ружье, – непонимающе ответила Пийя. – Его рабочий инструмент. Я понимаю, что в Стокгольме отреагировали бы, но у нас это не более странно, чем если бы столяр взял с собой молоток.

– Вы никак не отреагировали на то, что он взял с собой из машины ружье?

– Нет.

– То есть, не предполагалось, что он будет кому-то угрожать?

Пийя с преувеличенно усталым видом издала вздох, показывавший, что она сомневается в нормальности умственных способностей Ваньи.

– Как я уже говорила, он собирался рассказать о причинах, побудивших его согласиться на строительство шахты. То, что у человека есть с собой ружье, еще не означает, что он собирается кого-то застрелить.

Она подняла в сторону Ваньи брови с выражением «теперь ты поняла или сколько еще раз мне надо повторять», и Ванья вдруг убедилась.

Она знала.

Пийя с самого начала знала, что намерен сделать Франк.

Ванья не сомневалась, но это еще требовалось доказать.

– Предположим, что мы вам верим, – продолжила Ванья. – Что произошло?

– Мы позвонили, Карин открыла дверь, и прежде чем я успела объяснить, зачем мы приехали, Франк поднял ружье и выстрелил.

– И что тогда сделали вы?

– Думаю, закричала. Схватила его. Но он вырвался и прошел в дом.

Ванья открыла лежавшую перед ней на столе папку, достала несколько фотографий и принялась раскладывать их перед Пийей. Себастиан увидел, что это фотографии детей.

Застреленных детей.

Мертвых детей.

Ванья подняла взгляд на Пийю, которая замолчала и, казалось, пыталась решить, куда смотреть.

– Продолжайте, – призывно произнесла Ванья. – Что же вы сделали?

– Я побежала обратно к машине.

– Вы подождали его?

– Нет, я сразу уехала. Зачем вы мне их показываете? – сердито кивнув на фотографии, спросила Пийя.

– И что сделали? – поинтересовалась Ванья, притворяясь, будто даже не слышала вопроса Пийи.

– Просто ехала. В панике. Все пошло наперекосяк. Я была в шоке, мне требовалось немного времени, чтобы все переварить, поэтому я заехала в лес, остановилась и… ну, просто сидела.

– И пришли к тому, что не станете обращаться в полицию, – утверждающе вставил Торкель. Пийя опять переключилась на него.

– Я не могла. Вы знаете, кто я, чем я занимаюсь. Я не могла оказаться замешанной. – Она снова обратилась к Ванье, которая медленно продолжала выкладывать на стол новые фотографии. – Зачем вы мне их показываете?

– На прошлых выборах вы пообещали обеспечить Турсбю деньгами и работой, – проговорил Торкель, тоже притворяясь, будто не слышал ее вопроса.

– Да.

– Шахта дала бы их.

– Да.

– Скоро опять выборы. Пришла пора предоставить это.

Пийя всплеснула руками и сделала глубокий вдох, чтобы попытаться справиться с раздражением. «Хорошо, – подумал в соседней комнате Себастиан. – Раздраженные люди более склонны к совершению ошибок».

– Я пыталась повлиять на Карлстенов, я этого не отрицаю, – произнесла Пийя с деланным спокойствием. – Поэтому я и взяла с собой Франка.

– И его ружье, – вставила Ванья.

Пийя опять проигнорировала ее.

– Он должен был помочь мне уговорить их. Я не знала, что он собирается их застрелить.

Ванья быстро переглянулась с Торкелем и поняла, что он того же мнения, что она. Оборона Пийи все больше и больше принимает форму хорошо отрепетированной истории, а не спонтанного рассказа о реальных событиях.

– Когда вы узнали о существовании свидетеля, вы слегка запаниковали и попросили Эрика поехать к Франку, чтобы тот смог приблизиться к расследованию и желательно найти Николь первым. – Торкель не спрашивал. Утверждал.

– Нет.

– Я слышал ваш разговор с Франком. Ты знаешь, что я могу сделать, сказали вы, и что он должен подумать о сыне. Тогда я об этом не подумал, но это звучит как угроза. Вы напомнили ему, как уязвим будет его сын, если он не поступит правильно и не выведет вас из-под удара.

На этот раз он тоже не спрашивал.

– Нет. Я могла помочь ему. Возможно, вы слышали, что это я тоже сказала.

– Да, после довольно долгой паузы.

– Но тем не менее, я это сказала.

– Почему вы съехали с дороги? – внезапно спросила Ванья.

– Я потеряла контроль над управлением.

– Мария сказала, что поняла, что Николь узнала в ней соучастницу убийств непосредственно перед тем, как она съехала с дороги, – сказал в микрофон Себастиан. Ложь. Он ничего не знал о том, что произошло в той машине, но это казалось вполне вероятным сценарием.

– По словам Марии, вы съехали потому, что Николь узнала в вас женщину с места убийства, – услышал он слова Ваньи в допросной.

– Нет, это не так, – стала отрицать Пийя.

Ванье надоело даже пытаться сохранять профессиональный тон.

– Николь жива. Фред и Георг… – Она наклонилась и показала на фотографии мертвых мальчиков. Взгляд Пийи непроизвольно упал на них. – Они мертвы. Возможно, Франк Хеден нажимал на курок, но вы виновны ровно в такой же степени.

– Я не знала, что он собирается их застрелить, – снова проговорила Пийя, но уже с чуть меньшим убеждением.

– От того, что вы будете это повторять, оно не станет более правдивым.

Пийя встретилась с Ваньей взглядом и увидела, что молодая женщина ни на миллиметр не отводит глаз. Под конец ей пришлось посмотреть в сторону. Но признавать свое поражение она отказывалась и замаскировала это просчитанным заключением.

– Я хочу адвоката.

– Он вам понадобится.

Май показал себя с самой лучшей стороны.

Над гостиницей с большим привлекательным ведущим к воде газоном, на котором предстояло произойти бракосочетанию, с безоблачного голубого неба светило солнце. Потом, до начала празднования свадьбы в самом большом зале, предполагалось несколько часов свободного времени, и идея заключалась в том, что гости переночуют в гостинице, чтобы на следующий день, перед тем как разъехаться в разные стороны, все собрались на общий поздний завтрак и обменялись впечатлениями от прошедшего торжества.

«Два дня празднования под знаком любви» – значилось в приглашении.

Себастиан заселился в свой номер и отправился на улицу, к месту, где меньше, чем через четверть часа, должна была начаться свадьба. Он был в костюме и при галстуке, поэтому, едва выйдя на солнце, почувствовал, как ему предстоит потеть во время церемонии, и принялся озираться в поисках знакомых. Чуть поодаль с бокалами шампанского в руках стояли увлеченные разговором Торкель и Урсула и не видели его. Избежать общения с ними в течение всей свадьбы не удастся, но Себастиан не особенно спешил с ними встретиться. Особенно с Урсулой, при мысли о встрече с которой он, откровенно говоря, немного нервничал.

Неподалеку стояла молодая женщина-полицейский, которая ездила с ними в Йемтланд, – Йеннифер, с чем-то, и разговаривала с несколькими незнакомыми ему людьми. Тоже не вариант. Он продолжил водить взглядом.

Тут он увидел ее и слегка изумился.

Ванья в желтом платье, едва прикрывавшем колени, и на высоких каблуках. Он никогда не видел ее ни в чем, кроме брюк и рубашки или блузки, или как это у женщин называется. К сожалению. «Ей следовало бы чаще носить платье», – подумал он. Оно придавало ей легкости, очень привлекательной женственности и отвечавшей ее настоящему возрасту моложавости.

– Ты очень красивая, – подойдя к ней и приветственно обняв, сказал он.

– Ничего себе не воображай, – ответила она с улыбкой, но все-таки с нотками серьезности. Себастиан улыбнулся в ответ и отрицательно замахал руками.

– Я сказал только, что ты красивая. Платье тебе действительно идет.

– А я сказала только, что ты из тех, кто ходит на свадьбу для того, чтобы с кем-нибудь переспать.

– Ладно, значит, мы оба правы.

Брайан и Вильма – пара, наделенная обязанностями тамады, позвонила в колокольчик, прервала все разговоры и попросила занимать места. Ванья крепко взяла Себастиана под руку, и они пошли к складным стульям, расставленным в два ряда по обеим сторонам временной дорожки из мелкого белого песка, усыпанной лепестками роз и заканчивавшейся цветочной аркой, украшенной белыми лилиями и красными розами.

Ванья какое-то время волновалась, что ее вмешательство в ситуацию с Марией и Николь навсегда отдалит их друг от друга, но погоня за Пийей и события у воды, похоже, каким-то образом поставили для Себастиана точку, и к своему удивлению, она ощущала, что их отношения стали лучше, чем долгое время были. Казалось, будто он, в каком-то смысле, не хочет потерять ее тоже.

Как только они уселись, из скрытых динамиков заиграла музыка, и появились жених с невестой. Билли в сером хорошо сидящем пиджаке с зеленым жилетом и при галстуке выглядел даже немного смущенным, когда он, улыбаясь гостям, шел рядом с Мю, которая буквально светилась в белом платье с открытыми плечами, плотно облегавшим ее до бедер, где оно расходилось волнами в колоколообразную юбку с длинной сверкающей серебряной вышивкой по одной стороне.

– Это Вера Вонг, – прошептала Ванья Себастиану, когда пара проходила мимо. Себастиан лишь кивнул. Он понятия не имел, кто такая Вера Вонг и чем она занимается, но догадался, что она как-то связана с платьем. Он собрался было задуматься над тем, почему Ванья знает бренды свадебных платьев, но тут слово взяла женщина, проводившая бракосочетание. Себастиан откинулся на спинку стула и возблагодарил свою счастливую звезду за то, что это не церковное венчание. Женщина, к тому же, похоже, хорошо знала Билли и Мю, и церемония получилась теплой, искренней и в меру короткой.

Когда Билли поцеловал невесту, многие спонтанно зааплодировали.

Билли сидел, оглядывая собственную свадьбу. Ему приходилось чуть ли не повторять эти слова про себя, чтобы понять, что это действительно произошло.

Собственная свадьба.

День прошел нервно. Хотя все было очень хорошо организовано, почти как военная операция, а не праздник, в течение дня, естественно, возникали мелкие пожары, которые приходилось гасить. Но Мю все держала под контролем, и ее скрупулезная подготовительная работа окупилась.

Все, казалось, веселились. Рассадка гостей явно удалась. Окинув взглядом столы, он остановился на Йеннифер, сидевшей рядом с близким другом брата Мю. Похоже, она чувствовала себя хорошо. Вернувшись из Кируны, он обдумывал, как бы сделать так, чтобы она не пришла на свадьбу, но не придумал, как это устроить, не вызвав подозрений у Мю. Несколько дней он надеялся, что Йеннифер посчитает это слегка неловким и сообщит, что не сможет прийти, но нет.

После церемонии она подошла к ним. До бракосочетания Билли ее не видел, и его поразило, как она красива в красном платье и с подобранными наверх волосами. Йеннифер представилась Мю, которая о ней только слышала, и поздравила ее. Она так превозносила Билли, что тот почти начал краснеть. Потом она обняла его, поздравила и отошла. Естественно, спокойно, будто в Кируне ничего не произошло.

Да, Мю действительно подумала обо всем. До мельчайших деталей. Фотограф по имени Диса приехала к ним домой утром и сопровождала их весь день. Поначалу он чувствовал себя в ее компании неловко и скованно, но вскоре забыл о ее присутствии с камерой и даже не думал о том, что она повсюду ходит за ними.

На случай, если такого документирования праздника окажется недостаточно, Мю позаботилась о том, чтобы на каждом столе лежали одноразовые фотоаппараты. Посуда на столах была красочной, бокалы тоже, а декорация состояла из цветочных листьев, ягод и фруктов – вместо цветов.

Нетрадиционно и продуманно.

Закуску подавали на столы, а основное блюдо сервировалось как шведский стол, к которому, естественно, можно было подходить с разных сторон, поэтому, несмотря на то, что гостей было сто с лишним человек, обошлось без каких-либо затруднений и слишком долгого ожидания.

Кроме того, Мю написала высоко оцененную гостями речь, в которой в собственной манере представила ожидавшее их меню.

Десерт опять разносили по столам. Вино лилось рекой. Атмосфера была прекрасной.

Прозвучало много речей. В основном от друзей Мю. Ничего удивительного, поскольку семьдесят процентов гостей имело привязку к Мю. Со стороны Билли присутствовали родители, кое-кто из пожилых родственников, несколько близких друзей по школе, службе в армии и Высшей школе полиции. И, разумеется, Госкомиссия. Урсула и Торкель оба выступили, и во время речи Урсулы ему пришлось бороться, чтобы сдержать слезы.

Если что его слегка разочаровало, так это то, что Ванья ничего не подготовила. В отношении Себастиана он никаких надежд не питал, но считал, что Ванье следовало бы ради него немного постараться.

Впрочем, по большому счету, оглядывая зал, где только что закончился ужин, Билли мог только радоваться и восхищаться. Вместе с тем, временами ему приходилось бороться с ощущением, что на собственной свадьбе он тоже гость.

Целиком и полностью его вина.

Он все время передоверял все решения Мю, поэтому то, что он чувствовал себя немного… посторонним, было совершенно несправедливо по отношению к ней. И он не намеревался позволить такой маленькой детали испортить потрясающий вечер. Он поднял в ее сторону бокал.

– За тебя, дорогая. Я тебя люблю, – произнес он и перед тем, как опустошить бокал, коснулся им ее бокала.

После ужина младшие и самые маленькие участники свадьбы получили свое. В соседней комнате им предоставили стол с играми, устроили подобие пруда, из которого можно было вылавливать на удочку игрушки, и выставили множество сладостей, а в большом зале персонал, тем временем, убрал со столов, и оркестр приготовился играть.

Для всех старше десяти образовалась возможность немного подышать воздухом.

Торкель вышел с рюмкой в руке насладиться необычно теплым майским вечером и увидел Себастиана, одиноко стоявшего чуть поодаль. Он подошел к нему. Себастиан коротко взглянул на него, когда он встал рядом, и опять переключил внимание на воду внизу.

– Как тебе понравилась моя речь? – спросил Торкель и пригубил трехзвездочного коньяку.

– У Урсулы получилось лучше, – честно ответил Себастиан.

– Согласен, но это не обязательно означает, что моя речь была плохой.

– Да, не обязательно, – согласился Себастиан тоном, которым ему каким-то образом удалось опровергнуть сказанное.

– Ладно, я понял, – сказал Торкель. – Она тебе не понравилась.

– Не принимай это на свой счет. Я не люблю речей.

– Никаких? Даже обращенных к тебе?

– Мне никогда никто речей не произносил, – сообщил Себастиан без всякого намека на горечь.

– Даже на твоей свадьбе?

Себастиан опешил. Откуда это просочилось? Как Торкель узнал? Но тут он вспомнил, что говорил о том, что был женат, когда они встретились в Вестеросе, где он впервые после долгого перерыва работал с Госкомиссией. Промах, конечно, но что сделано, то сделано, в любом случае, здесь и сейчас углубляться в это он не намеревался.

– Чем кончилось с Пийей? – спросил он, меняя тему.

– Она под арестом, в ожидании суда. Мы пытаемся привязать ее к убийствам, но нет никаких доказательств того, что она действительно знала, что произойдет, или заходила в дом.

– А машина в озере?

– То же самое, надо доказать, что она не просто потеряла контроль над управлением.

– И что же будет?

Торкель слегка пожал плечами.

– Причинение телесных повреждений, создание помех расследованию, защита преступника…

– Значит, ничего существенного, – сухо заключил Себастиан.

– Она, судя по всему, не будет переизбрана и не станет какой-то шишкой у социал-демократов. Полагаю, ей будет трудно продолжать жить в Турсбю. Вероятно, это своего рода наказание.

Они постояли молча. Вокруг них все были полностью поглощены весельем. Торкель снова пригубил коньяк.

– Она продала хутор, – произнес он вроде бы в воздух, ни к кому не обращаясь. Себастиан впервые после появления коллеги повернулся к нему. С искренним изумлением.

– Кто? Мария? Фирме «FilboCorp»?

Торкель кивнул, по-прежнему глядя вдаль.

– Значит, шахта будет?

– Похоже на то.

– Значит, сын Франка, как его звали?

– Хампус.

– Значит, Хампус получит деньги?

– Да, он наследует землю, независимо от того, что совершил его отец.

Себастиан покачал головой.

– Значит, она продала хутор?

– Да, она не испытывала к нему никакой привязанности, – проговорил Торкель. – Имелась причина, почему она когда-то позволила сестре выкупить ее долю, а после случившегося она все равно не смогла бы там жить, и «FilboCorp» предложила лучшую цену.

– Похоже, ты с ней общаешься, – сказал Себастиан, как он надеялся, нейтральным тоном.

Торкель быстро взглянул на него, перед тем как ответить. Он толком не знал, что произошло между Марией и Себастианом, только что закончилось все не слишком хорошо. Мария заставила Торкеля пообещать, что он не будет разговаривать о ней с Себастианом, но тот все-таки являлся частью команды и расследования и имел право получить информацию. Следовало только держаться на правильном уровне.

– Да, иногда, мне нужно знать, если Николь решит рассказать что-то еще о произошедшем в доме.

– Что-то еще? – В голосе Себастиана смесь радости и удивления. – Она разговаривает?

– Уже где-то с неделю, – кивнул Торкель.

Себастиан почувствовал, как в груди распространилось тепло. После всего, через что она прошла… Она самая сильная и отважная девочка из всех, кого он когда-либо встречал. Он скучал по ней. Вот если бы он смог снова увидеться с ней… Только один раз. Он однажды заезжал к ним домой, но квартира оказалась пуста.

– Где они сейчас? – поинтересовался он.

– Не знаю, – солгал Торкель. Здесь проходила граница того, как много информации можно выдать Себастиану.

– Ты знаешь, что я не имею склонности к преследованию, – сказал Себастиан, давая Торкелю понять, что разгадал ложь. – Я хочу только знать, что все в порядке. Что Николь поправляется, что ей лучше. Я пообещал крепко держать ее, пока она не захочет отпустить меня.

– Я действительно не знаю, – повторил Торкель. – Но она отпустила тебя. Это мне известно. – Он приобнял Себастиана за плечи, и, к удивлению обоих, Себастиан не стряхнул его руки.

– Все, кончаем говорить о работе.

Словно Торкель был частью хорошо организованного представления, на террасе появился Брайан, который опять позвонил в колокольчик и объявил, что пришло время первого танца, танца молодоженов.

Из всех составляющих свадьбы без особого энтузиазма Билли ждал только этого. Мю настояла на том, что они не будут танцевать традиционный свадебный вальс, а вместо него оба разучат сальсу. Они смотрели учебные фильмы на YouTube и взяли пять частных уроков в танцевальной студии. Билли вообще не был хорошим танцором и чувствовал, что ему еще далеко до того, чтобы он мог сказать, что освоил сальсу. Но теперь они, в любом случае, вышли на центр огромного танцпола и встали в позицию. Он случайно встретился взглядом с Йеннифер, она ободряюще улыбнулась ему и тут же взяла со стола одноразовый фотоаппарат.

Мю потребовала, чтобы танцпол был основательным. Минимум шестьдесят квадратных метров. Билли выразил известный скепсис по поводу живой музыки. Мю, правда, наняла не классический танцевальный оркестр, а небольшую группу с эстрадным певцом, однако это все равно казалось слегка… старомодным. Но Мю сказала, что они должны подумать о гостях постарше, и решила, что шестьдесят процентов времени у них будет живая музыка, а остаток – диджей.

Руководитель оркестра просчитал, и началась музыка. Билли запнулся от чистого удивления. Они заиграли одну из его любимых мелодий: «Forget about Dre»[15] Только в аранжировке сальсы. Он посмотрел на улыбавшуюся Мю.

– Я люблю тебя, – прошептал он одними губами. Она послала ему воздушный поцелуй, и они начали танцевать. Публика ликовала, и весь танцпол, казалось, осветили камеры мобильных телефонов. Получилось лучше, чем предполагал Билли. Мю была безупречна. Разумеется. Она даже сменила туфли, чтобы ноги не слишком устали за вечер.

Она идеальна, и он любит ее.

Он сказал ей об этом.

– Я люблю тебя.

Он говорил всерьез. Он был счастлив.

Когда оркестр, после получасовой паузы, снова заиграл, Торкель пригласил Урсулу. Они заскользили по далеко не пустовавшему танцполу. Оба молчали. По крайней мере, Торкель наслаждался ощущением близости и тепла ее тела. Урсула прижалась крепче и положила голову ему на плечо.

Вдруг он почувствовал что-то на другом плече. Постукивание. Он остановился и обернулся.

– Разреши? – произнес Себастиан, кивая на Урсулу. Торкель вопросительно посмотрел на Урсулу, та кивнула, и Себастиан шагнул вперед и продолжил танец. Урсула смогла сразу оценить, что Торкель танцует значительно лучше Себастиана, а Торкель со своего вынужденного места зрителя сумел увидеть, что Урсула, по крайней мере, не положила ему голову на плечо. «Все-таки что-то», – подумал он и пошел долить себе в рюмку.

– Я скучал по тебе, – сказал Себастиан после нескольких тактов молчания.

– Верится с трудом.

– Я сожалею, – послышалось почти шепотом. Себастиан откашлялся и заглянул ей глубоко в глаза. – Обо всем. О том, что в тебя стреляли. О том, что я тебя не навещал.

– Хорошо, тебе положено сожалеть.

Она не собиралась ничего ему упрощать.

– Я не мог.

– Почему?

– Просто не мог. Совершенно сдали нервы. Я много раз думал об этом… Я целый вечер собирался с силами только для того, чтобы пригласить тебя.

Урсула не ответила. Не ее дело вести этот разговор. Вместо этого она быстро отодвинула левую ногу и, вероятно, спасла ноготь мизинца от почернения.

– Мы двигались к чему-то, когда… это произошло, – проговорил Себастиан после настолько долгого молчания, что Урсула уже думала, будто разговор окончен.

– Возможно, но в таком случае, тот поезд уже ушел.

Себастиан лишь кивнул. Урсула глубоко вдохнула и прекратила танцевать. Она почувствовала, как в ней закипает смесь злости и сочувствия. Ни одно из этих чувств в этот вечер ей ощущать не хотелось.

– Серьезно? После всего, что случилось… Ты поэтому хотел потанцевать со мной? Чтобы посмотреть, не удастся ли тебе затащить меня в постель?

Себастиан не ответил, но его взгляд упал на пол, и для Урсулы это стало достаточным ответом. Злость перевесила.

– Спасибо за танец.

Она попыталась уйти, но Себастиан удержал ее.

– Музыка еще не кончилась.

– Знаю, но Торкель танцует лучше тебя.

– Но он лучше меня только в этом.

– Прощай, Себастиан.

Урсула высвободилась, решительно повернулась к нему спиной и твердым шагом направилась к Торкелю, который стоял, разговаривая с несколькими гостями. Себастиан видел, как она постучала его по плечу, и как Торкель расплылся в улыбке, когда они возобновили танец. Ее голова снова легла ему на плечо.

Поздно. Все слишком поздно.

Если бы он пил, это был бы прекрасный случай напиться, но он не мог позволить себе даже этого. Уже слишком поздно для того, чтобы найти какое-нибудь легкодоступное развлечение? Пожалуй, да. Кроме того, большинство гостей для него чуть слишком молоды. Мать Мю – вдова, но он за весь вечер не обменялся с ней ни словом. Кроме того, она станет тещей Билли. Это несексуально.

Оркестр сменил мелодию.

«Only the lonely»[16].

О, ирония… Себастиан направился к столу с роскошным тортом. Если уж нельзя напиться или с кем-нибудь переспать, то он, по крайней мере, может съесть столько торта, что спровоцирует диабет.

В половине первого Билли и Мю удалились в свадебный люкс. Несколько девушек из числа гостей спросили Мю, не кинет ли она свой свадебный букет, чтобы они смогли его поймать. Мю лишь посмотрела на них с недоумением. Об этой американской традиции она даже не подумала, как и о том, чтобы поручить кому-то передавать ее Билли у «алтаря», будто она не может ни секунды провести без мужчины рядом. Ее отец умер уже много лет назад, но даже если бы он был жив, она бы все равно не позволила ему передавать ее. И никакого кидания букета тоже не было.

Зато был секс.

Слава богу, не столь же спланированный и управляемый, как все остальное в течение вечера, а спонтанный, веселый и изобретательный.

Много секса.

Больше, чем он думал, что сумеет выдержать. До восхода солнца оставалось около получаса, когда они оторвались друг от друга, и Мю, свернувшись, уткнулась лицом ему в шею. «Я тебя люблю», – произнесла она и через секунду уснула. Билли думал, что последует ее примеру, но продолжал лежать без сна, чувствуя себя странным образом неудовлетворенным.

Он осторожно высвободился от Мю и вылез из постели. Тихо откопал в сумке тренировочные штаны и натянул футболку.

Выйдя на улицу, он остановился и глубоко вдохнул. Воздух был таким чистым и стояла такая тишина, как бывает только утром в начале лета, когда свет только начинает пробиваться у горизонта.

Билли отошел от главного здания и направился через влажный от росы газон в сторону лесной опушки и расположенной там старой конюшни. Ему требовалось помочиться. Когда он справил нужду возле стены, подошла кошка и потерлась о его ноги. Она осторожно замяукала в поисках ласки, и мяуканье смешалось со звуком маленького колокольчика, висевшего у нее на ошейнике. Билли сунул руки в карманы и вытащил перчатки. Он даже не помнил, что засунул их туда, но подсознательно, вероятно, знал, что они ему пригодятся. Надеялся.

Он наклонился и поднял кошку. Почесал ее за ухом и услышал, как она заурчала, когда стала тереться головой о его руки.

Билли провел рукой по голове к шее и надавил. Кошка тотчас поняла, что происходит, и зашипела. Билли второй рукой, как мог, зажимал передние лапы. Иногда кошка вырывалась и ей удавалось освободить лапу с когтями, но перчатки выдерживали. В Турсбю перчаток у него не было. На руке тогда осталось несколько солидных царапин. К счастью, он целый день занимался прочесыванием леса, поэтому их было легко объяснить.

Он поднял кошку и изо всех сил сдавил ей горло левой рукой. Задохнется она или у нее переломится шея, не имело значения.

Ему важно было само мгновение смерти.

Магическая точка, когда жизнь гаснет и ускользает.

Когда он ощущает такую опьяняющую власть, что никогда ничего подобного не испытывал.

Кошка вырывалась уже не так отчаянно. Ослабла. Билли наклонился ближе, сосредоточенно и возбужденно глядя ей в глаза. Он тяжело и учащенно дышал. Скоро жизнь полностью уйдет. Зеленые глаза покроются мутной пленкой, а тело совсем обмякнет в его руках.

Какая-то простота. Чистота. Ясность.

Кошка перестала дергаться, и из носа у нее потекла маленькая струйка крови. Билли стоял на месте, закрыв глаза, а дыхание медленно возвращалось к нормальному.

– Тебе это тоже было приятно?

Билли поспешно развернулся и увидел стоящего возле стены Себастиана. У него в голове молниеносно пронеслась единственная мысль:

Убить его.

Но он подавил ее так же быстро, как она возникла.

– Как давно ты здесь стоишь? – спросил он, бросая мертвую кошку на землю.

– Достаточно давно.

Себастиан не мог заснуть. Его слегка подташнивало от всего съеденного и не покидало сожаление по поводу того, как прошла встреча с Урсулой, поэтому он выбрался из бесполезной постели. Дошел до номера Урсулы, но как раз когда собирался осторожно постучать, услышал приглушенный низкий голос, явно не принадлежавший Урсуле. Зато ей принадлежал последовавший затем беззвучный смех. Себастиан сделал вывод, что более низкий голос – это голос Торкеля, и удалился.

Слишком поздно. Эту возможность он упустил.

Он вышел прогуляться. Увидел стоявшего за конюшней Билли, услышал звуки, которые показались ему странными, и теперь он понимал, что поступил правильно, когда с любопытством остановился.

Мало кто из людей, собственно, никто, может убить двоих человек без того, чтобы это на нем каким-либо образом не сказалось. Себастиана удивляло полное отсутствие у Билли реакции. Его интересовало, как этот молодой человек поступает, чтобы справляться с чувствами, которые должны были возникнуть.

Теперь он знал.

И ему это не понравилось. Совсем.

– Что ты чувствуешь, когда это делаешь? – осторожно поинтересовался он, прекрасно сознавая, что в хорошо сложенном теле Билли бушуют адреналин и эндорфины.

– Откуда ты знаешь, что я уже проделывал это? – спросил Билли и шагнул ближе к Себастиану.

– Вижу по тебе. – Себастиан не сдвинулся с места, когда Билли стал приближаться. – Хочешь рассказать?

Билли остановился. Себастиан видел, как он пытается справиться со своими чувствами. С властью, сексом, наслаждением. С чувствами, которых он на самом деле не понимал или не мог облечь в слова, но обладавшими такой невероятной силой, что ему требовалось ощущать их снова и снова. Все остальное, особенно секс, которому следовало бы выполнять ту же функцию полного удовлетворения, казалось по сравнению с ними серым и скучным.

Себастиан понимающе кивнул, но было неясно, уловил ли это Билли.

– Это во многих отношениях «синдром навязчивых действий». Самое запретное обладает силой.

Себастиан решился сделать шаг вперед. Билли, казалось, уже гораздо лучше владел собой.

– Животные не будут покрывать эту потребность вечно. – В его голосе звучало искреннее беспокойство. – Ты встал на опасный путь. Это тупик, это может кончиться только одним.

– Я знаю, где надо провести границу.

– Сейчас – да.

– Я не сумасшедший.

– Немного да. Во всяком случае, травмированный. Ты позволишь мне тебе помочь?

Билли резко замотал головой, от злости дыхание снова стало тяжелее. Он поднял руку и показал на Себастиана дрожащим пальцем.

– Имей в виду, я про тебя тоже кое-что знаю.

– Вот как, что же?

– Ты отец Ваньи.

Если бы Билли еще не был уверен, после получения на прошлой неделе по почте результатов теста ДНК, его бы окончательно убедила реакция Себастиана.

– С чего ты это взял? – все-таки попытался Себастиан.

– Я взял вещицы из ваших комнат в Турсбю и послал их в обычную лабораторию ДНК, ну, знаешь, для папаш, которые хотят анонимно проверить отцовство.

– Портье говорил, что ты заходил ко мне в номер…

– Я расскажу Ванье, если ты что-нибудь предпримешь по этому поводу.

Он неопределенно кивнул в сторону кошки.

– Значит, я должен просто забыть об этом, иначе ты насплетничаешь?

– А тебе этого не хочется, – кивнул Билли.

– Да, не хочется.

– Стало быть, так.

– Стало быть, так.

Говорить было больше не о чем. Билли развернулся и пошел обратно к главному зданию. Себастиан подождал, пока звук его шагов стихнет, подошел к кошке и затолкнул ее в кусты возле стены. Если, или когда, ее кто-нибудь обнаружит, то, возможно, подумает, что она упала из окна или с крыши и сломала шею.

Или съела крысиный яд или что-то подобное.

Во всяком случае, мало кто подумает, что жених прокрался поутру и задушил ее.

Однако он задушил. Это проблема. Билли представляет собой проблему.

Отчасти потому, что он совершенно очевидно связал убийство с наслаждением. Себастиан не мог не увидеть сквозь тонкие брюки эрекцию.

Отчасти потому, что он знает о нем и Ванье.

В отношении первого он сейчас ничего поделать не может. Терапия и беседы могли бы снять возникшую нездоровую привязку, но это потребует времени, и самое главное – необходимо, чтобы Билли признал, что у него есть проблема, и захотел с ней разобраться.

А он этого явно не хочет, поскольку воспользовался знанием о Себастиане и Ванье в качестве орудия, чтобы заставить Себастиана молчать и бездействовать.

Шантаж означает, что один человек имеет преимущество перед другим. Если ликвидировать преимущество, ситуации шантажа больше не будет.

В теории просто, в действительности сложнее.

Но когда его жизнь была простой?

Себастиан посмотрел на часы.

Безумное время суток, но уж лучше с этим разделаться сразу.

Он постучался. Никакого ответа. Постучался снова. На этот раз сильнее.

– Ну давай же. Открывай! – прошипел он в дверную щель и опять постучал.

Ему показалось, что он слышит внутри приближающиеся шаги. И действительно. Зашуршала предохранительная цепочка, и дверь открылась.

– Себастиан, в чем дело?

– Я должен тебе кое-что рассказать.

– Сейчас? Не может ли это подождать до завтра?

– Нет, я уже и так ждал слишком долго, – сказал он и без приглашения протиснулся мимо нее в комнату.

Ванья устало вздохнула и закрыла дверь.

Благодарности

Спасибо всем сотрудникам издательства «Норстедтс» и «Норстедтс Эдженси», которые не просто тратят время и энергию на то, чтобы издавать написанное нами, но, похоже, делают это с большим удовольствием. Для нас это очень много значит.

Отдельная благодарность Сусанне Романиус, Петеру Карлссону и Линде Альтров Берг, с которыми мы работаем в наиболее тесном контакте и больше всего. Таким спокойным, таким позитивным, таким прекрасным, таким важным.

Еще раз хотим поблагодарить все зарубежные издательства, которые с успехом продолжают трудиться ради того, чтобы Себастиан Бергман достигал многочисленной интернациональной публики. Отдельное спасибо издательскому дому «Ровольт» и Нине Грабе, которые самым лучшим образом заботятся не только о Себастиане и Госкомиссии по расследованию убийств, но и о нас, во время наших – к нашей радости – все более частых визитов.

Спасибо также всем книготорговцам, книжным дням, литературным фестивалям и библиотекам, которые так щедро приглашают нас, чтобы рассказывать о наших книгах и творчестве. Ваша заинтересованность потрясающа и бесподобна.

Микке:

Как всегда, хочется поблагодарить многих за вдохновение, помощь и умные советы. Я имею в виду Рольфа Ласгорда, который всегда был частью Себастиана Бергмана. И коллег по продюсерской компании «Три Друга» и компании «Свенск Фильминдустри», во главе с Юнасом Форсем, Фредриком Викстремом, Йоном Нурстедтом, Тумасом Тивемарком, Йенни Шернстреммер Бьерк, Юханом Чиндблумом и Уильямом Дискейем, которые никогда не ставили под вопрос время, которое я отдавал книгам, а скорее всегда выручали, когда поджимало время. Я хочу, прежде всего, поблагодарить свою замечательную семью, поддерживавшую меня и в жару, и в стужу. Астрид, Ванесса, Вильям и Цезарь – вы совершенно потрясающие! Вы выдерживали мою работу до позднего вечера и мое отсутствие – и физическое, и в те моменты, когда я больше думал о вымышленных персонажах, чем о вас, моих самых близких. Я буду вечно благодарен за ваше терпение и вашу любовь! Без вас из этого ничего бы не вышло.

Тысяча поцелуев. Вы – самые лучшие!

Ханс:

Я хочу, как обычно, как всегда, адресовать самую большую благодарность Лотте, Сикстену, Алис и Эббе. Вы – самая умная, веселая и во всех отношениях самая прекрасная семья из всех возможных. Без вас: ничего.

1

Психопатология преступления: Криминальное поведение как клиническое расстройство (англ.).

2

Свен-Йоран «Свеннис» Эрикссон, 1948 г., шведский футбольный тренер с мировой известностью; Маркус Берг, 1986 г., известный шведский футболист. Оба родились в Турсбю.

3

Эстергетланд – юго-восточная провинция Швеции.

4

СЭПО – шведская государственная служба безопасности.

5

неофициально (англ.).

6

СИДА – Шведское агентство международного развития и сотрудничества.

7

Missing People Sweden – организация, основанная в 2012 г., помогает разыскивать пропавших людей: распространяет информацию через сайты и интернет-форумы и организует прочесывание лесов.

8

В 2012 году в волчьем вольере крупнейшего зоопарка Швеции, расположенного в местечке Кольморден, была обнаружена мертвой тридцатилетняя служительница.

9

Самое большое сферическое здание в мире, место проведения концертов и спортивных мероприятий, построено в 1989 году.

10

Книга Сьюзен Коллинз из серии «Хроники Подземья».

11

Опережаю тебя (англ.)

12

Уверена, ты говоришь это всем девушкам (англ.)

13

Отто Леннарт Хюланд (1919–1993), популярный шведский журналист и телеведущий.

14

Что произойдет в Кируне, останется в Кируне (англ.)

15

Забыть о Дре (англ.)

16

Только одинокие (англ.)

Content

Ханс Русенфельдт, Микаэль Юрт
Немая девочка

Благодарности

1