Дороти Ли Сэйерс

Пять красных селедок. Девять погребальных ударов

Dorothy L. Sayers

FIVE RED HERRINGS THE NINE TAILORS

© The Trustees of Anthony Fleming (deceased), 1931, 1934

© Перевод. Е. Ильина, 2019

© Издание на русском языке AST Publishers, 2020

Пять красных селедок[1]

Предисловие

Моему другу Джо Дигнаму, самому сердечному из хозяев

Дорогой Джо!

Вот наконец и увидела свет книга о Гейтхаусе и Керкубри. Все упомянутые в ней места существуют, и поезда тоже. Описание местности соответствует действительности, хотя я добавила от себя пару домов. Но тебе лучше, чем кому-либо, известно, что ни один из персонажей моей книги не похож на реальных людей. Ведь никому из местных художников не придет в голову напиться, сбежать от жены или ударить своего соседа по голове. Все это придумано лишь ради забавы, чтобы сделать повествование более захватывающим.

Если я случайно дала имя настоящего человека герою с дурным характером, прошу передать ему мои извинения и заверить, что я сделала это не намеренно. Ведь даже у отрицательных персонажей должно быть имя. Пожалуйста, передай мэру Лори, что, несмотря на то что действие происходит в эпоху масляных ламп, я не забыла, что теперь в Гейтхаусе есть электричество, благодаря которому можно читать эту книгу.

Если ты встретишь мистера Миллара из гостиницы «Эллангоуэн», начальника станции в Гейтхаусе, кассира из Керкубри или одного из сотни добрых людей, терпеливо отвечавших на мои вопросы о железнодорожных билетах, расписании автобусов или старом руднике возле Критауна, передай им мою искреннюю благодарность за помощь и извинения за то, что слишком им надоедала.

Мой сердечный привет всем, в том числе Феликсу. А миссис Дигнам скажи, что мы приедем на следующее лето, чтобы снова отведать картофельных лепешек в «Энвосе».

Дороти Ли Сэйерс

Кэмпбелл в гневе

Если вы живете в Галловее, то вы либо рыбак, либо художник. Хотя союз «либо» здесь не совсем уместен, поскольку все художники на досуге легко превращаются в рыбаков. Человека же, равнодушного к этим двум видам деятельности, считают странным и даже эксцентричным. Рыбалка – привычная тема для бесед в пабе и почтовом отделении, в гараже и на улице. Ее обсуждают все: и приезжие на «роллс-ройсах», прихватившие с собой удилища «харди», и местные жители, задумчиво наблюдающие за раскинутыми в речке Ди сетями. Погода, которую в остальных частях королевства определяют по меркам фермеров, садоводов и отдыхающих, в Галловее оценивается с точки зрения рыбака и художника. Какой бы ни выдался день, рыболов-живописец всегда найдет свою выгоду. Слишком ясный для охоты на форель день заливает светящимися яркими красками холмы и море, а дождь, лишающий живописца возможности провести время на этюдах, наполняет водой реки и озера, выгоняя его из дома с удочкой и корзиной для рыбы. В холодные пасмурные дни, когда окрестности тускнеют, а на реке нет клева, наш живописец-рыболов с радостью проводит время в уютном баре, где в дружеской компании может обсудить мушки для спиннингов, а также попрактиковаться в завязывании замысловатых узлов.

Художественным центром Галловея по праву считается Керкубри. Проживающие здесь художники напоминают своеобразное созвездие, центр которого сосредоточен на Хай-стрит, а отдельные звезды мерцают в примостившихся на склонах холмов уединенных коттеджах, озаряя своим сиянием Гейтхаус-оф-Флит. В величественных каменных коттеджах располагаются роскошные просторные студии с высокими потолками и обитыми панелями стенами, блистающие полированным дубом и тщательно начищенной латунью. С ними соседствуют студии попроще – этакие временные пристанища творческих личностей, с превосходным освещением и беспорядочно разбросанными кистями и холстами, являющимися неотъемлемой частью жизни истинного живописца. Здесь есть также небольшие домашние студии с веселыми голубыми, красными и желтыми занавесками и странными образчиками гончарного искусства. Они прячутся на узких улочках, окруженные очаровательными садиками со старомодными клумбами. Почва тут настолько плодородна, что от обилия цветов рябит в глазах. Многие студии и вовсе располагаются в переоборудованных амбарах. Они привлекли своих владельцев простором и высокими потолками, став обитаемыми благодаря переносным печкам и газовым горелкам. У художников большие семьи, служанки в чепцах и кружевных фартуках. А некоторые снимают комнаты и с радостью принимают помощь их владелиц. Кто-то живет с подругой, а кто-то – в полном одиночестве. Одни нанимают помощниц по хозяйству, а другие предпочитают вести жизнь отшельников, заботясь о себе самостоятельно. Кто-то пишет маслом, кто-то отдает предпочтение акварели или пастели. Одни увлекаются гравюрой, а другие работают по металлу. Но всех этих людей, представляющих разнообразные направления в живописи, объединяет одно: они воспринимают свою деятельность всерьез и не приемлют дилетантства.

Однако лорда Питера Уимзи в этом сообществе рыболовов и художников приняли весьма дружески и даже с долей привязанности. Он весьма сносно забрасывал удочку и не пытался выдать себя за художника. Будучи англичанином, да к тому же чужаком, не давал поводов для недовольства. Англичан терпят в Шотландии лишь в том случае, если они не задаются. А лорд Питер был, к счастью, лишен этого присущего англичанам недостатка. Да, его акцент резал ухо, а манера держаться порой отличалась от тех, что приняты в здешних краях. И все же за время многочисленных визитов лорда Питера сумели оценить по достоинству и провозгласили совершенно безобидным. А уж если он и позволял себе какое-то чудачество, то окружающие просто пожимали плечами и снисходительно произносили: «Помилуйте, это всего лишь его светлость».

Провидению было угодно, чтобы Уимзи оказался в баре «Герб Макклеллана», когда разгорелась ссора между Кэмпбеллом и Уотерсом. Специализировавшийся на пейзажах Кэмпбелл, возможно, позволил себе на пару рюмок больше, чем следовало, особенно человеку с такой огненно-рыжей шевелюрой, как у него. В результате воинственный настрой шотландца проявился во всей красе. Он разразился хвалебной речью о деяниях джоков[2] во время Первой мировой войны, прерываясь лишь для того, чтобы указать Уотерсу на низкое происхождение англичан, неспособных даже разговаривать внятно на собственном треклятом языке.

Будучи представителем древнего рода йеменов, Уотерс, как и все англичане, с готовностью воздавал хвалы почти всем иностранцам, кроме даго[3] и негров, но в то же время совершенно не переносил, когда те восхваляли самих себя. Ему казалось непристойным демонстративно гордиться собственной страной. Ведь это все равно что подробно рассказывать присутствующим в курительной комнате мужчинам о прелестях своей жены. Он слушал пылкую речь Кэмпбелла с той снисходительно-каменной улыбкой, которую иностранец принимает за проявление непроницаемого самодовольства, совершенно не нуждающегося в оправдании.

Кэмпбелл указал на то, что все высокие административные посты в Лондоне занимают шотландцы; Англии так и не удалось подчинить себе Шотландию, и если та захочет самоуправления, она, видит бог, его получит. Когда английские войска утрачивали контроль над своими позициями, приходилось посылать за шотландскими офицерами, которые сразу наводили порядок, и когда на фронте приходилось туго, становилось легче при мысли, что джоки где-то поблизости, на левом фланге.

– Спроси любого, кто побывал на войне, приятель, – добавил он, тем самым выказав свое превосходство над Уотерсом, достигшим призывного возраста только к концу войны, – и он непременно поведает, что думает о джоках.

– Ну да, – ответил Уотерс, усмехнувшись, – я знаю, что мне скажут: «Они только и делают, что бахвалятся».

Будучи человеком благовоспитанным да к тому же оказавшимся здесь в меньшинстве, Уотерс оставил без продолжения обидную цитату. Впрочем, Кэмпбелл и сам был в состоянии ее продолжить. Он разразился проклятиями, направленными уже не столько на национальность оппонента, сколько на него лично.

– Проблема шотландцев состоит в том, – произнес Уотерс, когда Кэмпбелл замолчал, чтобы перевести дух, – что в вас сильно развит комплекс неполноценности.

Он с беззаботным видом опустошил свой стакан и с улыбкой взглянул на Уимзи. Вероятно, именно эта улыбка, а не насмешка как таковая, переполнила чашу терпения разъяренного Кэмпбелла. Бросив в адрес своего обидчика несколько достойных осуждения фраз, он выплеснул в лицо Уотерсу часть содержимого собственного стакана.

– О нет, мистер Кэмпбелл! – воскликнул Вулли Мердок, которому не нравилось, когда в его заведении возникали подобные разборки.

Но тут уже и Уотерс не остался в долгу: осыпал Кэмпбелла не менее отвратительными ругательствами, и через мгновение они, сцепившись, катались по полу среди осколков стекла и опилок.

– За это я сверну твою чересчур умную башку! – в ярости бросил Уотерс. – Грязная дворняжка с гор!

– Эй, прекращайте, Уотерс! – попытался остановить англичанина Уимзи, хватая за ворот. – Не глупите. Он же просто пьян.

– Отойди-ка, приятель, – вмешался в дело рыбак Макадам, обхватывая Кэмпбелла своими крепкими мускулистыми руками. – Негоже так себя вести. Успокойся.

Драчуны разошлись в стороны, тяжело дыша.

– Нет, так дело не пойдет, – произнес Уимзи. – Здесь же не Лига наций. Чума на оба ваши дома! Имейте хоть немного здравого смысла.

– Он назвал меня… – пробормотал Уотерс, отирая виски с лица. – Будь я проклят, если оставлю это безнаказанным! Пусть держится от меня подальше. Вот что я скажу. – Он гневно взглянул на Кэмпбелла.

– Всегда к твоим услугам, – не остался в долгу тот. – Я не собираюсь убегать.

– Ну-ну, джентльмены! – снова вмешался Мердок.

– Это он первый начал со своими насмешками! – заявил Кэмпбелл.

– Нет, мистер Кэмпбелл, – возразил хозяин бара. – Это вам не следовало говорить того, что вы ему сказали.

– Буду говорить все, что пожелаю!

– Только не в моем заведении!

– Буду говорить все, что захочу и где захочу, – стоял на своем Кэмпбелл. – И еще раз повторю, что он…

– Да хватит уже! – рявкнул Макадам. – Утром тебе все представится в ином свете. А теперь идем-ка, подкину тебя до Гейтхауса.

– К черту! – ответил Кэмпбелл. – У меня своя машина есть. Так что доеду. Глаза б мои не глядели на ваше отвратительное сборище.

Он стремительно вышел за дверь, и в баре на мгновение воцарилась тишина.

– Ну и ну-у, – протянул Уимзи.

– Пойду-ка, пожалуй, и я подобру-поздорову, – угрюмо пробормотал Уотерс.

Уимзи и Макадам переглянулись.

– Подождите немного, – попросил Макадам. – К чему такая спешка? Всем известно, как вспыльчив Кэмпбелл, а уж если выпьет лишнего, начинает нести чушь.

– Верно, – кивнул Мердок. – Только вот он не имел права оскорблять мистера Уотерса. – Жаль, очень жаль, что так получилось.

– Простите, если я дурно отозвался о шотландцах, – вздохнул Уотерс. – Я не хотел никого обидеть. Просто этот парень вывел меня из себя.

– Мы на вас не в обиде, – произнес Макадам. – Вы же не подразумевали ничего дурного, мистер Уотерс. Выпьете чего-нибудь?

– Да, двойной виски, – ответил тот, пристыженно улыбнувшись.

– Вот это правильно, – сказал Уимзи. – Утопите воспоминания об оскорблении в напитке, производимом на родине обидчика.

Посетитель по имени Макгеок, державшийся во время ссоры в стороне, поднялся со своего места и подошел к стойке.

– Еще пива «Уордингтон»! – бросил он. – Не удивлюсь, если однажды Кэмпбелл попадет в серьезную передрягу. Он переходит всякие границы. Слышали, что Кэмпбелл недавно заявил Стрэчену на площадке для гольфа? Вел себя так, будто он там хозяин. Стрэчен даже пригрозил свернуть ему шею, если Кэмпбелл еще раз там появится.

Присутствующие молча закивали. Ссора между Кэмпбеллом и председателем местного гольф-клуба уже стала притчей во языцех.

– И я нисколько не осуждаю Стрэчена, – продолжил Макгеок. – Кэмпбелл живет в Гейтхаусе лишь два года, а уже успел перессориться со всеми в округе. Он становится настоящим исчадием ада, когда напьется, а протрезвев, превращается в неотесанного деревенщину. Такой стыд. В нашем маленьком художественном сообществе люди прекрасно между собой ладили и не оскорбляли друг друга. А теперь что ни день, то какая-нибудь ссора или драка. И все из-за этого Кэмпбелла.

– Думаю, со временем он утихомирится, – с надеждой протянул Мердок. – Он ведь не местный. Вот и чувствует себя не в своей тарелке. Кстати, несмотря на ту чушь, что он тут нес, Кэмпбелл не шотландец. Всем известно, что сам он из Глазго, а его мать родилась и выросла в Ольстере. Ее девичья фамилия Фланеген.

– Он из тех, что говорят много и не по делу, – вставил Мюррей, банкир и уроженец Керкуолла, выказывающий презрение, и не всегда молчаливое, всякому, кто родился южнее Уика. – Но лучше вообще не обращать внимания на его болтовню. Если Кэмпбелл и получит по заслугам, то вовсе не от кого-то из здесь присутствующих.

– Вы подумали о Хью Фаррене? – предположил Макадам.

– Я не называл никаких имен. Но ни для кого не секрет, что Кэмпбелл нажил себе неприятностей, спутавшись с одной известной всем леди.

– И в том нет ее вины, – решительно произнес Макгеок.

– А я этого и не говорил. Но люди обладают способностью попадать в неприятности без посторонней помощи.

– Не представляю Кэмпбелла в роли соблазнителя! – весело откликнулся Уимзи.

– Я вообще не желаю о нем говорить, – проворчал Уотерс. – Только вот он сам о себе слишком высокого мнения, и не за горами тот день, когда…

– Ну-ну, – поспешил успокоить англичанина Мердок. – Верно, Кэмпбелла тут не слишком-то жалуют, но лучше проявить снисхождение и постараться не обращать на него внимания.

– Все это, конечно, очень хорошо… – промолвил Уотерс.

– А по поводу рыбалки он ни с кем не ссорился? – перебил его Уимзи. Если уж разговор продолжал крутиться вокруг Кэмпбелла, то следовало постараться не давать слова Уотерсу.

– Случалось, – ответил Макадам. – Они с мистером Джоком Грэмом до сих пор на ножах. Мистер Грэм удил рыбу в заводи прямо под окнами Кэмпбелла, хотя в округе множество прудов и можно рыбачить где угодно, не действуя на нервы Кэмпбеллу. Но заводь-то ему не принадлежит, однако он старается доказать обратное. Да и река свободна для всех. Так что вряд ли можно было ожидать, что мистер Грэм всерьез обратит внимание на притязания человека, который плевать хотел на других.

– Особенно после того, – добавил Макгеок, – как Кэмпбелл попытался искупать его во Флите.

– Боже мой! И ему это удалось? – воскликнул Уимзи.

– Да. Только Кэмпбеллу и самому досталось, – ответил Мердок, довольно улыбаясь при воспоминании об этом инциденте. – И с тех пор Грэм рыбачит в заводи каждую ночь. Только не один. Прихватывает с собой приятелей. Не удивлюсь, если он отправится на рыбалку и сегодня.

– В общем, если Кэмпбелл захочет выпустить пар, то он знает, куда ему пойти, – подытожил Уимзи. – Идемте, Уотерс. Пора отправляться по домам.

Все еще пребывавший в мрачном настроении Уотерс поднялся со своего места и последовал за ним. Уимзи довез его до дома, весело болтая на протяжении всего пути, и помог улечься в кровать.

– Я уже жалею, что позволил Кэмпбеллу вывести вас из себя, – произнес он, заставив замолчать недовольно ворчавшего Уотерса. – Он того не стоит. Вам лучше заснуть и постараться обо всем забыть, иначе завтра не сможете взяться за работу. Весьма недурно, – добавил Уимзи, разглядывая прислоненный к комоду пейзаж. – А вы умеете управляться с мастихином, верно, приятель?

– Кто? Я? – переспросил Уотерс. – Не знаю, о чем вы. Кэмпбелл – единственный в этих краях, кто умеет пользоваться мастихином, по его собственным словам. У него даже хватило наглости обозвать Гоуэна старомодным растяпой.

– Да это сродни государственной измене!

– Я тоже так подумал. Гоуэн – настоящий художник. Господи, меня бросает в жар при одной только мысли, что Кэмпбелл заявил это в Клубе искусств в Эдинбурге перед друзьями Гоуэна.

– И что сказал на это сам Гоуэн?

– Много чего. С тех пор они не общаются. Черт бы побрал этого Кэмпбелла. Он не заслуживает того, чтобы жить на белом свете. Слышали, что он мне заявил?

– Да. Да бог с ним! Пусть живет как хочет. Не стоит Кэмпбелл нашего внимания.

– Нет, это факт. Его работы не настолько прекрасны, чтобы ему можно было спустить любую грубость.

– Кэмпбелл не умеет рисовать?

– Рисовать-то он умеет. В определенной степени. Гоуэн называет его коммивояжером. Первое впечатление от его работ весьма сильное, но это обман. Любой может нарисовать так же, если знаком с формулой. Да я за полчаса состряпаю шедевр в манере Кэмпбелла. Я вам сейчас покажу.

Уотерс свесил с кровати одну ногу, но Уимзи решительно уложил его назад.

– В следующий раз. После того как я познакомлюсь с его работами. Без этого я не сумею оценить, насколько хороша подделка. Верно?

– Да. Что ж, тогда взгляните на его работы. А потом я вам покажу, на что способен. Господи, какой в голове туман!

– Постарайтесь заснуть, – предложил Уимзи. – Хотите, попрошу миссис Маклеод позволить вам поспать дольше обычного и подать вместе с тостами на завтрак таблетку аспирина?

– Нет. К несчастью, мне нужно проснуться пораньше. Но завтра утром я буду в порядке.

– В таком случае до скорого и приятных сновидений, – произнес Уимзи.

Он тихо прикрыл за собой дверь и, погрузившись в размышления, направился к собственному дому.

Автомобиль Кэмпбелла, судорожно пыхтя, поднимался на холм, отделявший Керкубри от Гейтхаус-оф-Флита. А его хозяин со злостью дергал рычаг переключения передач и с мрачным выражением лица монотонно перечислял многочисленные обиды. Черт бы побрал эту презрительно ухмыляющуюся свинью Уотерса! Но ему, Кэмпбеллу, все же удалось сбить с него спесь. Жаль только, что все это случилось в присутствии Макгеока. Макгеок непременно передаст все Стрэчену, и тот загордится еще сильнее. «Вот видите, – скажет он, – я запретил этому парню появляться в гольф-клубе, и правильно сделал. Ведь он постоянно напивается и устраивает скандалы в общественных местах». Черт бы побрал Стрэчена с его извечной миной сержант-майора, распекающего нерадивого подчиненного! Если уж подумать, то именно Стрэчен с его домовитостью, чрезмерной аккуратностью и авторитетом среди местных жителей и является корнем всех зол. Вроде бы ничего не говорит, однако постоянно распускает сплетни, провоцирует скандалы и настраивает всех против одного. А еще он дружит с Фарреном. Тот услышит о сегодняшнем происшествии и непременно использует его, чтобы оправдать собственное оскорбительное поведение. Да если бы не Фаррен, эта проклятая ссора в баре вообще не возникла бы. Отвратительная сцена перед ужином! Именно она привела его, Кэмпбелла, в бар «Герб Макклеллана». Рука водителя замерла на руле. Так почему бы прямо сейчас не поехать и не объясниться с Фарреном?

Что в этом такого, в конце концов? Кэмпбелл остановил машину и закурил. Если все здесь настроены против него, то он возненавидит это место. Есть одна славная женщина, однако она прочно связана с этим животным Фарреном. Но хуже всего то, что она ему предана. Ей ни до кого нет дела, кроме него. Только вот он, похоже, этого не понимает. Но зато об этом известно Кэмпбеллу и всем остальным. Он ведь не замышлял ничего дурного. Усталый и раздраженный, не в силах больше оставаться в собственном холодном и неприютном жилище, он хотел немного посидеть в нарядной сине-зеленой гостиной Гильды Фаррен и утешиться ее изящной красотой и умиротворяющим голосом. Но Фаррену с его воображением и эмоциями быка непременно нужно было ворваться туда, разрушить чары и растоптать ароматные лилии в райском прибежище Кэмпбелла, истолковав происходящее на свой извращенный лад. Неудивительно, что пейзажи Фаррена выглядят так, словно их писали лезвием топора. В его творениях нет ни капли изящества. Насыщенные алые и голубые оттенки режут глаз. Ведь именно такой он видит жизнь. Если бы Фаррену предстояло умереть сегодня ночью, если бы кто-нибудь начал сдавливать его шею руками с такой силой, что голубые глаза вылезли бы из орбит, как (Кэмпбелл рассмеялся) глаза быка, это было бы весьма забавно. Кэмпбеллу очень хотелось бы сказать об этом Фаррену и проследить за его реакцией.

Фаррен – исчадие ада, животное, бык, воображающий себя великим художником. Только вот у него нет ни вкуса, ни таланта. Нет никакого покоя, когда он рядом. И нигде нет покоя. Кэмпбелл знал, что увидит, вернувшись в Гейтхаус. Стоит лишь посмотреть из окна спальни, и его взгляд тотчас же упадет на Джока Грэма, закидывающего удочку прямо под стенами дома. И ведь он делает это нарочно, желая позлить его, Кэмпбелла. Ну почему Грэм не оставит его в покое? У плотины клев лучше. Так нет, все делается назло. Нельзя просто лечь в постель и сделать вид, будто ничего не происходит. К тому же его все равно разбудят рано утром, начав барабанить в окно и похваляться уловом. Не исключено, что мерзавцы, словно в насмешку, оставят на подоконнике одну из форелей, причем самую мелкую, из тех, что за ненадобностью выбрасывают обратно в реку. Кэмпбеллу оставалось лишь надеяться, что в одну из ночей Грэм поскользнется на камнях, наполнит свои болотные сапоги водой и отправится на дно к своей проклятой рыбе.

Но более всего Кэмпбелла раздражало то, что эта ночная комедия разыгрывалась на глазах благодарного зрителя – его соседа Фергюсона. После той ссоры из-за садовой стены Фергюсон стал совершенно невыносим.

Нет, никто не спорит, он, Кэмпбелл, действительно врезался в стену соседа, давая задний ход, и выбил из нее камень или два. Но если бы Фергюсон починил ее должным образом, ничего подобного не случилось бы. Растущее в саду Фергюсона огромное дерево пустило корни под стену, разрушив ее основание, а отростки пробрались в сад Кэмпбелла. И теперь ему приходилось регулярно выкорчевывать их. Никто не имеет права сажать деревья возле стен, чтобы те рушились от малейшего прикосновения, а потом требовать огромных денег за ремонт. Не станет он чинить стену Фергюсона, черт бы его побрал!

Кэмпбелл заскрежетал зубами. Эти незначительные мелкие ссоры раздражали, и ему ужасно хотелось ввязаться в какую-нибудь крупную драку. Если бы только удалось дать себе волю и превратить лицо Уотерса в месиво, сейчас он чувствовал бы себя гораздо лучше. Однако еще не поздно вернуться или двинуться вперед – без разницы – и с кем-нибудь сцепиться.

Кэмпбелл так глубоко погрузился в размышления, что не расслышал шума мотора в отдалении и не заметил света фар, то появлявшегося, то исчезавшего на петлявшей по холмам дороге. Из раздумий его вывел оглушающий визг тормозов и громкий крик:

– Какого черта ты делаешь, болван, остановившись посреди дороги на самом повороте?

А потом, когда Кэмпбелл повернулся, щурясь в ослепляющем свете фар и пытаясь решить, как поступить в сложившейся ситуации, все тот же голос с каким-то гневным торжеством произнес:

– Кэмпбелл. Ну конечно. Мне следовало догадаться, что это именно он.

Кэмпбелл мертв

– Слышали про мистера Кэмпбелла? – спросил мистер Мердок, хозяин бара «Герб Макклеллана», тщательно протирая стакан перед тем, как наполнить его пивом.

– Нет. В какую еще передрягу он успел попасть? – спросил Уимзи и, облокотившись о барную стойку, приготовился наслаждаться рассказом.

– Он умер.

– Умер? – Ответ ошеломил Уимзи настолько, что он, сам того не сознавая, начал копировать речь собеседника.

Мистер Мердок кивнул:

– Да. Макадам только что приехал с новостями из Гейтсхауса. Тело нашли в два часа дня в холмах близ Ньютон-Стюарта.

– Святые небеса! – воскликнул Уимзи. – И отчего же он скончался?

– Упал в речку и захлебнулся. Так говорят. Туда уже отправились полицейские.

– Несчастный случай, полагаю.

– Наверное. Люди из Боргана видели Кэмпбелла после десяти часов утра. Он расположился недалеко от моста и рисовал. В два часа дня проходивший мимо со своей удочкой майор Дугал заметил лежавшее в воде тело. Весь берег покрыт большими скользкими валунами. Наверное, он решил спуститься вниз, чтобы набрать воды для своих красок, и поскользнулся.

– Масляные краски водой не разводят, – заметил Уимзи. – Но, вероятно, Кэмпбелл решил размешать горчицу для сандвича, наполнить чайник или разбавить виски. Знаете, Мердок, отправлюсь-ка я, пожалуй, туда и взгляну, что да как. Вы же знаете, что трупы – моя страсть. Где находится это место?

– Поезжайте по дороге, что тянется вдоль берега через Критаун в сторону Ньютон-Стюарта, – пояснил Мердок. – За мостом сверните направо. А потом еще раз направо возле указательного столба на дороге, ведущей на Багреннан. Дальше двигайтесь до тех пор, пока не минуете небольшой мост через Кри, и держитесь правее.

– В общем, – произнес Уимзи, – нужно постоянно поворачивать направо. Я знаю это место. Там есть мост, шлагбаум и речушка, в которой водится лосось.

– Да, она называется Миннох. Там мистер Деннисон выловил в прошлом году огромную рыбину. Это место будет как раз перед шлагбаумом. Чуть левее.

Уимзи кивнул:

– В таком случае разрешите откланяться. Не хочется пропустить это событие. Увидимся позднее, старина. Готов поклясться, это самая оригинальная проделка Кэмпбелла. Ничто в жизни ему не удалось лучше, чем уход из нее. Что скажете?

Это был восхитительный день августа, и сидящий за рулем автомобиля Уимзи едва не мурлыкал от удовольствия. Дорога из Керкубри в Ньютон-Стюарт отличалась редкой красотой. А если к этому прибавить ярко сияющее в чистом небе солнце, плывущие белоснежные облака, пестреющие цветами живые изгороди, отличную ровную дорогу, мерно урчащий мощный мотор и ожидающий в конце пути труп, то чашу счастья Питера Уимзи можно было считать полной. Он был человеком, предпочитавшим простые удовольствия.

Его светлость миновал Гейтхаус, бодро помахав рукой хозяину гостиницы «Энвос», проехал мимо мрачно-темных стен замка Кардонесс, в тысячный раз подивился странной японской красоте фермы Мосс-Ярд, напоминавшей алый рубин в обрамлении редких деревьев на фоне голубой воды, и итальянскому очарованию Киркдейла, окаймленного тонкими, переплетенными между собой деревьями и лазурной полоской побережья залива Уигтаун, поблескивающей от солнца. Затем взору Уимзи открылась старая приграничная крепость Бархольма, окруженная белоснежными домиками фермеров. А потом его внезапно ослепила пронзительная зелень травы, вынырнувшая из тени раскидистых деревьев, подобно одной из лужаек Авалона[4]. Заросли дикого чеснока остались позади, но его аромат все еще витал в воздухе, наполняя его трепетом крыльев вампиров и напоминая о темном прошлом крепости. Его светлости встретилась старая мельница на белом фундаменте, сложенная из осыпавшегося гранита и окруженная облаком каменной пыли; буровая вышка, четко вырисовывавшаяся на фоне неба и стоявший на якоре буксир. Затем взору нашего путешественника открылись развешанные для просушки сети и полукружье залива с мутной лилово-коричневой водой, берегами, покрытыми розовым ковром цветущей армерии и величественной горой Кэрнсмор, грозно возвышающейся над Критауном. И снова дорога – ныряющая и петляющая, какие-то белые строения слева от нее, скользящие по поверхности тени облаков, домики с розами и астрами, жмущимися к белым и желтым стенам, а потом Ньютон-Стюарт с его серыми крышами, небольшими группами спускавшимися к каменистому руслу Кри, и устремленными ввысь остроконечными башенками. Дорога тянется через мост и уходит вправо возле церковного кладбища, ведя в Багреннан. Она петляет и извивается подобно речушке Кри, выглядывающей из-за стволов деревьев, высоких цветов и зарослей папоротника-орляка у обочины. Дальше снова какое-то строение и длинная аллея из рододендронов, лесок из серебристых берез, тянущихся все выше и выше, до тех пор, пока не закроют собой солнечный свет. Затем небольшое скопление каменных домиков, мост и шлагбаум, каменистая дорога, вьющаяся между округлыми холмами, похожими на дворец короля эльфов, покрытый сочной зеленой травой и лиловый от вереска, менявшего свой оттенок в тени набегавших облаков.

Подъехав ко второму мосту со старым шлагбаумом, Уимзи сбавил скорость и припарковался на поросшей травой обочине, где уже находились другие автомобили. Бросив взгляд налево, он заметил группу людей, столпившихся на краю речушки ярдах в сорока – пятидесяти от дороги. Он двинулся к ним по протоптанной овцами тропинке и вскоре оказался на краю гранитной скалы, отвесно спускавшейся к шумным водам Минноха. Рядом с ним, почти у обрыва, стояли мольберт и небольшой стульчик, на котором лежала палитра. Внизу, у самой кромки коричневой воды, среди кустов боярышника лежало нечто странное и зловещее. Над этим трудноразличимым объектом склонились два или три человека.

Незнакомый мужчина – вероятно, местный фермер – поприветствовал Уимзи с каким-то настороженным волнением.

– Он там, внизу, сэр. Упал с обрыва. Сержант Дэлзиел и констебль Росс расследуют обстоятельства.

С первого взгляда становилось понятно, что здесь произошло. К мольберту был прикреплен холст с нанесенным на него рисунком. Работу выполнили лишь наполовину, краски еще не успели высохнуть и влажно поблескивали в лучах солнца. Уимзи представил, как художник поднимается со своего места, отходит назад, чтобы посмотреть на результат собственного труда, пятится к вероломному обрыву. Затем скрип каблука по гладкой каменной поверхности, отчаянная попытка сохранить равновесие, скольжение кожаной подошвы по невысокой траве, пошатывание, падение – и тело с глухим стуком ударяется об острые камни, что торчат из бурлящей воды подобно клыкам огромного чудовища.

– Я знал его, – произнес Уимзи. – Как ужасно, верно? Пожалуй, спущусь вниз и посмотрю, что там.

– Глядите под ноги, – предостерег фермер.

– Непременно, – ответил Уимзи, подобно крабу карабкаясь по камням и зарослям папоротника. – Мне совсем не улыбается перспектива стать еще одним предметом интереса полиции.

Услышав шум, сержант поднял голову. Он и его светлость уже встречались, поэтому Дэлзиел знал об интересе Уимзи к разного рода происшествиям.

– Приветствую вас, милорд! – весело произнес он. – Я не сомневался, что в скором времени увижу вас здесь. Возможно, вы знаете доктора Кэмерона?

Уимзи пожал руку врачу – долговязому мужчине с непримечательным лицом – и спросил, как продвигается расследование.

– Я уже осмотрел его, – сообщил доктор. – Смерть наступила несколько часов назад. Трупное окоченение ярко выражено.

– Он захлебнулся?

– Точно сказать не могу. Но по моему мнению – заметьте, весьма субъективному, – причина смерти не в этом. Височная кость сломана, поэтому я склонен считать, что он скончался вследствие падения или удара о камни внизу. Но вы же понимаете, что я не могу дать официального заключения до тех пор, пока не произведу вскрытие и не увижу, есть ли в легких вода.

– Да, – кивнул Уимзи. – Ударившись головой, он мог лишиться сознания, а настоящей причиной смерти стало утопление.

– Именно так. Когда мы обнаружили его, рот находился под водой. Но так могло произойти и оттого, что почву под телом размыло потоком и голова ушла под воду. На руках и голове имеются ссадины, некоторые – но это опять же мое субъективное мнение – получены уже после смерти. Вот видите? Здесь и здесь.

Доктор перевернул труп, чтобы его светлость мог получше рассмотреть царапины. Потревоженное тело осталось таким же скрюченным, как и прежде, словно Кэмпбелл застыл в тот момент, когда пытался защитить лицо от угрожающе острых камней.

– Самый сильный удар пришелся вот сюда, – добавил доктор.

Он взял руку Уимзи в свою, приложил пальцы к левому виску покойного, и его светлость почувствовал, как от легкого касания кость подалась.

– Природой устроено так, что в этом месте мозг защищен хуже всего, – объяснил доктор Кэмерон. – Здесь кости черепа заметно тоньше и даже от сравнительно несильного удара могут треснуть точно яичная скорлупа.

Изящные длинные пальцы Уимзи осторожно ощупывали голову и конечности погибшего. Доктор наблюдал за его действиями с выражением одобрения на лице.

– Послушайте, – произнес он, – из вас получился бы превосходный хирург. Ваши руки словно созданы для этого.

– Но не мозги, – со смехом возразил Уимзи. – Да, у него достаточное количество повреждений. Что неудивительно после падения с такого обрыва.

– Опасное место, – заметил сержант. – Что ж, доктор, тут мы уже все осмотрели. Наверное, надо отнести труп в машину.

– А я поднимусь наверх и взгляну на картину, – сказал Уимзи, – если, конечно, вам не потребуется моя помощь здесь. Мне не хотелось бы мешаться под ногами.

– Нет-нет, – поспешно возразил сержант. – Спасибо за предложение, милорд, но мы справимся сами.

Наклонившись, сержант и констебль подхватили тело с двух сторон. Убедившись в том, что они действительно не нуждаются в помощи, Уимзи вновь вскарабкался наверх. Вот теперь ему удалось как следует рассмотреть творение покойного Кэмпбелла. Быстро и умело нанесенным мазкам не хватало завершенности, и все же чередование света и тени, искусно созданное мастихином, производило неизгладимое впечатление. На полотне был нарисован рассвет. Уимзи вспомнил показания свидетелей о том, что они видели художника за работой уже в десять часов утра. Серые камни изображенного на пейзаже моста отливали прохладным золотом раннего утра. На их фоне пламенели алые и желтые ягоды рябины, отбрасывая яркие блики на бурлящую внизу коричневую с белой пеной воду. В левом углу холста просматривались сквозь зыбкую голубую пелену вершины холмов, устремленные в подернутые предрассветной дымкой небеса. На переднем плане раскинулся во всем своем золотистом великолепии папоротник-орляк, усыпанный разноцветными каплями росы.

Уимзи поднял со стульчика палитру и мастихин. Он уже заметил, что Кэмпбелл использовал всего несколько красок, и это произвело на него благоприятное впечатление, поскольку он очень любил, когда экономия средств приводила в итоге к незаурядному результату. На земле лежала старая сумка, вероятно, служившая своему хозяину не один год. Скорее по привычке, нежели следуя дедуктивному методу, Уимзи внимательно изучил ее содержимое.

В основном отделении он обнаружил небольшую, наполовину пустую фляжку с виски, стакан с толстыми стенками, сверток с хлебом и сыром, восемь кистей, связанных вместе обрывком тряпицы, служившей некогда носовым платком, а теперь превратившейся в тряпку, дюжину кистей разного размера, еще парочку мастихинов и скребок. В сумке было и несколько тюбиков с краской. Уимзи аккуратно разложил их на гранитной поверхности подобно ряду маленьких трупов.

Среди них были: совсем новый чистый тюбик, наполненный киноварью, весом полфунта, полупустой тюбик ультрамарина № 2, еще один почти полный тюбик желтого крона и точно такой же, но совершенно пустой. Уимзи отметил не совсем полный полуфунтовый тюбик зеленовато-голубой краски, опустевший на три четверти тюбик кобальта и еще один – невероятно грязный, без этикетки, которому изрядно досталось в этой жизни. Только вот на его содержимом это никак не отразилось. Он оставался практически полным. Открутив колпачок, Уимзи разглядел темно-малиновый оттенок. Коллекцию завершал почти пустой тюбик бледно-розовой краски и полуфунтовый очень грязный тюбик лимонной. Судя по всему, ею пользовались тоже не слишком часто.

С минуту Уимзи рассматривал сей натюрморт, а потом решительно сунул руку в сумку. Однако в основном отделении больше ничего не было, кроме нескольких цветков сухого вереска, остатков табака и многочисленных крошек. Поэтому его светлость переключил свое внимание на два других, сравнительно небольших отделения.

В первом обнаружилась небольшая пачка вощеной бумаги, о какую вытирались кисти, маленькая оловянная баночка из-под репеллента с липкой завинчивающейся крышкой, в которой содержалась камедь, и старый ковшик, похожий на тот, что был прикреплен к мольберту.

Третье, и последнее, отделение сумки было заполнено всевозможными мелочами. Здесь лежал спичечный коробок фирмы «Суон Веста» с кусочками древесного угля внутри, оловянный портсигар, также содержащий уголь, и несколько мелков красного цвета; небольшой блокнот для зарисовок, изрядно перепачканный маслом; три или четыре ножа для резки холста, остроту которых Уимзи опробовал на собственных пальцах; несколько пробок от бутылок и пачка сигарет.

Длинный любопытный нос Уимзи подрагивал, как у кролика, когда он перевернул сумку и хорошенько встряхнул ее в слабой надежде извлечь из глубин что-нибудь еще. Он выпрямился в полный рост и тщательно осмотрел мольберт, землю вокруг него и стульчик, на котором сидел художник.

Рядом с мольбертом лежал широкий плащ в крупную клетку. Уимзи поднял его с земли и внимательно обследовал карманы. В них он обнаружил перочинный нож с одним сломанным лезвием, половинку печенья, еще одну пачку сигарет, коробок спичек, носовой платок, два мотка лески для форели в прозрачной бумаге и обрывок веревки.

Его светлость покачал головой. Искомого среди этих вещей не оказалось. Он вновь обследовал землю, водя носом точно собака, почуявшая след, а затем, разочарованный результатом, начал осторожно спускаться по гладкой каменной поверхности. Там были трещины, в которых могло что-нибудь застрять, а также заросли папоротника и вереска и колючие корни утесника. Его светлость обыскал и ощупал каждый дюйм, укалывая пальцы и отчаянно ругаясь. Колючки утесника пробрались ему в штанины и ботинки. Жара сводила с ума. Почти спустившись к воде, Уимзи поскользнулся и был вынужден проделать остаток пути на ягодицах. Услышав окрик, его светлость поднял голову.

– Пытаетесь восстановить события, милорд?

– Не совсем, – ответил Уимзи. – Подождите, не уходите.

Он снова вскарабкался наверх. Труп уже лежал на носилках в ожидании транспортировки.

– Вы обыскали его карманы? – тяжело дыша, спросил Уимзи.

– Пока нет, милорд. Для этого будет достаточно времени в участке. Вы же знаете, что это простая формальность.

– Нет, – возразил Уимзи, сдвинул шляпу на затылок и вытер пот со лба. – Кое-что кажется мне весьма странным, Дэлзиел. Я осмотрю карманы покойного прямо сейчас?

– Разумеется. Мы никуда не торопимся. Так что вполне можем сделать это здесь, а не в участке.

Уимзи присел на корточки рядом с носилками, а сержант расположился поблизости и достал блокнот, приготовившись составлять опись содержимого карманов.

В правом кармане куртки обнаружился еще один носовой платок, каталог «Харди», два мятых счета и предмет, заставивший сержанта со смехом воскликнуть:

– Что это? Губная помада?

– Ничего непристойного, – печально промолвил Уимзи. – Это держатель для графитового карандаша. Кстати, произведенный в Германии. Что ж, если мы нашли эту вещицу, то в кармане должно быть что-нибудь еще.

Однако содержимое левого кармана оказалось не таким уж интересным – небольшой штопор и крошки. В нагрудном кармане лежали часы фирмы «Ингерсолл», расческа и наполовину использованный блокнот с почтовыми марками. После этого Уимзи без особого энтузиазма переключился на карманы брюк, поскольку покойный не надел жилета.

В правом кармане он нашел немного денег – монеты и мелкие купюры – и связку ключей на кольце. В левом кармане – пустой спичечный коробок и складные маникюрные ножницы. В заднем кармане хранилась пачка ветхих писем, несколько газетных вырезок и маленький блокнот без записей.

Уимзи выпрямился и внимательно посмотрел на сержанта.

– Нужной мне вещи здесь нет, – сообщил он, – и я понятия не имею, где ее искать, Дэлзиел. У меня лишь одно объяснение: искомый предмет мог упасть в воду. Ради бога, созовите своих людей и отправьте на поиски прямо сейчас. Не теряйте ни минуты.

Сержант ошеломленно смотрел на пребывающего в сильном возбуждении южанина, а констебль сдвинул свою фуражку и озадаченно поскреб затылок.

– Что именно мы должны найти? – спросил он.

(Лорд Питер Уимзи объяснил, что и зачем он собирается искать, и сообразительный читатель наверняка сам догадается, о чем идет речь, поэтому детали опустим.)

– Значит, вы считаете, что это очень важно, – протянул Дэлзиел с видом человека, блуждающего впотьмах и силящегося разглядеть впереди хоть какой-то проблеск света.

– Важно? – переспросил Уимзи. – Конечно, это очень важно. Чрезвычайно! Вы полагаете, я стал бы кататься по этому проклятому склону, постепенно превращаясь в игольницу, утыканную булавками, если бы это не было важно?

Данный аргумент произвел на сержанта впечатление. Он созвал своих подчиненных и отдал им приказ прочесать тропинку, берег и дно речушки в поисках затерявшейся улики. Уимзи же тем временем направился к старенькому четырехместному «моррису», стоявшему на траве в самом начале тропы.

– Да, – кивнул констебль Росс, выпрямляясь и слюнявя пальцы, прежде чем погрузить их в колючие заросли, – это его машина. Может, в ней вы отыщете то, что вам необходимо.

– Вы и сами в это не верите, приятель, – произнес Уимзи, однако подверг автомобиль покойного тщательному осмотру, сосредоточив все свое внимание на заднем сиденье.

Особенно его заинтересовало черное масляное пятно. Лорд Питер тщательно изучил его с помощью лупы, тихонько насвистывая себе под нос. Вскоре он заметил еще одно похожее пятно сразу за водительским сиденьем. Там же, на полу, лежал свернутый коврик. Его Питер Уимзи осмотрел дюйм за дюймом и был вознагражден, обнаружив немного гравия и масляное пятно.

Уимзи достал из кармана трубку и закурил. После этого он пошарил в карманах сидений и вытащил карту местности. Устроившись на водительском месте, лорд Питер разложил карту на руле и погрузился в размышления.

Вскоре вернулся сержант. Он был в одной рубашке, а его лицо раскраснелось и покрылось капельками пота.

– Мы обыскали обрыв сверху донизу, – сообщил он, наклоняясь, чтобы выжать воду из штанины, – но так и не нашли то, что вам нужно. Может, теперь вы нам объясните, почему считаете этот предмет таким важным?

– Вот как? – поднял брови Уимзи. – По-моему, вы изрядно взмокли, Дэлзиел. А я прекрасно охладился, сидя в тени. Значит, вы ничего не нашли?

– Нет, – с вызовом ответил сержант.

– В таком случае, – произнес лорд Уимзи, – вам лучше обратиться к коронеру. Хотя нет, у вас же в участке нет коронера. Тогда вам нужен окружной прокурор. Отправляйтесь к нему и доложите, что Кэмпбелла убили.

– Убили? – воскликнул Дэлзиел.

– Да. Мы действительно имеем дело с убийством.

– Эй! – позвал сержант. – Это я тебе, Росс!

Констебль быстро подошел к нему.

– Его светлость полагает, что Кэмпбелла убили, – пояснил Дэлзиел.

– Правда? – удивился Росс. – Ну и дела. И что же заставило его светлость сделать такой вывод?

– Степень окоченения, – начал перечислять Уимзи, – то обстоятельство, что вы не сумели отыскать нужного мне предмета, пятна смазки на сиденьях «морриса» и характер покойного. Он был человеком, убийством которого многие могли бы гордиться.

– Что касается трупного окоченения, – произнес сержант, – то это сфера доктора Кэмерона.

– Должен признаться, – сказал врач, присоединившийся к компании, – что я весьма озадачен. Если бы покойного не видели после десяти часов утра, я бы решил, что он мертв уже часов двенадцать.

– О том и речь, – кивнул Уимзи. – Но можно заметить, что пейзаж, выполненный быстросохнущей краской, до сих пор кое-где остался влажным, несмотря на палящее солнце и сухой воздух.

– Да, – кивнул доктор. – Я вынужден заключить, что труп окоченел быстрее из-за ледяной воды.

– А вот я не стану делать подобных выводов. Я полагаю, что Кэмпбелла убили примерно около полуночи. Картина меня не убеждает. И я не верю, что она говорит нам правду. Кэмпбелл никак не мог работать над ней сегодня в десять часов утра.

– Это почему же? – поинтересовался сержант.

– На то есть причины, о каких я упоминал ранее, – ответил Уимзи. – И еще кое-что. Мелочь, но она подтверждает мое предположение. Место происшествия выглядит так, словно Кэмпбелл поднялся со своего места, отошел назад, чтобы взглянуть на свое творение издалека, споткнулся и упал вниз. Однако палитра и мастихин аккуратно лежали на стуле. Если бы все действительно было так, как я описал выше, Кэмпбелл оставил бы палитру на пальце и держал в руке кисть или мастихин, чтобы в случае необходимости нанести дополнительный мазок. Я не говорю, что он не мог положить их на стул. Просто хочу сказать, что все выглядело бы более естественно, если бы мы нашли палитру рядом с телом, а мастихин – где-нибудь на склоне.

– Верно, – согласился Росс. – Мне приходилось видеть, как они это делают. Отходят на несколько шагов назад, слегка прикрыв глаза, а потом подаются вперед с кистью в руке, будто готовятся метнуть дротик.

– Моя версия такова, – продолжил Уимзи. – Убийца привез тело Кэмпбелла на склон рано утром в его собственной машине. На нем была шляпа покойного с мягкими полями и этот отвратительный клетчатый плащ, чтобы проходившие мимо люди приняли его за Кэмпбелла. Труп лежал на полу в машине, накрытый сверху велосипедом, который и оставил масляные пятна на обивке. Все это было прикрыто ковриком – на нем имеются аналогичные масляные пятна. Потом преступник вытащил тело из машины, на плечах отнес к краю обрыва и столкнул вниз. А может, оставил до поры до времени наверху, накрытое ковриком, а сам, все еще в шляпе и плаще Кэмпбелла, сел за мольберт и нарисовал картину. Создав видимость, будто Кэмпбелл творит на свежем воздухе, убийца снял шляпу и плащ, оставил палитру и мастихин на стульчике и преспокойно убрался восвояси на велосипеде. Место это настолько уединенное, что здесь можно совершить дюжину убийств, если правильно рассчитать время.

– Любопытная версия, – протянул Дэлзиел.

– Ее можно проверить, – сказал Уимзи. – Если вы найдете свидетеля, которому удалось поговорить с Кэмпбеллом или подойти настолько близко, чтобы разглядеть его лицо, так и быть, я признаю, что ошибся. Но если свидетели видели лишь шляпу и плащ и заметили нечто громоздкое на заднем сиденье автомобиля, тогда моя версия имеет право на существование. Заметьте, я не настаиваю на непременном наличии велосипеда. Но на месте убийцы я воспользовался бы именно этим средством передвижения. Если же вы внимательнее изучите масляное пятно с помощью лупы, то наверняка обратите внимание на оставленные шинами отметины.

– Я не говорю, что вы не правы, – произнес Дэлзиел.

– Что ж, хорошо, – продолжил Уимзи. – Давайте представим дальнейшие действия преступника. – Его светлость выразительно похлопал по карте, и оба полисмена склонились над ней вместе с ним. – Итак, у него под рукой только велосипед, и ему необходимо создать себе алиби. Возможно, он не стал ломать голову и придумывать сложную комбинацию. И все же ему необходимо было как можно скорее убраться отсюда. Сомневаюсь, чтобы он направился в Ньютон-Стюарт или Критаун. Вряд ли преступник двинулся на север. Ведь там вокруг Ларга и Ринз-оф-Келлз одни холмы. Он мог поехать в сторону Глен-Трул, но это лишено смысла. Поэтому ему оставалось лишь вернуться тем же путем, каким он прибыл сюда. Конечно, убийца мог направиться вдоль реки Кри по восточному берегу и добраться до Миннигафа, минуя Ньютон-Стюарт, и затем оказаться в Нью-Галловее. Но этот путь слишком длинный и проходит в непосредственной близости от места преступления. По-моему, для него было лучше всего вернуться на дорогу и поехать на северо-запад мимо Багреннана, Кэрндерри, Крисайда и Драмбейна, чтобы попасть на железнодорожную станцию в Бархилле. Это примерно девять или десять миль. Он вполне мог преодолеть это расстояние за час, если ехал быстро, или за полтора часа в случае не слишком хорошей дороги. Предположим, что преступник закончил картину в одиннадцать часов. Тогда он попадает на станцию Бархилл в двенадцать тридцать. Там он мог сесть на поезд, отправляющийся в Странрар, Порт-Патрик или даже в Глазго. Если же он бросил где-то свой велосипед, то ему уже ничто не мешало воспользоваться автобусом. На вашем месте я бы начал расследование с этого направления.

Сержант посмотрел на своих коллег и заметил в их глазах одобрение.

– А кто, по вашему мнению, милорд, мог бы с большей вероятностью совершить данное преступление? – спросил он.

– Ну, – пожал плечами Уимзи, – мне приходят на ум полдюжины человек с весьма вескими мотивами. Однако убийца должен быть художником, причем талантливым. Ведь ему необходимо было убедить окружающих, будто картину написал Кэмпбелл. Он должен уметь водить автомобиль и иметь велосипед. Или знать, где его добыть. К тому же он наверняка крепко сложен, коль с легкостью нес тело на себе. А это так, ведь следов волочения я не обнаружил. Вероятно, он встретился с Кэмпбелом после четверти десятого прошлым вечером. В это время я видел, как тот покидал бар «Герб Макклеллана» живым и раздраженным. Еще убийца должен прекрасно знать местность и людей. Очевидно, ему было известно, что Кэмпбелл проживает один. К нему приходила лишь уборщица, и его отъезд из дома рано утром никого не удивил бы. Преступник живет где-то поблизости или имеет веские причины для того, чтобы подниматься рано утром, до завтрака. Если вы найдете мужчину, отвечающего всем этим условиям, то это наверняка и есть убийца. Его вполне можно отследить по железнодорожному билету, если, конечно, он брал такой. Но не исключено, что я сам вам на него укажу, если еще немного поразмышляю над этим делом.

– Ладно, – кивнул сержант. – Когда догадаетесь, кто он такой, сообщите нам.

– Непременно, – пообещал Уимзи. – Только это вряд ли доставит мне удовольствие. Ставлю десять к одному, что убийцей окажется кто-то, кого я прекрасно знаю и к кому испытываю большую симпатию, нежели к Кэмпбеллу. И все же людей убивать нельзя, какими бы неприятными они ни были. Я сделаю все от меня зависящее, чтобы изловить его. Если, конечно, он не перережет мне глотку.

Фергюсон

По дороге в Керкубри лорду Уимзи пришло в голову, что неплохо бы выпить чаю и заглянуть в дом Кэмпбелла. Поэтому он заехал в отель «Энвос» и, жадно поглощая картофельные лепешки и имбирный кекс, набросал примерный список подозреваемых:

Жители Керкубри:

1. Майкл Уотерс: 28 лет, рост 5 футов 10 дюймов, холост; снимает квартиру; пишет пейзажи; хвастался тем, что может подделать манеру Кэмпбелла; повздорил с ним накануне вечером и грозился свернуть ему шею.

2. Хью Фаррен: 35 лет, рост 5 футов 9 дюймов, женат; пишет портреты и пейзажи; невероятно широк в плечах; ревновал к Кэмпбеллу; живет вместе с женой, которая, судя по всему, сильно к нему привязана.

3. Мэтью Гоуэн: 46 лет, рост 6 футов 1 дюйм, холост, пишет портреты и пейзажи, а также увлекается гравюрой; имеет дом со слугами; состоятелен; подвергся публичному оскорблению со стороны Кэмпбелла; отказывается с ним разговаривать.

Жители Гейтхаус-оф-Флита:

4. Джок Грэм: 36 лет, рост 5 футов 11 дюймов, холост; проживает в гостинице «Энвос»; портретист; заядлый рыболов; безрассуден; сильно повздорил с Кэмпбеллом и окунул того во Флит, будучи оскорбленным.

5. Генри Стрэчен: 38 лет, рост 6 футов 2 дюйма, женат; имеет ребенка и слугу; пишет портреты и подрабатывает иллюстратором; является председателем гольф-клуба; поссорился с Кэмпбеллом и лишил его членства в клубе.

Лорд Уимзи остановился как раз на этом месте, когда в столовую вошел хозяин гостиницы. Его светлость сообщил последние новости, не упоминая о том, что произошло убийство, и заметил, что намерен съездить к дому Кэмпбелла и расспросить его соседей.

– Вряд ли вы что-либо узнаете, – заметил хозяин. – Миссис Грин, которую он нанял убираться, у себя дома. Она ничего не знает, кроме того, что, когда пришла в восемь часов утра убираться, Кэмпбелла уже не было. А мистер Фергюсон, живущий по соседству, с первым поездом уехал в Глазго.

– Фергюсон? – переспросил лорд Питер. – По-моему, я с ним встречался. Не он ли расписывал фресками здание муниципалитета?

– Да. Он хороший художник. Да вы наверняка видели его разъезжающим на своем крошечном «остине». У него студия по соседству с домом Кэмпбелла. Приезжает в наши места каждое лето.

– Женат?

– Да, но его жены сейчас нет. Отправилась в Эдинбург навестить друзей. Они не очень ладят.

– Кто, Фергюсон и Кэмпбелл?

– Нет, Фергюсон и миссис Фергюсон. Но и с Кэмпбеллом их тоже нельзя назвать друзьями. Они рассорились в пух и прах, когда Кэмпбелл въехал в стену сада Фергюсона.

«Интересно, есть ли в Стюартри хоть один человек, которому удалось избежать ссоры с Кэмпбеллом», – подумал Уимзи и внес в свой список еще один пункт:

«6. Джон Фергюсон: около 36 лет, рост 5 футов 10 дюймов, соломенный вдовец; пишет пейзажи и портреты; поссорился с Кэмпбеллом из-за стены».

– Кстати, – продолжил его светлость, – а нет ли где-нибудь поблизости Джока Грэма?

– Ах, Джока… Нет. Вчера так и не вернулся в свой номер. Сказал, что, возможно, пойдет удить рыбу на озеро Трул.

– Ого! – воскликнул Уимзи. – На озеро Трул, говорите? Почему именно туда?

– Думаю, его пригласил управляющий. Наверное, он провел ночь в Ньютон-Стюарте, а рано утром отправился на озеро вместе с управляющим. Или рыбачил на озере всю ночь.

– Вы так считаете? – спросил Уимзи.

Заявление хозяина гостиницы только еще больше все запутывало. Деятельный человек вполне мог отвезти тело в Миннох и вернуться в Ньютон-Стюарт к назначенному времени, если только встреча не должна была состояться слишком рано. А это скорее всего так и случилось. К тому же Джок Грэм любит бодрствовать ночью.

– А сегодня вечером он вернется, Джо?

– Этого я вам тоже не могу сказать, – произнес хозяин гостиницы, одним ударом разбив все надежды его светлости. – Они останутся на озере еще на одну ночь, если будет хороший клев.

– Хм! Это замечательно. А я, пожалуй, пойду.

Уимзи оплатил счет и спустился вниз, сопровождаемый хозяином гостиницы.

– Как дела у Энди? – как бы между прочим поинтересовался он.

– Прекрасно, – ответил его собеседник. – Только вот сегодня день у него не задался с самого утра. Кто-то украл его велосипед. И обиднее всего то, что он совсем недавно поставил на оба колеса новые шины.

Держа палец на стартере и стараясь не показывать своего волнения, его светлость спросил:

– Как же это получилось?

– Да парень сам виноват. Оставлял велосипед повсюду. Наверняка это сделали проезжие торговцы коврами. Никто из жителей Гейтхауса не способен на подобное.

– Когда мальчик хватился его?

– Сегодня утром, собираясь в школу. Слава богу, это был не мотоцикл, который он так упрашивает ему купить.

– Осмелюсь предположить, что кто-то просто одолжил ваш велосипед.

– Не исключено. Поживем – увидим. Хорошего дня вашей светлости.

Уимзи не поехал по мосту, а свернул на дорогу, ведущую к железнодорожной станции. Он миновал поворот налево, к старой энвосской церкви и Критауну, и двигался вдоль русла реки Флит, пока не добрался до съезда направо. Узкая дорога тянулась к двум стоявшим особняком домам, выходящим окнами на глубокую запруду. Ту самую, куда Джок Грэм окунул покойного ныне Кэпмбелла.

При обычных обстоятельствах двери обоих домов наверняка оказались бы открытыми, но сегодня нижний дом, принадлежавший Кэмпбеллу, был на замке. Скорее всего, его заперли заглянувшие сюда полицейские. Уимзи заглянул во все окна первого этажа. Вроде все вещи лежали на своих местах, там, где их оставила утром уборщица. В передней части дома располагались по-холостяцки обставленная гостиная и кухня. Спальня, судя по всему, находилась на втором этаже. Позади кухни виднелась пристройка со стеклянной крышей, в которой Кэмпбелл устроил студию. По правую руку пустовал предназначавшийся для «морриса» гараж, а свежие следы колес в пыли указывали, в какую именно сторону поехал автомобиль. Позади дома виднелась калитка, которая вела в небольшой неухоженный садик. Рядом со студией находилась стена из грубого камня, отделявшая владения Кэмпбелла от соседских. Уимзи заметил пролом в стене и кучку осколков в том месте, где Кэмпбелл неосмотрительно сдавал задом при въезде в гараж и тем самым навлек на себя гнев соседа.

Дом Фергюсона как две капли воды походил на дом Кэмпбелла. Однако здесь сад был ухоженным, а современный гараж, облицованный рифленым железом, поблескивал в лучах солнца. Уимзи толкнул дверь и обнаружил в гараже новенький двухместный автомобиль.

На лице лорда Питера отразилось удивление. Фергюсон отправился в Глазго первым поездом со станции Гейтхаус, располагавшейся в шести с половиной милях от города. Почему же он не воспользовался автомобилем? Фергюсон вполне мог оставить его на станции до своего возвращения. Побоялся бросать свою новую игрушку на произвол судьбы? Или же собирался отсутствовать длительное время?

Уимзи приподнял капот. А вот и объяснение. Пустота и несколько свисающих проводов свидетельствовали об отсутствии индуктора. Вероятно, Фергюсон забрал его с собой в Глазго, чтобы отремонтировать. Но в таком случае как он добрался до станции? Подвез кто-либо из друзей? Добрался автобусом? На велосипеде? Самый простой способ выяснить это – отправиться на станцию и спросить. В маленьких городках ни один пассажир не останется незамеченным. Кстати, неплохо бы убедиться, что Фергюсон действительно сел в поезд.

Уимзи опустил капот и аккуратно прикрыл за собой дверь гаража. Дверь в дом была не заперта, поэтому он вошел внутрь и осмотрелся. Обстановка в нем была примерно такой же, как и в любом доме. Чисто, аккуратно, но ничего примечательного. Миссис Грин постаралась на славу: прибралась не только в доме, но и в студии. В отсутствие хозяина она могла сколь угодно переставлять банки с краской, не встречая при этом никаких возражений. Уимзи окинул взглядом нагромождение незаконченных набросков возле стены, прищурившись, изучил прикрепленный к мольберту детально проработанный, хотя и немного вычурный, пейзаж. Машинально отметил, что Фергюсон покупает художественные принадлежности у Робертсона, просмотрел стоявшие на полке гостиной детективы и попытался открыть крышку бюро. Она оказалась не заперта и явила взору лорда Питера аккуратные ряды полочек и отделений. Хозяин дома обладал, похоже, болезненной склонностью к идеальному порядку. Ни одна деталь не могла пролить света на гибель Кэмпбелла, и все же лорд Уимзи чувствовал, что снимать подозрения с Фергюсона нельзя. Судя по близкому расположению домов, имеющих к тому же общий двор, от внимания владельца одного никак не могло ускользнуть то, что происходит у соседа. Если прошлой ночью с Кэмбеллом случилось что-нибудь необычное, то Фергюсон наверняка заметил это. Если же Фергюсон не заметил ничего, то о других соседях и говорить нечего. Ведь эти два дома располагались на почтительном расстоянии от других, спрятанные в конце неровной, окаймленной раскидистыми деревьями дороги и отделенные от домов речушкой Флит, протекающей у самой стены сада. Вот было бы хорошо, если бы прошлой ночью Джок Грэм рыбачил в своей излюбленной запруде! Но нет, очевидцы сообщили, что он уехал на озеро Трул. В общем, если кто-то и может рассказать нечто полезное, то только Фергюсон. Следовало как можно скорее поговорить с ним.

Уимзи вернулся к машине и выехал на петлявшую между холмами дорогу до станции Гейтхаус. Она располагалась на самой окраине Галловея, в долине реки Флит, под суровым взором возвышавшихся в отдалении скалистых хребтов Дромора.

Проезд к железнодорожной станции преграждал один из многочисленных шлагбаумов, столь часто встречающихся в приграничных районах. Для скота они не помеха, а вот для нетерпеливого путешественника могут стать весьма досадным препятствием на пути. Но, как зачастую происходит на таких участках дороги, из одного из располагавшихся поодаль домов появился услужливый джентльмен и поднял шлагбаум, пропустив автомобиль Уимзи.

Сразу же за шлагбаумом дорога разветвлялась на две неровные каменистые тропы. Левая вела в Критаун, в то время как правая тянулась в сторону Дромора и резко обрывалась у железнодорожного виадука. Уимзи пересек эту тропу и двинулся дальше по крутому спуску, прятавшемуся в густых зарослях рододендронов.

Одноколейная железная дорога из Касл-Дугласа в Странрар превращается в двухколейную в районе станции Гейтхаус. Это сделано для удобства пассажиров и для того, чтобы могли разъехаться шедшие навстречу друг другу поезда. Уимзи подошел к начальнику станции, воспользовавшемуся свободной минуткой, чтобы спокойно почитать в своем кабинете свежий выпуск «Глазго ньюс».

– Я искал мистера Фергюсона, – произнес Уимзи, обменявшись с начальником станции обычными приветствиями, – чтобы пригласить его порыбачить на озеро Скерроу, но мне сказали, будто он уехал сегодня утром на поезде, отправляющемся в девять ноль восемь. Это так?

– Совершенно верно. Видел его собственными глазами.

– Хотелось бы знать, когда он вернется. Мистер Фергюсон отправился именно в Глазго или купил билет до Дамфриса?

– Вообще-то мистер Фергюсон говорил, что собирается в Глазго, – ответил начальник станции, – но, возможно, вернется сегодня вечером. Ангус подскажет вам, купил ли он обратный билет.

Кассир, деливший кабинет с начальником станции, хорошо помнил мистера Фергюсона, поскольку тот купил билет первого класса до Глазго и обратно, что считалось среди местных художников небывалым расточительством.

– Хотя, – произнес Уимзи, – этот билет действителен в течение трех месяцев. Так что мистеру Фергюсону нет необходимости возвращаться именно сегодня. Он оставил свою машину тут?

– Мистер Фергюсон приехал не на автомобиле, – ответил кассир. – Объяснил, что перегорел индуктор. Поэтому он и сел на поезд здесь, а не в Дамфрисе.

– Тогда он наверняка воспользовался велосипедом, – беззаботно предположил Уимзи.

– Нет, – возразил начальник станции. – Наверное, мистер Фергюсон приехал на автобусе. Появился тут как раз в это время. Верно, Ангус?

– Да. Он как раз беседовал с Рэбби Макхарди, когда вошел в здание вокзала. Возможно, ему он рассказал, как долго собирается пробыть в Глазго.

– Благодарю вас, – улыбнулся Уимзи. – Пойду переговорю с Рэбби. Собирался арендовать на завтра лодку, но если Фергюсон сегодня не вернется, необходимость в этом отпадает.

Лорд Питер еще поболтал с сотрудниками станции, вкратце изложив им суть произошедшего с Кэмпбеллом, а затем отправился по своим делам. Он не слишком-то продвинулся в расследовании, хотя и счел возможным исключить Фергюсона из списка подозреваемых. Но прежде следовало убедиться, что тот действительно прибыл в Глазго. Самому Уимзи сделать это будет довольно затруднительно, а вот для сержанта Дэлзиела и его подчиненных это рутинная работа.

Уимзи взглянул на часы. На данный момент самым многообещающим кандидатом на роль убийцы являлся Джок Грэм.

Но поскольку он исчез, вести расследование в этом направлении пока не представлялось возможным. Лорд Питер решил побеседовать со Стрэченом и тем самым закончить с расспросами в Гейтхаусе.

Стрэчен

Стрэчен жил в симпатичном коттедже средних размеров, весьма удобно расположенном на некотором расстоянии от Гейтхауса, но зато по дороге в гольф-клуб. Отворившая дверь опрятно одетая служанка мило улыбнулась гостю, а потом сообщила, что хозяин дома и пригласила его войти.

Питер Уимзи прошел в гостиную, где увидел миссис Стрэчен, сидевшую у окна и обучавшую свою маленькую дочурку Миру основам вязания на спицах. Он извинился за неожиданный визит перед обедом и пояснил, что собирался обсудить со Стрэченом состав четверки для игры в гольф.

– Ой, я даже не знаю, – с сомнением протянула миссис Стрэчен. – Думаю, в ближайшие два дня Гарри не станет играть. У него была весьма утомительная… В общем, ничего не могу вам сказать. Мира, дорогая, беги и передай папочке, что с ним желает поговорить лорд Питер Уимзи. Знаете, мне никогда не нравилось говорить за Гарри. И все равно я каждый раз поступаю именно так.

Хозяйка дома захихикала. Она вообще слыла смешливой женщиной. Очевидно, таким образом пыталась скрыть собственную нервозность. Стрэчен обладал довольно резкими манерами, заставлявшими окружающих нервничать, и Уимзи подозревал, что дома он был настоящим тираном.

Лорд Питер извинился за то, что невольно нарушил семейную идиллию, однако миссис Стрэчен возразила, обеспокоенно поглядывая на дверь:

– Ничего подобного. Разве может ваша светлость быть помехой? Мы всегда рады вас видеть. Чем вы занимались в столь чудесный день, как сегодня?

– Побывал в Миннохе, чтобы взглянуть на тело, – радостно промолвил Уимзи.

– На тело? – воскликнула миссис Стрэчен, едва не сорвавшись на визг. – Звучит ужасно! Что вы имели в виду? Тушку лосося или что-нибудь другое?

– Нет-нет, – ответил Уимзи, – я говорю о Кэмпбелле… Сэнди Кэмпбелле. Разве вы ничего не слышали?

– Нет. А что я должна была слышать? – Небесно-голубые, как у младенца, глаза миссис Стрэчен стали большими и круглыми будто плошки. – С мистером Кэмпбеллом что-то случилось?

– Святые небеса, – вздохнул лорд Уимзи. – Я думал, в округе уже всем об этом известно. Он умер. Упал в Миннох и разбился.

Миссис Стрэчен издала исполненный ужаса вопль:

– Разбился? Ужасно! Он утонул?

– Точно не знаю, – ответил Уимзи. – Он сильно ударился головой. Но, возможно, и захлебнулся.

Миссис Стрэчен снова вскрикнула:

– Когда это случилось?

– Его обнаружили около полудня.

– Господи! А мы ничего не знали. Гарри! – воскликнула она, когда дверь распахнулась. – Лорд Питер говорит, что несчастный мистер Кэмпбелл убился в Миннохе.

– Убился? – переспросил Стрэчен. – Что ты хочешь сказать, Милли? Кто его убил?

Миссис Стрэчен вскрикнула в третий раз, еще громче:

– Конечно, я имела в виду вовсе не это, Гарри. Как глупо и ужасно! Он упал вниз, разбил себе голову и утонул.

Стрэчен медленно вошел в гостиную и кивком поприветствовал его светлость.

– Так в чем же, собственно, дело, Уимзи?

– Все, что сказала сейчас ваша жена, истинная правда, – ответил тот. – Тело Кэмпбелла было обнаружено в Миннохе в два часа дня. Очевидно, он рисовал, а потом поскользнулся на гранитной поверхности скалы и размозжил голову о камни.

Уимзи говорил немного рассеянно. Хозяин дома выглядел невероятно бледным и расстроенным. А когда Стрэчен развернулся и льющийся из окна свет упал ему на лицо, взору лорда Питера предстал красующийся у него под глазом синяк, причем довольно большой, распространившийся на половину лица, очень темный и резко очерченный.

– О! – промолвил Стрэчен. – Я, знаете ли, совсем не удивлен. Это опасное место. Я ему так и сказал в минувшее воскресенье, а он обозвал меня дураком.

– Значит, Кэмпбелл был там и в воскресенье? – уточнил Уимзи.

– Да. Вроде делал какие-то наброски. Помнишь, Милли, мы как раз расположились на пикник на противоположной стороне реки?

– Бог мой! – воскликнула миссис Стрэчен. – Так это случилось там? Ужасно! Никогда больше туда не пойду! Никогда. Даже на веревке меня туда не затащишь.

– Не говори ерунды, Милли. Разумеется, тебе нет необходимости туда идти. Особенно если ты этого не хочешь.

– Я теперь буду постоянно бояться, что Мира тоже упадет и расшибется насмерть! – всплеснула руками миссис Стрэчен.

– Перестань! – раздраженно бросил ее муж. – Мы туда не пойдем. И довольно об этом. Как все случилось, Уимзи?

Лорд Питер вот уже в который раз пересказал историю гибели Кэмпбелла, опустив кое-какие детали.

– Очень похоже на Кэмпбелла, – промолвил Стрэчен. – Расхаживает – вернее, расхаживал – по округе, не отрываясь от холста и совершенно не глядя себя под ноги. В воскресенье я посоветовал ему быть осторожнее, но он не расслышал, что я ему крикнул, или сделал вид, будто не расслышал. Тогда я все же перебрался на противоположную сторону реки и еще раз предупредил, что берег тут скользкий, но в ответ он лишь нагрубил. С ним подобное частенько случалось.

– Не будь таким бессердечным! – воскликнула миссис Стрэчен. – Бедняга умер. И хотя Кэмпбелл был не самым приятным человеком, пожалеть его все же надо.

У Стрэчена хватило такта пробормотать, что ему действительно жаль и он никогда не желал Кэмпбеллу зла. Стрэчен прижал ко лбу ладонь, словно страдал от невыносимой головной боли.

– Похоже, вам тоже досталось, – заметил Уимзи.

Его собеседник рассмеялся:

– Да. Забавная история. После завтрака я решил поиграть в гольф, где какой-то чертов осел ударил по мячу так, что тот отклонился на тысячу миль от нужной траектории и угодил мне прямо в глаз.

С губ миссис Стрэчен снова сорвался возглас удивления.

– О! – выдохнула она, но сразу замолчала, когда супруг бросил на нее предостерегающий взгляд своих разноцветных глаз.

– Вам сильно не повезло, – вздохнул Уимзи. – И кто же этот негодник?

– Понятия не имею, – беззаботно откликнулся Стрэчен. – Я на мгновение потерял сознание, а когда пришел в себя и отправился на поиски обидчика, то лишь увидел небольшую группу игроков, удалявшихся с поля. Я чувствовал себя отвратительно и не пустился в погоню, а просто отправился в клуб, чтобы промочить горло. Кстати, подбивший мне глаз мяч – «серебряный король»[5]. В общем, когда владелец явится за ним, уж я найду что ему сказать.

– Да, неудачный удар, – с сочувствием произнес Уимзи. – Восхитительный образец кровоподтека и наверняка ужасно болезненный. Я смотрю, он распух. Когда именно вы его получили?

– Довольно рано, – ответил Стрэчен. – Примерно около девяти часов. Все утро я пролежал в своей комнате в здании клуба, поскольку чувствовал себя просто ужасно. А потом направился домой, поэтому и не слышал о Кэмпбелле. Проклятье! Значит, скоро состоятся похороны. Положение щекотливое. Обычно мы посылаем от клуба венок, но я не знаю, как поступить в сложившихся обстоятельствах. Ведь в свою последнюю встречу с Кэмпбеллом я велел ему убираться прочь и больше в клубе не появляться.

– Да, действительно проблема, – согласился Уимзи. – Но на вашем месте я все же послал бы венок. Дух всепрощения и все такое. А мстительность приберегите для того, кто подпортил вам лицо. Кстати, с кем вы играли? Тот человек не смог узнать вашего обидчика?

Стрэчен покачал головой.

– Да я просто отрабатывал удары, – ответил он. – И мячи подносил себе сам. Поэтому никто не видел, что со мной произошло.

– Похоже, вы повредили еще и руку. Да, сегодняшнее утро явно не задалось. Ну да ладно. Я ведь пришел узнать, не захотите ли вы завтра поиграть в четверке со мной, Уотерсом и Биллом Мюрреем. Но теперь я вижу, что подбитый глаз вам этого скорее всего не позволит.

– Это вы верно подметили, – мрачно усмехнулсяя Стрэчен.

– Тогда я, пожалуй, откланяюсь, – сказал Уимзи, поднимаясь со своего места. – Всего хорошего, миссис Стрэчен. До свидания, старина. Не надо, не провожайте. Я найду дорогу.

Но Стрэчен настоял на том, чтобы проводить гостя до самой калитки.

На повороте дороги Уимзи нагнал мисс Миру Стрэчен и ее няню, вышедших на вечернюю прогулку. Остановив автомобиль, его светлость поинтересовался, не хотят ли они немного прокатиться. Мира с радостью согласилась, и ее няня тоже не стала возражать. Уимзи усадил девочку рядом с собой, женщину устроил на заднем сиденье и заставил свой «даймлер» продемонстрировать все, на что он способен.

Мира пришла в восторг.

– Папочка никогда не ездит так быстро, – сказала она, когда автомобиль поднялся по окаймленному деревьями склону близ Келли-Лодж и вырулил, подобно аэроплану, на открытую местность.

Уимзи бросил взгляд на стрелку спидометра, подрагивающую на отметке «85», и, не сбавляя скорости, эффектно миновал поворот.

– У вашего папы весьма примечательный синяк, – заметил он.

– Это точно. Я спросила, где он подрался, но папа велел не приставать к нему с расспросами. Я люблю драться. Бобби Крейг однажды поставил мне синяк под глаз. А я так врезала ему по носу, что у него пошла кровь и костюм пришлось отдать в чистку.

– Юным леди не следует распускать руки, – с упреком произнес лорд Уимзи. – Даже если эти юные леди очень современные.

– Почему? Мне нравится драться. Посмотрите, коровы!

Уимзи поспешно нажал на педаль тормоза, и «даймлер» пополз, словно за рулем сидела изнеженная дама.

– И все же мне кажется, папа подрался, – продолжила Мира. – Он ведь так и не пришел вчера домой, и мамочка ужасно испугалась. Она боится нашей машины, потому что та ездит очень быстро, хотя и совсем не так быстро, как ваша. Эта корова хочет нас забодать?

– Да, – ответил Уимзи. – Наверное, она по ошибке приняла нас за блинчик.

– Глупости! Коровы едят не блины, а жмых. Я тоже однажды попробовала. Он очень мерзкий на вкус. После этого я даже заболела.

– Поделом тебе, – усмехнулся Уимзи. – Пожалуй, я высажу вас здесь, иначе вы вернетесь домой слишком поздно. Но, наверное, будет лучше, если я вас немного подвезу.

– Пожалуйста, – попросила Мира. – Тогда мы сможем спугнуть коров и заставить разбежаться врассыпную.

– Это будет нехорошо, – покачал головой Уимзи. – Коровам вредно быстро бегать. Ты дерзкая, кровожадная и злая юная особа. Когда-нибудь ты станешь настоящей угрозой для общества.

– Как чудесно! У меня будет пистолет и нарядное вечернее платье. Я буду заманивать людей в опиумные притоны и грабить. Мне нужно выйти за вас замуж. Ведь у вас быстрая машина. Она мне пригодится.

– Это точно, – серьезно произнес Уимзи. – Постараюсь запомнить твои слова. Хотя пройдет время, и ты, вероятно, уже не захочешь становиться моей женой.

Уотерс

Лорду Питеру нравилось жить обычной размеренной жизнью Керкубри, однако, к разочарованию хозяев местных гостиниц, в этом году он решил арендовать небольшую студию, расположенную в узком, мощенном булыжником тупике. Выкрашенная ярко-голубой краской калитка свидетельствовала о том, что владелец дома на Хай-стрит причисляет себя к художественной элите городка. Столь необычный выбор места жительства лорд Питер объяснял просто. Ему было забавно наблюдать, как его важный камердинер потрошит форель и моет картофель в колонке на улице и принимает посетителей в лучших традициях Уэст-Энда.

Пробираясь сквозь нагромождение велосипедов, практически перекрывших проход, Уимзи представлял, как собственный вышколенный слуга ждет его на пороге дома с тщательно скрываемым стремлением услужить.

– Привет, Бантер! – весело воскликнул его светлость. – Что у нас на обед? У меня проснулся небывалый аппетит, ведь в Критауне обнаружили труп.

– Я предчувствовал, что ваша светлость непременно примет участие в расследовании. Однако, не будучи уверенным относительно времени вашего возвращения домой, милорд, счел, что будет лучше приготовить тушеную говядину с густым соусом и овощами. В случае необходимости это блюдо можно держать на медленном огне, не опасаясь за его качество.

– Прекрасно.

– Благодарю вас, милорд. Судя по словам мясника, ту часть туши, какую я привык называть рулькой, в здешних краях именуют… коленом.

– Наверное, вы правы, Бантер.

– Однако я не поверил этому человеку на слово, – с достоинством продолжил Бантер. – Я лично осмотрел тушу, желая убедиться в том, что мне отрежут от нее надлежащий кусок.

– Вы всегда скрупулезны, – с одобрением заметил его светлость.

– Делаю все от меня зависящее, милорд. Изволит ли ваша светлость, чтобы, пребывая в данной местности, я и далее именовал вышеозначенное кушанье… коленом?

– С вашей стороны это будет в высшей степени великодушно и польстит национальной гордости местных жителей. Если, конечно, вы решитесь на подобный шаг.

– Как скажете, милорд. Баранья нога снова будет именоваться бараньим окороком, как и в ваш прошлый визит, милорд?

– Естественно, Бантер.

– Хорошо, милорд. – Камердинер тяжело вздохнул. – К удовольствию вашей светлости, я постараюсь поступать так, как считается правильным в этих краях.

– Благодарю вас, Бантер. Мы должны стараться поступать правильно при любых обстоятельствах.

– Да, милорд. Обед будет подан через двадцать минут, как только будет готов картофель.

– Замечательно! А я пока пройдусь по улице и поболтаю с мисс Селби.

– Прошу прощения, милорд, но, насколько я понял, леди уехала.

– Уехала?

– Да, милорд. Прислуживающая им молодая особа сообщила, что она уехала в Глазго.

– А это значит, что ее не будет целый день. Мы, южане, предположили бы в таком случае, что люди упаковали вещи и уехали с длительным визитом, но здесь все по-другому. Ладно, разыщу мистера Уотерса. Мне бы хотелось увидеть его. Возможно, приглашу его на обед.

– Да, милорд.

Лорд Питер пересек Хай-стрит и постучался в дверь дома Уотерса. Дверь отворила домовладелица, которая на вопрос его светлости о ее постояльце ответила:

– Он только что уехал.

– А когда вернется?

– Не могу сказать наверняка, милорд, но полагаю, что он останется на ночь в Глазго.

– Похоже, сегодня все направили свои стопы в Глазго, – задумчиво протянул Уимзи.

– Да, ведь там открылась выставка. Мистер Уотерс отбыл с первым поездом.

– Вот как! В восемь сорок пять? – удивился лорд Уимзи. Он прекрасно помнил, в каком состоянии пребывал Уотерс вчера вечером, и никак не ожидал от него подобной прыти.

– Совершенно верно, – промолвила домовладелица. – Он позавтракал в восемь часов и отправился на станцию вместе с мисс Селби и мисс Кохран.

Уимзи почувствовал облегчение: ведь он на мгновение испугался, что столь ранняя активность горожан может стать предвестником дурных событий, – но сопровождаемый мисс Селби и мисс Кохран Уотерс вряд ли попадет в переделку. Похоже, из списка можно со спокойной совестью вычеркнуть еще одного подозреваемого. Его светлость оставил Уотерсу записку с пожеланием увидеться с ним сразу по его возвращении из Глазго и вернулся домой.

Он уже покончил с пряной тушеной говядиной и наслаждался восхитительным сырным суфле, когда послышался стук тяжелых ботинок по булыжной мостовой. А затем мужчина поинтересовался, дома ли его светлость лорд Уимзи.

– Эй! – крикнул Питер. – Это вы, Дэлзиел?

– Да, милорд. – Сержант протиснулся в узкий дверной проем и отошел в сторону, чтобы дать дорогу своему товарищу. – Я доложил о случившемся сэру Максвеллу Джеймисону, начальнику полиции, и он оказался настолько любезен, что решил поехать вместе со мной и поговорить с вашей светлостью.

– Превосходно! Очень рад видеть вас обоих. Нам не доводилось встречаться прежде, сэр Максвелл, но репутация вас опередила, и я наслышан о вас, как и, полагаю, вы обо мне. В прошлом году я однажды слегка превысил скорость, но, надеюсь, правосудие смилостивилось. Выпейте чего-нибудь.

– Итак, – произнес Дэлзиел, когда посетители отдали должное гостеприимству его светлости, – я постарался проверить выдвинутую вами версию, но наведенные справки меня не удовлетворили. Прежде всего я пообщался с жителями Боргана, и они в один голос заверили, что юный Джок видел Кэмпбелла за мольбертом десять минут одиннадцатого, когда отправился в Клоченси с донесением. Тот сидел на своем месте, когда Джок возвращался обратно пять минут двенадцатого. Вот и получается, что до начала двенадцатого он оставался на берегу.

– Говоря, что он видел Кэмпбелла, что вы имеете в виду? Парень точно знал, что это он? Или же просто принял за Кэмпбелла другого человека?

– Нет, он не сказал, что это именно Кэмпбелл. Свидетель просто видел человека в широкополой черной шляпе и клетчатом плаще. Такие были у покойного. А еще добавил, что рядом на земле лежал большой плед или коврик.

– В таком случае это вполне мог быть убийца.

– Наверное. Но прошу обратить ваше внимание на время. Признайте, что – преступник он или нет – этот человек не мог покинуть берег раньше половины двенадцатого.

– Это уже установлено.

– Теперь что касается расписания. В течение дня не так уж много поездов, следующих из Странрара в Герван и делающих остановки в Пинвери и Бархилле.

Сержант достал из кармана расписание и положил на стол.

– Давайте сначала изучим поезда, отправляющиеся в Странрар. Вполне вероятно, что убийце пришла в голову мысль сбежать на пароходе. И если подобное случилось, то нам придется искать его в Ирландии.

Сержант вытащил из кармана толстый карандаш и быстро записал на листке бумаги время.

Уимзи покачал головой:

– Он не мог попасть на первый поезд. Во всяком случае, не на велосипеде. Бархилл – ближайшая станция. И даже если убийца успел собраться и покинуть место преступления за пять минут, ему осталось бы восемь минут на то, чтобы преодолеть примерно десять миль. Я допускаю, что он все же мог успеть на поезд. Да и то, если поезд немного запоздал, а сам он на полной скорости несся на станцию на автомобиле. Только вот откуда преступник взял этот самый автомобиль? Конечно, он мог прятаться в холмах и сесть на поезд, отправляющийся в четырнадцать пятьдесят, или проехать чуть дальше и сесть на этот же самый поезд на другой станции, но это не обеспечило бы ему надежного алиби.

– Разумеется, милорд, – произнес Дэлзиел. – Я тоже допустил такую возможность. Я получил отчет начальника станции Пинвери, в котором он сообщил, что в четырнадцать тридцать девять видел одного джентльмена. Этот человек привлек внимание начальника станции, поскольку был ему незнаком и к тому же заметно нервничал.

– Куда он направлялся?

– А вот это самое интересное. Купил билет до Странрара…

– Ну конечно. – Уимзи быстро просмотрел расписание. – Теперь понятно, почему он ждал именно этот поезд: с него можно пересесть на пароход, отправляющийся в Ларн. Версия, конечно, слабая: ведь ему пришлось бы ждать в Странраре более трех часов, – но другой у нас нет.

– Я как раз хотел рассказать, – продолжил сержант, – что вышеозначенный джентльмен настойчиво интересовался временем отправления пароходов и был разочарован, выяснив, что ближайший отправляется лишь в семь часов вечера.

– Что ж, это вполне укладывается в нашу версию, – кивнул Уимзи. – Однако странно, что он не изучил расписание заранее, хотя детально продумал само преступление. Как выглядел джентльмен?

– Моложавый мужчина в сером костюме, мягкой шляпе и с небольшим чемоданчиком. Довольно высокий, с тонкими темными усиками. Начальник станции сказал, что непременно узнает его, если увидит снова.

– Он ничего не говорил о себе?

– Сказал что-то относительного того, что неверно прочитал расписание и поэтому думал, что есть пароход, отплывающий в пятнадцать пятьдесят.

– Что ж, это возможно. Видите, здесь, внизу расписания, три строчки с указанием времени отплытия пароходов из Странрара в Ларн и Белфаст, а прямо над ними три строчки с временем отправления поездов между Странраром, Колфином и Порт-Патриком. Легко ошибиться и посмотреть не туда. Но послушайте, Дэлзиел, если до семи часов вечера нет ни одного парохода, вы вполне поспеете на пристань, чтобы перехватить вышеозначенного джентльмена.

– Вы совершенно правы, милорд. Получив этот отчет, я сразу связался с полицейским участком в Странраре. Перед тем как прийти сюда, мне был дан ответ: человека с такой внешностью на корабле нет.

– Проклятье! – воскликнул Уимзи.

– Полицейские проводят расследование в Странраре на случай, если этот человек еще там. Они проверяют все автомобили, въезжающие в город и покидающие его. Они будут внимательно проверять пассажиров, купивших билеты на завтрашний рейс парохода. Но ведь вполне может статься, что убийца вовсе не собирался в Ларн.

– А действительно ли он направился в Странрар?

– Похоже на то. Все билеты проверены. Билет в третий класс, купленный в Пинвери, сдан в Странраре. К сожалению, служащий, собиравший билеты, не обращал внимания на внешность пассажиров и не помнит, кто именно отдал ему этот билет.

– Что ж, вы отлично поработали, – заметил Уимзи, – особенно учитывая то, что времени на это было не слишком много. Похоже, у нас кое-что есть. Да, кстати, начальник станции в Пинвери не упоминал, был ли у пассажира с собой велосипед?

– Нет, велосипеда у него не было. Я спрашивал, на чем приехал данный пассажир, но никто не видел, как он появился на станции. Судя по всему, он пришел пешком.

– Естественно. Если он собирался сесть на пароход, направлявшийся в Ирландию, то прежде всего должен был избавиться от велосипеда. У него было достаточно времени, чтобы спрятать его в холмах. Это обстоятельство обнадеживает. И все же не следует на него полагаться. А как обстоит дело с поездами в другом направлении? С теми, что отправляются в Глазго?

Дэлзиел перевернул несколько страниц, послюнявил толстый карандаш и набросал еще один список.

– Ну вот. Появилось еще несколько подходящих вариантов, – протянул Уимзи. – Как насчет двенадцати тридцати пяти? Убийца вполне мог поспеть на этот поезд и направиться в Глазго. А уж оттуда можно уехать куда угодно.

– Именно. Я тоже об этом подумал. Я позвонил начальнику станции в Бархилле, но тот ответил, что на поезд сели всего четыре пассажира, с каждым из которых он знаком лично.

– Тут мы потерпели неудачу.

– Да. Но, получив эту информацию, я не успокоился и навел справки на всех станциях по ходу следования поезда. В итоге выяснилось, что джентльмен с велосипедом сел на поезд в тринадцать одиннадцать в Герване.

– Вот как! – Достав карту местности, Уимзи принялся внимательно изучать ее. – А что, Дэлзиел, это вполне вероятно. Бархилл находится в девяти милях от места преступления, а Герван расположен на двенадцать миль дальше. В общей сложности получается двадцать одна миля. Если наш убийца отправился в путь в одиннадцать десять, ему потребовалось два часа, чтобы добраться до станции. Что такое десять миль в час для хорошего велосипедиста? Кстати, поезд прибыл вовремя?

– Именно так. Да, убийца мог на него поспеть.

– Начальник станции описал велосипедиста?

– Он сообщил, что, по словам проводника, это был обычный джентльмен лет тридцати – сорока, в сером костюме и низко надвинутом на лоб клетчатом кепи. Чисто выбритый, среднего роста, в больших очках с затемненными стеклами.

– А вот это подозрительно, – заметил Уимзи. – Как думаете, проводник сможет его опознать?

– Наверное. Он сказал, что джентльмен разговаривал как англичанин.

– Правда?

Уимзи еще раз мысленно перечислил всех шестерых подозреваемых. Уотерс вырос в Лондоне и разговаривал на классическом английском языке, преподаваемом в школах. Стрэчен, хотя и был шотландцем, говорил с английским акцентом, поскольку обучался в Харроу и Кембридже. И все же он был достаточно высоким человеком. Вряд ли на станции в Герване видели именно его. Гоуэн двуязычен. Он разговаривал на прекрасном английском с Уимзи и переходил на шотландский в общении с местными жителями. Однако пышная шелковистая борода Гоуэна никогда не знала бритвы и делала своего обладателя местной достопримечательностью, на которую советовали взглянуть всем гостям Керкубри. Грэм сумел бы составить конкуренцию любому лондонцу и говорил по-английски так, что мог сойти за своего даже в Оксфорде. Его пронзительно-голубые глаза – весьма запоминающаяся деталь. Это их прятал за темными стеклами таинственный незнакомец? Шотландский выговор Фаррена не спутаешь ни с чем. Его точно никто не принял бы за англичанина. Да и сам он личность примечательная: широкие мускулистые плечи, спутанные светлые волосы, блеклые глаза, недовольно надутые губы и тяжелая челюсть. Фергюсон говорит с шотландским акцентом, хотя и не употребляет в речи шотландских слов, и обладает заурядной внешностью.

– А тот джентльмен ничего не рассказал о себе? – внезапно спросил Уимзи, прервав размышления.

– Нет. Он появился на станции, когда поезд уже стоял у платформы. Но вскользь упомянул о том, что слишком поздно выехал из Баллантрея. Он взял билет до Эра, и его велосипед пометили соответствующим образом.

– Уверен, это нам удастся проследить.

– Я уже послал запрос в Эр и Глазго. Надеюсь, там что-нибудь вспомнят.

– А может, и нет, – возразил Уимзи. – Кстати, я тоже времени даром не терял. – Он достал составленный им же самим список подозреваемых. – Имейте в виду, что этот список может быть неполным. Однако нам известно, что разыскиваемый нами человек – художник. А это значительно сужает круг подозреваемых. Все эти шестеро людей, так или иначе, имели зуб на Кэмпбелла, хотя некоторые из мотивов могут показаться незначительными.

Сержант внимательно изучил список. Сэр Максвелл последовал его примеру. Полномочия последнего распространялись не только на Керкубри, но и на Уигтауншир, поэтому он в той или иной степени был знаком со всеми проживающими здесь художниками, однако не слишком хорошо разбирался в искусстве, а интересовался военным делом и охотой.

– Знаете, – добавил Уимзи, – у двух человек из данного списка есть алиби. Фергюсона видели на станции Гейтхаус. Он садился в поезд отправлением в девять ноль восемь. Купил билет до Глазго, и велосипеда при нем не было. Там сейчас открылась выставка картин, и Фергюсон наверняка поехал именно туда. Уотерс также отправился в Глазго поездом с отправлением в восемь сорок пять со станции в Керкубри. Его сопровождали мисс Селби и мисс Кохран. Встретившись на выставке, эти двое лишь подтвердят алиби друг друга. Стрэчен не ночевал дома. Вернулся к ленчу, да к тому же с синяком под глазом. Относительно происхождения данного синяка он явно солгал. И Уимзи вкратце пересказал содержание своей беседы со Стрэченом и его дочерью Мирой.

– Это мне совсем не нравится, – протянул Дэлзиел.

– Да уж. И все же нам не следует зацикливаться на велосипедисте, которого видели в Герване, или на загадочном пассажире в Пинвери. Оба они могут быть обычными путешественниками. А вот Стрэчен вполне мог оказаться в Миннохе в одиннадцать часов утра, нарисовать картину и к ленчу вернуться домой в Гейтхаус. Это двадцать семь миль. Он рисковал, ведь кто-нибудь мог узнать его. Впрочем, все убийцы, так или иначе, должны быть готовы рискнуть. К тому же он мог спрятать автомобиль у дороги накануне и воспользоваться им на обратном пути, прихватив с собой велосипед. Кстати, я не говорил вам, что из гостиницы «Энвос» в Гейтхаусе пропал велосипед?

Дэлзиел покачал головой?

– Нам попалось дело со множеством вариантов развития событий. Если, конечно, это убийство. Ведь доктор до сих пор не дал своего заключения.

– Полагаю, вы получите его завтра? – спросил Уимзи.

– Да. Дело представлено на рассмотрение окружному прокурору. Будет проведено вскрытие. Сегодня вечером мы ожидаем приезда сестры Кэмпбелла. Похоже, она его единственная родственница, и прокурор захочет, чтобы сестра опознала труп брата. К тому же доктору будет сподручнее проводить вскрытие при дневном свете.

После ухода сержанта и его спутника Уимзи некоторое время курил. Он беспокоился из-за Уотерса, поскольку накануне ночью оставил того в опасном состоянии. Последний поезд из Глазго прибывал на станцию Керкубри в 21 час. Если Уотерс действительно посещал выставку, то было не слишком логично ожидать его возвращения сегодня: ведь он прибыл в Глазго лишь в 14.16, а в 17.30 нужно было возвращаться обратно. Никто не стал бы проделывать такой путь, чтобы провести в городе три часа (разве только для того, чтобы создать себе алиби). Но вот вопрос: стал бы Уотерс обеспечивать себе алиби подобным образом?

Уимзи снова сосредоточился на расписании. Поезд отправился из Керкубри в 08.45. Здесь наверняка найдутся свидетели. В 08.53 он в Тарфе; в 09.02 – в Бриг-оф-Ди. Оттуда ни на чем не уехать, только на машине. В Касл-Дугласе поезд останавливается в 09.07. А вот это другое дело. Данная станция является узловой. Отсюда можно спокойно вернуться обратно в Ньютон-Стюарт. И как раз есть подходящий поезд. Конечно, это нелепо, ведь Уотерс путешествует в компании двух дам, и все же проверить версию не помешает. Итак, Касл-Дуглас – 9.14, Ньютон-Стюарт – 10.22. Уимзи облегченно вздохнул. Если убийцу видели рисующим в десять часов утра, то Уотерс отпадает: ведь к этому времени он даже не успел бы добраться до Ньютон-Стюарта.

Теперь все зависит от заключения доктора. Если они ошиблись относительно степени трупного окоченения, то вполне вероятно, что Кэмпбелл сам находился за мольбертом в Миннохе и рисовал до начала двенадцатого. И тогда… Уимзи вновь провел пальцем по расписанию.

И тогда поезд, прибывающий в Ньютон-Стюарт в 10.22 был бы очень кстати для предполагаемого убийцы. Если, конечно, тот знал, что Кэмпбелл намеревается рисовать в Миннохе. Автомобиль домчал бы его от Ньютон-Стюарта до места преступления за двадцать минут. Времени достаточно. У Уотерса нет личного автомобиля, но ведь его можно взять напрокат. Это определенный риск, поскольку люди в маленьких городках прекрасно знают друг друга. Да и кто даст машину напрокат незнакомцу? Хотя если бы владельцу автомобиля предложили хороший залог, он, возможно, и пошел бы на риск. В общем, пока не надо вычеркивать Уотерса из списка подозреваемых.

Тут Уимзи обругал себя за глупость. Ясно же, что Уотерс добрался до Глазго в компании двух спутниц и так же вернется обратно на следующий день.

Его светлость взглянул на часы. Вряд ли Уотерс приехал девятичасовым поездом, однако проверить не помешает. И лорд Питер двинулся по Хай-стрит. Окна спальни и гостиной в доме Уотерса были темными. Хозяйка дома наверняка сочтет его недалеким, если он снова начнет расспросы. У Уотерса имелась еще и студия – большой переоборудованный амбар, расположенный на повороте на Тонгланд-роуд. Даже если художник вернулся домой, вряд ли станет работать в студии в столь поздний час. Но если уж кому-то не спится, то можно прогуляться и в ту часть города.

Уимзи поднялся по небольшому пролету ступеней и двинулся по поросшему травой берегу. Начался отлив, и теперь в бледном свете летней ночи поблескивали на влажном песке полоски ила. Прибывшая утром яхта до сих пор покачивалась у причала, и ее мачты и снасти выделялись сплетением горизонтальных и вертикальных линий на фоне неровных изгибов уродливого бетонного моста. Уимзи пересек площадь, служившую стоянкой для автобусов в течение дня, нырнул на маленькую улочку, извивавшуюся вдоль стены газового завода, миновал станцию и выбрался на Тонгланд-роуд.

Его светлость пересек улицу, свернул направо и оказался у тихой заводи с древней водяной мельницей, несколькими домиками и заброшенным, поросшим густой травой полем, окруженным покосившимися сараями и прочими заброшенными постройками.

К студии Уотерса вела узкая тропинка, извивавшаяся между разросшимися кустами и густой сочной травой. Уимзи прошел в ворота и подергал дверь студии. Она оказалась заперта, а вокруг никаких признаков жизни. До слуха Уимзи донесся шорох – какой-то зверек копошился в траве. Затем раздался плеск воды, стекавшей из деревянного желоба на лопасти мельничного колеса. Где-то в отдалении хрипло залаяла собака.

Уимзи развернулся, чтобы вернуться обратно. Когда под каблуками его ботинок зашуршал гравий, дверь одного из домов внезапно распахнулась, и тропинку прорезала длинная полоса яркого света. Уимзи заметил в дверном проеме силуэт женщины, обеспокоенно всматривавшейся в серебристые сумерки.

Внезапно его светлость сообразил, что находится возле дома Фаррена, и остановился, хотя еще и не решил, нужно ли заговорить с хозяйкой. Пока он раздумывал, как поступить, на плечо женщины легла чья-то рука и втащила ее в дом. Дверь со стуком захлопнулась. Это быстрое и осторожное движение разрушило планы Уимзи. Рука явно принадлежала мужчине, но гораздо более высокому и крепкому, чем Фаррен. Его светлость был убежден, что того в доме нет и стучать в дверь бессмысленно: ему все равно не откроют.

Фаррен

Сэр Максвелл Джеймисон никогда не действовал поспешно. Здравомыслящий, осторожный и неразговорчивый, он предпочитал убедиться в достоверности информации, прежде чем обрекать себя на скандал неприятными расспросами. Поэтому не слишком обрадовался, обнаружив на своем пороге дрожавшего от нетерпения Уимзи. Сэр Максвелл только что позавтракал и еще не успел прочитать утреннюю газету.

Однако он был слишком благоразумен, чтобы игнорировать лорда Уимзи и его умозаключения. Сэр Максвелл знал: его светлость обладает сверхъестественным чутьем в том, что касается разного рода преступлений, и его помощь может оказаться весьма полезной. Однако при этом начальнику полиции не нравилась английская привычка лорда Питера вмешиваться в дело, болтать без умолку и заражать всех вокруг своим энтузиазмом. Впрочем, нужно было отдать должное Уимзи, продемонстрировавшему во время визита определенный такт. В Блю-Гейт-Клоуз не было телефона, и если лорд Уимзи желал получать последние новости из первых рук, то пусть уж узнает их от начальника полиции, нежели мучает расспросами сержанта Дэлзиела у стойки бара в отеле.

Впрочем, сэр Максвелл пока не убедился в том, что ему предстоит расследовать именно убийство. Разговоров об исчезнувших предметах и велосипедах было явно недостаточно для того, чтобы выдвигать серьезное обвинение. К тому же начальник полиции не сомневался: если поискать более тщательно, то все вскоре найдется и версия убийства лопнет как мыльный пузырь. Разумеется, в деле присутствовал такой момент, как трупное окоченение. Однако просматривая соответствующую литературу, сэр Максвелл пришел к выводу, что нет научных закономерностей, позволяющих установить время смерти с точностью до минуты.

Недовольно сдвинув брови, он принялся изучать составленный лордом Питером список подозреваемых – дурно пахнущий, по его мнению, документ, бросающий тень на уважаемых граждан. Взять, к примеру, Гоуэна. Он живет в Керкубри вот уже пятнадцать лет. Его все знают и уважают, несмотря на тщеславие и заносчивость. Он состоятелен, у него прекрасный дом, которым заправляют экономка и дворецкий, выписанные из Англии. В гараже стоят целых два автомобиля и даже имеется личный водитель. Возможно ли, чтобы этот человек пробил голову собрату-художнику и сбросил его в кишащую лососем реку в соседнем графстве? Какой мотив толкнул его на такое злодейство? Ходили разговоры о каких-то их разногласиях относительно живописи, но сэр Максвелл по собственному опыту знал, что в среде художников это обычное дело. Ссоры заканчиваются возникновением прохлады в отношениях и созданием противоборствующих группировок. Фигурирующий в списке Уотерс – приятный молодой человек, хотя порой и раздражает соседей своей южной манерностью. Прискорбно, что он повздорил с Кэмпбеллом. Только вот Уотерс определенно не из тех, кто способен лишить человека жизни из-за необдуманно брошенных в пьяном разговоре слов. А вот Фаррен…

На этой фамилии Максвелл задержался, отдавая должное проницательности Уимзи. Когда в деле замешана женщина, трудно сказать, чем оно завершится. Кэмпбелл довольно часто посещал расположенный возле старой мельницы коттедж. Поговаривали, будто Фаррен угрожал ему. И если хотя бы часть из этих разговоров правда, то докопаться до истины будет непросто. Впрочем, для того, чтобы подозревать Фаррена, нет никаких оснований. Ведь единственного взгляда на миссис Фаррен достаточно, чтобы понять: на дурной поступок она не способна. Однако жены порой лгут и предоставляют алиби для своих, даже самых безрассудных, мужей. Причем чем добродетельнее жена, тем упрямее она стоит на своем. Чувствуя себя отвратительно, сэр Максвелл вынужден был признать, что в сложившихся обстоятельствах не может вычеркнуть супругов Фаррен из списка подозреваемых.

В списке присутствовали также жители Гейтхауса. Джок Грэм – настолько безрассудный и отважный человек, какой только может быть. А еще он умен. Если уж кому и хватило бы ума составить хитроумный план преступления и расчетливо его осуществить, так это Джоку Грэму. Он известен своими изощренными шутками и способен открыто и уверенно лгать, глядя собеседнику в лицо честными ангельскими глазами. У Фергюсона плохие отношения с женой. Подробностей Максвелл не знал, но пресвитерианский ум подсказывал ему, что вышеозначенное обстоятельство свидетельствует отнюдь не в пользу подозреваемого. Стрэчен… Что ж, Стрэчен – председатель местного гольф-клуба и в высшей степени уважаемый человек. Его, как и Гоуэна, определенно следует вычеркнуть из составленного лордом Питером списка.

Зазвонил телефон, и Уимзи навострил уши. Максвелл раздражающе неторопливо поднял трубку, сказал несколько слов и повернулся к Уимзи:

– Это Дэлзиел. Вам лучше послушать, что он скажет.

– Это вы, сэр Максвелл? Да, мы получили заключение доктора… И оно подтверждает версию убийства. Воды в легких нет. Кэмпбелл скончался до того, как оказался в реке. Смерть наступила в результате удара по голове. Сломанная кость вошла в мозг. Удар был нанесен Кэмпбеллу при жизни, но умер он почти сразу. Обнаружено еще несколько синяков на голове и теле. Доктор считает, что все они получены уже после смерти, когда тело падало вниз, ударяясь о камни.

– Что со временем смерти?

– Да, сэр Максвелл, я как раз собирался к этому перейти. Доктор утверждает, что в момент, когда он впервые увидел тело, покойный был мертв по меньшей мере часов шесть. А если точнее – часов двенадцать-тринадцать. Из этого следует вывод, что убийство было совершено ночью или ранним утром. В промежутке между полуночью и девятью часами утра. Есть еще одно очень подозрительное обстоятельство, подтверждающее время смерти. Желудок покойного абсолютно пуст. Его убили до того, как он успел позавтракать.

– Но, – вмешался в разговор Уимзи, – если Кэмпбелл поел слишком рано, то еда уже успела миновать желудок.

– Вы правы. Однако доктор сообщил, что его внутренности пусты как барабан, и готов поклясться своей профессиональной честью, что с прошлой ночи у покойного не было во рту и маковой росинки.

– Ему виднее, – кивнул Уимзи.

– Я говорю с вашей светлостью, не так ли? Значит, вы будете довольны, что ваша версия получила подтверждение.

– Замечательно, что у его светлости появился повод для радости, – произнес Джеймисон, – но я бы предпочел, чтобы это был обычный несчастный случай, а не убийство.

– Вы правы, мистер Максвелл. Но что случилось, то случилось, и наша задача – приложить все силы к тому, чтобы раскрыть данное преступление. Вот еще одна примечательная деталь. Мы не сумели найти каких-либо четких отпечатков пальцев на художественных принадлежностях покойного, поэтому у меня сложилось впечатление, что убийца работал в перчатках. Руль тоже протерли до блеска. Да, у нас есть основания считать, что это убийство. Как по-вашему, сэр Максвелл, нужно ли сделать этот факт достоянием общественности?

– Трудно сказать, сержант. А что думаете вы сами? Вы советовались с инспектором Макферсоном?

– Да, сэр. Он полагает, что мы должны как-то объяснить людям причину многочисленных расспросов. Действовать надо деликатно, хотя местные жители уже судачат о ссоре покойного с Уотерсом… да и с Фарреном тоже… да-да… Поползли слухи, что Стрэчен провел ночь в Критауне. Вряд ли нам удастся скрыть подробности.

– Что ж, придется сообщить, что в Миннохе, видимо, было совершено преступление и ведется расследование, однако не стоит предавать огласке слова доктора о времени смерти Кэмпбелла. Я скоро освобожусь и поговорю с прокурором. А пока поручу полицейским из Керкубри еще кое-кого допросить.

– Да, сэр. Это их район. Пусть действуют. А я получил новости из Странрара и займусь этим. Задержали человека, садившегося на пароход в Ларне… В общем, я перезвоню вам позднее, сэр Максвелл.

Начальник полиции повесил трубку и посмотрел на лорда Уимзи.

– Судя по всему, вы были правы, – неохотно признал он. – Но, – добавил уже более жизнерадостно, – теперь, когда в Странраре задержали подозрительного человека, преступление, надеюсь, будет раскрыто в ближайшее время.

– Не исключено, – кивнул Уимзи. – Только вот я сильно сомневаюсь, что человек, столь детально спланировавший убийство, попался на такой глупости, как запоздалая попытка отплыть в Ирландию. Вам это не кажется странным?

– С фактами не поспоришь, – вздохнул Джеймисон. – Если он действительно хотел скрыться, то ему следовало сесть на пароход еще вчера утром. А уж если решил прикинуться невиновным, то ему следовало остаться дома.

– По-моему, настало время о многом поговорить с Фарреном, Гоуэном и Уотерсом, хотя последний исчез, а также еще кое с кем из добропорядочных жителей Керкубри. Легкая непринужденная беседа с таким веселым, дружелюбным и любознательным человеком, как я, сэр Максвелл, может сотворить чудо. Ведь в моей утренней прогулке по местным художественным студиям нет ничего необычного, верно? Никому нет до меня дела. Более того, я так сдружился с некоторыми из живописцев, что они позволяют мне сидеть рядом и наблюдать за их работой. А вот официальное лицо вроде вас может смутить их, в то время как мое высокое положение уже давно никого не удивляет. В Керкубри никто не испытывает передо мной благоговейного трепета. Я с рождения выгляжу глуповато, и с каждым днем меня все меньше воспринимают всерьез. Даже вы, сэр, позволили мне прийти сюда, сидеть в вашем кабинете и спокойно курить трубку. Для вас я лишь беззлобный зануда, не так ли?

– Отчасти вы правы, – кивнул Джеймисон, – но не забывайте, что вам надо держать язык за зубами. Нет нужды лишний раз произносить слово «убийство».

– Я нем как рыба, – заверил Уимзи. – Пусть его произносят другие. Что ж, всего хорошего.

Питер Уимзи не вызывал у окружающих благоговейного трепета, но прием, оказанный ему в доме Фаррена, напрочь опровергал его заявление о том, что якобы до него никому нет дела. Дверь отворила миссис Фаррен, но при виде посетителя отшатнулась и тихо вскрикнула, словно ужасно удивилась столь неожиданному визиту. На ее лице отразилось смятение и даже страх.

– Добрый день! – произнес Уимзи, с беззаботным видом переступая порог. – Как поживаете, миссис Фаррен? Не видел вас целую вечность. Хотя о чем это я? Мы встретились в пятницу вечером у Бобби, но минувшее с тех пор время показалось мне вечностью. А где ваш супруг?

Миссис Фаррен, напоминавшая привидение с полотна сэра Эдварда Бёрн-Джонса эпохи прерафаэлитов, протянула его светлости ледяную руку.

– У меня все хорошо, благодарю вас. Хью нет дома. Э… не хотите ли войти?

Уимзи, который и так уже вошел, принял приглашение с искренней благодарностью.

– Что ж, замечательно. Я не помешаю? Вы, наверное, готовили или убирались?

Миссис Фаррен покачала головой и провела гостя в небольшую гостиную с уютными сине-зелеными шторами и вазами, наполненными оранжевыми бархатцами.

– Или, может, вы занимались шарфами? – Миссис Фаррен ткала замечательные шерстяные шарфы с замысловатыми узорами. – Знаете, я завидую вашему умению. Есть в этом нечто от волшебницы Шалот[6]. «Проклятье пало на меня…» Вы обещали, что как-нибудь позволите мне попробовать.

– Боюсь, что сегодня меня одолела лень, – ответила хозяйка, слабо улыбнувшись. – Я просто… Простите, я на минуту отлучусь.

Миссис Фаррен вышла из комнаты, и Уимзи услышал, как она разговаривает с кем-то в задней части помещения. Без сомнения, с девушкой, выполнявшей грязную работу по дому. Его светлость осмотрел комнату, и от его проницательного взгляда не укрылась некоторая неопрятность. Не то чтобы здесь совсем не убирались: откровенного беспорядка не наблюдалось, – но подушки показались его светлости смятыми, один или два цветка поникли, а на подоконниках и полированной поверхности стола лежал тонкий слой пыли. В домах его приятелей подобное положение дел свидетельствовало о беззаботности и нежелании заострять внимание на таких мелочах, как пыль и легкий беспорядок, но в случае с миссис Фаррен это было чем-то экстраординарным и полным тайного смысла. Для нее красота повседневной жизни – не пустой звук. Это было сродни вероучению, которое следовало почитать, или культу, какому нужно было служить страстно и усердно. Для Уимзи, наделенного богатым воображением, все эти мелочи стали доказательством весьма беспокойной ночи и исполненного ужаса утра. Он вспомнил женскую фигуру в дверном проеме и стоявшего позади нее таинственного мужчину. Да-да, в том, что прошлой ночью в доме находился посторонний мужчина, его светлость не сомневался. А вот мистер Фаррен отсутствовал. Лорд Питер считал миссис Фаррен красивой женщиной, если, конечно, кому-то нравится подобный типаж – милое овальное лицо, большие серые глаза и густая копна медно-рыжих волос, разделенных посередине и собранных на затылке в тугой пучок.

За окном раздались шаги. Мимо дома прошла Дженни с корзиной на руке. Хозяйка вернулась в гостиную и опустилась на стул с высокой узкой спинкой. При этом она смотрела куда-то поверх головы своего гостя со страдальческим выражением лица, как нищенка из легенды, которая осознавала, что жизнь с королем Кофетуа[7] отнюдь не сахар.

– А куда подевался мистер Фаррен? – бестактно поинтересовался Уимзи.

В больших глазах хозяйки дома мелькнул страх… а может, боль.

– Он ушел… куда-то.

– Вот гуляка, – усмехнулся Уимзи. – Или он решил поработать?

– Я… не знаю. Вам же известно, как заведено в наших краях. Человек уходит из дому, уверяя, будто вернется к обеду, а потом встречает какого-нибудь приятеля, от которого узнает о хорошем клеве. И все…

– Да уж. Форменное безобразие, – с сочувствием протянул Уимзи. – Вы хотите сказать, что мистер Фаррен даже не вернулся, чтобы перекусить?

– О, я говорила в общем. Разумеется, мой муж пришел домой к обеду.

– А затем снова ушел, сказав, что ему нужно купить сигарет и вернется через десять минут. Верно? Как же обескураживающе мы порой себя ведем. Я и сам часто обижаю людей, хотя потом совершенно не мучаюсь совестью. В конце концов, Бантер получает жалованье за то, чтобы молча сносить мои выходки. Все было бы совсем иначе, имей я преданную жену, которая грела бы мне тапочки и каждые пять минут бросала взгляд на дверь в ожидании моего появления.

Миссис Фаррен судорожно вздохнула.

– Нет, в самом деле, – продолжил Уимзи. – Я действительно считаю, что это нечестно. В конце концов, никто не знает, что может случиться. Только посмотрите, как все обернулось для бедняги Кэмпбелла.

Хозяйка дома охнула от ужаса и едва не сорвалась на крик, однако быстро взяла себя в руки.

– Лорд Питер, прошу вас, расскажите, что произошло. Дженни поведала мне какую-то жуткую историю: вроде его убили, – но она была так взбудоражена и говорила на таком ужасном шотландском, что я толком ничего не поняла.

– Дженни сказала правду. Кэмпбелла нашли вчера в Миннохе после полудня с проломленной головой.

– С проломленной головой? Но вы же не думаете…

– Пока трудно сказать, как это случилось. В том месте берег реки усеян камнями.

– Он упал в реку?

– Похоже на то. Кэмпбелл лежал в воде, но, по словам доктора, не утонул: причиной смерти стал удар по голове.

– Ужасно!

– Странно, что вы еще не слышали об этом, – произнес Уимзи. – Ведь он был вашим другом, верно?

– Ну… да. Мы хорошо его знали.

Миссис Фаррен замолчала. Уимзи показалось, что она вот-вот лишится чувств, и он вскочил со своего места.

– Послушайте… Вы испытали шок. Позвольте принести вам воды.

– Нет-нет…

Миссис Фаррен протянула руку, чтобы остановить гостя, но тот уже метнулся в сторону студии, где, как помнил, находился водопроводный кран. Первое, что он заметил, был открытый чемоданчик с рисовальными принадлежностями, стоявший на столе. Тюбики с красками в беспорядке рассыпались по его поверхности. Тут же валялась палитра. За дверью висел старый плащ Фаррена. Уимзи тщательно прощупал карманы и подкладку, но не обнаружил ничего интересного. Он наполнил чашку водой из-под крана, не переставая скользить взглядом по комнате. Мольберт с незаконченной картиной располагался на своем месте, переносной мольберт был сложен и прислонен к раковине, так что, судя по всему, Фаррен уехал отнюдь не на этюды.

Пролившаяся на руку вода напомнила его светлости, зачем он оказался в студии. Вытерев чашку, он развернулся, чтобы уйти, и в этот самый момент заметил рыболовные снасти Фаррена, стоявшие в углу за дверью: два удилища для форели, удочка для лосося, сеть, багор, корзина для рыбы и болотные сапоги. Но не исключено, что у Фаррена имеется и четвертая удочка и рыбачить можно без корзины и сапог, однако, спрятанные в углу, все эти вещи смотрелись единым целым.

Уимзи вернулся в гостиную, но миссис Фаррен лишь раздраженно отмахнулась.

– Благодарю вас, вода мне не нужна. Я в полном порядке.

Но ее взволнованный взгляд свидетельствовал об обратном. Уимзи понимал, что ведет себя бесцеремонно, и все же этой женщине придется ответить на его вопросы. Пусть лучше их задаст он, а не полицейские.

– Ваш муж скоро вернется, – произнес он. – Новости наверняка уже разлетелись по всему графству. Странно, что мистер Фаррен еще не объявился. Вы действительно не знаете, куда он отправился?

– Не имею ни малейшего понятия.

– Я хочу сказать, что готов передать ему записку или что-то в этом роде.

– С чего бы это? Спасибо вам огромное. Но в самом деле, лорд Питер, вы разговариваете со мной так, будто несчастье случилось в нашей семье. Мы хорошо знали мистера Кэмпбелла, однако у меня нет никаких оснований так уж по нему убиваться. Боюсь, что покажусь вам бесчувственной…

– Вовсе нет. Просто я вижу, что вы слегка расстроены. Возможно, я неправильно расценил…

– Возможно, – вымученно промолвила миссис Фаррен, а потом словно бы взяла себя в руки и с вызовом посмотрела на гостя. – Мне жаль мистера Кэмпбелла. К сожалению, его многие недолюбливали. И он остро это чувствовал, хотя об этом мало кто догадывался. Мистер Кэмпбелл постоянно на всех злился – отталкивающая черта. Чем сильнее человек ненавидит окружающих за ненависть к нему, тем более неприятной личностью становится, притягивая к себе еще больше негатива. Хотя мне это не нравится. Не может нравиться. Но я старалась быть вежливой. И люди наверняка неверно истолковали мое отношение к мистеру Кэмпбеллу. Но ведь нельзя перестать быть собой лишь потому, что окружающие что-то поняли превратно, правда?

– Да, – кивнул Уимзи. – Если вы и ваш муж…

– О, – выдохнула миссис Фаррен. – Мы с Хью прекрасно друг друга понимаем.

Уимзи подумал, что она лжет. Противостояние ее мужа и Кэмпбелла стало притчей во языцех. Миссис Фаррен принадлежала к той категории женщин, которые если уж берутся излучать свет и доброту, то от своего не отступятся. Лорд Питер посмотрел на ее пухлые губы и узкий упрямый лоб. Это было лицо женщины, которая видит лишь то, что желает видеть. Считает, что зло во всем мире можно искоренить, делая вид, будто его не существует. Такие понятия, как ревность или самокритичность, ей неведомы. Подобные женщины опасны, поскольку глупы. Глупые и опасные, как Дездемона.

– Что ж, ладно, – беззаботно произнес Уимзи. – Будем надеяться, что наш гуляка скоро объявится. Он обещал мне показать кое-что из своих снастей. И мне не терпится с ним увидеться. Вероятно, я еще его встречу. Он на велосипеде, как обычно?

– Да.

– По-моему, в Керкубри на душу населения приходится гораздо больше велосипедов, чем в любом другом городе, – заметил Уимзи.

– Это потому, что мы трудолюбивы и бедны.

– Ничто так не способствует развитию добродетели, как велосипед. Вряд ли вы сможете представить, чтобы велосипедист совершил преступление, верно? Я не говорю об убийстве или попытке убийства.

– А почему вы заговорили про убийство?

– Да потому что они носятся по противоположной стороне дороги, забывая о тормозах, предупредительных сигналах и фарах. То, с какой легкостью велосипедисты могут столкнуть вас в канаву, я называю убийством. Или самоубийством.

Лорд Уимзи вскочил, испуганно вскрикнув: на сей раз миссис Фаррен действительно лишилась чувств.

Грэм

Оказав миссис Фаррен первую помощь, лорд Уимзи оставил ее удобно расположившейся на диване в гостиной, а сам отправился на поиски Дженни. Он обнаружил ее в лавке торговца рыбой и отослал домой, сообщив, что ее хозяйке нездоровится.

– М-да, – философски протянула Дженни. – Я совсем не удивлена. Ведь она так переживает из-за мистера Фаррена. Натворил дел, а потом вышел за дверь и вот уже два дня не появляется.

– Два дня?

– Ага. Уехал на велосипеде позапрошлой ночью, изрыгая проклятия. Только вот куда отправился и зачем, не сообщил.

– И вчера вечером к ужину не вернулся? – спросил Уимзи.

– Кто? Он? Конечно, нет. Ни днем, ни вечером его не видели. Пришел домой в понедельник, застал там Кэмпбелла и погнал его прочь. А потом орал так, что жену моего брата едва не хватил удар. После этого пулей выскочил за дверь и зашагал прочь, а миссис Фаррен за ним. Так рыдала, бедняжка. Не знаю, чего она так по нему убивается. По мне, так пусть бы убирался на все четыре стороны со своей ревностью и дурным характером.

Теперь Уимзи понял, почему Дженни столь спешно отослали из дома, хотя было бы глупо надеяться, что она станет держать язык за зубами, когда появился такой замечательный повод посплетничать. Рано или поздно история все равно стала бы достоянием общественности. Даже сейчас, когда они с Дженни шли по улице, Уимзи ловил на себе любопытные взгляды.

Он задал девушке еще несколько вопросов. Нет, жена брата не знает, из-за чего произошла ссора, но видела в окно спальни, как ругались супруги Фаррен. Мистер Кэмпбелл пришел около шести часов вечера, и почти следом за ним появился мистер Фаррен. Сразу после этого Кэмпбелл ушел. Жена брата Дженни не слышала, ругались ли мужчины, но мистер и миссис Фаррен беседовали в гостиной целый час, причем хозяин дома беспокойно расхаживал по комнате и размахивал руками, а миссис Фаррен плакала. Вскоре раздались громкие крики, и мистер Фаррен выскочил из дому, со злостью надвинув шляпу на глаза и схватив велосипед. Миссис Фаррен побежала следом, чтобы остановить его, но он грубо оттолкнул ее и был таков. С тех пор мистер Фаррен домой не возвращался. Жена брата Дженни знает это наверняка, потому что поглядывала на соседский дом в надежде выяснить, что же произойдет дальше.

Все это случилось в понедельник. Сегодня среда. А во вторник Кэмпбелла обнаружили в Миннохе с проломленным черепом.

Уимзи попрощался с Дженни, предупредив ее, чтобы не слишком-то болтала о проблемах своих работодателей, и направился в сторону полицейского участка, но потом передумал. Не надо поднимать шум, пока в деле нет ясности. Необходимо проверить и другие версии. Сейчас неплохо было бы прогуляться по Гейтхаусу. Его светлости хотелось задать еще один вопрос миссис Грин – женщине, убиравшейся в доме Кэмпбелла. К тому же в доме покойного могли обнаружиться какие-нибудь письма, документы или еще что-нибудь любопытное. В любом случае небольшая прогулка на автомобиле не помешает.

Проезжая с такими намерениями по ведущему в Гейтхаус мосту, лорд Питер внезапно заинтересовался высоким мужчиной, стоявшим возле входа в гостиницу «Энвос» и беседовавшим с констеблем. Этот человек в убогом плаще из непромокаемой ткани, старых брюках гольф, сомнительного качества ботинках и гетрах и с рюкзаком за плечами неистово замахал руками при виде автомобиля его светлости. Уимзи с безрассудной поспешностью нажал на тормоз, едва не задавив гостиничного кота, и замахал рукой в ответ.

– Привет, привет! – закричал он. – Каким ветром вас сюда занесло, старый негодяй?

– Всем без исключения не терпится это узнать, – произнес неряшливо одетый человек, протягивая лорду Питеру большую костлявую руку. – Похоже, мне ни на секунду нельзя отлучиться по личному делу, не подняв шума. Что здесь происходит?

Уимзи бросил взгляд на констебля, но тот с загадочным видом покачал головой.

– Получив приказ, провести расследование… – начал он.

– Но ведь вы не получали приказа напускать таинственности, не так ли? – возразил неряха. – Да что случилось-то? Меня подозревают в совершении какого-то преступления? Что же я натворил? Напился и учинил дебош? Или ехал на велосипеде без заднего фонаря? Или же гонял на огромной скорости, представляя опасность для окружающих?

– Минуточку, мистер Грэм, подождите. Сэр, дело касается вашего велосипеда, и мне хотелось бы знать…

– На сей раз я невиновен! – воскликнул мистер Грэм. – Позаимствовать не значит украсть.

– Вы и раньше заимствовали велосипеды? – поинтересовался Уимзи. – Дурная привычка. Велосипеды – настоящее проклятие этой страны. Центр тяжести расположен слишком высоко, а тормоза редко бывают в порядке.

– Знаю! – откликнулся Грэм. – Просто стыд. Каждый последующий позаимствованный мною велосипед хуже предыдущего. И мне часто приходится прямо говорить об этом. Позавчера я едва не свернул шею на велосипеде юного Энди.

– Господи, – вздохнул хозяин гостиницы, услышав обрывки разговора. – Значит, это вы, мистер Грэм, увели велосипед моего парня? Что ж, пользуйтесь на здоровье. Я на вас не сержусь, но парень сильно расстроился, когда его велосипед исчез в неизвестном направлении.

– Снова исчез? – вскинул брови мистер Грэм. – Но, клянусь, на сей раз я ни при чем. Можете передать Энди, что я не возьму его жалкую развалюху до тех пор, пока он не приведет ее в надлежащий вид. И да поможет Господь тому, кто ее забрал, потому что беднягу наверняка найдут мертвым в каком-нибудь придорожном кювете.

– Возможно, мистер Грэм, – произнес констебль. – И все же я был бы рад, если бы вы сообщили мне…

– Да что ж такое! – в сердцах воскликнул Джок Грэм. – Нет, я не расскажу вам, где был. С какой стати?

– Просто дела обстоят довольно скверно, приятель, – заметил Уимзи. – Находясь в своем загадочном уединении, вы, случайно, не слышали, что вчера днем Кэмпбелла нашли мертвым на берегу реки?

– Кэмпбелла? Господь всемогущий! Нет, я не слышал. Так, так, так… Надеюсь, Всевышний простит ему все прегрешения. Как это его угораздило? Хватил лишку и шагнул с пристани в Керкубри?

– Не совсем так. Судя по всему, мистер Кэмпбелл рисовал, а потом поскользнулся на камнях и разбил голову.

– Разбил голову? То есть не утонул. Верно?

– Не утонул.

– Ну и ну! Я всегда говорил: он рожден, чтобы быть повешенным. Но, очевидно, ему удалось избежать виселицы таким вот печальным способом. И все же я оказался прав, предположив, что Кэмпбелл не утонет. Вот бедняга. Бесславный конец. Думаю, нам надо зайти внутрь и пропустить по стаканчику. За упокой его души. Признаюсь, я недолюбливал Кэмпбелла, и все же мне отчасти жаль, что я больше никогда не смогу над ним подшутить. Присоединитесь к нам, офицер?

– Благодарю вас, сэр, но если бы вы были так любезны и…

– Предоставьте это мне, – негромко произнес Уимзи, подталкивая констебля локтем и направляясь следом за Грэмом к барной стойке.

– Как вы умудрились не услышать этой новости, Джок? – поинтересовался его светлость, когда им подали напитки. – И где прятались последние два дня?

– Час от часу не легче. Да вы не менее любопытны, чем наш приятель там, на улице. Я живу тихо и спокойно. Скандалов не устраиваю. Газет не читаю. Однако расскажите мне про Кэмпбелла. Когда с ним произошло несчастье?

– Тело обнаружили в два часа дня, – сообщил Уимзи. – Но есть свидетели, которые якобы видели его живым и стоявшим за мольбертом в начале двенадцатого.

– Это еще повезло, что Кэмпбелла так быстро нашли. Я частенько задумывался над тем, что, если с кем-то в холмах случится несчастье, пройдут недели, прежде чем беднягу обнаружат. Правда, Миннох не такое уж богом забытое место. Во всяком случае, в рыболовный сезон. Вряд ли…

– А откуда, позвольте спросить, сэр, вам известно, что несчастье произошло в Миннохе?

– Откуда мне известно? Я вам отвечу цитатой, которую подслушал у одной в высшей степени уважаемой и хорошо одетой дамы, беседовавшей с приятельницей на Теобальд-роуд: «Все не так просто, как кажется на первый взгляд». Это ваше беспокойство о моем местонахождении и рана на голове Кэмпбелла… Правильно ли я понимаю, констебль? Меня подозревают в том, что я огрел по голове хорошего человека, а потом сбросил в реку, точно чужеземный рыцарь из баллады?

– Не совсем так, сэр. И все же по долгу службы…

– Господи! – воскликнул хозяин гостиницы, до которого наконец дошел смысл разговора. – Уж не хотите ли вы сказать, что беднягу убили?

– Не исключено, – ответил констебль.

– Он вовсе не хотел этого сказать, – произнес Грэм. – Я прочитал это в его выразительном взгляде. Кто бы мог подумать, что в нашем тихом городке может случиться подобное?

– Кошмар, – кивнул хозяин гостиницы.

– Ну же, Джок, – встрял в беседу Уимзи, – избавьте нас от мучений и приподнимите завесу тайны. Откуда вы узнали, что несчастье произошло с Кэмпбеллом именно в Миннохе?

– Телепатия, – широко улыбнулся Грэм. – Я прочитал ваши мысли и явственно увидел картинку: речка с усыпанным острыми камнями дном, отвесный гранитный склон, мост, деревья и темная заводь под ними. И тогда я себе сказал: «Черт возьми! Да это же Миннох!»

– Вы умеете читать мысли?

– Подозрительный факт, верно? Но, если честно, не умею. Я знал, что Кэмпбелл отправится в Миннох на этюды, потому что он сам сообщил мне об этом.

– Неужели?

– Да. А почему нет? Иногда я беседовал с Кэмпбеллом вполне мирно, не бросаясь в него сапогами. В понедельник он сказал, что собирается изобразить мост. И даже сделал набросок, недовольно ворча себе под нос. Ну, вы помните его манеру…

Грэм достал из кармана кусок мела и принялся рисовать на барной стойке, сморщившись при этом так, что сразу стал похож на Кэмпбелла с его тяжелой челюстью, надутыми губами. Рука живописца, имитирующая манеру письма покойного, быстро и ловко делала наброски. Перед глазами присутствующих с волшебной быстротой, напоминавшей смену кинокадров, возникала картина: речка, деревья, мост и пушистые белые облака. Все это было так похоже на тот пейзаж, что Уимзи видел в Миннохе, что он на мгновение утратил дар речи.

– Вы могли бы заработать целое состояние на изготовлении копий, Джок!

– В этом-то и проблема. Моя манера письма универсальна. Могу писать в чьем угодно стиле, кроме собственного. Это не дает покоя критикам. «Мистер Грэм все еще нащупывает свой стиль». Что-то вроде того. Но это весьма занятно. А вот теперь глядите. Это Гоуэн.

Грэм стер нарисованное, а вместо него воспроизвел живую копию одного из характерных для Гоуэна пейзажей: мрачная приграничная цитадель, широкая полоса берега, и на переднем плане – лодка с мускулистыми рыбаками, склонившимися над сетью.

– А вот Фергюсон… Одинокое дерево, его отражение в воде, размытая голубая даль… Все в голубых тонах. И еще груда камней, чтобы выдержать композицию. А это Фаррен: вид на крыши Керкубри с непременным постом у заставы. Все это выглядит как Ноев ковчег, построенный из детских кубиков: киноварь, неаполитанский желтый, ультрамарин – изощренная наивность и никаких наклонных теней. Или Уотерс с его заявлением, что «ни один из этих шарлатанов не умеет рисовать по-настоящему», и изображением каменоломни с высоты птичьего полета, с тщательно прорисованными выступами, а также лошадь и повозка, бесчеловечно изображенные в перспективе. А все для того, чтобы доказать степень своего мастерства. Видит бог… – Грэм плеснул на стойку немного пива и вытер ее потрепанным рукавом. – …все они обладают даром, которого напрочь лишен я. Уникальностью стиля. И от этого мне еще печальнее. Они абсолютно искренни в отличие от меня. Вот в чем разница. Говорю вам, Уимзи, половина этих чертовых портретов, за которые мне платят люди, не более чем карикатуры. Только полные идиоты этого не понимают. А если бы понимали, то скорее умерли бы, чем подписали чек.

Уимзи рассмеялся. Если Грэм хотел выиграть время, то ему это удалось. А если он пытался отвести от себя подозрения, выставляя напоказ собственный дар подражания, то вряд ли можно было бы сделать это с еще большей беззаботностью и прямотой. Объяснение собственной осведомленности тоже звучит правдоподобно. Кэмпбелл вполне мог поведать о своих намерениях Грэму или кому-либо еще.

Констебль начал проявлять нетерпение.

– По долгу службы… – снова забормотал он.

Но Грэм перебил его:

– О! Да этот малый что тот бульдог: если уж вцепился во что-нибудь, то не отпустит.

– Да уж, – кивнул Уимзи. – Вроде святого Гангольфа[8]. Все кричали: «Боже правый! Какое упрямство!» Дело плохо, приятель. Он вознамерился получить ответы на свои вопросы и не отступится.

– Бедолага, – протянул Грэм. – Мало ли, чего вам хочется, как говаривали нянюшки в старые добрые времена, когда еще никто не слышал о Марии Монтессори[9]. Меня не было в Миннохе. А где я находился, не ваше дело.

– Ладно, сэр, – кивнул констебль.

Разрываясь между необходимостью допросить подозреваемого, следуя установленным правилам, собственным нежеланием верить в то, что мистер Грэм способен на дурной поступок, и стремлением с пользой для дела выполнить возложенную на него задачу, полицейский оказался в весьма затруднительном положении.

– Ступайте своей дорогой, приятель, – добродушно произнес Грэм. – Вы лишь понапрасну теряете время. Одного взгляда на меня достаточно, чтобы понять: я и мухи не обижу. А убийца заметает следы, пока мы тут с вами обмениваемся дружескими шутками за кружечкой пива.

– Насколько я понял, – упрямо гнул свою линию констебль, – вы категорически отказываетесь сообщить мне, где находились в понедельник вечером.

– Да сколько же можно! – вскричал Грэм. – Мы в этой стране действуем медленно, да верно. Я отказываюсь категорически, абсолютно, целиком и полностью. Сделайте себе пометку на случай, если забудете.

Констебль так и поступил, причем отнесся к совету весьма серьезно.

– Что ж, хорошо, – произнес он. – Мне придется доложить об этом начальству.

– И это правильно, – кивнул Грэм. – Я сам поговорю с вашим начальником.

Констебль с сомнением покачал головой и неохотно отошел от барной стойки.

– Господи, – вздохнул Грэм. – Мне даже стыдно над ним подтрунивать. Еще по одной, Уимзи?

Его светлость отказался, и тогда Джок Грэм резко вскочил со своего места, заявив, что ему непременно надо взглянуть, как обстоят дела у него в студии. Хозяин гостиницы «Энвос» проводил его взглядом.

– Интересно, что за этим кроется? – поинтересовался Уимзи.

– Да что угодно, – ответил хозяин. – Он истинный джентльмен, наш Грэм. И к тому же дамский угодник.

– Да, – согласился Уимзи. – Кстати, это напомнило мне о том, Джо, что я припас для вас новый лимерик[10].

– Правда? – Хозяин гостиницы осторожно закрывал дверь, отделявшую бар от зала.

Поделившись лимериком, Уимзи покинул гостиницу и сосредоточился на делах. Миссис Грин, поденщица для домашней работы, жила в своем доме неподалеку. Она как раз пекла пресные лепешки, когда в ее дверь постучался лорд Уимзи, но тотчас же отряхнула руки, уложила лепешки на противень и с готовностью дала согласие поговорить о внезапной смерти своего нанимателя.

Миссис Грин говорила на крайне трудном для понимания шотландском и ужасно волновалась, но, повторив свои вопросы по несколько раз, Уимзи наконец смог понять ответы на них.

– Мистер Кэмпбелл съел что-нибудь на завтрак, перед тем как уйти из дома в понедельник утром?

Миссис Грин сообщила, что он поел. Она поняла это по остаткам бекона и яиц на столе и чашке из-под чая. К тому же по сравнению с предыдущим вечером явно уменьшились запасы хлеба и масла. А еще Кэмпбелл отрезал несколько кусков ветчины.

– Это был обычный завтрак мистера Кэмпбелла?

Да, он каждый день исправно съедал свою порцию яичницы с беконом. Насколько могла судить миссис Грин, в то злополучное утро он съел два яйца и пару ломтиков бекона.

– Завтракал ли в то утро мистер Фергюсон?

Да, мистер Фергюсон позавтракал копченой рыбой и выпил чашку кофе. Миссис Грин лично принесла ему в субботу пару рыбин. Одну он съел в воскресенье, а второй позавтракал в понедельник. Женщина не заметила ничего необычного ни в одном из домов. Это она и сказала навестившему ее полицейскому.

Возвращаясь в Керкубри, Уимзи размышлял об услышанном. Заключение доктора делало эту пару яиц и такое же количество ломтей бекона весьма подозрительным обстоятельством. Кто-то завтракал в доме Кэмпбелла. Скорее всего Фергюсон. Но если он не заходил в дом соседа, то вполне мог видеть посетителя. Жаль, что Фергюсон уехал в Глазго.

Что же касается Грэма, то он вряд ли ездил на озеро Трул. Его молчание можно объяснить дюжиной различных причин. И наиболее вероятная из них – женщина. В интересах Грэма неплохо было бы узнать, нет ли у него подруги в здешних местах. А может, он просто обнаружил какую-нибудь никому не известную речушку, полную форели, и не хочет ни с кем делиться. Или вел себя так, чтобы досадить полицейскому. Несмотря на всю свою эксцентричность, Грэм никогда не терял головы и был начеку. Однако здесь, в сельской глубинке, где все друг друга знают, передвижения человека трудно сохранить в секрете. Кто-нибудь наверняка видел Грэма и подтвердит это, если, конечно, захочет говорить. Но это сомнительно, как и все остальное в данном деле, поскольку местные жители мастера хранить многозначительное молчание.

Уимзи заехал к сэру Максвеллу Джеймисону, чтобы доложить новости о яйцах и беконе, но тот встретил слова его светлости лишь сухим «угу». Сообщений от Дэлзиела пока не поступало, поэтому лорд Питер отправился домой, заглянув предварительно к Уотерсу, желая убедиться, что тот еще не вернулся.

Бантер встретил его с привычной вежливостью, однако сэру Питеру показалось, будто преданного слугу что-то гнетет. Выяснилось, что тот сделал весьма неприятное открытие. Шотландцы настолько утратили чувство такта и меры, что называют тарелку блюдом – очевидно для того, чтобы намеренно сбить с толку иностранцев и заставить их чувствовать себя слонами в посудной лавке.

Уимзи посочувствовал Бантеру и, чтобы отвлечь его от оскорбляющих достоинство мыслей, поведал о своей встрече с Джоком Грэмом.

– В самом деле, милорд? Меня уже уведомили о появлении мистера Грэма. Насколько я понял, ночь понедельника он провел в Критауне.

– Вот как? Но откуда вам это известно?

– После разговора с молодым человеком из посудной лавки, милорд, я ненадолго заглянул в «Герб Макклеллана». Не в сам бар, где всегда толпится народ, а в приватный зал, расположенный за стеной. Там-то я случайно и услышал, как какие-то люди говорили о мистере Грэме.

– Что за люди, Бантер?

– Неряшливо одетые, милорд. Я предположил, что они как-то связаны с торговлей рыбой.

– Больше они ничего не сказали?

– Нет, милорд. К сожалению, один из них заметил меня, и они сразу замолчали.

– Вы знаете, кто они такие?

– Я попытался выяснить это у хозяина заведения, но он лишь ответил, что это парни из порта.

– А вы ожидали чего-то другого? Вы кого-нибудь разглядели?

– Только того, кто посмотрел в мою сторону. Да и то пару секунд. Остальные стояли спиной к двери, когда я вошел, милорд. А мне не хотелось выказывать излишнего любопытства.

– Так… Критаун располагается по дороге в Ньютон-Стюарт, но до Минноха оттуда очень далеко. Незнакомцы не называли время, когда они видели мистера Грэма?

– Нет, милорд, но, судя по тому, что они упоминали о количестве выпитого им спиртного, я заключил, что это было незадолго до закрытия заведения.

– Ага! – воскликнул его светлость. – Это можно выяснить, если навести справки в пабах Критауна. Прекрасно, Бантер. Полагаю, мне необходимо немного проветриться и привести мысли в порядок за партией в гольф. А в половине восьмого я с удовольствием поужинаю бифштексом и жареным картофелем.

– Хорошо, милорд.

Уимзи сыграл обещанную партию в гольф с мэром, однако удовлетворения не получил, хотя и выиграл со счетом 5:3. Из этого проигрыша Уимзи сделал вывод, что у мэра не совсем спокойно на душе, однако вызвать его на разговор о Кэмпбелле не удалось. Мэр посчитал произошедшее несчастным случаем и предположил, что все выяснится не так скоро, как хотелось бы. После такого заявления он сменил тему и принялся рассуждать о соревнованиях по метанию колец в Гейтхаусе, недавней регате в Керкубри, скудных уловах лосося, зверствах браконьеров в устье реки и проблемах загрязнения прибрежных вод.

В половине десятого, покончив с бифштексом и ревеневым пирогом, Уимзи дремал над старым номером «Вестника Галловея» и был разбужен стуком каблуков по булыжной мостовой. Не успел он подняться со своего места и выглянуть в окно, как раздался стук в дверь и веселый женский голос поинтересовался:

– Можно нам войти?

Мисс Селби и мисс Кохран жили в соседних домах, частенько приходили друг к другу на чай и купались на песчаных пляжах реки Дун. Высокая, смуглая и немного угловатая мисс Селби обладала какой-то своеобразной бескомпромиссной красотой. Она писала маслом симпатичные, насыщенные и такие же, как она сама, угловатые, портреты. В волосах полненькой и смешливой мисс Кохран кое-где поблескивала седина. Она трудилась иллюстратором в журнале и предпочитала работать карандашом и акварелью. Дамы нравились Уимзи, поскольку были весьма неглупы. И его светлость нравился им по этой же самой причине. А еще их весьма забавлял его верный слуга Бантер. Бедняга испытывал почти физические страдания, когда видел, как они самостоятельно готовят себе обед или вешают на окна занавески. Бросая на дам укоризненные взгляды, он приходил им на помощь. Брал из их рук молоток и гвозди, произнося вежливое «позвольте мне, мисс», и любезно предлагал присмотреть за рагу или запеканками в их отсутствие. В качестве благодарности за помощь Бантера вознаграждали свежими овощами или цветами из собственного сада. И он принимал дары с неизменно вежливым «благодарю вас, мисс: его светлость будет очень признателен». Пока Уимзи приветствовал гостей, возникший в гостиной и воспользовавшийся паузой в разговоре Бантер поинтересовался, не хотят ли дамы отужинать после долгой дороги.

Гостьи ответили, что сыты, хотя дальнейшие расспросы показали, что после вечернего чая у них не было во рту ни крошки, если не считать нескольких сэндвичей, съеденных в поезде. Уимзи тотчас приказал подать омлет, бутылку кларета и остатки ревеневого пирога, а когда Бантер удалился, чтобы исполнить приказ, произнес:

– Ну что я могу сказать! Самое любопытное вы пропустили.

– То же самое нам заявили на станции, – кивнула мисс Кохран. – Так что же произошло? Неужели мистер Кэмпбелл действительно мертв?

– Истинная правда. Его обнаружили в реке…

– Но нам сказали, что он был убит, – вставила мисс Селби.

– Что ж, и это тоже правда.

– Господи! – воскликнула мисс Селби.

– А что говорит полиция насчет того, кто это сделал? – спросила мисс Кохран.

– О личности убийцы пока ничего не известно, – ответил Уимзи. – Однако есть предположение, что преступление было тщательно спланировано.

– Неужели? – изумилась мисс Кохран.

– На это указывают детали. К тому же у покойного ничего не украли. Ну и еще кое-какие обстоятельства.

– В общем, вы знаете гораздо больше, чем можете нам рассказать. Хорошо, что у нас есть алиби, правда, Маргарет? Мы находились в Глазго со вчерашнего утра. Ведь несчастье случилось во вторник?

– Похоже, что так, – кивнул Уимзи. – Но чтобы удостовериться, полиция проверяет местонахождение всех с вечера понедельника.

– Кого это всех?

– Ну, людей, которые были знакомы с Кэмпбеллом.

– Вам прекрасно известно, что в понедельник вечером мы были здесь, поскольку пожелали вам спокойной ночи. Мы отбыли в Глазго на поезде, отправлением в восемь сорок пять, и у нас есть свидетели, способные подтвердить, что мы действительно отсутствовали до сего момента. Нам ничто не грозит. К тому же потребовался бы кто-то посильнее меня или Мэри, чтобы справиться с мистером Кэмпбеллом. Какое облегчение, что наших имен не окажется в списке подозреваемых!

– Верно, вас обеих, как и Уотерса, ни в чем не подозревают.

– Где же находился мистер Уотерс?

– Разве не с вами?

– С нами?

Дамы переглянулись, а Уимзи продолжил:

– Прошу прощения, но миссис Дуингс, квартирная хозяйка, сообщила мне, что Уотерс уехал в Глазго вместе с вами.

– Она, наверное, что-то перепутала. В воскресенье вечером у Боба Андерсона он сказал, что, возможно, мы встретимся с ним в Глазго. Но этого не случилось, и мы решили, что Уотерс передумал. В любом случае мы и не ждали встречи с ним, правда, Мэри?

– Нет, не ждали. Но разве Уотерс не в городе, лорд Питер?

– Если честно, то нет.

– Но ведь где-то же он сейчас находится.

– Естественно, – кивнул Уимзи. – Мне доподлинно известно, что Уотерс ушел из дома вчера в восемь тридцать утра, сообщив квартирной хозяйке, что отправляется в Глазго. Ну или он хотел, чтобы у окружающих сложилось именно такое впечатление.

– На станции его не было, – заявила мисс Селби. – И на выставке на следующий день мы его тоже не видели. Возможно, у него возникли дела поважнее.

Уимзи почесал затылок.

– Я должен поговорить с этой женщиной еще раз, – произнес он. – Наверное, я неправильно истолковал ее слова. Хотя все это чрезвычайно странно. Зачем Уотерсу вставать ни свет ни заря и уходить из дому, если он не собирался ехать в Глазго? Особенно если…

– Что? – спросила мисс Кохран.

– Ну, я просто не ожидал подобного поворота событий, – ушел от прямого ответа Уимзи. – Накануне вечером Уотерс был немного навеселе, и, как показывает практика, после такого его сложно вытащить из постели. Странная история. Однако, чтобы все выяснить, нам придется ждать его возвращения.

– «Нам»? – переспросила мисс Селби.

– Я имел в виду полицию.

– А, я поняла: вы помогаете полиции! – воскликнула мисс Кохран. – Я забыла, что вы снискали репутацию Шерлока Холмса. Жаль, что мы не сумели вам помочь. Вам лучше поговорить с мистером Фергюсоном. Вероятно, он встретил мистера Уотерса в Глазго.

– Значит, Фергюсон тоже там находился?

Уимзи постарался придать своему вопросу беззаботности, однако не обманул бдительную мисс Кохран, тотчас же бросившую на него многозначительный взгляд.

– Да, он там был. Уверена, мы сможем назвать вам точное время встречи с ним. – Чем больше мисс Кохран волновалась, тем отчетливее проступал в ее речи шотландский акцент. Она топнула ногами и подалась вперед, опершись руками о колени, словно рабочий в трамвае, готовый отстаивать свою точку зрения. – Наш поезд прибыл на конечную станцию в четырнадцать шестнадцать. Не слишком удобный поезд. Останавливался на каждой станции. Нам следовало подождать и сесть в Дамфрисе на поезд, отправлявшийся в тринадцать сорок шесть, но хотелось увидеться с сестрой Маргарет Кэтлин и ее мужем, ведь они уезжали в Англию. Они прибыли на станцию, чтобы встретиться с нами. Вместе мы отправились в отель, где пообедали, поскольку ничего не ели с восьми часов утра. В поезде еды не подавали. В отеле можно было спокойно поговорить. Не хуже, чем в любом другом месте. После этого мы проводили Кэтлин с мужем и немного поспорили относительно того, что следует сделать дальше: сразу отправиться к моей кузине, у которой мы намеревались остановиться, или же сначала посетить выставку. Я сказала, что уже слишком поздно, чтобы предпринимать поход на выставку, но Маргарет предложила посмотреть на расположение полотен, чтобы на следующий день разглядеть каждое более внимательно. Я согласилась, что это разумно. Мы сели в трамвай и примерно в половине пятого или чуть раньше уже были на выставке. В первом же зале мы столкнулись с мистером Фергюсоном, направлявшимся к выходу. Конечно, мы остановились, чтобы немного поболтать. Мистер Фергюсон сообщил, что обошел всю экспозицию, но собирается проделать это еще раз на следующий день, и он прошелся по залам вместе с нами.

Уимзи, изо всех сил старавшийся удержать в голове расписание поездов и поспешно высчитывавший время отправления и прибытия, прервал рассказ мисс Кохран:

– Мистер Фергюсон действительно осмотрел всю экспозицию?

– Да. Он рассказал нам о расположении картин и упомянул о тех, что понравились ему больше других. Мистер Фергюсон прибыл в Глазго тем же поездом, что и мы. Только наверняка сразу отправился на выставку.

– Поезд в четырнадцать шестнадцать. Да, конечно. Он сел на него в Дамфрисе. Он останавливается там в одиннадцать двадцать две, не так ли? Вы видели мистера Фергюсона на платформе?

– Нет. Но это вовсе не означает, что его там не было. Ведь он путешествовал в вагоне для курящих. Мы же предпочли старый добрый дамский вагон, поскольку не любим курить в замкнутых пространствах. В любом случае мистер Фергюсон видел нас в Глазго, хотя мы его не заметили. При встрече он так нам и сказал: «Я видел вас на станции, а вы меня – нет. Это Кэтлин и ее муж были с вами?» После этого сообщил, что приехал тем же поездом.

– Отлично, – кивнул Уимзи. – Что ж, теперь, пожалуй, нам надо навестить Фергюсона. Вернее, не нам, а полиции.

Мисс Кохран покачала головой:

– Вам меня не обмануть. Вас выдают глаза. И, если честно, мне кажется, что вы и есть убийца.

– Нет, – возразил он. – Вот этого преступления я как раз и не смог бы совершить. По той простой причине, что не умею рисовать.

Гоуэн

Инспектор Макферсон из Керкубри был из тех старательных и лишенных воображения людей, для которых ни одна версия не является надуманной и непременно должна быть включена в расследование. Он любил вещественные доказательства и не принимал в расчет такие банальные заключения, как невозможность совершения того или иного деяния с точки зрения психологии. Начальник полиции представил ему обстоятельства смерти Кэмпбелла, и Макферсон понял, что они указывают на виновность кого-либо из художников. Эти обстоятельства ему понравились. И медицинское заключение тоже: четкое, веское, содержательное описание трупного окоченения и состояния пищеварительного тракта покойного. Созерцание расписания поездов тоже доставило инспектору удовольствие. Ведь все эти цифры можно было занести в таблицу и тщательно проверить. Факты же, касающиеся обнаруженной на мольберте картины, привели Макферсона в уныние. Речь шла о предмете, в котором он совершенно не разбирался, но был готов положиться на опыт эксперта. Макферсон, например, не стеснялся выслушать мнение своего кузена Тома относительно электричества и посоветоваться с сестрой Элисон в том, что касалось женского белья. В общем, инспектор был готов принять на веру факт, что джентльмен вроде Питера Уимзи вполне способен разбираться в живописи и технике письма различных художников.

Макферсон предположил, что все местные живописцы вполне годятся на роль подозреваемого независимо от того, насколько они богаты, уважаемы и мягкосердечны. Для него не имело значения, ссорились ли они с покойным Кэмпбеллом или нет. Керкубри являлся вверенной ему территорией, поэтому он считал своим долгом собрать разнообразную информацию о проживающих здесь художниках обоих полов и проверить у них наличие алиби – неважно, молодые они или старые, добродетельные или не очень. Действовал инспектор добросовестно, не сделав исключения ни для прикованного к постели Маркуса Макдональда, ни для лишь недавно поселившейся в Керкубри Хелен Чемберс, ни для девяностодвухлетнего старика Джона Питерсона, ни для Уолтера Фленагана, вернувшегося с войны с протезом вместо ноги. Макферсон отметил отсутствие Уотерса и Фаррена, однако не сделал из этого факта таких умозаключений, как лорд Питер. После обеда он объявился на крыльце мистера Гоуэна с блокнотом в руке и печатью добродетели на лице. Инспектор Макферсон оставил мистера Гоуэна напоследок, поскольку опасался навлечь на свою голову неприятности. Всем было известно, что утром Гоуэн работает и не терпит вторжения в личную жизнь до обеда.

Дверь отворил типичный английский дворецкий и коротко ответил на вопрос инспектора:

– Мистера Гоуэна нет дома.

Инспектор пояснил, что пришел по официальному делу, и еще раз попросил аудиенции у хозяина дома, однако дворецкий высокомерно повторил:

– Мистера Гоуэна нет.

Тогда Макферсон поинтересовался, когда мистера Гоуэна можно застать. И дворецкий снизошел до объяснения:

– Мистер Гоуэн уехал.

Для шотландца этот глагол имеет несколько иное значение, нежели для англичанина, поэтому инспектор спросил, вернется ли мистер Гоуэн к вечеру. Вынужденный прояснить ситуацию, дворецкий невозмутимо произнес:

– Мистер Гоуэн уехал в Лондон.

– Вот как? – Инспектор мысленно обругал себя за то, что так долго откладывал визит в этот дом. – Когда это случилось?

Дворецкий счел этот допрос в высшей степени неприличным, но тем не менее ответил:

– Мистер Гоуэн уехал в Лондон в понедельник вечером.

Инспектор изумленно посмотрел на дворецкого:

– В котором часу?

Судя по всему, в душе вышколенного слуги происходила внутренняя борьба, и все же он сумел сохранить самообладание:

– Мистер Гоуэн сел на поезд, отправлявшийся в восемь сорок пять из Дамфриса.

Инспектор задумался. Если это правда, то Гоуэна можно исключить из списка подозреваемых, но прежде необходимо проверить информацию.

– Я все-таки войду, – сказал он.

Дворецкий мгновение колебался, однако, заметив, что за этой беседой с интересом наблюдают соседи, милостиво отошел в сторону и впустил посетителя в красиво декорированный деревянными панелями холл.

– Я расследую обстоятельства смерти мистера Кэмпбелла, – пояснил инспектор.

Дворецкий молча кивнул.

– Должен заметить, у нас появились веские основания полагать, что вышеозначенный джентльмен был убит.

– Я понимаю.

– В таком случае вы наверняка понимаете, что для нас важно поговорить со всеми, кто видел мистера Кэмпбелла незадолго до смерти.

– Разумеется.

– К тому же нам необходимо знать, где находился каждый в то время, когда произошло преступление.

– Естественно.

– Я не сомневаюсь, – продолжил гнуть свою линию инспектор, – что если бы мистер Гоуэн был дома, то, несомненно, оказал бы нам любую посильную помощь.

Дворецкий выразил уверенность в том, что его хозяин был бы просто счастлив сделать это. Макферсон раскрыл свой блокнот.

– Ваше имя Хэлкок, не так ли? – спросил он.

– Элкок, – с упреком произнес дворецкий.

– «Ха», «э» и два «эль»?

– В моей фамилии нет буквы «ха», молодой человек. Первая буква «э» и только одно «эль».

– А теперь, мистер Элкок, – это лишь формальность, вы же понимаете, – скажите, в котором часу мистер Гоуэн уехал из Керкубри в понедельник вечером.

– Примерно в начале девятого.

– Кто повез его на станцию?

– Хаммонд, водитель.

– Аммонд?

– Хаммонд. Его имя Альберт Хаммонд. Имя начинается с буквы «а».

– Прошу прощения.

– Ничего страшного. Наверное, вы захотите с ним поговорить?

– Непременно, – ответил инспектор. – А вы не знаете, видел ли мистер Гоуэн мистера Кэмпбелла в понедельник?

– Нет.

– Мистер Гоуэн дружил с мистером Кэмпбеллом?

– Не могу сказать наверняка.

– Не заходил мистер Кэмпбелл недавно к вашему хозяину?

– Насколько мне известно, мистер Кэмпбелл никогда не навещал мистера Гоуэна.

– Неужели? – Инспектору не хуже Элкока было известно, что Гоуэн держится в стороне от остального артистического сообщества. Он редко приглашал к себе гостей. Разве что иногда играл с избранными в бридж. И все же инспектор Макферсон считал себя обязанным задать эти вопросы официально.

– Я просто хотел уточнить имена знакомых мистера Кэмпбелла. Не могли бы вы сказать мне, чем занимался в понедельник мистер Гоуэн?

– Согласно своей привычке мистер Гоуэн поднялся в девять часов утра и позавтракал в девять тридцать. Затем он немного прогулялся по саду и опять же согласно привычке отправился в студию. Я подал обед в привычное время – в тринадцать тридцать. После обеда мистер Гоуэн опять рисовал вплоть до шестнадцати часов. Затем я подал чай в библиотеку.

– А дальше?

– После чая он выехал на прогулку на своем двухместном автомобиле.

– За рулем был Хаммонд?

– Нет. Выезжая куда-нибудь на этом автомобиле, мистер Гоуэн предпочитает самостоятельно садиться за руль.

– Вот как? Куда же он направился?

– Не могу сказать наверняка.

– Что ж, хорошо. Когда мистер Гоуэн вернулся?

– Около семи часов вечера.

– А что потом?

– Мистер Гоуэн объявил о своем решении отправиться в город.

– А раньше он что-нибудь говорил о своем намерении?

– Нет. Мистер Гоуэн имеет привычку время от времени ездить в город.

– И не предупреждает об этом?

Дворецкий кивнул.

– Это никогда не казалось вам странным?

– Нет.

– Он поел перед отъездом?

– Нет. Мистер Гоуэн собирался поужинать в поезде.

– В поезде? Вы сказали, он уехал из Дамфриса в восемь сорок пять?

– Да, так я понял из его слов.

– Но послушайте, разве вы не знаете, что поезд, отправлявшийся из Дамфриса в восемь сорок пять, не имеет никакого отношения к Лондону? Он прибывает в Карлайл в девять пятьдесят девять, а это поздновато для ужина. Следующий же поезд в Лондон отправляется лишь в пять минут первого. Так почему мистер Гоуэн не поужинал дома, чтобы потом сесть на поезд, отправлявшийся из Дамфриса в одиннадцать ноль восемь?

– Не могу сказать. Мистер Гоуэн не информировал меня о своих намерениях. Вероятно, у него были какие-то дела в Карлайле.

Инспектор посмотрел в бледное и невозмутимое лицо дворецкого.

– Да, это возможно. Мистер Гоуэн, случайно, не сообщил, как долго будет отсутствовать?

– Он упомянул о том, что его не будет примерно неделю или дней десять.

– Оставил вам какой-нибудь адрес?

– Он пожелал, чтобы все письма переправлялись в его клуб.

– Какой клуб?

– «Муштабель» на Пикадилли.

Инспектор сделал запись в блокноте и задал еще один вопрос:

– Вы не получали известий от мистера Гоуэна после его отъезда?

Дворецкий вскинул брови.

– Нет. – Он немного помолчал, а потом продолжил: – Мистер Гоуэн не станет мне писать до тех пор, пока в этом нет острой необходимости.

– Значит, насколько вам известно, мистер Гоуэн сейчас находится в Лондоне.

– У меня нет оснований полагать, что он где-то в другом месте.

– Что ж, а теперь мне хотелось бы поговорить с Хаммондом.

– Хорошо.

Мистер Элкок позвонил в колокольчик, и в холле тут же возникла молодая, хорошенькая служанка.

– Бетти, – обратился к ней мистер Элкок, – будь так любезна сообщить Хаммонду, что с ним желает побеседовать инспектор.

– Подождите минуту, – промолвил Макферсон. – Бетти, а в котором часу мистер Гоуэн уехал из дому в понедельник вечером?

– Около восьми часов, сэр, – поспешно ответила девушка, украдкой бросив взгляд на дворецкого.

– Он поужинал, перед тем как уехать?

– Не могу припомнить, сэр.

– Ну же, дитя мое, – властно произнес мистер Элкок, – разумеется, ты все помнишь. Бояться совершенно нечего.

– Н… нет, мистер Элкок.

– Нет, – повторил дворецкий. – Ты совершенно в этом уверена? Мистер Гоуэн не ужинал перед отъездом?

– Нет.

– Тогда беги и передай Хаммонду мою просьбу. Если, конечно, у инспектора больше нет к тебе вопросов.

– Больше вопросов не имею, – сказал Макферсон.

– Что-нибудь случилось? – с дрожью в голосе спросила Бетти.

– Ничего особенного, – ответил дворецкий. – Насколько я понимаю, инспектор проводит обычный опрос. Прошу тебя, Бетти, позови Хаммонда и сразу возвращайся обратно. Нигде не останавливайся и ни с кем не заговаривай. Инспектор просто выполняет свою работу, как ты или я.

– Да… то есть нет, мистер Элкок.

– Хорошая девочка, – заметил дворецкий, когда Бетти скрылась за дверью, – но туго соображает.

Хаммонд, водитель, оказался невысоким бойким мужчиной со своеобразным выговором, напоминающим кокни. Инспектор быстро упомянул о рутинной проверке и сразу перешел к делу:

– Вы куда-нибудь возили мистер Гоуэна в понедельник вечером?

– На станцию в Дамфрис.

– В котором часу?

– В восемь. Чтобы он успел на поезд в восемь сорок пять.

– Вы отвезли его на двухместном автомобиле?

– Нет, на обычном.

– В котором часу мистер Гоуэн вернулся на своем двухместном автомобиле?

– Примерно в четверть восьмого. Я поужинал в половине восьмого, и когда вернулся, «райли» уже стоял в гараже.

– Мистер Гоуэн взял с собой какой-нибудь багаж?

– Сумку или портфель. Вот такого размера. – Он развел руки примерно на два фута.

– Вы видели, как он сел на поезд?

– Нет. Он пошел на станцию, а мне велел возвращаться домой.

– В котором часу это было?

– В восемь тридцать пять или около того.

– И вы сразу поехали в Керкубри?

– Ясное дело. Хотя нет. Я привез с собой сверток.

– Вот как? Что же в нем было?

– Две картины мистера Гоуэна, принадлежащие какому-то джентльмену из Дамфриса. Хозяин не захотел отправлять их поездом, поэтому я привез их на машине. Они уже были запакованы и ждали, чтобы я их забрал.

– Значит, вы поехали за картинами после того, как оставили мистера Гоуэна на станции?

– Совершенно верно. Того джентльмена зовут Филлипс. Хотите назову адрес?

– Да, будьте любезны.

Водитель сообщил инспектору адрес.

– А мистер Гоуэн, случайно, не сообщил, куда направляется?

– Нет. Только сказал, что хочет успеть на поезд до Карлайла.

– До Карлайла? Вы уверены, что он не упоминал Лондон?

– Абсолютно. Поезд до Карлайла.

– А когда вы узнали, что должны везти мистера Гоуэна на станцию?

– Мистер Элкок спустился вниз, когда я ужинал. Он-то и сказал мне, что хозяин велел подать автомобиль к восьми часам, потому что ему нужно попасть в Дамфрис. Я ответил: «Будет исполнено!» А еще добавил, что могу забрать по дороге картины. Как сказал, так и сделал.

– Благодарю вас, мистер Хаммонд. Поймите: наш разговор с вами – чистая формальность.

– Все?

– Что?

– Я говорю – все? Мы закончили? Я свободен?

– Да. Пока у меня больше нет к вам вопросов.

– Ну что ж, в таком случае пока!

– Не желаете поговорить с миссис Элкок? – вежливо поинтересовался дворецкий, явно приготовившись стойко терпеть мучения.

– Думаю, в этом нет необходимости. Большое вам спасибо, мистер Элкок.

– Не за что, – ответил дворецкий. – Надеюсь, вы скоро нападете на след негодяя. Я просто счастлив, что смог оказаться полезен. Осторожнее, там перед входной дверью две ступеньки. Какой сегодня восхитительный вечер, не правда ли? Всего хорошего, инспектор!

«И все же, – подумал Макферсон, – не будет лишним навести справки в Дамфрисе. Гоуэна с его окладистой темной бородой трудно не запомнить. Странно, что он вдруг решил провести два-три часа в Карлайле в ожидании поезда до Лондона. Он вполне мог нанять там еще один автомобиль, чтобы добраться до дома».

Инспектор двинулся в сторону полицейского участка.

«К тому же, – продолжал размышлять он, – эта девица была не совсем уверена в своих словах. Не то что дворецкий с водителем».

Макферсон сдвинул фуражку и поскреб голову.

– Ладно, – весело произнес он вслух. – Я в этом еще разберусь.

Миссис Маклеод

Вечер выдался насыщенным. Уимзи проводил своих гостей до дома и собирался вернуться к себе, когда голубая калитка внезапно распахнулась. Последовавший за ней крик заставил Уимзи поспешить на помощь начальнику полиции, застрявшему между велосипедами, заполнявшими узкий проход.

– Хочу вам сказать, – произнес сэр Максвелл, когда вскоре уже сидел в удобном кресле в гостиной Уимзи и потягивал виски, – что это дело меня беспокоит. Хотелось бы увидеть впереди хоть какой-то просвет. Даже если предположить, что в своем списке вы указали всех возможных подозреваемых, я просто не знаю, с чего начать. Вполне ожидаемо, что у одного-двух не окажется надежного алиби. Но то обстоятельство, что все они попадают под подозрение, приводит меня в замешательство.

– Проклятье! – кивнул Уимзи.

– Грэм и Стрэчен, – продолжил начальник полиции, – как вам уже известно, не находились дома в интересующее нас время, и не могут объяснить своего отсутствия. Судя по тому, что вы мне сообщили, Фергюсона можно исключить из списка подозреваемых. И все же мы так его и не допросили. А после того, что случилось сегодня, я уже начинаю ставить под сомнения слова всех и каждого. Исчезновение Фаррена настолько подозрительно, что, если бы не странное поведение остальных, я немедленно выписал бы ордер на его арест. Гоуэн…

– Как? Его вы тоже подозреваете?

– Гоуэн уехал в Англию, но в отчете инспектора Макферсона есть моменты…

– Этого я еще не слышал.

– Да. – Начальник полиции вкратце изложил суть беседы Макферсона со слугами и продолжил: – Некоторые моменты требуют более детального анализа. А уж в том, что касается Уотерса, и вовсе ничего не понятно.

– Поделитесь же со мной своими соображениями, – попросил Уимзи. – Одна голова хорошо, а две – лучше.

– Что ж, извольте. Когда Уотерс не вернулся сегодня вместе с двумя молодыми дамами, вашими соседками, инспектор Макферсон побеседовал с миссис Маклеод, которая, похоже, направила вас по ложному следу. Хотя я надеюсь, что сделала она это непреднамеренно. Так вот, беседа с ней пролила свет на весьма примечательное обстоятельство.

Очевидно, Уотерс попросил разбудить его во вторник пораньше и сообщил о том, что собирается поехать в Глазго. В понедельник вечером миссис Маклеод слышала, как он вернулся домой вместе с вами и поднялся в свою спальню. Вскоре вы ушли. Она говорит, что это было примерно в десять тридцать. Так?

– Вы хотите спросить, действительно ли я ушел в половине одиннадцатого? Да.

– В промежутке между одиннадцатью часами и полуночью миссис Маклеод услышала, как кто-то кидает камешки в окно спальни Уотерса. Ее собственная комната расположена недалеко от его спальни, и окна обеих выходят на Хай-стрит. Женщина посмотрела на улицу и увидела мужчину. Она не могла разглядеть его как следует, но утверждает, что он невысок и широк в плечах. Незнакомец был закутан в пальто и толстый теплый шарф. Маклеод хотела крикнуть, чтобы он перестал шуметь, но окно спальни Уотерса распахнулось и тот сердито воскликнул: «Какого черта тебе надо?» Миссис Маклеод не разобрала слов незнакомца, а вот Уотерс сказал: «Хватит шуметь. Я сейчас спущусь».

Миссис Маклеод высунулась из окна и заметила стоявший поодаль четырехместный автомобиль. Вскоре вышел Уотерс в какой-то уличной одежде – женщине показалось, что это были брюки и свитер, – и они вместе с незнакомцем направились в гостиную. Мужчины разговаривали, а миссис Маклеод вернулась в постель. Вскоре она услышала, как кто-то вбежал в спальню Уотерса, а потом снова спустился вниз. Входная дверь открылась и захлопнулась. Миссис Маклеод снова выглянула в окно и увидела, как мужчины сели в машину и уехали. Примерно через три четверти часа – к тому времени сон у миссис Маклеод как рукой сняло – она услышала, как дверь снова тихо отворилась и кто-то на цыпочках прокрался в спальню Уотерса.

После этого ничего больше не происходило. В семь тридцать утра квартирная хозяйка, как и было условлено, постучала в дверь Уотерса, поскольку принесла воду для бритья, а в восемь часов оставила завтрак в его гостиной. После этого она двинулась на улицу и занялась своими делами, а когда вернулась в дом – это было в восемь двадцать, – Уотерс уже позавтракал и ушел.

Я заметил две интересные детали. Во-первых, Уотерс вышел из дому – предположительно для того, чтобы отправиться на выставку в Глазго, – в старом свитере, серых фланелевых штанах, теннисных туфлях и видавшем виды плаще. И во-вторых, забрал с собой велосипед.

– Что? – воскликнул Уимзи.

– Забрал с собой велосипед. Точнее, свой велосипед, который еще в понедельник вечером стоял перед дверью, а в восемь двадцать утра вторника исчез. Я предположил, что его забрал Уотерс.

– Вот это да!

– Ну и что вы думаете по этому поводу? – поинтересовался начальник полиции.

– Вы ждете, что я сейчас скажу, – медленно произнес Уимзи, – что человеком на улице был Кэмпбелл, явившийся прояснить свои разногласия с Уотерсом? И они уехали вместе, чтобы решить спор на кулаках? Что в драке Кэмпбелл получил удар по голове, а Уотерс спрятал где-то тело, а потом вернулся домой, чтобы обеспечить себе алиби? Затем, по вашему мнению, он придумал, как отвести от себя подозрения. Для этого встал в оговоренное раньше время, положил труп и велосипед в машину Кэмпбелла и поспешил к Минноху, желая создать видимость несчастного случая.

– Что еще вы скажете?

– Я мог бы привести вам пятьдесят вариантов развития событий, – ответил Уимзи. – Но признаю, что все перечисленные вами обстоятельства хорошо вписываются в картину совершенного преступления. Кроме одного.

– Да, я тоже об этом подумал. Где находилось тело в период между полуночью и восемью часами утра?

– Нет, – возразил Уимзи. – Тут я как раз не вижу никакой сложности. От Уотерса лишь требовалось положить труп в автомобиль и отогнать его к себе в студию. Рядом достаточно свободного места, где люди оставляют свои машины и повозки. Вряд ли кто-либо обратил бы внимание на старый автомобиль с грузом, прикрытым ковриком. Это же не Пикадилли. Здесь люди оставляют машины на улице на целую ночь, и никому нет до этого дела. Нет, меня озадачило иное.

– Что же?

– Я с вами поделюсь. Если все вышесказанное правда, то куда подевался Уотерс? Ему следовало находиться здесь еще вчера, всем своим видом излучая невиновность. Стоило ли осуществлять столь хитроумный план, чтобы потом сбежать и навлечь на себя подозрения?

– Вероятно, совершив убийство, он просто струсил. В конце концов ваше подозрение пало на всех, кроме Стрэчена и, возможно, Фергюсона.

– Верно. Что ж, мистер Максвелл, полагаю, вам нужно объявить Уотерса в розыск.

– Полностью с вами согласен. Как думаете, мне воспользоваться помощью Скотленд-Ярда?

– Вам понадобится помощь, если придется искать людей по всей стране. И все же я склонен думать, что это как раз тот случай, когда местная полиция справится сама. Ведь они знакомы с окрестностями. Впрочем, кто я такой, чтобы давать вам советы?

– Конечно, мне хотелось бы справиться самостоятельно. Макферсон прекрасно выполняет свои обязанности, как и Дэлзиел.

– Кстати, что насчет того молодого парня, которого они задержали в Странраре?

Максвелл тяжело вздохнул:

– Да ничего особенного. Оказался вполне уважаемым человеком, работником полотняной фабрики в Ларне. Судя по всему, он взял выходные, чтобы повидать родных, живущих на уединенной ферме близ Пинвери. Он должен был вернуться в понедельник вечером, но в это время на ферме устроили гулянку и парня уговорили остаться. Во вторник утром, едва придя в себя после попойки, он поспешил на станцию в надежде вернуться на работу к обеду, но перепутал расписание, ближайший пароход отправлялся лишь в семь часов вечера.

– А на утренний пароход он, конечно, опоздал.

– Да. Именно на него парень и рассчитывал попасть, но из-за гулянки проспал. Оказавшись в Странраре, он решил, что возвращаться сегодня вечером нет смысла. Лучше остаться дома и вернуться в среду утром на пароходе, отправляющемся в шесть десять. Тут-то его и задержали полицейские Странрара, получившие сообщение Дэлзиела. Сержант целый день трудился точно негр на плантации, устанавливая личность парня с помощью родственников, начальника станции в Пинвери и знакомых в Ларне. И в итоге парень оказался повинен лишь в том, что выпил лишнего и не смог вернуться на работу в понедельник вечером. Черт бы его побрал! Из-за него наш опытный сотрудник потратил впустую столько времени, а следствие топчется на том же месте. Надеюсь, этого болвана уволят.

– Ну-ну, не надо быть таким мстительным, – укорил начальника полиции Уимзи. – Он же не знал, чем все обернется. Парень и сам перепугался до чертиков, как говорится в книге Йена Хэя про блоху в одеяле.

Однако начальник полиции лишь недовольно пробурчал что-то в ответ.

– А есть какие-нибудь новости о мужчине с велосипедом, севшем на поезд в Герване? – спросил Уимзи.

– Нет. Но мы проверили все билеты и выяснили, что он действительно направлялся в Эр.

– Что с велосипедом?

– Билет на велосипед тоже был сдан. Однако нам не удалось разыскать контролера, который мог бы что-нибудь вспомнить. Все было бы гораздо проще, если бы мы точно знали, какой велосипед разыскиваем.

– Вы правы. Неплохо было бы запастись описанием этого транспортного средства. Миссис Маклеод должна знать, как выглядел велосипед Уотерса. К тому же я готов поклясться, что Энди знает каждую царапину на своей развалюхе. Кстати, он поставил новые шины. Этот факт может вам помочь.

– И нельзя забывать о велосипеде Фаррена.

– Я помню. Не говоря уж о богатой коллекции мужских и дамских велосипедов в нашем тупике. Если в Гейтхаусе или Керкубри кому-нибудь срочно понадобилось бы разжиться средством передвижения, это не составило бы труда. Все они примерно одинаковые – древние, как само время, добротные. Судя по тому, что нам известно, велосипед убийцы, если, конечно, он таковым воспользовался, наверняка уже вернулся на прежнее место.

– С этим не поспоришь, – кивнул начальник полиции. – Но получить описание все же нужно.

Сержант Дэлзиел

В четверг утром сержант Дэлзиел проснулся совершенно неотдохнувшим и раздраженным, поскольку очень рассчитывал на молодого человека в Странраре. Он прослыл бы настоящим знатоком своего дела, если бы получил сообщение об убийстве в полдень вторника и поймал преступника в половине седьмого утра на следующий день. И вот теперь ему придется начинать все сначала. Дэлзиела беспокоили объемные, противоречивые и сбивавшие с толку рапорты из Керкубри, к тому же разочаровала информация о велосипедисте из Гервана. Наверняка можно проследить его след, а также след его велосипеда. А от этих телефонных переговоров никакого толку. В общем, ничего не поделаешь: придется ехать в Керкубри лично. Раздосадованно ворча, Дэлзиел уселся в свой старый автомобиль, прихватил с собой констебля Росса и отправился собирать информацию.

Начал он с гостиницы «Энвос». Здесь ему посчастливилось допросить разъяренного владельца пропавшего велосипеда. Информации он получил в изобилии и теперь знал, что следует искать шестилетний «рейли» с новыми шинами «данлоп», выкрашенной в черный цвет рамой, сломанной рукояткой на руле, оторванным звонком и испорченными тормозами. У велосипеда имелась сумка с набором необходимых инструментов, прикрепленный к раме насос и багажник. Сержант тщательно записал слова потерпевшего и, пообещав сделать все, двинулся дальше.

С велосипедом Уотерса вопрос оказался сложнее. Миссис Маклеод неделю за неделей наблюдала стоявший перед дверью дома велосипед постояльца, но, как многие женщины, имела весьма расплывчатое представление о том, как он выглядел. Велосипед был «старый», «обычного цвета». Что касается всего остального, то она «никак не припомнит». Вроде на велосипеде был фонарь, поскольку она время от времени жаловалась постояльцу на капли масла на полу. Марку велосипеда не знает, ей в голову не приходило этим интересоваться.

Зато сынишка миссис Маклеод оказался более наблюдательным. Он заявил, что это был очень старый и ржавый «хамбер», у которого не было ни фонаря, ни звонка, ни насоса.

– А на маленькой багажной бирке значилось имя мистера Уотерса, – добавил мальчишка, весьма польщенный тем, что может оказать помощь полиции.

– Только вот теперь ее, наверное, там нет, – вздохнул сержант и отправился к Фаррену.

Здесь его поначалу ждало разочарование. Миссис Фаррен не имела ни малейшего понятия, какой велосипед был у ее мужа. Она извинилась за собственную непрактичность и намекнула сержанту, что для художника подобные мелочи ничего не значат.

– Уверена, – добавила она, – что я не сумею описать вам даже свой собственный велосипед.

– Хм, – протянул сержант, которого внезапно осенило. – Так, может, мэм, вы позволите мне на него взглянуть?

– Да, конечно. – Миссис Фаррен провела сержанта в хозяйственную пристройку и указала на чистый и довольно ухоженный «санбим». Он был не совсем новый, зато тщательно смазанный и с отлаженными деталями.

– Сразу видно, что вы о нем заботитесь, – с одобрением заметил Дэлзиел.

– Я люблю чистоту и порядок, ведь в этом есть своеобразная красота. Даже неодушевленные предметы способны источать очарование, если о них заботятся должным образом, вы не находите?

– Не могу с вами не согласиться, миссис Фаррен, вы правы. Ваши с супругом велосипеды были приобретены одновременно?

– Нет. Его велосипед гораздо новее этого.

– Что ж, не сомневаюсь, что мистер Фаррен скоро вернется. От него нет никаких известий?

– Нет. Но это неудивительно: порой он исчезает из дому на несколько дней. Вы же знаете мужчин. А уж про художников и рыболовов и говорить нечего.

– Ну да, ну да, – закивал Дэлзиел. – Если я вдруг где-нибудь его встречу, непременно сообщу, что его ждут дома. Не мог бы я побеседовать с той девушкой, служанкой? Надеюсь, она расскажет мне о велосипеде вашего мужа.

– С Дженни? Конечно. Только сомневаюсь, что она что-нибудь добавит. Я всегда твержу ей, что следует быть более наблюдательной. Хотя сама вряд ли могу служить примером. Кстати, сержант, а почему…

Миссис Фаррен осеклась и схватилась рукой за горло, словно ей трудно было говорить.

– Так что вы хотели спросить?

– Почему вас интересует велосипед моего мужа?

Сержант сурово посмотрел на миссис Фаррен, а потом отвел взгляд и вежливо ответил:

– Ничего особенного не случилось. Просто в последнее время пропало несколько велосипедов. Мы поймали торговца в Касл-Дугласе с парой-тройкой велосипедов, происхождение которых он затруднился объяснить, поэтому и опрашиваем всех владельцев в округе, чтобы выяснить, все ли велосипеды на месте. Вы уверены, что ваш муж забрал свою машину с собой?

– Да. А с чего бы ему поступить иначе? Он на нем уехал. Хотя – мне, конечно, неизвестно, – возможно, он его где-то оставил. Или велосипед действительно кто-то украл… Вы его нашли?

Под пристальным взглядом сержанта Дэлзиела миссис Фаррен начала робеть и заикаться.

«Готов биться об заклад, – подумал он, – эта женщина знает, что с велосипедом связано нечто важное. Только вот она никак не может решить, нужно ли ей сказать, что муж уехал на велосипеде, или же все отрицать. Откуда ей известно, что ее мужа подозревают? Точно не от лорда Питера. Он слишком умен, хотя и любит поболтать. Макферсон тоже отпадает. Из него слова не вытянешь. Значит, есть некто, кого бы не удивило нахождение велосипеда Фаррена в неожиданном месте».

Дженни не сказала ничего определенного относительно велосипеда мистера Фаррена, однако поведала, что он всегда сам ухаживал за обеими машинами. Это выдавало в нем человека, разбирающегося не только в красках и кистях, но и в технике.

Гораздо больше информации Дэлзиел получил в городском магазине, торгующем велосипедами. Фаррен действительно был хозяином черного с позолоченным рулем «рейли», ненового, но в нормальном техническом состоянии. Несколько недель назад в магазине поменяли шину на заднем колесе. Шину той же марки «данлоп» на переднем колесе установили полгода назад. Звонок, тормоза, фонари и сама рама отлажены и в полном порядке.

Вооруженный столь исчерпывающей информацией сержант отправился на станцию Герван. Здесь он разыскал носильщика, мужчину средних лет по фамилии Макскимминг, который в точности пересказал ему все то, что уже ранее доложил начальнику станции.

Во вторник поезд из Странрара ожидался в 13.06 и прибыл на станцию вовремя. Он как раз подъезжал к платформе, когда на станции появился мужчина с велосипедом, который явно спешил. Он окликнул Макскимминга: «Эй, носильщик!» – и тот отметил его высокий взволнованный голос и английский выговор. Мужчина попросил носильщика побыстрее закрепить на велосипеде бирку до Эра, и Макскимминг подвез его к ящику с багажными бирками. Пассажир отстегнул от рамы небольшой кожаный портфель, сообщив, что заберет его с собой в вагон. Поскольку до отправления поезда оставалось совсем мало времени, он достал из кармана бумажник и отправил носильщика за билетом в третий класс до Эра и билетом на провоз велосипеда. Вернувшись, носильщик увидел, что пассажир уже стоит у вагона третьего класса для курящих. Макскимминг отдал ему билеты, получил свои чаевые и поставил велосипед в багажное отделение. Сразу после этого поезд тронулся.

Нет, он не разглядел лица джентльмена с велосипедом. Только серый фланелевый костюм и клетчатое кепи. Кроме того, джентльмен постоянно подносил к лицу носовой платок, будто сильно вспотел после езды на велосипеде под палящим солнцем. Отдавая чаевые, он пробормотал что-то относительно того, что, к счастью, успел и что ему непросто далась дорога из Баллантрея. На нем были солнцезащитные очки. Носильщику показалось, что пассажир чисто выбрит и носит небольшие аккуратные усики. У Макскимминга не было времени на то, чтобы рассмотреть его. К тому же у него сильно болел желудок. Сегодня он чувствовал себя еще хуже – даже посетовал на то, что перетаскивание тяжелых чемоданов под палящим солнцем доконает кого угодно.

Посочувствовав носильщику, Дэлзиел поинтересовался, сможет ли тот узнать джентльмена и велосипед, если увидит снова. Носильщик засомневался и ответил, что вряд ли. Велосипед был старым и покрытым пылью. На марку он внимания не обратил. Да и какое ему дело до чужих велосипедов? Ему было поручено прикрепить к велосипеду бирку и поставить его в багажное отделение. Вот и все.

Что ж, и на том спасибо. Итак, у велосипеда был багажник. Впрочем, как и у большинства велосипедов. Носильщику он показался старым: значит, не принадлежал Фаррену, – зато мог быть одним из двух других. Дэлзиел не сомневался в том, что пассажир и его велосипед благополучно добрались до Эра и покинули поезд в 13.11.

Поблагодарив носильщика за помощь, сержант вернулся в свою машину. Сверившись с расписанием, он отметил, что перед Эром поезд останавливался только на одной станции – в Мейболе. Стоило заехать туда и выяснить, не сошел ли подозрительный пассажир там вместо Эра.

В Мейболе сержант побеседовал с начальником станции и узнал, что во вторник с поезда, следовавшего из Странрара, сошли всего два пассажира. Это были женщины. И ни у одной не было с собой велосипеда. Собственно, ничего иного Дэлзиел и не ожидал. Начальник станции добавил, что у пассажиров вышеозначенного поезда, следовавших до Эра, билеты собирались в Мейболе. Было сдано восемь билетов третьего класса, включая один, проданный в Герване. Эту информацию подтвердил кассир. Если возникает какое-либо несоответствие между количеством заявленных и сданных билетов, это выясняется в ревизионной конторе в Глазго, о чем в течение трех дней составляется отчет, который затем высылается на место. Если в данном случае произошли какие-то накладки, известно об этом станет на следующий день. Билеты на провоз велосипедов, принадлежавших пассажирам, следовавшим до Эра, в Мейболе не собирают, поскольку они нужны для того, чтобы получить багаж на конечной станции.

Дэлзиел попросил начальника станции сразу связаться с ним, если появятся какие-нибудь сомнения относительно билетов, после чего полицейские отправились в Эр.

Эр являлся довольно большой по размерам станцией, откуда расходилось сразу несколько железнодорожных веток. Основная, соединяющая Странрар и Глазго, была в непосредственной близости от станции. С западной стороны располагалась главная платформа с железнодорожными кассами, книжным киоском и выходом к поездам других направлений.

Здесь Дэлзиел вновь расспросил персонал о билете на провоз велосипеда. Сверившись с журналом учета, ему ответили, что билет, купленный в Герване, был, как и положено, сдан в Эре. Следующий вопрос касался того, кому именно сдали этот самый билет. Поскольку все билеты пассажиров были собраны в Мейболе, на выходе с платформы в Эре контролера не было. Билет на провоз багажа был предположительно сдан носильщику, достававшему велосипед из багажного отделения.

Дэлзиел и Росс по очереди опросили носильщиков, но все утверждали, что не доставали велосипед из багажного отделения поезда, прибывшего из Странрара во вторник, зато один припомнил кое-что насчет билета. После того как из поезда вышли несколько пассажиров, он отправился к последнему вагону, чтобы выгрузить багаж. Тогда-то проводник и передал ему билет на провоз велосипеда, объяснив, что он принадлежит джентльмену, забравшему велосипед самостоятельно. Носильщик счел, что пассажир решил таким образом уклониться от уплаты чаевых, а может, просто спешил. Проводник видел, как он быстро покатил велосипед к выходу. Люди частенько скупятся на чаевые, особенно велосипедисты. Теперь, когда наступили тяжелые времена, даже и двухпенсовика не получишь там, где раньше давали шесть пенсов или даже шиллинг. И виновато во всем правительство. И без того нелегкая жизнь рабочего человека становится еще труднее. А что касается Джимми Томаса, так он с потрохами продался капиталистам. Если бы с ним, носильщиком, обращались должным образом, то он, не исключено, стал бы кем-то совсем другим, но когда на тебя постоянно нападают со всех сторон, то…

Дэлзиел прервал эту жалобную тираду и поинтересовался, работает ли сегодня тот же самый проводник. Носильщик кивнул, и сержант решил дождаться прибытия поезда и поговорить с проводником. А пока они с Россом могли бы перекусить, а после ленча попытаться найти того, кто видел, как велосипедист покидал станцию.

Наскоро отобедав в местном буфете, полицейские обсудили, что делать дальше. Потребуется время, чтобы отследить передвижения загадочного пассажира, после того как он покинул здание вокзала в Эре. Значит, Дэлзиелу необходимо скорее вернуться в Ньютон-Стюарт и связаться с Макферсоном. К тому же следовало опросить людей в Глазго и запастись фотографиями всех подозреваемых на случай, если кто-нибудь запомнил внешность велосипедиста. Поскольку все подозреваемые были известными художниками, их фотографии наверняка отыщутся в ведущих новостных агентствах Глазго. Да, не надо разыскивать фотографии художников в Гейтхаусе и Керкубри. Ведь это может спугнуть убийцу. В общем, было решено, что Дэлзиел сядет в поезд из Странрара и отправится в Глазго. По дороге он побеседует с проводником. Машина останется в распоряжении Росса. Он продолжит расследование, время от времени отправляя рапорты в Ньютон-Стюарт. Если обнаружится след велосипедиста, Россу надлежит следовать за ним и, если придется, задержать его.

В 13.48 на станцию прибыл поезд. Дэлзиел зашел в вагон, предварительно убедившись, что его обслуживает тот же проводник, что и во вторник. Поезд тронулся, и Дэлзиел увидел в окно, что Росс беседует с продавцом из книжного киоска. Констебль слыл весьма энергичным и деятельным человеком, поэтому Дэлзиел был уверен, что оплошностей при расследовании он не допустит. Более того, сержанту хотелось, чтобы Росс понял, что на его долю выпала более интересная и запутанная часть расследования. И все же он не слишком-то верил в то, что неуловимый велосипедист имеет какое-то отношение к преступлению, и считал, что человеку его положения не следует тратить время впустую, гоняясь за химерами. Рассуждая подобным образом, Дэлзиел отправился на поиски проводника.

Тот прекрасно помнил инцидент с велосипедом. Не успел поезд затормозить, как один из пассажиров – моложавый мужчина в клетчатом кепи, сером фланелевом костюме и солнцезащитных очках «крукс» – спрыгнул на перрон и поспешил к последнему вагону. Он обратился к проводнику с просьбой незамедлительно выдать ему велосипед, поскольку не может терять ни минуты. Все носильщики находились в голове состава, поэтому проводник открыл багажное отделение и отдал пассажиру велосипед, предварительно сверив бирку с билетом. В качестве станции назначения был указан Эр, и проводник припомнил, что велосипед поместили в багажное отделение в Герване. Пассажир отдал ему билет вместе с шиллингом чаевых и сразу направился к выходу. Проводник заметил, что в руках у мужчины был небольшой чемоданчик. Он не видел, как тот покинул станцию, поскольку должен был проследить за присоединением пульмановского вагона-ресторана, что всегда происходило в Эре. Прежде чем поезд снова тронулся в путь, проводник отдал багажный билет носильщику, чтобы тот, как и полагается, отправил его в Главное управление железной дороги.

Дэлзиел попросил свидетеля описать того путешественника, только получить подобного рода информацию оказалось не так-то просто. Проводник видел пассажира лишь полминуты, однако припомнил, что тот был среднего роста, тридцати – сорока лет, чисто выбрит или же с небольшими светлыми усиками. Точно не темными, иначе проводник непременно запомнил бы их. Разглядеть волосы пассажира под кепи не представлялось возможным, но у проводника сложилось впечатление, что это светловолосый человек со свежим цветом лица. Да, волосы были мышиного или соломенного цвета. Глаза под солнцезащитными очками не слишком темные. Голубые, серые или ореховые. Проводник, как и носильщик в Герване, обратил внимание на высокий взволнованный голос пассажира и английский выговор. Он, пожалуй, сумеет узнать мужчину по фотографии, но не уверен. В пассажире не было ничего примечательного, если не принимать во внимание своеобразный голос и то обстоятельство, что он всю дорогу не снимал солнцезащитных очков. Велосипед тоже обычный – старый и поцарапанный. Проводник не обратил внимания на марку, однако заметил сравнительно новые шины.

Дэлзиел кивнул. Он и не ждал, что получит детальное описание внешности человека в кепи и очках, которого весьма занятой сотрудник поезда видел всего несколько секунд. Сержант вернулся в свое купе и провел остаток пути, делая заметки в блокноте. После короткой остановки в Пейсли поезд прибыл на станцию Сент-Инок.

Здесь ему нечего было делать, кроме как узнать, все ли билеты, собранные во вторник, отправлены в ревизионное ведомство. Убедившись, что это так, Дэлзиел отправился в это самое ведомство, и вскоре уже сидел в кабинете начальника.

В ведомстве задача сержанта заключалась в том, чтобы проверить билеты, купленные и сданные во вторник между станциями Гейтсхаус и Сент-Инок и Керкубри и Сент-Инок. В ведомстве уже произвели все подсчеты, не обнаружив при этом расхождения в числе проданных и собранных билетов. Похоже, предположение лорда Уимзи о том, что Уотерс сел в Керкубри в поезд до Глазго, но так и не доехал до конечного пункта, скрывшись по дороге, было ошибочным. Если же он, не замеченный ни железнодорожными служащими, ни мисс Селби или мисс Кохран, действительно сел в поезд, отправляющийся из Керкубри в 08.45, то им был куплен билет до какой-то промежуточной станции. Но с чего они вообще решили, будто Уотерс воспользовался поездом? Он просто пропал и прихватил с собой велосипед. Только вот этот ли велосипед добрался до Эра? Сержант помнил о том, что юный Эндрю поставил на свой велосипед новые шины, и поэтому был склонен думать, что это и есть велосипед из гостиницы «Энвос». Впрочем, он ничего не знал о состоянии шин велосипеда Уотерса.

Дэлзиел поинтересовался билетом Фергюсона, и ему сразу дали ответ, поскольку это был единственный билет первого класса до Глазго, купленный в тот день в Гейтхаусе. Его должным образом прокомпостировали в Максвеллтауне, что располагается между Гейтхаусом и Дамфрисом, а затем еще раз в Герлфорде и Моклайне, между Дамфрисом и Сент-Иноком. Из этого можно было заключить, что Фергюсон действительно проделал путь от дома до Глазго.

Однако, не удовлетворившись полученной информацией, Дэлзиел запросил сведения обо всех билетах, на все направления в радиусе пятидесяти миль от Ньютон-Стюарта, проданных во вторник. Это было сделано на случай, если вдруг выяснится какое-нибудь несовпадение. После этого сержант отправился в Главное полицейское управление Глазго.

Там он организовал поиски велосипедиста, путешествовавшего во вторник по дороге между Багреннаном и Герваном между 11.00 и 13.11. Его также интересовали все велосипедисты, замеченные во вторник во второй половине дня в окрестностях Эра, как и те, что садились на поезда, отправлявшиеся из Эра или с близлежащих станций во вторник вечером или в среду утром. Внезапно Дэлзиел сообразил, что таинственный велосипедист мог доехать поездом из Эра до любой близлежащей станции, купить там другой билет, возможно, как-то изменив при этом внешность. Но потом он подумал о том, что такую приметную деталь, как велосипед, вполне можно где-нибудь оставить. Дэлзиел отправил запросы на все станции с просьбой проверить камеры хранения на предмет невостребованного велосипеда. Он попросил также проинформировать его, если вдруг в окрестностях Эра обнаружится какой-нибудь бесхозный велосипед. К своему запросу он приложил описания трех пропавших в Гейтхаусе велосипедов, отметив при этом, что не следует ограничиваться поиском машин только двух марок. Его интересовали все подозрительные велосипеды, найденные в обозначенный промежуток времени.

Таким образом, приведя в движение машину правосудия, сержант переключил свое внимание на фотографии. Ему не составило труда отыскать нужные в редакциях города. К вечеру у него в руках уже была отличная коллекция портретов шести художников. Однако со всеми этими заботами Дэлзиел опоздал на последний поезд до Ньютон-Стюарта, и теперь попасть домой можно было, лишь добравшись до Гервана или Локерби и пересев там на автомобиль.

Собственная машина сержанта находилась в Эре. Он устало подошел к телефону и набрал номер полицейского управления Эра, чтобы узнать, в городе ли еще констебль Росс. Но на сей раз удача отвернулась от него. Росс побывал в полицейском управлении и оставил сообщение, что отправляется по следу в Килмарнок, откуда будет рапортовать снова.

Проклиная судьбу, хотя и приободрившись от известия, что появилась какая-то зацепка, Дэлзиел позвонил в Керкубри. Трубку поднял инспектор Макферсон. Да, появились новые улики. Да, инспектор считает, что Дэлзиелу непременно нужно вернуться домой сегодня, если это возможно. Жаль, что он опоздал и на поезд до Гервана, отправляющийся в 18.20. От досады Дэлзиел заскрипел зубами, но ничего не поделаешь: придется ехать поездом в 19.30, который прибудет на место назначения в 21.51. А там уж за ним пришлют машину.

Сержант с мрачным удовлетворением ответил, что поезд прибывает в 21.51 только по субботам, в 21.56 – по вторникам, а поскольку сегодня четверг, машине придется ждать его в Эре в 20.55. Оставив надежды на то, чтобы вкусно поужинать и заночевать в одной из гостиниц Глазго, Дэлзиел нехотя направился в местный буфет, чтобы наскоро перекусить, перед тем как сесть в поезд, отправляющийся в 19.30.

Инспектор Макферсон

А тем временем в деле наметился прогресс. Во всяком случае, как заметил Уимзи, оно наконец сдвинулось с мертвой точки. Первым поводом для радости стал визит молодого фермера, робко переступившего порог полицейского участка в Керкубри и попросившего о встрече с инспектором Макферсоном.

Выяснилось, что в понедельник около девяти часов вечера он выпивал в «Гербе Мюррея» в Гейтхаусе, когда внезапно в заведении появился мистер Фаррен, выглядевший разгневанным. Он громко и безапелляционно спросил: «Где этот… Кэмпбелл?» Узнав, что того нет поблизости, Фаррен немного успокоился и заказал две или три порции виски. Фермер попытался узнать, что произошло, но не услышал от Фаррена ничего, кроме угроз. Вскоре Фаррен вновь принялся выяснять местонахождение Кэмпбелла. Свидетель, недавно приехавший из Керкубри и знавший наверняка, что Кэмбелл находится в «Гербе Макклеллана», решил, что Фаррен слишком возбужден, и, желая предотвратить стычку, солгал, сообщив, что вроде видел, как Кэмпбелл на своем автомобиле выезжал на дорогу, ведущую в Критаун. Фаррен пробормотал, что еще доберется до него, сопровождая свои слова оскорбительными эпитетами. Из услышанного свидетель заключил, что состояние мистера Фаррена как-то связано с миссис Фаррен. После этого он, Фаррен, выскочил из бара, и свидетель увидел, как он сел в машину, но отправился вовсе не в Критаун, а в Керкубри. Молодому человеку это не понравилось, и он двинулся следом, однако, поравнявшись с военным мемориалом, Фаррен вдруг повернул налево, в сторону полей для гольфа. Тогда молодой фермер лишь пожал плечами и выбросил это происшествие из головы.

Однако во вторник, когда стало ясно, что полицейские считают несчастье с Кэмпбеллом убийством, произошедшее накануне вечером предстало в зловещем свете. Свидетель посоветовался с барменом и парочкой посетителей, находившихся в баре во время визита Фаррена, и они решили, что полиции следует знать об этом. Фермера делегировали в полицейский участок, и поэтому он здесь. Молодой человек совсем не желал мистеру Фаррену зла, но убийца есть убийца, и ничего с этим не поделаешь.

Макферсон поблагодарил фермера и сразу начал наводить справки в Критауне. Ему хотелось выяснить, действительно ли Фаррен поехал по ложному следу. Инспектора озадачило заявление, что он свернул к полям для гольфа. За три часа до этого Фаррен расстался с Кэмпбеллом в Керкубри и, вероятно, не обнаружив того в Гейтхаусе, стал бы поджидать его на дороге, ведущей в Керкубри. Тогда почему он выбрал своей целью поля для гольфа? Если только…

Если только он не поехал навестить Стрэчена. Всем было известно, что эти двое очень дружны. Были ли они соучастниками? Находился ли Стрэчен дома между девятью и десятью часами вечера в понедельник? Это нетрудно проверить. Инспектор сделал запрос в Гейтхаус и стал ждать.

Затем случилось еще одно волнующее событие, оказавшееся весьма обнадеживающим. Явилось оно в образе маленькой и невероятно застенчивой девочки лет десяти, которую тащила за руку решительно настроенная мамаша. Она постоянно встряхивала дочь, грозясь хорошенько отшлепать, если девочка не сделает так, как ей велят.

– Я точно знаю, что она способна на всяческие шалости. И не успокоюсь, пока не выбью дурь из ее головы. А ну-ка высморкайся и отвечай полицейскому как подобает, а не то он посадит тебя в тюрьму. Эта дрянная девчонка шатается по улицам с мальчишками, вместо того чтобы спать. Но вы же знаете этих современных детей. Совершенно не слушаются родителей. Никакого с ними сладу.

Инспектор выразил сочувствие и спросил имя дамы.

– Миссис Макгрегор, – ответила та. – У нас домик между Керкубри и Гейтхаусом. Да вы знаете: это место близ Оченхей. В понедельник вечером мы с мужем отправились в Керкубри, а Хелен оставили дома одну. Едва только мы за порог, она вон из дома. Даже дверь не заперла. Заходи кто хочешь…

– Минуточку! Эта крошка и есть Хелен?

– Да. Я подумала, что будет лучше привести ее к вам, после того как узнала, что с бедным мистером Кэмпбеллом случилось несчастье. Я так и сказала Джорджу: если мистер Кэмпбелл дрался с кем-то на дороге той ночью, то полиция должна об этом знать, – а Джордж ответил, что…

Инспектор вновь перебил не в меру болтливую посетительницу:

– Если ваша малышка Хелен знает что-либо о смерти мистера Кэмпбелла, то мы с удовольствием послушаем ее. А теперь, миссис Макгрегор, позвольте девочке рассказать все с самого начала. Ну же, Хелен, не бойся.

Приободренная, девочка начала свой рассказ, хотя понять ее было совсем непросто: малышка сильно волновалась, да и мать норовила ее перебить, – однако с помощью уговоров и кулька конфет, за которым послали констебля, инспектор смог наконец докопаться до сути дела.

В понедельник вечером мистер и миссис Макгрегор уехали в Керкубри на машине соседа навестить друзей, строго-настрого наказав Хелен запереть дверь и лечь в постель, но вместо этого предоставленная самой себе девочка ушла играть с мальчишками с соседней фермы. Дети свернули с дороги в поле, где мальчишки собирались ставить противозаконные капканы на кроликов.

Услышав это, инспектор неодобрительно покачал головой, хотя и пообещал, что маленькие живодеры не понесут сурового наказания. Обеспокоенная судьбой друзей больше, нежели угрозами матери, Хелен продолжила рассказ более связно.

Поле, где сорванцы намеревались охотиться на кроликов, располагалось между Керкубри и Гейтхаусом, в том самом месте, где дорога, окаймленная с обеих сторон высокой каменной насыпью, делает очень резкий и опасный S-образный поворот. Сумерки начали сгущаться, подножия холмов затянул туман. Мальчишки зашли довольно далеко и не хотели возвращаться, но примерно без четверти десять Хелен внезапно вспомнила, что вот-вот вернутся домой родители, оставила друзей в поле, а сама направилась в сторону дороги. Она точно знала время, поскольку у одного из мальчиков на руке красовались новенькие часы, подаренные дедом.

Хелен пересекла поле и уже собралась перебраться через насыпь, когда заметила стоявшую на обочине машину с водителем. Тот явно направлялся в Гейтхаус, но почему-то решил остановиться, хотя и не заглушил мотор. Потом автомобиль внезапно пришел в движение и выехал на дорогу, словно намеревался развернуться. В этот самый момент Хелен услышала гудение другой машины, встречной, со стороны Гейтхауса.

Девочка описала место весьма подробно. Это была не самая крутая и опасная часть известного в округе поворота с довольно высокой насыпью по бокам и располагалась ближе к Керкубри. Здесь дорога расширялась, а чуть просевшая насыпь начала зарастать кустиками утесника и ежевики. Вторая машина вылетела из-за поворота в тот самый момент, когда первая развернулась и преградила путь. Раздался громкий визг тормозов, и второй автомобиль резко вильнул вправо, чудом избежав столкновения. Водитель что-то выкрикнул, и мужчина в первой машине ответил. Тогда водитель второго автомобиля громко и зло воскликнул: «Кэмпбелл! Ну конечно! А кто же еще…»

Мужчины стали обмениваться оскорблениями, после чего Кэмпбелл заглушил мотор и вышел из машины. Хелен видела, как он вскочил на подножку другого автомобиля. Послышались звуки возни, а затем оба мужчины оказались на дороге и сцепились в драке. Они наносили друг другу удары и выкрикивали грязные ругательства. Девочка не видела, что там происходит, поскольку дерущихся закрывали автомобили. Они упали на землю и начали по ней кататься. Хелен не разглядела марок автомобилей. Заметила лишь, что Кэмпбелл приехал на четырехместном, а другой мужчина – на большом двухместном с очень яркими фарами.

Драчуны не унимались, и девочка натерпелась страха. Внезапно в воздух взлетел большой гаечный ключ, просвистел у Хелен над головой и упал рядом с ней. Девочка укрылась за насыпью, не в силах оставаться на своем месте и в то же время сгорая от желания посмотреть, что же происходит на дороге. До ее слуха доносились ужасные звуки, будто кого-то колотили и пытались задушить. Вскоре она решилась выглянуть из-за насыпи и напугалась еще больше. Один из мужчин шел со стороны обочины и тащил на плечах другого. Судя по тому, как безвольно обмяк тот, второй, Хелен догадалась, что он мертв. Девочка едва сдержалась, чтобы не закричать. Она очень боялась, что этот страшный мужчина заметит ее и тоже убьет. Он отнес тело к двухместному автомобилю и уложил на пассажирское сиденье. Эта машина стояла ближе к Гейтхаусу. Хелен не видела лица живого мужчины, поскольку он постоянно наклонял голову под тяжестью ноши, однако, когда проходил мимо четырехместного автомобиля, фары на мгновение осветили лицо мертвого человека, и оно показалось девочке страшным и неестественно белым. Описать его подробнее Хелен не сумела. Помнила только чисто выбритые щеки и закрытые глаза. Ужасный человек сел за руль и стал сдавать задом в сторону Гейтхауса. Хелен услышала шум мотора, потом свет фар метнулся сначала в одну, а затем в другую сторону, словно автомобиль разворачивался. Шум мотора стал громче, но вскоре затих вдали.

Когда все закончилось, девочка перелезла через насыпь и решила взглянуть на четырехместный автомобиль, который перекрывал часть дороги. Он был развернут в сторону Гейтхауса, и свет его фар освещал дорогу. Однако прежде, чем она успела приблизиться, со стороны Гейтхауса раздались шаги. Хелен надеялась, что прохожий поможет ей добраться домой, но внезапно поняла, что ужасный человек возвращается, чтобы расправиться и с ней. Охваченная ужасом, она бросилась бежать в сторону дома. Услышав, как взревел мотор, Хелен спряталась в кустах, решив, будто страшный человек собрался преследовать ее на машине. Однако ничего подобного не произошло, и через некоторое время она вновь отважилась выбраться на дорогу и припустила к дому. Едва только Хелен оказалась за калиткой, как мимо пронесся автомобиль, направлявшийся в Керкубри. Девочка вбежала в дом, когда часы в кухне пробили десять, бросилась в спальню, забралась в постель прямо в одежде и с головой укрылась одеялом.

Дальше продолжила миссис Макгрегор. Они с мужем вернулись домой в половине одиннадцатого и обнаружили дочь в кровати полностью одетой. Она дрожала всем телом, плакала навзрыд и была так напугана, что не могла вымолвить ни слова. Родителям ничего не оставалось, кроме как отругать дочь, снять с нее платье, напоить горячим чаем, уложить в постель и посидеть с ней до тех пор, пока не уснет. На следующий день Хелен отказалась что-либо рассказать, а ночью трижды будила родителей громкими криками: вроде кто-то хочет ее убить. В среду вечером отцу, любившему нянчиться с дочерью, удалось вытянуть из нее всю историю. Услышав про Кэмпбелла, родители решили, что все это следует обязательно сообщить полиции. На вопрос инспектора о кухонных часах миссис Макгрегор ответила, что они отстают минут на пять-шесть.

Макферсон горячо поблагодарил обеих, похвалил девочку, заметив, что она очень храбрая, и попросил миссис Макгрегор не наказывать дочь, поскольку та оказала неоценимую помощь следствию. В конце беседы он настоятельно порекомендовал женщине никому больше не рассказывать о том, что случилось в понедельник вечером.

Когда посетители ушли, инспектор откинулся на спинку стула и принялся размышлять. Время, фигурировавшее в рассказе девочки, соответствовало заключению доктора. Значит, смерть Кэмпбелла наступила гораздо раньше, чем они предполагали поначалу. Инспектор попытался восстановить цепь событий. Кэмпбелл и неизвестный встретились на дороге и поссорились. Завязалась драка, в которой Кэмпбелл получил смертельный удар. Неизвестный погрузил тело в двухместный автомобиль, чтобы спрятать где-нибудь у дороги, затем вернулся, сел в машину Кэмпбелла и отогнал ее в Гейтхаус, намереваясь впоследствии инсценировать несчастный случай. Вскоре убийца, вероятно, вернулся за собственным автомобилем и… Что же он сделал? Отправился в Гейтхаус?

Инспектор вздохнул. Кое-какие детали требовали объяснения. Почему преступник не погрузил тело Кэмпбелла в его же «моррис» и не отогнал машину с трупом в потайное место? Зачем оставлять тело в собственном автомобиле где-то у дороги? Пока он отгонял «моррис» в Гейтхаус и возвращался обратно на велосипеде, машину мог обнаружить случайный прохожий. Ведь, чтобы забрать свой автомобиль, преступник должен был приехать на велосипеде или прийти пешком. Да, похоже, он проделал обратный путь на велосипеде, который затем положил на дополнительное складное сиденье автомобиля. Но оставался вопрос: почему преступник не забрал тело с собой?

Наверное, подумал Макферсон, в тот момент он вовсе не думал о том, чтобы инсценировать несчастный случай и обеспечить себе алиби. Да, пожалуй, это все объясняет. Убийца мог уехать, словно ничего не произошло, и только потом придумать план и вернуться за трупом. Но нет! Не получается. Ведь он уехал на машине Кэмпбелла. Объяснить это можно лишь тем, что в его голове уже тогда зародилась идея инсценировки несчастного случая. Но это просто немыслимо. Если верить рассказу девочки – а он показался инспектору правдоподобным, – встреча Кэмпбелла с неизвестным мужчиной оказалась чисто случайной. И в те несколько мгновений после драки убийца вряд ли сумел бы придумать столь хитроумный план избавления от трупа.

Но была ли эта встреча незапланированной? Поведение Кэмпбелла свидетельствует об обратном. Он остановил машину в том месте дороги, где двум транспортным средствам сложно разъехаться. Когда же услышал шум мотора другого автомобиля, то развернул свой так, чтобы закрыть проезд. С его стороны это было настоящим сумасшествием, поскольку подобные действия могли спровоцировать страшную аварию. Впрочем, как известно, Кэмпбелл был пьян и скорее всего не задумывался о последствиях.

Но если доверять показаниям свидетельницы, то становится ясно: не ожидал встречи как раз убийца. А если он этого не предвидел, то и убийства не замышлял. И никакого предварительного плана не существовало.

– Да, – вздохнул инспектор, – но одно может быть никак не связано с другим. Не исключено, что преступник заранее подготовил себе алиби, намереваясь расправиться с Кэмпбеллом в ином месте и в другое время, но тут ему подвернулся удобный случай осуществить это гораздо раньше.

Однако ситуация с автомобилем оставалась непонятной. Были показания относительно того, что вскоре после драки в направлении Керкубри на полной скорости пронесся автомобиль. Был ли это убийца? Нет, поскольку он отгонял машину Кэмпбелла в Гейтхаус. Но если появился кто-то третий, то кто? Этот неизвестный наверняка встретился на дороге с убийцей. И его необходимо найти. Поразмышляв еще немного, инспектор решил временно записать эту проблему в список загадок и переключил внимание на другой аспект.

Каким образом данная история перекликается с информацией о Фаррене? Если здесь вообще существует какая-либо взаимосвязь. Макферсон изо всех сил ударил ладонью по столу. Ну конечно! Время совпадало идеально. К тому же стало ясно, почему Фаррен внезапно свернул с дороги к полям для гольфа. Он догадался, что молодой фермер солгал ему, пусть и из лучших побуждений. Фаррен попытался найти Кэмпбелла в Гейтхаусе, а когда поиски не увенчались успехом, решил, что его обидчик все еще находится в Керкубри. И вот тогда он поспешил к Стрэчену – наверное, для того чтобы позаимствовать автомобиль. Были ли они со Стрэченом в сговоре, пока неясно. Возможно, Стрэчен совершенно ни при чем. Нет! Инспектора озарила очередная догадка, и он снова ударил ладонью по столу. Это же все объясняет! И то, что убийца сел не в ту машину, и что бросил труп. Вообще все. Замысел Фаррена заключался в том, чтобы подозрения пали на Стрэчена. Тело должно было обнаружиться в его машине. И тогда полицейские решили бы, что Стрэчен под каким-то предлогом заманил Кэмпбелла в уединенное место и расправился с ним.

Не слишком удачный план: ведь Стрэчен сразу рассказал бы, что одолжил свой автомобиль Фаррену, и, вероятно, предоставил бы свидетеля. Да и вообще вся эта история выглядела нелепо и неправдоподобно. Кто окажется настолько глуп, чтобы бросить собственную машину с трупом в салоне? Мысль эта сразу пришла в голову инспектору, а значит, и Фаррен понял бы, насколько неразумно поступает. Однако у него было время все обдумать, пока он отгонял автомобиль Кэмпбелла в Гейтхаус. Ему могла прийти гораздо более удачная идея – инсценировать несчастный случай в Миннохе. А что потом? Как бы он поступил?

Прежде всего отогнал бы машину Кэмпбелла обратно и поставил в гараж. Затем ему пришлось бы забрать свой велосипед из дома Стрэчена. Ночью ему было бы легко остаться незамеченным, особенно если он оставил свой велосипед поблизости – например, у садовой калитки.

В сильном волнении инспектор положил перед собой блокнот и принялся поминутно отмечать время, озаглавив сей документ просто и ясно: «Дело против Хью Фаррена».

Понедельник

18.00. Фаррен возвращается домой, обнаруживает там Кэмпбелла и прогоняет его вон. (Это засвидетельствовала сестра Дженни.)

19.00. После ссоры с женой, когда она предположительно делает какое-то нелицеприятное признание относительно своих отношений с Кэмпбеллом, Фаррен садится на велосипед и уезжает.

21.00. Фаррен появляется в «Гербе Мюррея» в поисках Кэмпбелла (по свидетельству фермера).

21.15. Фаррен направляется в дом Стрэчена и одалживает у него автомобиль.

21.45. Встречается с Кэмпбеллом на дороге в Керкубри и убивает его (по свидетельству Хелен Макгрегор).

21.55. Фаррен кладет тело Кэмпбелла в машину Стрэчена.

22.00. Фаррен едет обратно на автомобиле Кэмпбелла.

22.10. Фаррен прибывает в Гейтхаус, проделав примерно пять миль, и ставит автомобиль Кэмпбелла в гараж.

22.30. Фаррен пешком приходит в дом Стрэчена, чтобы взять велосипед.

23.00. Фаррен на велосипеде приезжает на место преступления.

23.10. Фаррен возвращается к дому Кэмпбелла и прячет тело в доме или гараже.

23.20. Фаррен возвращает автомобиль Стрэчену.

23.40. Фаррен возвращается в дом Кэмпбелла и устраивает все так, чтобы подумали, будто тот ночевал дома и позавтракал утром.

Инспектор посмотрел на собственные записи. Разумеется, кое-где он указал время приблизительно, но по основным пунктам все сходилось. Фаррен мог передвигаться чуть медленнее или действовать иначе, но в остальном у него было достаточно времени до утра вторника, чтобы осуществить вышеописанные манипуляции.

Воодушевленный инспектор попытался додумать остальное.

Исходя из показаний «юного Джока» из Боргана, в 10.10 утра вторника ненастоящий Кэмпбелл сидел на берегу реки в Миннохе. То есть Фаррен мог приехать туда не позднее этого времени. Хотя инспектор полагал, что это произошло раньше. Фаррен не рискнул бы задерживаться в доме Кэмпбелла до самого утра: ему нужно было исчезнуть оттуда до восьми часов, ведь именно в это время должна была явиться миссис Грин, – однако покинуть дом слишком рано тоже не мог. А все из-за Фергюсона. Услышав шум мотора автомобиля Кэмпбелла, тот должен был подтвердить, что сосед уехал из дома в привычное время. Проанализировав собственные рассуждения, Макферсон сделал следующую запись:

07.30. Фаррен покидает дом Кэмпбелла в шляпе и плаще покойного и садится в автомобиль, где на полу под велосипедом лежит труп, накрытый старым ковриком.

8.35. Фаррен приезжает в Миннох, прячет тело и начинает рисовать.

10.10. Джок видит Фаррена – в одежде Кэмпбелла – в первый раз.

11.05. Джок видит Фаррена во второй раз.

Инспектор задумался. Достаточно ли двух с половиной часов для того, чтобы нарисовать картину? Он не разбирался в живописи, и пейзаж показался ему схематичным и незавершенным наброском. Нужно посоветоваться с тем, кто в этом понимает.

Надо же быть таким тупоголовым! Разумеется, Фаррен не сумел бы начать работать над картиной без надлежащего освещения. Может, инспектор и не разбирался в живописи, но не до такой же степени. Он стряхнул с ручки несколько капель чернил и продолжил.

Теперь инспектор вполне допускал, что тем пассажиром в Герване и был Фаррен. Значит, далее события развивались следующим образом:

Вторник

11.10. Фаррен сбрасывает тело в реку, надевает шляпу и плащ, садится на велосипед и едет на станцию в Герван.

13.17. Фаррен прибывает в Герван. На его велосипед крепят багажную бирку до Эра.

13.11. Фаррен садится на поезд до Эра.

13.48. Прибывает в Эр.

На этом пункте дедуктивный метод инспектора себя исчерпал. Он знал, что сержант Дэлзиел отправился по следу велосипедиста. Следует дождаться его отчета, а потом продолжить цепь рассуждений, однако у него недурно получается. Инспектору удалось не только сосредоточиться на единственном подозреваемом вместо нескольких, но и составить правдоподобную схему его передвижений. Ведь многие пункты подтверждены свидетельскими показаниями.

Он снова посмотрел на результат своих изысканий.

Если Фаррен разыскивал Кэмпбелла в Гейтхаусе между 20.00 и 21.15, то его наверняка видели не только в «Гербе Мюррея». Пора навести справки в гостиницах «Эйнджел» и «Энвос»: наверняка, прежде чем отправиться на поиски в общественные места, Фаррен заглянул к Кэмпбеллу домой. И если это так, то его непременно кто-нибудь заметил. Ему пришлось бы дважды проехать по мосту, а тот не пустует никогда. Мост является для местных жителей своего рода клубом. Здесь встречаются, чтобы обсудить последние новости, проезжающие мимо машины, клев в реках и политику. Но даже если случилось чудо и на мосту не было ни единой живой души, когда там проезжал Фаррен, то уж гостиницы «Энвос» ему точно не миновать. На длинной скамье перед ней всегда сидят рыболовы: вяжут сети, треплют по холке дворового пса и вопрошают кота Феликса, сколько крыс ему удалось поймать за день. И последнее. Даже если и в этом случае Фаррену удалось проскользнуть мимо отеля незамеченным, то все равно остается вероятность, что Фергюсон видел его возле дома соседа.

И потом, если Фаррен забрал автомобиль Стрэчена, то скорее всего об этом знал кто-нибудь еще. Стрэчен мог утаить информацию, чтобы выгородить друга, но ведь в доме проживают еще миссис Стрэчен, их дочь и служанка. Не могли же все они сговориться. В соответствии с выдвинутой инспектором версией Фаррен посещал Стрэчена трижды: в 09.15, чтобы одолжить автомобиль; примерно в 10.40, чтобы забрать велосипед, и около 11.30, чтобы вернуть машину. После первого и последнего визитов наверняка остались следы.

Подозреваемый трижды посещал и дом Кэмпбелла: в первый раз, чтобы поставить в гараж его машину; во второй раз – спрятать тело, а в третий раз пришел пешком, чтобы сфабриковать улики. Нет, могло быть и не совсем так. Фаррен мог нанести только два визита. Не исключено, что машину Кэмпбелла он где-то спрятал, чтобы поставить ее в гараж в свой последний визит. Это значительно снижает риск быть замеченным. Фаррен мог переложить тело Кэмпбелла в салон автомобиля в каком-нибудь тихом месте, поэтому и отпала необходимость дважды приезжать в дом убитого на разных машинах, – подобное выглядело бы подозрительно. Понятно, что Фаррен перекладывал труп не в Гейтхаусе. Он же не сумасшедший. Наверняка это случилось где-то между Керкубри и Гейтхаусом – например, на безлюдном участке дороги между военным мемориалом и домом Стрэчена. Или, если Стрэчен все же замешан в преступлении, тело можно было спокойно переложить из машины в машину у него дома.

Инспектор исправил одну или две строчки в своей таблице в соответствии с этим новым выводом и сделал пометку, что нужно разместить объявление и попросить связаться с полицией всех, кто видел «моррис» Кэмпбелла на дороге, соединяющей Гейтхаус и Керкубри.

Наконец-то утренние передвижения убийцы можно подтвердить фактами. Если расчеты инспектора верны, то автомобиль Кэмпбелла проехал через Гейтхаус сразу после 07.30 утра, оказался в Критауне в 08.00 и в Ньютон-Стьюарте – в 08.15. Макферсон не сомневался, что ее кто-то видел. Вообще-то полицейские Ньютон-Стюарта уже расспрашивали жителей относительно данного обстоятельства, но теперь, когда инспектор знал точное время, их задача значительно облегчится.

Макферсон сделал звонок в Ньютон-Стюарт и Гейтхаус, а затем с еще большим энтузиазмом погрузился в размышления. Внезапно он увидел то, что проглядел, увлекшись составлением таблицы, а именно невероятно важную улику, которая сама шла к нему в руки. Если повезет, он сможет найти оружие убийства!

Тот самый тяжелый гаечный ключ, просвистевший над головой бедняжки Хелен, оказавшейся не в том месте и не в то время. Чем, как не им, проломили череп Кэмпбеллу? Странно, что на голове покойника почти не было крови. Но в любом случае ключ необходимо найти. Доктор точно определит, им ли был нанесен роковой удар. Какая удача, что Кэмпбелла еще не успели похоронить! Похороны должны состояться на следующий день. Да, ключ нужно отыскать как можно скорее. Дрожа от возбуждения, инспектор Макферсон надел фуражку и поспешил к машине.

Рассказ Фергюсона

В то же утро четверга, когда сержант Дэлзиел с констеблем Россом отправились в Эр, а инспектор Макферсон занялся составлением схемы передвижений Фаррена, лорд Питер Уимзи появился на пороге дальнего из двух домов, расположенных на Стэндинг-Стоун-Пул.

Дверь ему отворил мистер Фергюсон с палитрой в руках. На нем были старые фланелевые брюки, расстегнутая рубаха и бесформенный мешковатый пиджак. Не ожидавший гостей в столь ранний час, он пребывал в замешательстве, и Уимзи поспешил объяснить цель своего визита.

– Не знаю, помните ли вы меня. Моя фамилия Уимзи. Полагаю, мы встречались у Боба Андерсона.

– Да, конечно, проходите. Услышав стук в дверь, я подумал, что принесли фунт колбасы или же прибыл посыльный из лавки зеленщика. Боюсь, у меня тут беспорядок. Я уезжал на пару дней, и миссис Грин воспользовалась моим отсутствием, чтобы навести порядок по своему разумению. В итоге мне пришлось потратить пару часов и все вернуть на свои места. – Он обвел рукой сваленные в кучу холсты, обрывки тряпок, ковшики, бутылки и прочие принадлежности для рисования. – Когда в студии порядок, я ничего не могу найти.

– А теперь пришел я и оторвал вас от работы.

– Вы не помешаете. Выпьете чего-нибудь?

– Благодарю, но я уже выпил. Продолжайте и не обращайте на меня внимания.

Уимзи сел на стул, предварительно убрав с него стопку книг и каких-то бумаг, а хозяин дома развернулся и принялся обозревать прикрепленный к мольберту холст. Изображенный на нем пейзаж напомнил Уимзи злую пародию Грэма на работы Фергюсона: дерево с кривыми корнями, его отражение в воде, гранитный валун и голубая даль. Все это выглядело декоративно и нереально.

– Ездили в Глазго?

– Да. На выставку.

– Понравилось?

– Недурно. – Фергюсон выдавил на палитру немного зеленой краски. – Крейг представил несколько интересных работ. И у Дональдсона мне запомнилась одна вещь. А в остальном ничего примечательного. Хотя, если честно, я поехал на выставку, чтобы посмотреть картины Фаркухарсонса.

Фергюсон добавил каплю алой киновари в полукруг красок на палитре и, решив, что этого достаточно, взял несколько кисточек и принялся смешивать оттенки. Уимзи задал еще несколько вопросов, касающихся выставки, а потом заметил:

– Значит, вы лишились соседа.

– Да. Но не слишком из-за этого переживаю. Мы с Кэмбеллом не очень хорошо ладили, но я бы никогда не пожелал ему такой участи.

– Все это весьма странно, – продолжил Уимзи. – Наверное, к вам уже приходили из полиции.

– Разумеется. Но они скоро поняли, что у меня есть алиби. Послушайте, Уимзи, я знаю, что вы хорошо разбираетесь в подобных делах. Скажите, уже точно установлено, что это был… не несчастный случай?

– Боюсь, это правда.

– А почему полицейские так считают?

– Я человек посторонний, и полицейские не слишком охотно делятся со мной информацией, но, полагаю, их выводы как-то связаны с тем, что Кэмпбелл умер до того, как оказался в реке. У них появились какие-то улики, или как там это называется.

– Я слышал, что его вроде ударили по голове. Как думаете, что случилось? Кто-то напал на него сзади, чтобы отобрать деньги?

– Что-то вроде того. Хотя обычно полиция не может точно определить, был ли человек ограблен, до тех пор пока не выяснится, сколько у него было при себе. Наверняка поинтересуются его счетом в банке.

– Странно, что в наших краях объявился грабитель, вы не находите?

– Ну, не знаю. Может, в холмах и обосновался какой-нибудь бродяга.

– А если Кэмпбелл просто упал и разбил голову о камни? Разве такого не могло произойти?

Уимзи мысленно застонал. Его начала утомлять необходимость уклоняться от прямых ответов на многочисленные вопросы художника: все вокруг желали знать одно и то же, – поэтому лорд Питер ответил весьма расплывчато:

– Все это выглядит именно так. На вашем месте я бы спросил у доктора, осматривавшего тело.

– Он ничего мне не скажет. Как и вы.

Несколько минут Фергюсон молча наносил на холст мазки. Уимзи показалось, будто он делает это как-то рассеянно и необдуманно, и поэтому его светлость совершенно не удивился, когда художник внезапно швырнул палитру на стол и, развернувшись, резко проговорил:

– Послушайте, Уимзи, не слишком хорошо с вашей стороны прикидываться, будто вы ничего не знаете, когда на самом деле вам все известно. Есть ли какие-то сомнения в том, что Кэмпбелл умер тем же утром, когда его нашли?

Уимзи почувствовал себя так, словно ему нанесли удар в солнечное сплетение. Что заставило Фергюсона задать этот вопрос? Неужели он выдал себя, мучимый угрызениями совести?

– Почему вы спросили? – поинтересовался Уимзи.

– А почему вы не можете дать мне хотя бы один прямой ответ?

– Ну… это такой странный вопрос. Я хочу сказать… Вам, наверное, не рассказали о картине?

– О какой картине?

– О той, что рисовал перед смертью Кэмпбелл. Краски на ней были еще сырые, когда его обнаружили. Значит, тем утром он был жив. А иначе, как он ее нарисовал?

– А! – Фергюсон шумно выдохнул и снова взял в руки палитру. – Нет, об этом мне ничего не говорили. Что ж, тогда все ясно.

Он сделал пару шагов назад, запрокинул голову и, прищуришись, принялся обозревать результат своей работы.

– И все же, почему вы спросили?

– Что ж… – Фергюсон взял мастихин и стал счищать с холста только что нанесенную на него краску. – В общем, полицейские задавали мне множество вопросов, вот я и подумал… Послушайте… Возможно, вы подскажете, как быть.

– Что вы имеете в виду?

– Полицейские сразу взялись проверять мои передвижения начиная с вечера понедельника. Это оказалось нетрудно, поскольку я сел в поезд до Глазго, отправлявшийся в девять ноль восемь и провел в городе целый день. Но я должен был признаться, что весь вечер понедельника находился здесь. И вот тут-то они в меня вцепились мертвой хваткой.

– Неужели? Вот это да!

– Вот почему я задал вам тот вопрос. Ужасно неприятно, если возникли какие-либо сомнения относительно того, что во вторник утром Кэмпбелл был еще жив.

– Насколько мне известно, хотя я знаю далеко не все, человек, у которого есть алиби на утро вторника, может ни о чем не беспокоиться.

– Рад это слышать. Я переживаю не только за себя. Никому не понравится быть под подозрением. Уимзи, проблема заключается в том, что я не знаю, что сказать этим людям.

– Да? – Взгляд Уимзи скользил по студии. – Мне нравится вон тот пейзаж с белым домиком и вересковым полем на переднем плане. Он так красиво расположился на склоне холма.

– Смотрится неплохо. Послушайте, Уимзи. После того, что вы сказали, я уже не уверен… В общем, когда полицейские были тут, я решил, что в их вопросах что-то кроется, и кое о чем умолчал. Но вам я сообщу все как на духу. А вы дадите совет, нужно ли мне упомянуть об этом в полиции. Мне совсем не хочется лишних проблем, но и быть обвиненным в соучастии я тоже не желаю.

– Если мое мнение сколько-нибудь вас волнует, – произнес лорд Питер, – выкладывайте. В конце концов, если беднягу действительно кто-то укокошил, то лучше как можно скорее выяснить, кто именно.

– Вы правы. Но, к сожалению, Кэмпбелла с того света уже не вернуть. Если бы можно было это сделать, я бы ни секунды не колебался. И все же…

– Кроме того, – перебил Уимзи, – никогда не знаешь, как повлияют на дело те или иные показания. Порой люди утаивают информацию, надеясь защитить своих мужей, сыновей или подруг. А когда правда все же выплывает наружу, то выясняется, что скрытая информация как раз и смогла бы спасти их от виселицы… Я говорю о мужьях, сыновьях или подругах…

На лице Фергюсона отразилась досада.

– Если бы я только знал, почему они так интересуются вечером понедельника, – вздохнул он.

– Хотят найти последнего человека, который видел Кэмпбелла живым, – объяснил Уимзи. – Так поступают всегда. Это стандартная процедура. Вы прочитаете об этом в любом детективном романе. И последний, кто видел жертву живой, как правило, не является убийцей. Это было бы слишком просто. Когда-нибудь я напишу книгу о том, как двух мужчин видели вместе в тупике. Потом раздался выстрел. Один из них упал замертво, а другой побежал прочь с пистолетом в руке. На протяжении двадцати глав ведется скрупулезное расследование, постоянно сворачивающее на ложный путь, но в конце концов выясняется, что убийца и есть тот самый мужчина с пистолетом.

– Так я бы сразу поставил на девять из десяти, что это сделал именно он. В реальной жизни так и бывает.

– Что вы сообщили полиции? – спросил, теряя терпение, Уимзи, вертя в руках тюбик с белой краской.

– Я сказал, что весь вечер находился дома, и они поинтересовались, не слышал ли я или не видел чего-нибудь подозрительного в соседнем доме. Я ответил, что ничего не слышал и не видел, и, собственно, не солгал. Они спросили, не видел ли я, как Кэмпбелл вернулся домой. Я сказал, что не видел, однако слышал шум подъезжавшей машины. Это случилось примерно в начале одиннадцатого. Часы пробили десять, и я подумал, что пора отправляться спать, поскольку утром мне нужно было успеть на поезд. Я пропустил стаканчик, прибрался, взял из шкафа книгу, чтобы почитать на ночь, и уже начал подниматься по лестнице, когда услышал шум мотора.

– Это было последнее, что вы слышали тем вечером?

– Да. Хотя мне показалось, будто вскоре я услышал, как открылась и захлопнулась дверь: вроде мой сосед снова вышел из дому, – но утверждать, что так и было, не берусь. Наверное, потом он вернулся, если действительно выходил, потому что утром я заметил, как он отъезжает от дома на машине.

– Любопытно. В котором часу это было?

– Между семью тридцатью и семью сорока пятью. Я как раз заканчивал одеваться. Мне нужно было позавтракать и успеть на автобус. Все-таки до этой проклятой станции шесть с половиной миль.

– Вы действительно видели в машине Кэмпбелла?

– Да, я видел его собственными глазами, однако если мне придется свидетельствовать под присягой, то поручусь только за одежду и общее впечатление. Лица я не видел. Хотя, конечно, это был Кэмпбелл, кто же еще?

– Ясно.

Сердце Уимзи, на мгновение замершее в груди, снова забилось спокойно и размеренно. Ведь он уже представил, как на запястьях Фергюсона защелкиваются наручники. Вот если бы он поклялся в том, что видел Кэмпбелла живым в тот момент, когда тот был мертв… Но в жизни все складывается не так просто, как в детективах.

– Во что он был одет?

– В отвратительный клетчатый плащ и свою знаменитую шляпу. Их ни с чем не спутаешь.

– Это точно. Так о чем же вы умолчали?

– О паре деталей. Хотя не знаю, имеют ли они какое-нибудь отношение к делу. Около восьми вечера в понедельник за окнами раздался шум.

– Вот как? Фергюсон, простите, но я выдавил из тюбика «Винзор энд Ньютон» приличную порцию краски. Что за дурная привычка теребить все, что попадает в руки!

– Ничего страшного. Просто закройте колпачок. Вот, возьмите тряпку. Надеюсь, вы не перепачкали одежду?

– Нет, благодарю. Все в порядке. Так что за шум, вы говорите?

– Какой-то мужчина колотил в дверь Кэмпбелла и ругался. Слава богу, его не было дома. Я сразу понял, что скандала не миновать.

– Что это был за мужчина?

– По-моему, Фаррен.

Уимзи присвистнул.

– Да. Я высунулся из окна и попросил его не сквернословить. А он лишь спросил, где этот чертов Кэмпбелл. Я сказал, что не видел его целый день, и предложил Фаррену убраться восвояси. Тогда он разразился тирадой, что такой-сякой Кэмпбелл постоянно отирается возле его дома, и он, Фаррен, намерен раз и навсегда решить этот вопрос. Еще добавил, что если только встретит негодяя, то сам не знает, что с ним сделает. Я не обратил на его слова никакого внимания. Фаррен постоянно возмущается, но, как и Дама Червей[11], никогда никого не казнит. Я посоветовал Фаррену все забыть, но он обругал меня, и мое терпение лопнуло. Я сказал, что он может пойти и повеситься с горя, а Фаррен ответил, что именно это и намеревается сделать, вот только сначала разыщет Кэмпбелла. Я крикнул, что пусть поступает как хочет, только не беспокоит людей своими криками. Фаррен послонялся около дома Кэмпбелла еще некоторое время, а потом ушел.

– На своих двоих?

– Нет, на велосипеде.

– Ах да, конечно. Вряд ли он пришел из Керкубри пешком. Как думаете, Фергюсон, миссис Фаррен имеет к этому какое-нибудь отношение?

– Именно из-за нее и разгорелся скандал. Думаю, она по-своему нравилась Кэмпбеллу. Только вот эта женщина слишком возвышенна, чтобы ввязаться в скверную историю. Она любит окружать всех материнской заботой, вдохновлять, знаете ли, и оказывать положительное влияние. Твори добро, и плевать на то, что говорят вокруг. Красота, милосердие и прочая чепуха. Черт! Куда я подевал кобальт? Не выношу женщин рядом. И никогда не выносил. А… сунул в карман, как обычно. Вам, наверное, известно, что мы с женой не живем вместе. Так вот, Гильда Фаррен считает своим долгом наставлять меня на путь истинный. Сейчас-то я от нее наконец отделался, но однажды она имела дерзость попытаться «свести нас вместе». Черт бы ее побрал! Она поставила всех в неловкое положение. Впрочем, теперь это не имеет значения. Но я терпеть не могу этих назойливых, исполненных добрых побуждений дамочек. Когда мы с ней встречаемся, она так скорбно и снисходительно заглядывает мне в лицо. Просто невыносимо!

– Ужасно, – кивнул Уимзи. – Как и то, когда кто-нибудь предлагает за вас помолиться. Фаррен ушел насовсем или же через некоторое время вернулся?

– Не знаю. Вот об этом-то я и хотел сказать. Позднее к Кэмпбеллу кто-то приходил.

– В котором часу?

– Примерно в полночь. Но я не стал подниматься с постели, чтобы посмотреть, кто это. Посетитель постучал в дверь и вошел внутрь.

– Вы не слышали, как таинственный гость выходил из дома?

– Нет. Понятия не имею, как долго он – или она – там пробыл.

– Она?

– Я говорю «он» или «она», поскольку не имею ни малейшего представления, кто это был, однако не думаю, что Фаррен. Мне почудилось, будто я слышал шум мотора. Можете отдать мне эту тряпку, если она вам больше не нужна? Если честно, то я решил, что Джок Грэм снова решил разыграть моего соседа.

– Это похоже на правду. На вашем месте, Фергюсон, я все же сообщил бы об этом полиции.

– О чем? О полуночном посетителе? Или о Фаррене тоже?

– И о том, и о другом. Но особенно о ночном визитере. Вероятно, он последний, кто видел Кэмпбелла живым.

– Что вы хотите этим сказать? Я видел его утром.

– Но не разговаривали, – заметил Уимзи. – А тот человек мог бы оказать полицейским неоценимую помощь, если бы с ним побеседовали.

– Так почему он сам не явился в полицейский участок?

– На то может быть сотня причин. Например, он торговал незаконно выловленным лососем. Или к Кэмбеллу действительно приходила женщина.

– Вы правы. И лучше сделать это как можно скорее, иначе они решат, будто я знаю больше, чем говорю.

– Да, – кивнул Уимзи. – Я бы не стал терять время.

После этого его светлость последовал своему же собственному совету и, не теряя времени даром, направился в Керкубри, где застал инспектора Макферсона, садившегося в машину.

Лорд Питер Уимзи

– Привет-привет! – воскликнул Уимзи. – Куда собрались? У меня кое-что для вас есть.

Инспектор выбрался из машины и сердечно поприветствовал лорда Питера.

– Что ж, – произнес он, – раз уж вы здесь, у меня тоже есть что вам показать. Зайдете ненадолго в участок?

Макферсон похвастался составленной им таблицей, и Уимзи вознаградил его щедрыми аплодисментами.

– А знаете, я готов помочь вам восполнить пару пробелов.

Его светлость открыл свою сумку, и инспектор нетерпеливо облизал губы.

– Да, – кивнул он, – теперь все ясно. Бедняга Фаррен! Он, наверное, пребывал в ужасном отчаянии, коль решился на подобное. Жаль только, что мы впустую потратили столько времени. Ставлю сто к одному, что он уже за пределами страны.

– За пределами страны или за пределами нашего мира, – предположил Уимзи.

– И такое может быть. Он же заявил, что сначала разделается с Кэмпбеллом, а потом наложит на себя руки. Частенько это лишь слова, но порой они не расходятся с делом.

– Верно, – согласился Уимзи.

– Я вот что думаю, – продолжил Макферсон. – Хуже не будет, если я отдам распоряжение обыскать холмы за Критауном. Вы помните, что пару лет назад там случилось несчастье. Одна женщина бросилась на дно заброшенного свинцового рудника. Коль такое случилось однажды, где гарантия, что история не повторится? Ужасно, если бедняга валяется там внизу, а мы его даже не пытаемся искать. Знаете, милорд, по-моему, миссис Фаррен боялась именно этого, хотя и не пожелала признаться.

– Не исключено. Полагаю, она боится, что ее муж наложил на себя руки, но не решилась поведать нам о своих страхах, поскольку подозревает, что он совершил убийство. В общем, вам лучше как можно скорее пустить своих ищеек по следу, а мы пока устроим охоту на гаечный ключ.

– Сколько же всего нужно сделать, – покачал головой Макферсон. – Хватит ли нам людей?

– Выше нос! – подбодрил Уимзи. – Вы ведь значительно сузили круг поисков, не так ли?

– Верно. Однако я не слишком на это рассчитываю. Мы вполне могли допустить ошибку, поэтому я пока не хочу выпускать из поля зрения ни одного из подозреваемых.

Крошка Хелен так точно описала место драки Кэмпбелла с неизвестным мужчиной, что не было необходимости брать ее с собой.

– Будет удобнее, если мы отправимся на место одни, – заметил Макферсон, усаживаясь на переднее сиденье просторного «даймлера» его светлости.

Через шесть-семь минут они оказались на роковом повороте. Здесь Уимзи высадил инспектора, а сам припарковал автомобиль на обочине и присоединился к поискам.

Судя по словам Хелен, она спряталась за насыпью с левой стороны дороги, ведущей в Гейтхаус. Отсюда Макферсон с Уимзи и начали свои поиски. Разделившись, они двинулись вдоль насыпи навстречу друг другу. У обоих сразу заломило спину, поскольку трава была высокой. Ощупывая землю вокруг, лорд Уимзи внезапно поймал себя на том, что сочиняет стихи, словно они могли бы помочь ему в поисках.

Чтобы ключик раздобыть,

Два магнита нужно.

Мы веревкой свяжем их

И потянем дружно.

А потом мы продадим

Ключик за монеты.

Что-то, что-то, что-то там…

Шлю тебе с приветом.

Он остановился, чтобы распрямить спину.

– Не слишком складно, но для описания одной из иллюстраций Хита Робинсона[12] вполне подойдет.

Или кремня я куплю,

Искры высеку в ночи.

И тогда не нужно нам

Ни лампы, ни свечи.

– Для такой тяжелой работы мне следовало прихватить с собой Бантера. Нет, это определенно ниже достоинства любого человека, если только он не солдат армии Наполеона, которые, как известно, могли проползти изрядное расстояние на брюхе. Эй! Эй! Эй!

Трость Уимзи, которую он носил с собой везде и даже брал в машину из страха, что в случае аварии придется ковылять до ближайшего населенного пункта, ударилась обо что-то металлическое. Его светлость остановился, присмотрелся и издал громкий крик. Инспектор бросился к нему.

– Вот он! – с гордостью провозгласил Уимзи.

Большой и тяжелый гаечный ключ фирмы «Кинг Дик» лежал в паре футов от насыпи, уже слегка покрытый ржавчиной от росы.

– Вы его не трогали? – с беспокойством спросил инспектор.

– За кого вы меня принимаете? – оскорбился Уимзи.

Макферсон присел на корточки, достал рулетку и торжественно измерил расстояние от насыпи до гаечного ключа. Затем посмотрел поверх насыпи на дорогу, вытащил из кармана блокнот и тщательно зарисовал положение всех объектов. Инспектор воткнул между камнями насыпи большой складной нож, чтобы отметить место, где проводились замеры, и лишь после этого осторожно поднял с земли гаечный ключ, предварительно накрыв его белым носовым платком и бережно завернув.

– На нем могут обнаружиться отпечатки пальцев, – пояснил он.

– Да, не исключено, – согласился Уимзи.

– Нам останется лишь взять отпечатки Фаррена и сравнить с теми, что на ключе. Только вот где их раздобыть?

– На бритве, – подсказал Уимзи, – на мастихине, рамках от картин, чашках. В студии наверняка множество его отпечатков, ведь там никогда не убирают. Полагаю, основная часть действа развернулась на противоположной стороне дороги. Только, боюсь, никаких следов нет.

Инспектор покачал головой:

– Скорее всего. Здесь часто проезжают машины и проходит скот. Кровопролития не было. На сухой траве тоже никаких отметин. Жаль. И все же давайте осмотримся.

На покрытом щебенкой шоссе ничего нельзя было разглядеть, как и на жухлой траве, однако Уимзи, шаривший среди зарослей ежевики и папоротника-орляка, внезапно издал возглас изумления.

– Что такое? – вскинул голову Макферсон.

– И правда – что это такое? По-моему, у нас возникла проблема, инспектор. Вы когда-нибудь слышали историю о котах из Килкенни, дравшихся до тех пор, пока не остались одни хвосты? Так вот, тут дрались два джентльмена, которые затем исчезли, оставив после себя лишь клок волос, да еще такого странного цвета. Что вы на это скажете?

Уимзи показал инспектору черную прядь, наводившую на мысли об ассирийских фресках.

– Действительно странно.

– Прядь срезана, а не вырвана. – Уимзи достал из кармана лупу и внимательно осмотрел находку. – Волосы мягкие и шелковистые. Их кончики никогда не подстригали. Такие могли бы принадлежать одной из тех очаровательных старомодных девиц с длинными волосами. Несмотря на шелковистость, они немного грубоваты. Это работа для эксперта: только он может определить, что это за волосы.

Инспектор осторожно взял прядь и принялся рассматривать через лупу, придав своему лицу деловитости.

– А почему вы считаете, что их никогда не подстригали? – поинтересовался он.

– Видите, как они истончены на кончиках? Есть ли в окрестностях женщина с черными как смоль кудрявыми волосами, которая ни разу в жизни не посещала парикмахера? Неужели наши драчуны сражались здесь за этот символ любви, инспектор? Только кому принадлежит эта прядь? Точно не миссис Фаррен, если, конечно, она не превратилась за одну ночь из светловолосой красотки с полотна Бёрн-Джонса в темноволосую натурщицу Россетти. Но если драка случилась не из-за миссис Фаррен, то из-за кого? Каковы ваши соображения, инспектор?

– Может, эти волосы вообще не имеют отношения к делу.

– Как здраво вы мыслите, – произнес Уимзи. – И излучаете спокойствие. Кстати, как скоро откроются местные пабы? Ба! Да тут еще один локон – свидетельство любви и преданности. Говорю вам: едем обратно – расспросим Бантера. Уверен, наши находки его заинтересуют.

– Вы так считаете? – с сомнением спросил инспектор. – Впрочем, хуже не будет. Только для начала нам следует заехать в Ньютон-Стюарт: посетить доктора и попросить сотрудника похоронного бюро открыть гроб. Мне не терпится посмотреть, совпадают ли очертания ключа с раной на голове покойного.

– Хорошо, – кивнул Уимзи. – Мне тоже будет любопытно взглянуть на это. Но подождите немного. Давайте осмотримся и попробуем понять, что случилось с телом. Нам известно, что убийца погрузил его в машину и направился в сторону Гейтхауса. Он не мог отъехать слишком далеко, поскольку вскоре вернулся за «моррисом» Кэмпбелла. Где-то поблизости я видел шлагбаум.

Поиски не заняли много времени. Примерно в пятидесяти ярдах от поворота с правой стороны дороги действительно обнаружился ржавый шлагбаум. Он перекрывал поросшую травой тропу длиной около тридцати ярдов, которая затем резко сворачивала влево и терялась в густых кустах.

– Вот это место, – произнес Уимзи. – И сюда совсем недавно заезжала машина. Зацепилась крылом за столбик. Цепочка и крючок, на которые запирается шлагбаум, совсем не помеха. Вероятно, убийца сдавал задом до поворота. Выключив фары, он стал совершенно незаметен с дороги. Несложные выводы. К тому же я уверен, что в радиусе мили больше нет такого удобного места, как это. Я испытал необычайное удовлетворение. Торжествую, как Сталки[13]. А теперь идемте обратно к машине, инспектор. Поплюйте на ладони и держитесь крепче. Я чувствую небывалый прилив энергии и готов быстро доставить вас в Ньютон-Стюарт, побив все временные рекорды.

Доктора Кэмерона чрезвычайно заинтересовал гаечный ключ. Он с трудом сдерживался, чтобы не взять его в руки, поэтому было решено сразу снять с него отпечатки. Вскоре это было сделано при содействии полицейских, местного фотографа и лорда Уимзи. После использования специального порошка взору присутствующих предстал замечательно четкий отпечаток большого пальца. В общем, говоря языком журналистов, полиция обзавелась первоклассным негативом.

Тем временем инспектор Макферсон связался с сотрудником похоронного бюро, и тот, быстро допив остатки чая, приготовился к встрече. Последующая задержка была вызвана тем, что кому-то пришло в голову оповестить о происходящем окружного прокурора. Тот, к счастью, оказался в городе и присоединился к остальным. По дороге в похоронное бюро он рассказывал Уимзи о том, что ему еще не приходилось сталкиваться с более неприятным расследованием, чем это, и его до глубины души поразило превосходство шотландских законов над английскими в такого рода делах.

– Публичность действий коронера причиняет много лишней боли родственникам покойного, – возмущался прокурор. – Этого можно избежать, не предавая огласке результаты расследования.

– Совершенно с вами согласен, – вежливо промолвил Уимзи, – но подумайте о радости, которую нам доставит чтение воскресных газет. Ведь самый смак в них – описание хода расследования.

«Затем мы отправились в похоронное бюро, – говорилось в официальном отчете инспектора Макферсона, – где гроб был вскрыт в присутствии окружного прокурора, доктора Кэмерона, Джеймса Макуэна (сотрудника похоронного бюро), лорда Питера Уимзи и меня. Тело Кэмпбелла было извлечено из гроба. При сравнении найденного следствием гаечного ключа с ранениями на голове покойного доктор Кэмерон пришел к выводу, что контур раны над левой скулой полностью совпадает с очертаниями головки вышеозначенного гаечного ключа. С большой вероятностью можно сказать, что удар был нанесен этим или очень похожим инструментом. Относительно второй, смертельной раны над виском покойного доктор Кэмерон высказался с меньшей уверенностью, хотя, судя по ее внешнему виду, здесь тоже могло иметь место соприкосновение с вышеозначенным гаечным ключом».

После такого торжественного вступления, на написание которого потребовался литературный талант, последовало продолжение: «По совету лорда Питера Уимзи были взяты отпечатки пальцев покойного (последнюю фразу впоследствии заменили на более подходящее выражение) и сделаны их фотографии, которые следствие приобщило к делу. Данные отпечатки полностью совпали с теми, что следствие обнаружило на гаечном ключе. В соответствии с инструкцией полученные отпечатки были отправлены в экспертный отдел Глазго».

Однако сей исполненный достоинства параграф никак не отразил того горького разочарования, что испытывал инспектор Макферсон. Ему казалось, что теперь, когда у него была улика – отпечатки пальцев, дело близилось к логическому завершению. Но не тут-то было. Он чувствовал, что вновь погружается в пучину неизвестности, и готов был скрежетать зубами от досады. Однако бушевавшая в груди буря никак не отразилась на его поведении, остававшемся в высшей степени безупречным.

– Нам просто повезло, – обратился он к Уимзи, – что вашей светлости пришла в голову такая прекрасная мысль. Я бы до этого не додумался. Теперь на основании имеющихся отпечатков мы можем вычеркнуть из списка подозреваемых шесть человек. Это была потрясающая идея, милорд. Просто потрясающая. – Инспектор вздохнул.

– Выше нос! – подбодрил Уимзи. – Просто удача повернулась ко мне лицом. Давайте отобедаем в «Гербе Галловея».

Однако на сей раз его светлости не повезло.

В тот вечер в студии Боба Андерсона собралось много людей. О доброте и сердечности этого художника ходили легенды, и никто из знавших его местных жителей не допустил бы даже мысли, что Боб может ненавидеть Кэмпбелла, причинить ему зло и иметь какое-то отношение к его таинственной смерти. Он обитал в Керкубри почти так же давно, как и Гоуэн, и пользовался популярностью не только у художников. Особенно у рыбаков и рабочих порта. Боб редко ходил в гости, предпочитая коротать вечера дома, однако последние новости быстро проникали в его студию.

Когда длинный любопытный нос привел Уимзи в четверг вечером на порог дома Боба Андерсона, все местное общество было уже в сборе. Его светлость заметил мисс Кохран и мисс Селби, а также Джока Грэма в весьма примечательном наряде, состоявшем из рыбацкого свитера, широкого ремня, бриджей для верховой езды и ботинок на толстой пеньковой подошве. Здесь присутствовал Фергюсон (весьма странно, поскольку он редко выходил из дома по вечерам), начальник порта, доктор, Стрэчен (синяк под его глазом заметно посветлел), миссис Террингтон (художница, работающая по металлу), высокий худощавый мужчина по имени Темпл, о котором Уимзи знал лишь то, что он получил пять дополнительных очков на соревнованиях в Сент-Эндрюсе, и, наконец, миссис, мисс и юный мистер Андерсон. В помещении царили шум и гвалт.

Появление Уимзи встретили приветственными криками:

– А вот и он! Проходите же скорее! Вы нам все расскажете!

– Расскажу о чем? – произнес его светлость, прекрасно понимая, о чем речь. – Может, вернемся к разговору о Фернане Леже?[14]

– К черту Леже! Мы хотим знать, что там случилось с беднягой Кэмпбеллом. Полицейские шныряют от дома к дому. Это просто ужасно. Уже никто не чувствует себя спокойно. К счастью, у меня твердое алиби. Иначе и я тоже начал бы ощущать себя преступником.

– Нет, Боб, только не вы, – возразил Уимзи.

– В наши дни ни в чем нельзя быть уверенным. Но в понедельник вечером мне посчастливилось ужинать с мэром. Домой я вернулся только в полночь. А вот во вторник утром я прогуливался по Сент-Катберт-стрит. И свидетелей тому масса. Но скажите же нам, Уимзи, вы ведь на короткой ноге с представителями полиции…

– Мне запрещено разглашать подробности дела, – печально промолвил он. – И не соблазняйте меня. Это нечестно. Как бы сильно я ни любил вас, Боб, собственная честь все равно дороже. К тому же все ждут, что я буду задавать вопросы, а не отвечать на них.

– Да ради бога. Мы и сами сообщим вам все, что знаем, – сказала мисс Селби.

– Вот как? – вскинул брови Уимзи. – В таком случае скажите мне, сколько сотен человек, помимо Джока, знали, что Кэмпбелл собирался во вторник в Миннох?

– Пожалуй, вам лучше спросить, кто этого не знал, – усмехнулся доктор. – Он сам объявил об этом во всеуслышание в воскресенье вечером. В тот день Кэмпбелл сделал кое-какие наброски. А в понедельник намеревался порыбачить в одном чудесном месте, о котором не хотел рассказывать никому…

– Хотя мне это место прекрасно известно! – воскликнул Грэм.

– Никто не сомневается. Во вторник же он собирался в Миннох на этюды, если позволит погода. Вы тоже слышали это, Мэри.

– Да, – кивнула мисс Кохран.

– Я тоже при этом присутствовал, – подтвердил Фергюсон, – и прекрасно все помню. По-моему, мы даже обсуждали это с Фарреном в понедельник утром, поскольку во вторник он решил устроить пикник или нечто подобное на Бригхаус-Бей и надеялся, что не столкнется с Кэмпбеллом.

– И я знал, – присоединился к беседе Стрэчен. – Мы с женой встретили Кэмпбелла в воскресенье. Но я уже сообщил вам это, Уимзи.

– Вроде Кэмпбелл был разговорчивее обычного, – заметил тот.

– Знаете, – произнес Боб, – Кэмпбелл был не таким уж плохим человеком, если обращаться с ним соответствующим образом. Он казался агрессивным, но, наверное, от того, что везде чувствовал себя лишним. Вот и привык устраивать ужасные ссоры…

– Он был невероятно упрямым, – вставил начальник порта.

– Да, и потому эта история выглядит еще более странной. Никто не воспринимал Кэмпбелла всерьез.

– Я бы не сказал этого о Гоуэне, – произнес доктор.

– Верно. Но Гоуэн все воспринимает слишком серьезно. И прежде всего себя.

– И все равно, – промолвила миссис Андерсон, – Кэмпбелл не должен был так отзываться о Гоуэне.

– А Гоуэна нет? Мне сказали, он уехал в Лондон. Кстати, Уимзи, что случилось с Уотерсом?

– Не имею понятия. Предполагается, что сейчас он должен находиться в Глазго. Вы ничего не слышали о нем, Фергюсон?

– Нет. Полицейские уже спрашивали меня об этом. Насколько я понимаю, его в чем-то подозревают?

– Уотерс находился здесь в воскресенье вечером, – возразил доктор. – Однако, после того как пришел Кэмпбелл, задерживаться не стал.

– Вы просто кладезь полезной информации, когда дело касается фактов, доктор. Но если Уотерс был в Глазго, то как оказался в Миннохе?

– Странно, что никто не видел его в Глазго, – задумчиво протянула мисс Селби. – Он должен был ехать нашим поездом, но не поехал. Да, мистер Фергюсон?

– Я его не видел. Если уж на то пошло, то и не искал, зато видел, как вы обе сели в поезд в Дамфрисе, а чуть позднее на станции Сент-Инок разговаривали с друзьями. Но я очень торопился и потому не остановился, чтобы перемолвиться с вами словечком. Перед посещением выставки мне нужно было кое-что купить. И вообще я был не в духе. Вышел из строя индуктор в моей машине, иначе я встал бы пораньше, чтобы поспеть на экспресс, что отправляется из Дамфриса в семь тридцать. А вместо этого мне пришлось дожидаться этого ужасного состава в одиннадцать двадцать два, который останавливается на каждой станции.

– Вместо того чтобы тащиться еле-еле, я бы подождал еще немного и сел на поезд в тринадцать сорок шесть, – заметил Уимзи.

– Вы имеете в виду тот, что отправляется в десять пятьдесят шесть из Гейтхауса?

– Или на одиннадцатичасовом автобусе. Он доставил бы вас в Дамфрис в двенадцать двадцать пять.

– А вот и нет, – возразил Стрэчен. – Этот автобус ходит только по воскресеньям. В другие дни он отправляется в десять часов.

– Как бы то ни было, я этого не сделал, потому что в пятнадцать пятнадцать у меня была назначена встреча на выставке с одним человеком, а поезд, отправляющийся в тринадцать сорок шесть, прибывает в Глазго лишь в пятнадцать тридцать четыре. Пришлось принести себя в жертву. Но самое отвратительное, что тот человек не явился на встречу; оставил мне записку в отеле, в которой сообщал, что вынужден был срочно уехать к больному родственнику.

– Больных родственников нужно запретить законодательно, – усмехнулся Уимзи.

– Да уж. Потому что мне это надоело. Однако нет худа без добра. Я отвез свой индуктор в «Спаркс энд Крисп». И он до сих пор там, черт бы его побрал. Насколько я понял, что-то случилось с обмоткой. Да они и сами толком не знают. А машина-то совсем новая. Я проехал на ней всего несколько тысяч. В общем, пусть возмещают мне ремонт по гарантии.

– Но зато, – поспешил утешить Уимзи, – «Спаркс энд Крисп» обеспечат вам алиби.

– Верно. Не помню, в котором часу я к ним прибыл. Но там наверняка отмечено. Я ехал в трамвае и был на месте около трех часов. Поезд опоздал на четверть часа. Впрочем, как всегда.

– Мы приехали почти на двадцать минут позднее, – недовольно пробурчала мисс Селби. – И это обстоятельство нас ужасно раздосадовало, поскольку мы провели с Кэтлин меньше времени, чем хотели бы.

– Местные поезда всегда опаздывают, – ответил Уимзи. – Так уж здесь заведено. Это делается для того, чтобы проводник и машинист могли выходить на каждой станции и любоваться садиком начальника. Вы же знаете эти соревнования садоводов и огородников. О них пишут во многих журналах. Вот как это происходит. Проводник сходит с поезда в Киркганзоне или Бриг-оф-Ди с линейкой в руке, измеряет самый большой кабачок и объявляет: «Два фута четыре дюйма, мистер Макгеок. А вот в Далбитти вырастили на два дюйма больше. Джордж, взгляните на это». К овощу подходит машинист и произносит: «Да-да, вам лучше удобрить почву навозом и настойкой азиатского ландыша». Затем они возвращаются в Далбитти и сообщают, что кабачок из Киркганзона вот-вот догонит их чемпиона. А смеяться нехорошо. Я знаю, что так происходит в действительности. А что еще им делать, курсируя между тремя-четырьмя станциями каждый день?

– Вам должно быть стыдно, – промолвила мисс Андерсон. – Несете чушь, в то время как несчастного мистера Кэмпбелла еще даже не предали земле.

– Но ведь похороны уже завтра, не так ли? – уточнил Джок Грэм. – В Гейтхаусе? Кто-нибудь пойдет? Лично у меня нет подходящего костюма.

– О боже, – протянул Боб. – Я об этом как-то не подумал. Полагаю, мы должны пойти. Со стороны будет выглядеть странно, если мы проигнорируем похороны. К тому же нужно отдать дань уважения бедняге. Мы можем отправиться на кладбище в том, что у нас есть.

– Нет, вы не должны появляться там в этих ужасных штанах, Боб! – воскликнула мисс Селби.

– Почему? – удивился он. – Какая разница, в чем скорбеть – в клетчатом костюме или пропахшем нафталином смокинге? Я пойду в своей привычной рабочей одежде, только добавлю черный галстук. Подойдет мне цилиндр, как считаете?

– Папа, ты говоришь ужасные вещи, – заметила мисс Андерсон.

– Надеюсь, Бантер не забыл заказать венок? – спросил Уимзи. – Скорее всего нет. Он никогда ничего не забывает. Собираетесь послать венок от клуба, Стрэчен?

– Естественно, – ответил председатель гольф-клуба. – Мы решили, что так будет правильно.

– Проблема Кэмпбелла состояла в том, – внезапно заявил обладатель пятиочкового гандикапа, – что он не умел проигрывать. Небольшое отклонение мяча от траектории или неудачный выводящий удар могли на целый день выбить его из колеи.

Высказав данное критическое замечание, он вновь погрузился в размышления и больше в разговор не вступал.

– По-моему, осенью в Лондоне состоялась его персональная выставка? – произнес Фергюсон.

– Надеюсь, теперь этим займется сестра Кэмпбелла, – высказал предположение доктор. – Не исключено, работы покойного ждет успех.

– Никогда не понимала, что именно хочет сказать доктор, – вздохнула юная мисс Андерсон. – Кстати, что собой представляет его сестра? Кто-нибудь ее видел?

– Она звонила вчера, – сообщила миссис Андерсон. – Милая тихая девушка. Мне она понравилась.

– Что она обо всем этом думает?

– Послушайте, Джок, а что она может думать? Показалась мне очень расстроенной. Да это и неудивительно.

– Не высказала никаких версий относительно того, кто мог это сделать? – спросил Уимзи.

– Нет… Насколько я поняла, они с братом не общались несколько лет. Она вышла замуж за инженера из Эдинбурга. Она этого не говорила, но я догадалась, что ее муж и брат не очень ладили.

– Все это неприятно и загадочно, – промолвила мисс Андерсон. – Надеюсь, что все эти слухи о насильственной смерти не подтвердятся. Вряд ли кто-либо из наших знакомых мог совершить убийство. Полицейские просто жаждут сенсации. Вполне возможно, что в действительности имел место несчастный случай.

Доктор открыл рот, но, поймав на себе предостерегающий взгляд Уимзи, промолчал. Уимзи догадался, что его коллега из Ньютон-Стюарта кому-то проболтался, поэтому поспешил перевести беседу в безопасное русло, а также получить какую-нибудь полезную информацию.

– Многое зависит от того, – произнес он, – сколько времени Кэмпбелл провел во вторник в Миннохе. Мы знаем, вернее – это знает Фергюсон, что тот выехал из дома в половине восьмого. До Минноха примерно двадцать семь миль, так что он добрался туда, скажем… В половине девятого или без четверти девять. Сколько времени ему потребовалось, чтобы нарисовать пейзаж?

– Начиная с набросков?

– Неизвестно, с чего он начал, но предположим, что с чистого холста.

– Скорее всего так и было, – кивнул Стрэчен. – В воскресенье Кэмпбелл показывал мне карандашные наброски в своем блокноте, а в понедельник никуда не поехал.

– Насколько нам известно, – подчеркнул Фергюсон.

– Да.

– Так что же? – не унимался Уимзи.

– Мы не видели картины, – сказал Боб. – Как же мы сможем ответить?

– Послушайте, – произнес Уимзи. – Я знаю, как получить представление о количестве времени. Представьте, что все вы начали делать наброски на холсте такого же размера. Сможете изобразить что-нибудь, подражая манере Кэмпбелла, пока я буду стоять с секундомером? Мы высчитаем среднее время и сделаем выводы.

– Воссоздать картину преступления? – улыбнулась юная Андерсон.

– В некотором роде.

– Уимзи, идея, конечно, недурна. У всех художников разная манера письма. Двух одинаковых не сыскать. Если бы я, например, попытался писать как Кэмпбелл, с помощью мастихина, получилась бы ужасная мазня. Это ни к чему не приведет.

– Возможно. Да, Фергюсон, вы с Кэмпбеллом рисовали по-разному. Но вот Джок, как я знаю, может передать чью угодно манеру. Уотерс сумеет вполне прилично скопировать работу Кэмпбелла. Да и Боб неплохо обращается с мастихином.

– Я тоже приму участие в эксперименте, лорд Питер, – неожиданно заявила мисс Селби. – Если это действительно важно для дела, я готова и осрамиться.

– Какая сила духа! – воскликнул Грэм. – Я с вами, Питер.

– Что ж, в таком случае и я попытаю силы, – сказал Стрэчен.

– Ладно, – кивнул Боб. – Мы всего готовы помочь вам. Отправимся на место трагедии, приятель?

– В половине восьмого? Как и Кэмпбелл? – уточнила мисс Селби.

– Не нужно ехать туда слишком рано, – запротестовал Стрэчен. – Из-за освещения.

– Кстати, это один из пунктов, требующих проверки, – заметил Уимзи. – Надо выяснить, как скоро Кэмпбелл смог приступить к работе.

– Уф! – шумно выдохнул Боб Андерсон. – Раннее пробуждение идет вразрез с моими принципами.

– Ну и что? Только представьте, какую помощь вы окажете следствию.

– Ладно. Вы предлагаете выехать на место завтра утром?

– Чем раньше, тем лучше.

– Вы нас подвезете?

– С максимальными удобствами. А Бантер обеспечит нас горячим кофе и сэндвичами.

– Ну же, решайтесь! – принялась подзадоривать художника мисс Селби.

– Ну, раз нужно… – нерешительно протянул Боб.

– А я считаю, что это просто чудовищно, – возмутился Фергюсон, – прикатить на место преступления всей толпой и устроить там пикник. За кого нас примут люди?

– Какое вам дело до того, что скажут люди? – усмехнулся Грэм. – Вы абсолютно правы, Уимзи. Черт возьми, мы просто обязаны сделать все, что в наших силах. Я с вами. Ну же, Фергюсон, не отдаляйтесь от коллектива!

– Я поеду, если хотите, – откликнулся тот. – И все равно идея кажется мне отвратительной.

– Мисс Селби, Боб, Фергюсон, Стрэчен, Грэм и я в качестве наблюдателя. Кофе и мастихины на шестерых. Стрэчен, вам лучше захватить Фергюсона и Грэма, а я заберу обитателей Керкубри. Необходимо присутствие хотя бы одного полицейского.

– Надеюсь, вы не будете разочарованы, лорд Питер, – произнесла миссис Террингтон. – По-моему, расследования такого рода доставляют вам удовольствие.

– Да, это всегда интересно, – кивнул Уимзи. – Каждый человек увлечен своим делом. Не так ли, мистер Даултон? – добавил он, обращаясь к начальнику порта.

– Да, милорд. Помню, много лет назад я поступил примерно так же. Проводил расследование относительно парусного судна, вошедшего в устье реки и разбившегося в щепки во время бури. Страховые агенты не поверили в несчастный случай. Мы взяли на себя смелость продемонстрировать, что при таком ветре и направлении течения корабль находился бы далеко от берега, если бы вышел в море в то время, о каком говорилось. Мы проиграли дело, однако я не изменил своего мнения.

– Устье может стать настоящей западней, если не знать фарватера, – поддакнул Боб.

– Вы верно заметили. Но опытный моряк, такой, как шкипер того корабля, не должен был допустить подобной ошибки. Если только не был пьян.

– С каждым может случиться, – сказал Уимзи. – А кто были те люди, что устроили потасовку в городе в выходные?

– Парочка англичан с яхты, причалившей в Дауне. Совершенно безобидные ребята, порядочные и радушные: отец с сыном. Знают, как управляться со снастями. Они отплыли во вторник утром. Сказали мне, что собираются на западное побережье, в Скай.

– С погодой им повезло, – заметил доктор.

– Это верно. Но, думаю, ночью погода испортится. Меняется ветер. Из Исландии идет холодный циклон.

– Пусть держит свои циклоны при себе, – недовольно пробурчал Уимзи, помня о своем эксперименте.

Гости разошлись лишь в одиннадцать часов вечера. Выйдя на улицу, Уимзи сразу ощутил перемену погоды. В воздухе повисла влажность, а небо покрылось густыми тучами. Его светлость хотел уже отправиться домой, когда заметил в дальнем конце улицы алые стоп-сигналы автомобиля. В темноте трудно было определить расстояние, но интуиция подсказала лорду Питеру, что машина остановилась перед домом Гоуэна. Охваченный любопытством, он направился туда. Уимзи напрягал зрение и слух, и ему показалось, будто он слышит приглушенные голоса и видит две смутные фигуры.

– Тут что-то затевается, – пробормотал себе под нос лорд Питер и ускорил шаг, бесшумно ступая по булыжной мостовой благодаря мягким резиновым подошвам, а услышав, как заурчал мотор, побежал, однако, зацепившись за что-то ногой, споткнулся и упал головой вперед, больно ударившись о камни.

Когда же его светлость немного пришел в себя, красные фонари уже скрывались за поворотом, а внезапно появившийся начальник порта помог ему подняться и воскликнул:

– Позор! И кто только придумал такие пороги? Вы не ушиблись, милорд? Городскому совету непременно нужно принять меры. Помню, когда я был моложе…

– Прошу прощения, – перебил его Уимзи, отряхивая колени и локти. – Со мной все в порядке. Еще раз простите, но у меня назначена встреча.

Он бросился в сторону полицейского участка, оставив начальника порта стоять с открытым от удивления ртом.

Констебль Росс

На следующий день разразилась страшная буря с проливным дождем и порывистым юго-западным ветром. В сложившихся обстоятельствах запланированный Уимзи выезд на этюды пришлось отложить. И все же день нельзя было назвать полностью лишенным каких бы то ни было событий.

Неожиданно из Эра вернулся констебль Росс с любопытной информацией. Накануне вечером он отправился в Килмарнок, чтобы отследить передвижения велосипедиста в непромокаемом плаще, которого видели покидавшим Эр после 13.48, однако данный след ни к чему не привел. Констебль без труда отыскал загадочного пассажира. Им оказался ни в чем не повинный и весьма уважаемый молодой фермер, заезжавший на станцию узнать о пропавшем во время транспортировки товаре.

Не желая возвращаться с пустыми руками, констебль Росс навел справки в городе и выяснил следующее. Продавец из книжного ларька видел, как пассажир в сером прошел мимо него к выходу в 13.49, однако не заметил, как тот покидал станцию, поскольку угол ларька закрывает обзор.

Водитель такси, припарковавшийся напротив выхода, видел, как из здания вышел молодой человек в непромокаемом плаще с велосипедом в руках (фермер, которого впоследствии допросил констебль). Таксист приметил моложавого мужчину в кепи и сером фланелевом костюме, выходившего из здания станции. В руках он нес небольшой чемоданчик. Велосипеда при нем не было. Затем к машине подошел клиент, и таксист уехал. Однако ему показалось, будто он видел, как человек в сером сворачивал в проулок. Это случилось через две минуты после того, как на станцию прибыл поезд из Странрара, то есть примерно в 13.50.

Около 14.20 носильщик, кативший тележку с багажом к поезду, отправлявшемуся в 14.25 в Карлайл, заметил велосипед, стоявший возле стенда с расписанием и железнодорожной рекламой, как раз напротив платформы с книжным ларьком. Носильщик осмотрел велосипед и обнаружил на нем бирку до Юстона. Носильщик ничего не знал об этом велосипеде, кроме того, что тот стоял здесь некоторое время. Предположив, что его поставил кто-либо из его коллег и он принадлежит пассажиру, по какой-то причине решившему прервать путешествие в Карлайле, носильщик оставил велосипед на том же месте. Однако в пять часов вечера он заметил, что велосипед так и находится возле стенда, и расспросил о нем других носильщиков. Однако никто из них не помнил, чтобы доставал его из багажного вагона или снабжал биркой. Поскольку с биркой было все в порядке, носильщик должным образом исполнил свои обязанности и погрузил велосипед в экспресс до Юстона, отправлявшийся в 17.20. Если его владелец ехал поездом в 14.25, то велосипед прибудет в Юстон одновременно с ним. Ведь поезд, отправляющийся от станции в 14.25, идет не прямо в Юстон, поэтому пассажиры, следующие до Лондона, делают пересадку в Карлайле и ждут два часа с четвертью, чтобы сесть на поезд в 17.20.

Носильщик, обративший внимание на велосипед, изучил его достаточно хорошо. Это был «рейли» – старый, в запущенном состоянии, зато с новыми шинами.

Услышав описание велосипеда, Росс едва не подпрыгнул от возбуждения и поспешил поговорить со всеми носильщиками, однако ему так и не удалось разыскать того, кто прикрепил бирку на бесхозный велосипед, как и получить хоть какую-то информацию о его владельце.

Кассир продал десять билетов на поезд до Карлайла, отправлявшийся в 14.25. Из них пять билетов в третий класс в один конец, три билета в третий класс туда и обратно, один билет первого класса в один конец, один билет первого класса туда и обратно и два билета третьего класса до Юстона. Никто из пассажиров данного поезда не приобретал багажного билета на велосипед. То же самое можно было сказать и о восьми пассажирах, прибывших из Эра в 17.20. Еще один носильщик, не тот, что отправил велосипед на поезде в 17.20, припомнил мужчину в сером костюме, направлявшегося в Карлайл на поезде в 14.25. Багажа при нем не было. Он ехал через Моклайн и задал носильщику несколько вопросов относительно продолжительности пути. На нем не было очков, и он ни словом не упомянул о велосипеде, как и пассажиры, садившиеся в поезд в 17.20.

Далее констебль Росс предпринял попытку пройти по следу мужчины в сером, свернувшего на боковую улочку. Безрезультатно. Это был скорее узкий переулок, куда выходили задние двери нескольких магазинов и где располагались общественные туалеты.

Вновь допрошенный продавец книжного киоска вспомнил, что мимо него проходил мужчина в мягкой фетровой шляпе и непромокаемом плаще. Он двигался со стороны касс и катил с собой велосипед. Это случилось примерно в 13.53. Однако продавец не обратил на него внимания. Этого мужчину не видел больше никто из сотрудников станции, поскольку поезд из Странрара почти сразу отправлялся дальше, в Глазго, и на него спешило множество пассажиров.

Два носильщика, загружавших багаж в поезд до Глазго в 13.54, поклялись, что ни в одном из багажных отделений никакого велосипеда не было.

Констебль Росс пребывал в растерянности и не понимал, что со всем этим делать. Описание велосипеда почти совпадало с описанием похищенного из гостиницы «Энвос», и чуть меньше – с описанием велосипеда Фаррена. Но как получилось, что на нем оказалась бирка до Юстона? На велосипед, помещенный в багажное отделение поезда в Герване, прикрепили бирку до Эра. Это подтвердили носильщик и проводник, достававший велосипед в Эре. Маловероятно, нет, даже невозможно, что бирку заменили за те шесть минут, что поезд стоял на станции, поскольку рядом с ящиком, в котором хранились багажные бирки, постоянно находился кто-то из носильщиков. И каждый из них готов был поклясться чем угодно, что велосипед через его руки не проходил.

Оставалось одно: бирку на велосипеде заменили после того, как поезд на Глазго ушел. Только сделал это не носильщик, ведь ни один из них в этом не признался. И что сталось с мужчиной в сером костюме? Если им был тот самый пассажир в непромокаемом плаще, что в 13.53 прошел мимо книжного киоска с велосипедом в руках, то он вполне мог снять плащ (в общественном туалете, например), а потом вернуться через кассы. Каковы его дальнейшие действия? Ждал на станции до 14.55? Но где именно? В буфет он не заходил – продавщица сказала, что не видела никого похожего. В зале ожидания или на платформе его тоже никто не видел. Можно предположить, что мужчина оставил велосипед у щита с расписанием и снова вышел на улицу или сел на другой поезд.

Только вот на какой?

Он не мог сесть на поезд до Глазго в 13.54, поскольку велосипед просто не успели бы переоформить.

Оставались поезда в 13.56 до Мьюркирка, в 14.23 до Глазго, в 14.30 до Далмеллингтона, в 14.35 до Килмарнока, в 14.45 до Странрара, ну и, собственно, поезд, отправляющийся в 14.25.

Из этих семи маршрутов Росс смог исключить три – в 13.56, в 14.30 и в 14.35. В них не сел ни один пассажир, сколько-нибудь подходящий под описание. Росс решил, что поезд до Странрара в 14.45 неизвестный тоже пропустил. С его помощью было легко напасть на след убийцы (если, конечно, это был убийца), а Росс хорошо помнил замечание Уимзи, что преступник захочет как можно скорее вернуться домой. Причем все это должно было выглядеть убедительно. Однако констебль представить не мог, что кто-то проделает неблизкий путь до Эра лишь для того, чтобы отделаться от велосипеда. Ведь гораздо проще и быстрее уладить проблему где-то рядом с домом.

Оставались два поезда до Глазго и поезд в 14.25. Тот, что отправлялся в 14.12, двигался очень медленно и прибывал в Глазго в 15.30. Поезд, отправлявшийся в 14.23, забирал пассажиров, высадившихся с парохода в Странраре, и прибывал в конечный пункт в 15.29. Предыдущий поезд отличался от этого лишь тем, что отходил от станции чуть раньше. Констебль навел справки об обоих поездах и получил весьма расплывчатые описания нескольких мужчин в серых костюмах и непромокаемых плащах. Почему все одеваются так одинаково? Констебль Росс ненадолго ухватился за версию, что нужный ему человек переоделся, перед тем как покинуть Эр, но затем отбросил ее как несостоятельную. Еще один костюм и плащ никак не могли бы уместиться в небольшом чемоданчике. К тому же вряд ли незнакомец отправился в город, чтобы купить смену одежды и переодеться. Нет, он, конечно, вполне мог это сделать. Только зачем напрасно рисковать? К тому же в этом случае ему пришлось бы сесть в более поздний поезд. Но если бы он потерял в Эре еще больше времени, его алиби стало бы совсем неубедительным. А если не собирался обеспечивать себе алиби, то к чему все эти сложности в Миннохе? Если же он отправился в Глазго, то прибыл туда самое раннее в 15.29.

Значит, оставался поезд в 14.25. Незнакомец вполне мог оказаться путешественником в сером костюме, направлявшимся в Юстон. Но если так, зачем брать с собой велосипед, который можно было оставить в Эре?

Хотя нет! Взять велосипед с собой было бы лучше всего. Ведь преступник наверняка предполагал, что велосипед станут искать, пусть и не как улику в деле об убийстве, а просто как краденый. Юстон находится от места преступления дальше, чем Эр. Велосипед легко затеряется в Лондоне. Если велосипед не заметят у злоумышленника в руках, то можно отрицать причастность к нему.

Однако ни одно из данных объяснений не удовлетворило констебля Росса. Не исключено, что неизвестный не сел ни в один из поездов. Может, он до сих пор находится в Эре. Либо взял такси, либо воспользовался автобусом. Констебль почувствовал, что дело становится слишком запутанным и справиться с ним в одиночку сложно, поэтому решил вернуться в Ньютон-Стюарт, предоставить начальству отчет о проделанной работе и получить дальнейшие указания.

Было очевидно, что прежде всего необходимо выяснить, что случилось с велосипедом, если он прибыл в Лондон. Дэлзиел отправил запрос в Юстон. Ответ пришел уже через час. В нем сообщалось, что подходящий под описание велосипед марки «Рейли» прибыл в Лондон согласно расписанию поезда в пять часов утра среды. Поскольку никто из пассажиров не предъявил на него свои права, велосипед отправили на склад забытых вещей.

В полиции почесали голову над очередной загадкой и дали указание начальству приглядывать за велосипедом до тех пор, пока его не опознают. А если вдруг объявится владелец, его следует задержать. В полицию Лондона был сделан звонок с просьбой помочь железнодорожному начальству, хотя все прекрасно понимали, что только полный болван явился бы за краденым велосипедом.

– Он не сможет забрать его, даже если и придет, – заметил констебль Росс. – Велосипед не отдадут без билета.

– Неужели? – удивился сержант Дэлзиел. – А если пассажир сошел с поезда и купил билет на другой станции – например, в Карлайле, Крю или Регби?

– Ваша правда, – согласился констебль. – Но если так, то он уже забрал бы велосипед. Чем дольше он будет тянуть, тем выше риск.

– Нам повезло, что он еще этого не сделал, – заметил Дэлзиел.

Инспектор Макферсон тоже испытывал удовлетворение. Он выехал в Ньютон-Стюарт рано утром, чтобы положить перед сержантом Дэлзиелом свою таблицу, и теперь его распирало от гордости.

– Моя версия подтверждается, – заявил он. – Готов съесть собственную фуражку, если это не велосипед Фаррена.

А тем временем сержанта Дэлзиела ждало потрясение. Предыдущим вечером его распирала гордость от сознания быстроты и эффективности собственных действий. Возвращаясь из Эра, он заехал в полицейский участок Гервана, чтобы оставить там несколько фотографий с указанием предъявить их для опознания носильщику Макскиммингу, как только тот явится на работу. И вот теперь Дэлзиелу позвонили из Гервана с сообщением о том, что вышеозначенный носильщик был доставлен ночью в больницу с острой болью в животе, которая оказалась приступом аппендицита. Позвонив в больницу, сержант выяснил, что беднягу как раз оперируют и в последующие несколько дней поговорить с ним будет нельзя. Сержанта обеспокоили слова «перфорация», «угроза перитонита» и «неудовлетворительное состояние сердечной мышцы». Выругавшись, Дэлзиел тотчас послал Росса на станцию с еще одним комплектом фотографий. На сей раз их следовало предъявить для опознания другим сотрудникам.

Второй удар настиг инспектора Макферсона.

– Готов съесть собственную фуражку, если это не велосипед Фаррена, – сказал он, но едва эти слова сорвались с его губ, как на столе зазвонил телефон.

– Звонят из полиции Критауна, – раздался голос в трубке. – Мы нашли велосипед мистера Фаррена. Он валялся в холмах Фолбе. Нет никаких сомнений в том, что велосипед принадлежит именно этому джентльмену, поскольку к рулю прикреплена бирка с его фамилией.

Не стоит забывать о том, что накануне вечером инспектор отправил отряд в заброшенный рудник, где год или два назад случилось несчастье. Рудник состоял из полудюжины узких шахт, прорубленных в гранитной поверхности холмов, раскинувшихся в нескольких милях к востоку от Критауна. Попасть туда можно было, следуя по дороге, ведущей на ферму Фолбе. Отсюда две узких тропы, протоптанных отарами овец, тянулись к шахтам. Работы здесь производились на небольшой – тридцать – сорок футов – глубине. Тут все еще можно было обнаружить клети, в которых рабочие опускались вниз, хотя остальное оборудование исчезло. Рудник снискал дурную славу, особенно после того, как здесь покончила с собой несчастная девушка, бросившись в одну из шахт. Местные жители старались сюда не заглядывать. Даже пастухи обходили это место стороной. Поскольку люди на рудник не захаживали, дорога тут и обрывалась. Несмотря на близость к цивилизации, рудник выглядел заброшенным, словно находился посреди пустыни.

И вот в этом зловещем месте обнаружили велосипед Фаррена. Поспешно приехавший на место происшествия Макферсон встретил здесь полицейских из Критауна и нескольких добровольцев, сгрудившихся у входа в шахту. Один уже обвязался веревкой и готовился к спуску.

Велосипед находился в нескольких сотнях ярдов от фермы и примерно в полумиле от ближайшей шахты и пребывал в неплохом состоянии, хотя блестящие детали начали понемногу покрываться ржавчиной, поскольку он несколько ночей пролежал в зарослях папоротника. Никаких следов повреждения обнаружено не было. Все выглядело так, словно его тут бросили, когда тропа стала слишком ухабистой и крутой для езды на велосипеде.

– Тело не нашли? – спросил инспектор.

Нет, не нашли ни тела, ни одежды. Но не исключено, что бедняга Фаррен лежит на дне одной из шахт. В соответствии с полученной инструкцией полицейские намеревались обыскать все шахты по очереди. Сделать это будет непросто: на дне одной или двух скопилась вода. Макферсон велел продолжать, и если обнаружится что-нибудь важное немедленно сообщить ему. После этого, раздосадованный и разочарованный, он угрюмо поехал обратно в Керкубри.

На долю начальника полиции выпала тяжелая миссия сообщить миссис Фаррен о том, что с ее мужем могло произойти несчастье. Хозяйка с улыбкой открыла дверь. Впервые за несколько дней она выглядела по-настоящему радостной, поэтому слова давались сэру Максвеллу с огромным трудом. В целом миссис Фаррен восприняла известие относительно спокойно. Начальник полиции сделал упор на том, что у следствия пока нет доказательств самоубийства, а поиски на руднике лишь мера предосторожности.

– Я хорошо вас понимаю, – произнесла миссис Фаррен. – Все это так любезно с вашей стороны. Честно говоря, мне просто не верится, что Хью отважился на столь ужасный поступок. Я уверена, что это ошибка. Знаете, муж весьма эксцентричен, и я скорее готова поверить в то, что он просто где-то гуляет. Но вы, конечно, должны обыскать рудник.

Начальник полиции задал женщине еще несколько вопросов, стараясь действовать как можно тактичнее.

– Ну, раз уж вам все известно, я должна признаться, что, уходя из дому, Хью пребывал в гневе. Его легко вывести из себя. А в тот раз мужа расстроило что-то за обедом. О господи, нет, это не имеет никакого отношения к мистеру Кэмпбеллу. Что за нелепая идея!

Сэр Максвелл почувствовал, что оставлять без внимания ее слова нельзя, и постарался мягко объяснить, что в тот злополучный вечер несколько человек стали свидетелями инцидента, когда Фаррен не слишком лестно высказывался в отношении мистера Кэмпбелла.

Миссис Фаррен призналась, что муж действительно возражал против визитов Кэмпбелла в их дом.

– Но как только Хью все хорошенько обдумает, – продолжила она, – поймет, что был ко мне несправедлив. Он никогда бы не дошел до того, чтобы наложить руки на себя или кого-либо другого. Сэр Максвелл, вы должны мне поверить. Я знаю своего мужа. Он импульсивен, но быстро остывает. Я убеждена, что Хью жив и не совершил ничего плохого. Даже если… вы найдете его мертвое тело, ничто не переубедит меня в том, что произошел несчастный случай. Что-либо другое просто невероятно, и скоро вы вернетесь и сообщите мне, что я была права.

Женщина говорила так уверенно, что Джеймисон начал колебаться. Сказав, что хочет надеяться, что все именно так, как говорит миссис Фаррен, сэр Максвелл попрощался и ушел. На повороте ему встретилась машина Стрэчена, и, обернувшись, сэр Максвелл заметил, что она остановилась у дома Фарренов.

– Что бы там ни случилось с Фарреном, – пробормотал он себе под нос, – Стрэчен имеет к этому какое-то отношение.

Сэр Максвелл повернул обратно. Он вспомнил, что Макферсон так и не получил ответа на свой запрос в Гейтхаус относительно местонахождения Стрэчена в понедельник в 21.15.

– Мистер Стрэчен! – воскликнул он.

– Доброе утро, сэр Максвелл!

– Хотел кое-что у вас спросить. Не знаю, слышали ли вы уже… тревожные новости о Фаррене.

– Нет. А что с ним такое?

Сэр Максвелл рассказал о найденном велосипеде.

– О! – выдохнул Стрэчен. – Выглядит не очень хорошо, верно? Фаррен ужасно вспыльчив. Надеюсь, с ним не случилось ничего дурного. Миссис Фаррен знает?

– Да. Я решил, что лучше ее подготовить на случай…

– Она расстроена?

– Нет. Держалась стойко. Кстати, мои люди искали вас вчера вечером.

– Да? Ну, извините. Мы все отправились в Сэнд-Грин, а служанку отпустили. Зачем я вам понадобился?

– Просто хотел спросить, не было ли вас дома в понедельник, в четверть десятого.

– В понедельник вечером? Сейчас вспомню. Нет, я отсутствовал: уезжал на рыбалку в Тонгланд. А что?

– Фаррена видели на Лористон-роуд, и мы подумали, что он заехал к вам.

– Об этом мне ничего не известно, – произнес Стрэчен. – Но я спрошу у жены: она-то наверняка знает, – а если не она, так служанка. Они ничего мне не говорили, так что, думаю, Фаррен к нам не заезжал. Бедолага! Ни за что себе не прощу, если он действительно искал встречи со мной и я мог бы предотвратить… Впрочем, пока неясно, что с ним случилось.

– Вы правы, – ответил начальник полиции. – Но мы в любом случае надеемся на лучшее.

И он тронулся в путь.

– Совершенно непробиваемый человек, – пробормотал он. – Не доверяю я ему. Но, конечно же, Фаррен не имеет к этому никакого отношения. А вот удивительный рассказ Уимзи…

Дело в том, что часом раньше сэр Питер сообщил ему такое, что все остальное по сравнению с этим звучало детским лепетом.

Бантер

Потрясение было необычайным и не утратило своей силы, даже будучи преподнесенным в форме укора. Уимзи встретил бурю со склоненной головой и настолько пал духом, что смиренно позволил снять с себя серый фланелевый костюм и отправился на похороны Кэмпбелла в черном сюртуке, цилиндре и черных лайковых перчатках, к ужасу своих друзей и восхищению мистера Макуэна.

Проблема заключалась в следующем. В четверг утром Бантер попросил выходной, чтобы сходить в кино, и, естественно, получил его. Поскольку Уимзи обедал с инспектором Макферсоном в Ньютон-Стюарте, а затем сразу отправился к Бобу Андерсону, Бантера он увидел снова лишь после полуночи, когда вернулся домой после визита в полицейский участок.

Его первыми словами были:

– Бантер! В доме Гоуэна что-то происходит.

На что камердинер ответил:

– Я тоже хотел поговорить с вами об этом, милорд.

– Кто-то только что спешно покинул дом, – продолжил Уимзи. – Я сообщил об этом полиции. – Вообще-то на улице непроглядная тьма, и я споткнулся о какую-то ступеньку и сильно ударился. Но суть дела от этого не меняется. Кстати, нет ли у вас настойки арники?

– Милорд, в отсутствие вашей светлости я взял на себя смелость ознакомить сэра Максвелла Джеймисона с планом побега мистера Гоуэна. У меня есть основания предвкушать, что его задержат в Дамфрисе или Карлайле. Если вы, ваша светлость, будете так любезны и снимете с себя костюм, я нанесу лекарство на раны.

– Ради всего святого, Бантер, – простонал лорд Питер, падая на стул, – объяснитесь немедленно.

– Когда вы, ваша светлость, проявили любезность и ознакомили меня с результатами расследования инспектора Макферсона в доме мистера Гоуэна, мне пришло в голову, что у слуг в доме мистера Гоуэна можно выведать много полезной информации. Причем они охотнее доверятся не представителю власти, а такому же слуге, как и они сами. Помня об этом, я испросил у вашей светлости позволения посетить кинематографический сеанс. У мистера Гоуэна, – Бантер тихо откашлялся, – работает молодая особа по имени Элизабет, от которой в легкой и непринужденной беседе я узнал, что она освобождена от работы на целый вечер. Я пригласил ее посетить киносеанс. Сам я уже видел этот фильм в Лондоне, но для нее он был в новинку и она с радостью приняла мое приглашение.

– Не сомневаюсь.

– Во время сеанса мне удалось перевести наши отношения на более доверительный уровень.

– Бантер, Бантер!

– Вашей светлости совершенно не о чем беспокоиться. Если в двух словах, то дело обстоит следующим образом. Юная Элизабет призналась, что не совсем довольна своим нынешним положением. Миссис Гоуэн всегда была к ней добра, как и супруги Элкок, однако в последние несколько дней возникли кое-какие обстоятельства, пробудившие в ее душе беспокойство. Я поинтересовался, что это за обстоятельства. Элизабет намекнула, что ее беспокойство связано с пребыванием в доме таинственного незнакомца.

– Просто нет слов!

– Благодарю вас, милорд. Я немного надавил, но юная Элизабет опасалась, что кто-то может услышать ее рассказ в людном месте. Я смиренно дождался окончания фильма (а закончился он в десять часов) и пригласил девушку прогуляться по городу. Дабы не утомлять вас слишком длинным рассказом, милорд, скажу, что вытянул-таки из нее подробности. Таинственные события, причиняющие ей беспокойство, начали разворачиваться в прошлый понедельник, когда Элизабет получила разрешение навестить вечером больную родственницу. Вернувшись домой в половине одиннадцатого, она узнала, что мистера Гоуэна внезапно вызвали в Лондон и он уехал поездом в двадцать сорок пять в Карлайл. Элизабет утверждала, что не придала бы значения данному обстоятельству, если бы дворецкий и экономка не говорили о нем многозначительно. На следующий день она удивилась тому, что миссис Элкок запретила ей подниматься на верхний этаж дома. Там располагается несколько нежилых комнат, и при обычных обстоятельствах Элизабет и в голову бы не пришло туда заходить. Наша служанка ничем не отличается от остальных женщин, и поэтому запрет пробудил в ней жгучее любопытство. При первой удобной возможности, когда остальные слуги были заняты на нижнем этаже, она поднялась в запретный коридор и прислушалась. Ничего интересного Элизабет не услышала, однако ее весьма чувствительный нос уловил слабый запах бактерицидного средства, и она почему-то сразу подумала о смерти. Кстати, милорд, это напомнило мне, что ваши раны…

– Забудьте о моих ранах и продолжайте!

– Элизабет, и без того пребывавшая в смятении, перепугалась еще больше, услышав на лестнице чьи-то шаги. Не желая быть уличенной в непослушании, она поспешила спрятаться в крошечной кладовой для хранения метел, расположенной на лестничной клетке, и, выглянув в щель, увидела, как Элкок с кувшином горячей воды и безопасной бритвой миновал коридор и вошел в самую дальнюю комнату. Убежденная, что в доме находится труп, который Элкок собирался обмыть и побрить перед похоронами, Элизабет бросилась вниз и, забившись в кладовую, дала волю слезам. К счастью, миссис Элкок поблизости не оказалось. Вскоре Элизабет успокоилась и вернулась к своим обязанностям.

Сразу после ланча ее послали с поручением в город, но она побоялась поделиться с кем-либо своими подозрениями. Вернувшись, Элизабет была постоянно занята разными делами и до вечера находилась на виду у других слуг. Всю ночь она провела в раздумьях, тщетно пытаясь найти в себе силы вернуться в таинственный коридор. Рано утром Элизабет решила, что даже самая нелицеприятная правда предпочтительнее сжигающих душу подозрений. Она поднялась с постели, осторожно прошла мимо спальни Элкоков, поднялась на верхний этаж и сделала несколько шагов по коридору, но ее остановили звуки, похожие на глухие стоны.

– Бантер, – воскликнул Уимзи, – ваш стиль изложения мог бы соперничать со стилем автора «Замка Отранто»![15]

– Благодарю вас, милорд. Я не слишком хорошо знаком с этим произведением, но слышал, что в свое время оно снискало популярность. Элизабет размышляла, закричать или убежать, но подняла шум, неожиданно споткнувшись о приподнявшуюся половицу. Подумав, что шум непременно разбудит Элкоков, она снова приготовилась спрятаться в кладовой, когда дверь комнаты в дальнем конце коридора бесшумно распахнулась и из-за нее выглянуло ужасное лицо.

Бантер явно наслаждался произведенным впечатлением, поэтому ненадолго прервал рассказ.

– Ужасное лицо, – повторил Уимзи. – Продолжайте, прошу вас!

– Насколько я понял, это лицо было замотано. Крепко перетянутая бинтами челюсть, омерзительные черты, вывернутые над выступающими вперед зубами губы… Существо напоминало призрак и было бледно как смерть.

– Послушайте, Бантер, не могли бы вы опустить хотя бы некоторые из этих эпитетов и просто объяснить, что это за лицо?

– У меня не было возможности самолично лицезреть его, – с укором произнес слуга, – но, судя по рассказу Элизабет, это было лицо темноволосого, чисто выбритого мужчины с выступающими вперед зубами, страдающего от физической боли.

– Итак, это мужчина?

– Такое впечатление сложилось у Элизабет. Из-под бинтов выглядывала темная прядь. Глаза незнакомца были закрыты. Несмотря на то что девушка стояла посреди коридора, он негромко спросил: «Это ты, Элкок?» Элизабет промолчала, и вскоре призрак скрылся в комнате и прикрыл за собой дверь. Затем она услышала, что в комнате оглушительно зазвенел колокольчик. Насмерть перепуганная, Элизабет бросилась вниз и столкнулась с выходившим из своей спальни Элкоком. Охваченная ужасом и не соображающая, что делает, она лишь выдохнула: «О, что это? Что это?» А Элкок спокойно ответил: «Наверное, проклятая мышь грызет провод от звонка. Ступай в постель, Бетти». Подумав, что ей непременно влетит за то, что поднималась наверх, Элизабет поспешила в свою комнату, забралась в постель и укрылась одеялом.

– Самое правильное, что она могла сделать в данной ситуации, – промолвил Уимзи.

– Совершенно верно, милорд. Тщательно обдумав случившееся, Элизабет пришла к разумному выводу, что существо, виденное ею ночью, вовсе не привидение, а больной человек, однако абсолютно уверена, что прежде не видела этого лица. К тому же она заметила, что за завтраком, обедом и ужином пропадает некоторое количество еды. Это обстоятельство обнадежило еще больше, поскольку мертвецы не едят.

– Да, – кивнул Уимзи. – Как сказал Гилберт Кит Честертон, «я предпочитаю быть живым, а не наоборот».

– Согласен, милорд. Я старался поощрять рассказ девушки и даже предложил проводить ее до дома мистера Гоуэна, но Элизабет сообщила, что ей позволено переночевать в доме матери.

– Вот как? – поднял брови Уимзи.

– Именно. Я сопроводил девушку домой, а сам вернулся на Хай-стрит, где увидел стоявший перед домом седан мистера Гоуэна. Было без пяти одиннадцать. И тогда, милорд, я сообразил, что кто-то собирается тайно покинуть жилище мистера Гоуэна. Элизабет отпустили на всю ночь, чтобы она не стала свидетельницей происходящего в доме.

– Ваша догадка верна, Бантер.

– Да, милорд. Я свернул за угол, на улицу, смежную с домом Гоуэна, где к реке спускается ряд ступеней, и притаился. Вскоре в дверях появился высокий человек, плотно укутанный в шарф и пальто. Низко надвинутая на лоб шляпа полностью скрывала его черты. Конечно, я не мог разглядеть лица, но, судя по фигуре, это был мужчина. Он тихо сказал что-то водителю, и у меня сложилось впечатление, что это сам мистер Гоуэн.

– Гоуэн? А кто же тогда таинственный незнакомец?

– Неизвестно, милорд. Машина тронулась с места, а я сверился с часами. Стрелки показывали три минуты двенадцатого.

– Ясно.

– Позвольте, я озвучу вам свое предположение, милорд. По-моему, мистер Гоуэн вовсе не уезжал из Керкубри в понедельник вечером, как сказал Элкок, а прятался у себя в доме, чтобы ухаживать за больным человеком, которого видела Элизабет.

– Все чудесатее и чудесатее, – повторил Уимзи слова Алисы из сказки Льюиса Кэрролла.

– Я вернулся домой, – продолжил Бантер, – и сверился с расписанием поездов. В две минуты первого из Дамфриса отправлялся поезд на Карлайл. Я подумал, что мистер Гоуэн решил сесть в него либо в самом Дамфрисе, либо в Касл-Дугласе.

– Вы не видели какого-нибудь багажа в руках у мужчины?

– Нет, милорд. Но ведь его вполне могли положить в багажник заранее.

– Естественно. Вы сообщили полиции?

– Я счел, что ввиду столь деликатных обстоятельств, милорд, будет лучше поговорить сразу с сэром Максвеллом Джеймисоном. Я поспешил в ближайшую гостиницу и оттуда позвонил в полицию.

– Вероятно, мы с вами разминулись. Я как раз заезжал в полицейский участок, но инспектора Макферсона там не было.

– Весьма сожалею, что разминулся с вашей светлостью. Я проинформировал сэра Масксвелла обо всех обстоятельствах, и он ответил, что немедленно позвонит в Касл-Дуглас и Дамфрис с приказом перехватить мистера Гоуэна, если он объявится на одной из этих станций. Ему также необходимо было сообщить своим коллегам описание автомобиля и водителя.

– В таком тихом городке, как Керкубри, на удивление много жителей. Они появляются и исчезают подобно Чеширскому коту. Я сдаюсь. Принесите мне настойку арники, виски с содовой, и давайте ложиться спать. Одно я знаю наверняка: бесполезно пытаться что-либо расследовать. Вы всегда на шаг впереди меня.

Однако история эта получила неожиданное развитие. На следующий день, после ланча, инспектор Макферсон пребывал в мрачном расположении духа. Во-первых, его разбудили посреди ночи сообщением о том, что в дом на окраине города вломились грабители, которое впоследствии оказалось ложным. Во-вторых, он пропустил сенсационные новости по поводу Гоуэна. В-третьих, начальник полиции сразу позвонил в Касл-Дуглас, Дамфрис, Карлайл и на промежуточные станции по ходу следования поезда до Юстона, чтобы сообщить описание автомобиля и его пассажиров, но результата это не принесло: вышеозначенного автомобиля нигде не видели. Поиски в направлении Странрара также оказались безрезультатными.

– Это нелепо, – возмущался инспектор. – Вполне вероятно, что автомобиль остановился где-нибудь на окраине Касл-Дугласа или Дамфриса, и дальше Гоуэн пошел пешком. Однако невозможно, чтобы его никто не заметил на станции. Ведь его окладистая черная борода бросается в глаза.

Внезапно Уимзи издал громкий вопль:

– Ох, инспектор, инспектор! Он нас обманул! Какие же мы тупицы! Полагаю, эту проклятую фотографию видели уже во всей округе. Покажите Бантеру образец, инспектор. Говорю вам, это следовало сделать в самую первую очередь, до того, как предпринимать какие-либо действия. Нет, это смерти подобно. Мы больше никогда не сможем смотреть людям в глаза. Образец, инспектор, образец!

– Господи! – воскликнул Макферсон. – Ваша светлость, вы правы. Я ведь был уверен, что это Фаррен!

Он достал блокнот и протянул хранившуюся между страницами прядь Бантеру.

– Милорд, – укоризненно произнес тот, – жаль, что я не видел этого раньше. Я никоим образом не претендую на роль эксперта, но несколько раз имел возможность лицезреть бороды людей, принадлежащих к магометанской секте. Вам наверняка известно, милорд, что последователи этого течения считают незаконным обрезание растительности на лице. И как результат их бороды шелковисты на ощупь, а каждый волосок сохраняет свой естественный утонченный кончик.

Уимзи молча протянул Бантеру свою лупу.

– Вы, милорд, наверняка заметили, что данный образец в полной мере соответствует моему описанию. Я видел бороду мистера Гоуэна и считаю – а эксперты наверняка внесут поправки, – что сейчас мистер Гоуэн полностью или частично лишился данного украшения своего лица.

– Вы правы, Бантер, – печально произнес Уимзи. – Теперь мы знаем, кто этот загадочный незнакомец и отчего страдает. Вы должны пересмотреть свою схему, инспектор, и поместить мистера Гоуна на первую строчку в списке подозреваемых.

– Я немедленно разошлю новые ориентировки, – сказал инспектор.

– И это правильно, – кивнул Уимзи. – Но вы хотя бы представляете, как Гоуэн выглядит без бороды? Инспектор, должен вас предупредить, что вы испытаете потрясение. Когда человек отпускает такую бороду, которая закрывает добрую половину лица и спускается на грудь, ему есть что под ней прятать. Я помню случай… Вы осознаете, что никогда, в сущности, не видели лица Гоуэна, кроме глаз и выдающегося носа?

– За этот нос мы его и поймаем, – заявил инспектор, поспешно выходя из кабинета.

– Бантер, – обратился к слуге Уимзи, – это напоминает мне сюжет романа Уилки Коллинза, в котором все происходит слишком поздно, чтобы история завершилась счастливо.

– Да, милорд.

– Проблема в том, что все эти факты не оставляют от нашей версии камня на камне и исключают Фаррена из списка подозреваемых.

– Совершенно верно, милорд.

– И если ваша Элизабет не лжет, Гоуэна тоже можно исключить.

– Вероятно, милорд.

– Ведь если он прятался целый вечер понедельника и все утро вторника, переживая последствия какого-то неизвестного нам происшествия, то не мог рисовать картину близ Ньютон-Стюарта.

– Разумеется, милорд.

– А Элизабет говорила правду?

– Она произвела на меня впечатление честной девушки, милорд. Но вы, наверное, помните, что Элизабет увидела, как Элкок заходит в комнату Синей Бороды – если можно употребить такой красочный эпитет, – лишь после ланча во вторник, а самого загадочного больного заметила и вовсе в среду утром.

– Да. У нас нет никаких доказательств, что он находился в комнате во вторник. Элкока необходимо допросить. По моему мнению, этот Элкок весьма изобретателен и смышлен.

– Совершенно верно, милорд. Вот только Элкок тоже пропал.

Главный инспектор Паркер

Таинственная история с машиной имела простое объяснение. Информация поступила из небольшой гостиницы в Бриг-оф-Ди – деревеньке, расположенной в нескольких милях от Керкубри со стороны Касл-Дугласа. Приехавшие полицейские обнаружили мирно обедающих Элкока и Хаммонда. Они рассказали все честно. Мистер Гоуэн написал из Лондона. В письме сообщалось, что на время его отсутствия они могут взять выходные и пользоваться автомобилем. Слуги решили немного порыбачить и, таким образом, оказались в деревне. Они поздно выехали из дома, поскольку Хаммонду нужно было починить мотор. Укутанным в шарф человеком был сам Элкок. Да, конечно, инспектор может взглянуть на письмо мистера Гоуэна. Оно написано в клубе «Муштабель», членом которого является мистер Гоуэн, на бумаге с клеймом клуба. На конверте стоит лондонская печать, и отправлено оно в среду.

Что же касается рассказа Бантера, то Элкок все отрицал. Элизабет – глупая истеричная девица, имеющая обыкновение выдумывать всякие небылицы. Миссис Элкок действительно запретила ей подниматься в пустующие комнаты. Элизабет любит бездельничать. А наверху хранится множество старых журналов, и девица частенько отлынивает от работы и читает, вместо того чтобы выполнять свои обязанности. Миссис Элкок уже не раз бранила ее за это. Во вторник Элкок поднимался наверх, и да, с горячей водой: одна из собак поранилась, попав в кроличий силок, и дворецкий устроил несчастное животное в пустой комнате, куда и шел, чтобы промыть раны обеззараживающим средством. Миссис Элкок покажет собаку полицейским, если они захотят на нее взглянуть. Что же касается призрака, то девушке просто приснился кошмар, навеянный ее нелепыми фантазиями о мертвецах. Наверху не было никакого больного человека и быть не могло. Как и говорилось ранее, мистер Гоуэн уехал из Керкубри в автомобиле в понедельник вечером, чтобы попасть на поезд в 20.45. Человек, которого Бантер видел садившимся в машину в четверг вечером, был Элкок. Хаммонд и миссис Элкок все подтвердят.

И они действительно все подтвердили. Раненую собаку предъявили полицейским, и те убедились, что животное страдает от раны на лапе. Допрошенная полицейскими Элизабет призналась, что попадала в неприятности из-за чтения журналов на верхнем этаже дома.

В противовес этому имелось свидетельство владельца гаража в Касл-Дугласе. Он пояснил, что некий джентльмен, назвавшийся Роджерсом, позвонил накануне вечером и заказал автомобиль, который доставил бы его к экспрессу, отходившему из Дамфриса в две минуты первого ночи. Хозяин подготовил новый скоростной «талбот», и примерно в двадцать минут двенадцатого в гараж пришел заказчик. Это оказался высокий мужчина с темными глазами и каким-то кроличьим видом. Хозяин гаража самолично отвез Роджерса в Дамфрис и высадил на станции без четырех минут двенадцать.

Кассир в Дамфрисе подтвердил слова хозяина гаража и вспомнил, что продал билет первого класса до Юстона джентльмену, появившемуся на станции около полуночи. Кассир не очень хорошо разглядел его, поскольку тот мало чем отличался от остальных пассажиров, однако заметил длинный нос и торчавшие вперед зубы.

Проводник тоже ничем не сумел помочь. Ночные пассажиры, как правило, заспанные и закутываются в шарфы. В 00.02 на поезд в Дамфрисе сели несколько пассажиров первого класса. Проводник не помнит никого сколько-нибудь похожего на фотографию Гоуэна. А был ли кто-то похожий на Гоуэна без бороды? А представляет ли инспектор, как выглядит еж без иголок? Если он не представляет, то и никто другой не сможет. Дело проводника собирать билеты, а не шарады разгадывать. Кассир в Дамфрисе высказал примерно такое же мнение, только более энергично.

Инспектор Макферсон, которого это нудное расследование занесло аж в Юстон, переключил свое внимание на клуб, откуда Гоуэн предположительно отправил письмо. Полученная здесь информация обнадеживала. Мистер Гоуэн в клубе не объявлялся. На его имя было получено одно или два письма, которые забрал джентльмен, предъявивший визитную карточку мистера Гоуэна. Этот же джентльмен расписался в получении. Может ли инспектор взглянуть на подпись? Вне всякого сомнения. Итак, подпись: «Дж. Браун». Интересно, сколько Дж. Браунов найдется среди четырех миллионов жителей Лондона? Размышляя подобным образом, инспектор Макферсон направился в Скотленд-Ярд, спросил старшего инспектора Паркера, и тот принял его очень радушно. Друзьям Уимзи Паркер уделял особое внимание, и поэтому выслушал запутанную историю о Гоуэне, гаечном ключе, Фаррене, Стрэчене и двух велосипедах.

– Мы непременно отыщем вашего Гоуэна, – воодушевленно пообещал Паркер. – Вы снабдили нас таким подробным описанием, что, уверен, это не займет много времени. Что собираетесь с ним делать, когда задержите?

– Мистер Паркер, – почтительно начал Макферсон, – как думаете, у нас уже достаточно улик, чтобы арестовать его?

Однако Паркер был осторожен в суждениях:

– Насколько я понял, вы полагаете, что этот самый Гоуэн встретил Кэмпбелла на дороге между Гейтхаусом и Керкубри, убил в драке, и, перепугавшись, решил инсценировать несчастный случай. Он избавился от своей весьма примечательной бороды в надежде проскользнуть через Гейтхаус незамеченным. Вероятно, процедура была не из легких. Хотя ему все же удалось добиться эффекта двухнедельной небритости. Затем Гоуэн проделал все то, что вы изначально приписывали Фаррену: спрятал труп в стороне от главной дороги и отогнал машину Кэмпбелла в Гейтхаус, – но зачем ему это было нужно?

– Вот! – воскликнул Макферсон. – В этом-то и загвоздка. Почему он не забрал тело с собой? Это было вполне объяснимо, когда мы считали убийцей Фаррена, позаимствовавшего автомобиль Стрэчена. Мы ведь решили, будто он хочет подставить его. Но для чего такую глупость совершать Гоуэну?

– Так… Дайте-ка подумать, – протянул Паркер. – Ему необходимо было каким-то образом вернуть машину Кэмпбелла на место. Фергюсон непременно заметил бы посторонний автомобиль. Тело же он не забрал с собой потому, что опять-таки Фергюсон или кто-нибудь другой мог его заметить. У Гоуэна автомобиль двухместный. Наверное, его сиденье оказалось слишком маленьким, чтобы спрятать труп должным образом. Убийца решил, что лучше рискнуть и оставить тело и собственную машину у дороги, нежели открыто ехать в Гейтхаус с мертвым человеком на пассажирском месте. Что ж, хорошо. Но потом ему надо было вернуться на место преступления. Как? Пешком? Нет. Вот тут-то и понадобился велосипед, который он забрал от гостиницы, не помню ее названия.

– Не исключено, – кивнул Макферсон.

– Может статься, что вам придется немного изменить время в вашей таблице. Вы обозначили, что машина Кэмпбелла прибыла в Стэндинг-Стоун-Пул в двадцать два двадцать, но посмотрите. Вашему подозреваемому еще предстояло проделать путь обратно на велосипеде. Он не мог терять время, добираясь пешком до дома Стрэчена. Вполне вероятно, что он вернулся на место преступления немного раньше, чем мы предполагали. Он сел в собственную машину, положил велосипед на сиденье – нам придется принять данный факт. Впрочем, к тому времени уже сгустились сумерки, и его вряд ли кто-нибудь заметил. Кстати тут показания Фергюсона, который сообщил, что машина Кэмпбелла подъехала к дому в начале одиннадцатого. Это как раз вписывается в вашу первую схему. Показания соседа означают, что подозреваемый вернул машину убитого на место сразу после совершения преступления. Но я вижу, вы внесли изменения.

– Да, – кивнул Макферсон. – Мы подумали, что он спрятал автомобиль где-то возле дороги и перевез на ней тело Кэмпбелла в свою вторую поездку. Было бы странно, если бы к дому Кэмпбелла подъехали одна за другой две машины.

– Верно. Но если Фергюсон правильно запомнил время, то ваши выводы ошибочны. Фергюсон точный человек?

– Да, говорят, у него просто дар запоминать детали.

– Значит, убийца должен был приехать вторично с телом в своем собственном автомобиле. А Фергюсон не слышал шума мотора второй машины.

– Да, это факт.

– Когда подъехала вторая машина? Чтобы преодолеть на велосипеде пять-шесть миль, требуется примерно полчаса. Стало быть, мы получаем двадцать два пятьдесят. На то, чтобы уложить велосипед на сиденье и преодолеть пять-шесть миль на спортивном автомобиле, уйдет минут пятнадцать. Итак, во второй раз машина оказалась возле дома Кэмпбелла в двадцать три ноль пять. Фергюсон утверждает, что отправился в постель в начале одиннадцатого, заснул и ничего не слышал. Фергюсон так же крепко спал, когда автомобиль отъехал снова. Я имею в виду машину убийцы. Хотя нет, не получается. Как и когда Гоуэн – если, конечно, убийца действительно он – переправил свой автомобиль обратно в Керкубри? Ему необходимо было находиться в Гейтхаусе, присматривать за телом и готовить инсценировку несчастного случая. Полагаю, что он мог вернуть машину в Керкубри на рассвете, а потом вернуться в Гейтхаус пешком или на велосипеде.

– Я не сомневаюсь, что он поступил именно так. Только в этом не было необходимости. Его мог подвезти водитель Хаммонд.

– Да. И тогда он становится соучастником. Собственно, почему мы должны это исключить? Если Гоуэн совершил убийство, то все его слуги, за исключением разве что Бетти, лгут, точно библейский Анания[16]. Не имеет значения, насколько сильно они виноваты. Нам остается лишь предположить, что далее Гоуэн действовал согласно разработанному им плану. Переоделся, чтобы сесть в Эре на поезд до Лондона, и теперь будет прятаться в столице до тех пор, пока не отрастет борода. Кстати, это объясняет то странное обстоятельство, что, сфабриковав несчастный случай, он не снял с себя подозрений, открыто появившись в Керкубри.

– Да, – взволнованно произнес Макферсон, – но разве вы не видите, что это совсем ничего не объясняет? Описание Гоуэна никак не совпадает с описанием мужчины в сером костюме, отправившегося в Эр вместе с велосипедом. Это не объясняет ни историю Бетти, рассказанную Бантеру, ни побег из дома Гоуэна закутанного в шарф незнакомца, ни человека с кроличьим видом в поезде, направлявшемся из Касл-Дугласа в Юстон. А как насчет человека, постучавшегося в дверь Кэмпбелла в полночь с понедельника на вторник?

Паркер почесал подбородок.

– Да, история с описанием довольно странная, – протянул он. – Может, Гоуэну удалось каким-то образом изменить внешность: с помощью фальшивых усов например, – а история служанки, как и утверждает Элкок, отчасти является плодом ее воображения? Во вторник вечером Гоуэн мог вернуться в Керкубри, вместо того чтобы ехать в Лондон. Хотя неясно, зачем ему это. Да и письмо, отправленное из клуба «Муштабель», свидетельствует о том, что в среду он находился в Лондоне. Что же касается человека с кроличьим видом, то он вообще может быть ни при чем. Я склонен думать, что человек, стучавшийся ночью в дом Кэмпбелла, не имеет никакого отношения к преступлению.

– Но, – возразил Макферсон, – если этот человек вошел в дом и обнаружил там мертвого Кэмпбелла и Гоуэна, почему не заявил об этом?

– Вероятно, он явился с дурными намерениями. Или же, как вы заметили ранее, это вообще была дама. В общем, я должен признать, что во всей этой истории множество серьезных пробелов. Нам лучше не отождествлять человека с кроличьим видом с Гоуэном и искать их по отдельности. А еще нам надо попытаться понять, куда же отправился Гоуэн. А когда мы Гоуэна поймаем, то лучше его не арестовывать, а просто задержать, на том основании, что он может располагать какой-то информацией. В конце концов, инспектор, мы даже не знаем наверняка, что Кэмпбелл встретился на дороге именно с ним. Ведь не у одного Гоуэна черная борода.

– Другого художника с черной бородой нет, во всяком случае у нас в округе.

– Черт! Точно! Он же должен быть художником. В любом случае Гоуэна мы задержим.

Инспектор Макферсон поблагодарил коллегу.

– У нас еще остается Фаррен, – продолжил Паркер. – Вы хотите разыскать и его? Если, конечно, он не на дне рудника.

– Найти Фаррена необходимо. Все слышали, как он угрожал покойному. А теперь, когда он исчез, его семья и друзья сильно о нем беспокоятся.

– Что ж, объявим Фаррена в розыск как пропавшего без вести. Хуже от этого не будет. А уж сбежал ли он или был похищен, выясним позднее. Только мне кажется, что он отыщется где-то в ваших местах. Так, кто еще? Этот англичанин… как его зовут? Уотерс? Что насчет него?

– Про Уотерса-то я и забыл, – признался Макферсон. – Вообще не понимаю, каким боком он относится к этому делу.

– Я тоже. Ладно. Пока не будем тратить на него время. И конечно, мы присматриваем за велосипедом в Юстоне. Может, кто-то сглупит и явится за ним лично. Вам лучше прислать кого-нибудь из своих сотрудников для опознания. Вдруг это вовсе не тот велосипед, что вам нужен. Это все? Если так, то, может, пропустим по стаканчику? Да, кстати, вы не подскажете, какую школу окончил Гоуэн? Нет? Ладно. Не исключено, что его имя обнаружится в справочнике.

Однако выражение лица Макферсона оставалось несчастным.

– Что такое? – поинтересовался Паркер.

– Вы не… Если мы ничего не выясним в ближайшее время, то вам придет официальная бумага, подписанная моим начальником.

– Не вижу в этом необходимости. Вы времени даром не теряли и, по-моему, отлично справляетесь. Мы поможем вам на своей территории, как вы помогли бы мне, если бы один из моих подопечных сбежал в Шотландию. Но, уверен, вы и сами распутаете это дело. К тому же в данном расследовании преимущество у местной полиции.

– Верно, – кивнул Макферсон, – но дело оказалось далеко не из легких.

И он тяжело вздохнул.

Лорд Питер Уимзи

– Стрэчен! – воскликнул лорд Питер Уимзи.

Мистер Стрэчен так сильно вздрогнул, что едва не свалился вместе со своим холстом в озеро. Неловко примостившись на гранитном валуне на берегу озера Каррик, он старательно прорисовывал островки на Флите. Дул порывистый ветер, предвещавший бурю, отчего бегущие по небу облака отбрасывали на поверхность моря причудливые тени.

– Привет, Уимзи! – ответил художник. – Как вы здесь оказались?

– Приехал на машине. Свежий воздух и все такое. – Он уселся на удобный плоский камень, поплотнее надвинул на голову шляпу и вытащил из кармана трубку с видом человека, наконец-то отыскавшего спокойное место.

Стрэчен нахмурился, хотя обычно не обращал внимания на сторонних наблюдателей.

– Сегодня ветрено, правда? – произнес он, когда молчание затянулось.

– Да, – кивнул Уимзи.

– Но дождя нет.

– Пока нет.

– Сегодня погода лучше, чем вчера, – продолжил Стрэчен и сразу сообразил, что сморозил глупость.

Уимзи тотчас повернулся к нему и радостно заметил:

– Намного лучше. Вчера у меня сложилось впечатление, будто в небе кто-то специально открыл водопроводный кран, чтобы сорвать мне выезд на природу.

– А, ну да.

– Мысль сумасбродная, но почему-то показалась мне привлекательной. Как давно вы работаете над этой картиной?

– Около часа, – ответил Стрэчен.

– У вас длинные мазки. Широкий, размашистый стиль, насколько я в этом понимаю. А Кэмпбелл часто использовал мастихин, верно?

– Да.

– Им работать быстрее?

– Ну, в общем…

– Вы работаете так же быстро, как Кэмпбелл?

– Мастихином я орудую не так ловко, как он, если вы об этом. Нужно практиковаться, иначе ничего не получится. Но, используя свои собственные методы, я мог бы нарисовать полноценную картину почти так же быстро, как он.

– А сколько, по-вашему, требуется времени на создание законченного наброска?

– В зависимости от того, какого размера будет картина.

– Примерно такого, как стоит сейчас на вашем мольберте.

– Чтобы завершить задуманное, мне потребуется полчаса. Может, чуть дольше. Если, конечно, не разразится буря, – добавил художник, когда с моря налетел очередной порыв ветра, от которого мольберт задрожал и покачнулся, несмотря на то что Стрэчен закрепил его тяжелыми камнями.

– Хорошо, что вы подложили камень. Но почему в такую погоду вы не взяли с собой планшет вместо мольберта?

– Не знаю. Хотя прежде я не пользовался планшетом, так что работать на нем довольно непривычно. Привычка – вторая натура.

– Точно.

– Я люблю порядок и систематичность. Могу в темноте найти любую кисть или краску. А вот многим художникам по душе хаос. Кидают инструменты в сумку как попало. Я же перед работой все аккуратно раскладываю. Тюбики с краской лежат в определенном порядке. Сосуд для грунтовки здесь. Чистые кисточки – вон там. Даже краски на палитре располагаются по порядку, хотя оттенки меняются. Одним словом – в соответствии со спектром.

– Ясно. Я далеко не такой педант, но всегда восхищался аккуратностью других. Мой камердинер Бантер в этом отношении просто находка. Он почти физически страдает, оттого что ему приходится выгребать из моих карманов всякий хлам и наводить чистоту в платяных шкафах.

– О, дела в моих шкафах тоже обстоят не лучше, – усмехнулся Стрэчен. – Аккуратность распространяется только на художественные принадлежности. Но, как я уже говорил, это просто привычка. В остальном я совсем не так педантичен.

– А как у вас дела с цифрами, датами, расписаниями и подобным?

– Никак. Я ненаблюдателен. У меня отвратительная зрительная память. Некоторым людям достаточно одного взгляда, чтобы запомнить расположение предметов. Приезжают потом и точно воспроизводят на холсте каждый дом и каждое деревце. А мне необходимо постоянно видеть то, что я рисую. Это своего рода недостаток.

– Я смог бы изобразить то, что видел, – сказал Уимзи, – если умел бы рисовать. Взять, например, дорогу, соединяющую Гейтхаус и Керкубри. Я хоть сейчас составлю план со всеми подробностями – с каждым поворотом, домом, деревом, шлагбаумом и дорожным знаком. Если же вы провезете меня по ней с завязанными глазами, я сообщу вам, где именно мы проезжаем.

– Я бы так не сумел, – покачал головой Стрэчен. – Разумеется, я проезжал по этой дороге сотни раз, и каждый раз замечаю что-нибудь такое, чего не видел раньше. Но зато можно радоваться всяким неожиданностям.

– Да уж, скука вам точно не грозит. Порой внимание к деталям просто необходимо. Например, если вам нужно придумать какую-нибудь правдоподобную ложь.

– Ну-у… – протянул Стрэчен, – в этом случае – пожалуй.

– Взять хотя бы ваш рассказ о мяче для гольфа, которым вам подбили глаз. Он звучал бы более правдоподобно, если бы вы снабдили его убедительными деталями. А так получилось недостоверно – слишком много неучтенного времени. Но раз уж вы взялись что-либо утверждать, то неплохо бы подкрепить это доказательствами.

– Не знаю, что вы имеет в виду, однако если сомневаетесь в моих словах…

– Да, сомневаюсь. Я вам не верю, и прежде всего потому, что своей жене вы изложили иную версию событий. Опрометчиво с вашей стороны. Если вы лжете, то всем говорите одно и то же. Вы забыли упомянуть, у какой именно лунки играли, когда это произошло. Ни разу не встречал человека, который рассказывал бы о происшествии во время игры в гольф, опустив при этом географические и прочие детали. Большое упущение с точки зрения психологии. Вы сообщили мне, что целое утро провели на гольф-полях, совершенно забыв о том, что может найтись множество свидетелей, которые подтвердят, что на поле вас не видели. Кстати, именно в то утро вы приказали Тому Кларку прикатать траву. Он был на девятой лунке между десятью и одиннадцатью часами утра и клянется, что вас не видел. А если вы пришли на поле позднее, то не стали бы говорить, что дело было после завтрака. Кроме того…

– Послушайте, – прервал его светлость Стрэчен, хмуря брови. – На что, черт возьми, вы намекаете, разговаривая со мной таким тоном?

– Мне интересно, дадите ли вы другое объяснение синяку у вас под глазом. Если бы вы захотели прямо сейчас признаться мне в том, что синяк возник в результате домашней ссоры, то отпала бы необходимость предавать данный факт огласке.

– Ничего не понимаю! С вашей стороны это просто наглость.

– Неужели? Дружище, мне нет никакого дела до ваших ночных прогулок. Если вы где-то дебоширили или…

– Если не уйметесь, я сверну вам шею!

– Ради всего святого, не надо больше угрожать! – воскликнул Уимзи.

Стрэчен взглянул на него и залился краской от шеи до лба.

– Вы меня обвиняете, – хрипло произнес он, – в том, что я имею какое-то отношение к убийству Кэмпбелла?

– Я никого не обвиняю в убийстве, – возразил Уимзи. – Пока. – Он внезапно поднялся с камня и, балансируя на самом краю скалы, посмотрел мимо Стрэчена на расстилающуюся впереди водную гладь. Облака сгрудились в одну устрашающую массу, а желтые холодные волны яростно бились о берег, огрызаясь и шипя белой пеной. – Но я обвиняю вас, – произнес Уимзи, резко разворачиваясь, чтобы порывы ветра не сбили его с ног. – Обвиняю в том, что вы знаете гораздо больше об этом деле, чем рассказали полиции. Не надо агрессии! Какой же вы глупец! Это опасно!

Он перехватил запястье художника, когда кулак просвистел в дюйме от его уха.

– Послушайте, Стрэчен. Послушайте, дружище. Я искушаю вас, стоя вот так на краю скалы. Черт возьми, я сделал это специально. Я ниже вас ростом, однако с легкостью отправлю вас в пучину одним движением руки. Так что стойте смирно. Вы когда-нибудь просчитываете свои действия на пару шагов вперед? Неужели вы действительно считаете, что сможете все уладить с помощью грубой силы? Допустим, вы столкнули бы меня вниз. Допустим, я разбил бы голову, как Кэмпбелл. Что бы вы стали делать дальше? Усугубили бы свое положение или нет? Как бы поступили с телом, Стрэчен?

Художник взглянул на его светлость и в порыве отчаяния прижал ко лбу ладонь.

– Господи, Уимзи, – промолвил он, – да вы сущий дьявол! – Стрэчен шагнул назад и, дрожа всем телом, опустился на свой раскладной стул. – Я мог бы вас убить. Всем известно, какой у меня горячий нрав. Что заставило вас поступить таким образом?

– Я хотел понять, насколько вы вспыльчивы, – холодно ответил Уимзи. – Кстати, если бы вы действительно меня убили, вам бы ничто не угрожало. Вам нужно было бы просто уйти, оставив меня умирать, верно? Моя машина здесь. Все подумали бы, что порывом ветра меня сбило с ног, я упал вниз и разбил голову о камни. Как Кэмпбелл. Какие улики против вас?

– Полагаю, никаких, – ответил Стрэчен.

– Вы так думаете? А знаете, я почти хотел, чтобы вы меня столкнули. Просто для того, чтобы посмотреть, как вы поступите дальше. Ладно, забудьте. Дождь начинается. Нам пора отправляться по домам.

– Да, – кивнул художник и принялся собирать свои рисовальные принадлежности, хотя лицо его по-прежнему покрывала мертвенная бледность.

Уимзи заметил, что, несмотря на крайнее возбуждение, он действовал быстро и аккуратно, следуя давней привычке. Стрэчен положил влажный холст в чехол, машинально отсоединив зажимы и туго затянув лямки чехла, спрятал кисти в жестяной футляр, сунул палитру в коробку, а затем собрал с прикрепленной к мольберту полочки тюбики с краской.

– Эй! – неожиданно крикнул он.

– Что такое? – спросил Уимзи.

– Кобальт пропал. Наверное, упал вниз.

Уимзи наклонился.

– Вот он, – произнес его светлость, вытаскивая из пучка вереска тюбик с краской. – Остальное на месте?

– Да, – ответил Стрэчен, убрал тюбики в специальный ящичек, сложил мольберт, затянув его ремешком, и застыл, словно ожидая дальнейших указаний.

– Однако нам лучше поторопиться, – проговорил Уимзи, поднимая воротник пальто, поскольку дождь усиливался с каждой секундой.

– Послушайте, – сказал Стрэчен, стоя под проливным дождем, – что вы собираетесь делать?

– Ехать домой. Если только… – Уимзи сурово посмотрел на художника. – Если только вы не хотите мне что-нибудь сообщить.

– Однажды вы зайдете слишком далеко, и кто-нибудь убьет вас.

– Почему-то ваши слова меня не удивили, – усмехнулся лорд Питер.

Миссис Смит-Лемезурье

Во всей этой истории присутствовал один джентльмен, чувствовавший себя уязвленным и всеми покинутым. Речь идет о молодом констебле, опозорившемся при допросе мистера Джока Грэма. Этот молодой человек по фамилии Дункан был весьма увлечен своей профессией и прекрасно осознавал, что у него просто не было возможности проявить себя. Грэм над ним лишь посмеялся, а сержант Дэлзиел, с важным видом занимавшийся поисками велосипедистов и изучением железнодорожных билетов, упорно игнорировал мнение молодого коллеги, отправляя его разбираться с пьяницами и нарушителями правил дорожного движения. Никто не посвящал констебля Дункана в дела. Но это не важно. Он будет вести расследование в соответствии с собственным планом. Ведь если из этого выйдет что-нибудь стоящее, возможно, тогда всем станет стыдно.

Констебль Дункан не сомневался, что передвижения Джока Грэма требуют более тщательного анализа. По городу поползли слухи. В беседах завсегдатаев баров слышались намеки и недомолвки. Рыбаки незаметно толкали друг друга локтями и замолкали, едва только кто-то произносил имя Грэма. К сожалению, полицейскому местного участка трудно остаться незамеченным и вытянуть из свидетелей информацию с помощью метода Шерлока Холмса. Все знают его в лицо. Дункан даже подумывал о том, чтобы в свободное от работы время переодеться престарелым священником или торговцем лука, однако одного взгляда в зеркало на собственную крепкую фигуру и румяные круглые щеки хватило, чтобы отказаться от этой идеи как от несостоятельной. Констебль завидовал детективам из Скотленд-Ярда, способным легко затеряться среди многочисленных горожан и, ощущая себя под защитой силы закона, везде и всюду проникать незамеченными и неузнанными, сводить дружбу с мошенниками Ист-Энда или герцогами и миллионерами в ночных клубах Мейфэра[17]. Увы! В Критауне и Ньютон-Стюарте Дункана сразу узнавали и всячески избегали.

Констебль пытался разговорить парочку людей, которые, как ему казалось, знали больше, чем должны. Он их умасливал и даже угрожал им, однако шотландские крестьяне обладали удивительным даром держать язык за зубами. К тому же Джок Грэм был человеком весьма популярным и многими уважаемым. И все же после нескольких дней бесплодных попыток разузнать что-либо Дункану удалось раздобыть кое-какую информацию. Фермер, проезжавший на повозке в сторону Багреннана в половине двенадцатого во вторник, видел мужчину, шагавшего по берегу Кри как раз от того места, где случилось несчастье. Мужчина тотчас пригнулся, будто хотел остаться незамеченным. Фермер успел разглядеть Грэма, но дальше этого дело не продвинулось. Дункану пришлось в очередной раз выслушивать сплетни и нелепые предположения. Журналист из «Глазго кларион», которому он опрометчиво сболтнул лишнего, накропал статью неприятного содержания, и констебль Дункан получил строгий выговор от раздосадованного начальства.

«Если Грэм виновен как сам грех, – гневно говорил сержант Дэлзиел – это произошло в тот день, когда носильщика из Гервана увезли в больницу с приступом аппендицита и сержанту ужасно хотелось выместить на ком-нибудь свое раздражение, – зачем намекать ему, что он под подозрением, и тем самым предоставлять возможность придумать алиби? Уже видели это? – Он потряс выпуском «Глазго кларион» перед лицом несчастного Дункана. – «Причина подозревать, что убийство было совершено художником». Не это ли обстоятельство мы так старательно пытаемся скрыть от подозреваемых? «Наш корреспондент побеседовал с известным живописцем». Какого черта вы назвали этому парню имя Грэма? Если не можете хранить тайну следствия, Чарли Дункан, то лучше поискать себе другую работу».

Неосмотрительность молодого констебля повлекла за собой неожиданные последствия. В субботу утром сержант Дэлзиел сидел в своем кабинете, когда туда ворвалась дама в строгом черном костюме и шляпке. Она нервно улыбнулась сержанту и пробормотала, что желает сделать заявление в связи с убийством мистера Кэмпбелла.

Дэлзиел эту даму знал. Миссис Смит-Лемезурье, обосновавшаяся в Ньютон-Стюарте три года назад, выдавала себя за вдову африканского государственного чиновника. Жила скромно и непритязательно в маленьком отреставрированном коттедже вдвоем со служанкой-француженкой. Она обладала безыскусными манерами, выглядела моложе своих лет и казалась молодым неискушенным джентльменам свежим воплощением старомодной женственности. Для всех оставалось загадкой, почему дама решила поселиться в этом богом забытом уголке. Однако сама миссис Смит-Лемезурье обычно объясняла это тем, что арендная плата в Шотландии невысока, и это как раз то, что нужно ей с ее весьма скудным доходом. С печалью в голосе она добавляла, что ей безразлично, где жить. Ведь после смерти мужа она осталась совсем одна. Лорду Питеру Уимзи ее представили в прошлом году на местной ярмарке, организованной епископальной церковью. После этого его светлость довольно нелестно отозвался о вышеозначенной леди, заявив, что она «жаждет крови». С его стороны это было проявлением сущей неблагодарности, поскольку миссис Смит-Лемезурье мило опекала его на протяжении всего довольно утомительного дня, а потом продала ему зеленый шелковый мешочек с собственноручно вышитым на нем словом «пижама».

«Я не в состоянии пожертвовать денег, – произнесла эта деликатная особа, робко улыбаясь. – Зато могу поделиться результатами своего труда. Ведь ценны именно благие намерения, не так ли?»

Сержант Дэлзиел предложил посетительнице стул и, немного смягчившись, поинтересовался, чем может быть ей полезен.

Миссис Смит-Лемезурье принялась рыться в своей сумочке и вскоре выудила из нее вырезку из номера «Глазго кларион», принесшего констеблю Дункану столько проблем и выговоров от начальства.

– Я только хотела спросить, – произнесла дама, поднимая на полицейского свои исполненные мольбы голубые глаза, – есть ли у вас какие-нибудь основания для столь ужасных инсинуаций?

Сержант внимательно прочитал вырезку, словно видел ее впервые, и осторожно промолвил:

– Ну, я бы сказал… не исключено.

– Видите ли, – продолжила миссис Смит-Лемезурье, – здесь говорится, что убийство могло быть совершено художником. Что заставляет вас так считать?

– Ну-у… – протянул сержант. – Я вам так скажу: есть кое-какие улики.

– О! А я-то надеялась… полагала… хотела верить, что репортер все это выдумал. Вы же знаете, какие они безответственные люди. Но он действительно получил сведения от… полиции?

– Репортер мог добыть информацию у какого-то частного лица.

– Так полагает полиция?

– Не скажу наверняка, но поскольку погибший сам был художником, у него было множество друзей-художников. Данную возможность исключать нельзя.

Миссис Смит-Лемезурье принялась нервно теребить застежку своей сумочки.

– Но ведь в статье упоминается имя мистера Грэма!

– Да, – кивнул сержант.

– Но я не верю, не верю, – взгляд голубых глаз женщины вновь умоляюще заскользил по лицу сержанта, – что вы действительно… подозреваете мистера Грэма в таких ужасных вещах.

Сержант Дэлзиел откашлялся:

– Ну, знаете ли, основания для подозрений возникают, когда совершено преступление, а опрашиваемый нами человек не желает говорить, где он находился в момент совершения этого самого преступления. Я бы не стал утверждать, что в данном случае имеет место безоговорочная презумпция вины, однако имеются причины для того, что мы называем общим подозрением.

– Понимаю. Скажите, офицер, если предположить, что некто освободит вас от этого… общего подозрения в отношении мистера Грэма… будет ли необходимо сделать это обстоятельство достоянием общественности?

– Это будет зависеть от характера полученной информации, – ответил Дэлзиел, внимательно посмотрев на посетительницу. – Если непричастность вышеозначенного джентльмена к преступлению будет подкреплена доказательствами и если дело не дойдет до суда, то не будет никакой необходимости предавать информацию огласке.

– А! В таком случае… о, мистер Дэлзиел, могу я рассчитывать на вашу деликатность? Мне нужно сообщить вам одну ужасную вещь… Но я уверена, что вы поймете, ведь я нахожусь в безрадостном положении, так одинока… Я… Даже не знаю, с чего начать.

Миссис Смит-Лемезурье достала из сумочки прозрачный кружевной платок и приложила к своим ясным голубым глазам.

– Ну же, – мягко произнес сержант, – не надо так терзаться. По роду своей профессии мы слышим столько ужасных вещей, что стали очень осмотрительными. К тому же, – добавил он доверительно, – я женатый человек.

– Господи, от этого я буду чувствовать себя еще хуже, – вздохнула миссис Смит-Лемезурье. – Но я уверена, что вы добрый и понимающий человек и постараетесь мне помочь.

– Не мучайте себя, миссис Смит-Лемезурье! Просто расскажите мне все по порядку, как рассказали бы своему отцу.

– Благодарю. Я все расскажу. Мистер Грэм, разумеется, ничего вам не сообщит, поскольку слишком добр и благороден. Мистер Дэлзиел, он не мог объяснить вам, где провел ночь с понедельника на вторник, потому что… он находился у меня.

Миссис Смит-Лемезурье охнула и замолчала. Сержант Дэлзиел, которого ее признание совершенно не удивило, кивнул.

– Ах вот как? Что ж, это действительно веская причина для того, чтобы хранить молчание. И уважительная. Миссис Смит-Лемезурье, не могли бы вы рассказать мне, в котором часу мистер Грэм пришел в ваш дом и в котором часу его покинул?

Она крепко сжала носовой платок в своих маленьких пухлых ручках.

– Он пришел к ужину, в восемь часов вечера, а ушел после завтрака, примерно в начале десятого.

Сержант сделал пометку на листке бумаги.

– И никто не видел, как он приходил и уходил?

– Нет. Мы были… очень осторожны.

– Хорошо. Как мистер Грэм до вас добрался?

– Какой-то приятель подвез его до Ньютон-Стюарта.

– Что за приятель?

– Джок не говорил. Мистер Дэлзиел, вы будете вынуждены это выяснить? Моя служанка может подтвердить, в котором часу он приехал. Неужели так необходимо посвящать в это кого-то еще?

– Может, и нет, – ответил сержант. – Вы утверждаете, что мистер Грэм ушел от вас в начале десятого? Надеюсь, ваша служанка может подтвердить и это.

– Да, разумеется.

– И все это время он находился у вас дома?

– Да. Постоянно находился у меня на глазах, – простонала миссис Смит-Лемезурье, явно испытывая от этого признания почти физическую боль.

Сержант взглянул на ее трясущиеся плечи и приказал себе на время забыть о сострадании.

– Вы считаете, мадам, что эта история обеспечит мистеру Грэму алиби? Ведь Кэмпбелла с проломленной головой обнаружили в два часа дня во вторник.

Миссис Смит-Лемезурье тихо вскрикнула:

– Я не знала! Я думала… Нет, вы только взгляните на эту отвратительную газету. В ней утверждается, что мистер Грэм отказался сообщать, где он находился накануне ночью. Я не понимаю. Мне казалось… О нет! Прошу вас, только не говорите, что мой рассказ ничем ему не помог!

– Ну, я бы не стал этого утверждать, – произнес сержант. – Но вы же сами видите, что речь идет о довольно длительном промежутке времени. Мистер Грэм отсутствовал два дня. Вы не знаете, куда он отправился после того, как ушел от вас?

– Нет. О господи! Зачем я только сюда пришла? Ведь я была уверена, что Джоку требуется алиби на ночь понедельника.

– И все же хорошо, что вы поступили именно так. Возможно, теперь, когда поймет, что нам все известно о ночи понедельника, мистер Грэм станет более разговорчив и расскажет остальное. А сейчас я отвезу вас домой и побеседую с вашей служанкой, чтобы она подтвердила ваши слова. Вытрите слезы, мэм. Вы поступили смело, решившись поведать мне эту историю, и можете рассчитывать на мою деликатность.

Служанка подтвердила рассказ своей хозяйки. Впрочем, иного Дэлзиел и не ожидал. Ему не было никакого дела до чувств этой хитрой иностранки, однако смущать ее еще сильнее, выпытывая подробности, он тоже не хотел.

Произошедшее лишило сержанта покоя. Он размышлял об алиби Грэма с того самого момента, как появилась эта отвратительная статейка. Дэлзиел так и заявил несчастному Дункану. Но такое алиби? Услышанная сержантом история звучала вполне правдоподобно, если знать, что собой представляют Джок Грэм и его подруга. Но почему миссис Смит-Лемезурье обеспечила Грэму алиби только на одну ночь? Сержант перечитал статью. «На вопрос, где он провел время с вечера понедельника до утра среды, известный художник Дж. Грэм лишь отшучивался». Нет, по этому отрывку никто не пришел бы к заключению, что преступление было совершено именно в ночь с понедельника на вторник. Наверняка Уимзи где-то проболтался. Одному богу известно, что он мог наговорить в процессе собственного неофициального расследования. Но если Уимзи ни при чем…

Если Уимзи ни при чем, то проблема в преступной осведомленности Грэма. Иначе откуда взяться алиби, приходящемуся на момент гибели Кэмпбелла? Но если Джок Грэм действительно виноват, как поступить с красивой версией, касающейся причастности Фаррена, и путаницей с велосипедами?

Сержант застонал. И он застонал бы еще громче, если бы знал, что в этот самый момент инспектор Макферсон и главный инспектор Паркер из Скотленд-Ярда отвергают его стройную версию о виновности Фаррена в пользу версии о причастности Гоуэна.

Взгляд сержанта упал на лежавший на столе предмет: серую фетровую шляпу – единственный драгоценный трофей, который группа полицейских привезла из Фолбе. Шляпа не принадлежала Фаррену. Об этом в один голос заявили его жена и Дженни. Имени на шляпе тоже не было. В общем, сержант столкнулся с еще одной загадкой. Дэлзиел принялся с недовольным видом крутить шляпу в руках.

Зазвонил телефон, и он поднял трубку. Звонил полицейский из Глазго.

– У нас в участке мужчина, называющий себя мистером Уотерсом из Керкубри. Он еще вам нужен? Он только что пытался сесть в поезд до Дамфриса.

– Как он объяснил свое пребывание в Глазго?

– Мол, путешествовал на яхте. Скрыть свое имя не пытался. Как нам с ним поступить?

– Задержите его! – воскликнул Дэлзиел. – Я приеду следующим поездом.

– Ну уж нет. Больше я рисковать не стану, – бормотал он себе под нос, торопливо собираясь в путь. – Арестую всю их чертову компанию.

Рассказ Уотерса

К удивлению сержанта, Уимзи появился в полицейском участке Глазго гораздо раньше. Он спокойно ждал в кабинете старшего офицера, сложив руки на набалдашнике своей трости. Однако при виде Дэлзиела заметно оживился.

– Привет, привет! – воскликнул Уимзи. – А вот и вы!

– Как вы здесь оказались? – не слишком приветливо произнес сержант.

– Вообще-то неудобными окольными путями. Но если говорить проще, приехал поездом. Прошлую ночь я провел в доме Кэмпбелла. В четырнадцать шестнадцать прибыл в Глазго и успел посетить выставку. В Керкубри мне телеграфировал один ужасно расстроенный соотечественник. Он жаловался на то, что попал в руки сынов Амалека[18], и просил помощи. Мой преданный камердинер переслал телеграмму на выставку, а смышленый служитель выставки узнал меня в лицо и передал телеграмму лично в руки. Точно мать-орлица я полетел туда, где, выражаясь языком метафор, истекал кровью мой раненый орленок. Вы знакомы с моим другом, старший офицер Робертсон?

– Да, – ответил тот. – Сержант Дэлзиел уже приезжал сюда по одному делу. Полагаю, сержант, вы хотите увидеть Уотерса? Он поведал нам свою историю, но вам лучше услышать ее из его уст. Форбс, приведите сюда Уотерса.

Через несколько минут дверь кабинета распахнулась, и на пороге возник изрядно потрепанный и чрезвычайно разгневанный Уотерс в грязном непромокаемом плаще, не менее грязном свитере и фланелевых брюках. Нечесаные волосы топорщились, как петушиный гребень, под льняной повязкой, прикрывавшей один глаз и придававшей ему сходство с пиратом.

– Святые угодники! – воскликнул Уимзи. – Приятель, что вы с собой сотворили?

– Я сотворил? – усмехнулся Уотерс. – Лучше спросите, что сотворили со мной эти люди. Что тут вообще, черт возьми, происходит? К чему все эти разговоры о Кэмпбелле? И чем, черт возьми, руководствовались эти идиоты, сажая меня за решетку?

– Мой дорогой друг, – продолжил Уимзи, прежде чем сержант успел вставить хоть слово, – ваше красноречие впечатляет. Но не так сильно, как ваша внешность – в высшей степени живописная. Ваше внезапное исчезновение из привычных мест обитания взволновало ваших друзей. И то, каким образом вы вернулись, вряд ли умерит их беспокойство. Однако до того, как мы начнем обсуждать гибель Кэмпбелла или какую-либо другую проблему, не могли бы облегчить душевные терзания вашего сострадательного соотечественника и объяснить, где вы пропадали, почему никому ничего не сообщили и отчего выглядите так, словно участвовали в массовой драке, изрядно подпортившей ваш красивый фасад?

– Никогда не видел, чтобы так суетились из-за сущей ерунды, – недовольно проворчал Уотерс. – Я находился в море, на яхте, с приятелем, только и всего. Со стариной Томом Друитом из Тринити-колледжа, если вам интересно. Мы направлялись к западному побережью, и он собирался высадить меня в Гуроке в четверг. Однако непогода спутала наши планы и нам пришлось дрейфовать у побережья Ирландии, пока не стихнет буря. Не знаю, представляете ли вы, что это такое – болтаться возле скалистого берега с подветренной стороны. Могу сказать одно: мы подобного не представляли. Я выгляжу неряшливо. Но я посмотрел бы на вас, если бы вы провели целых пять дней на крошечной, да к тому же грязной, посудине Тома. У меня на руках почти не осталось кожи. Однако в том, что я остался жив, заслуги этого болвана Тома нет. Он струсил, вместо того чтобы удерживать румпель. Мачта накренилась и едва не раскроила мне череп. Том хотел, чтобы я добрался вместе с ним до Ская, но мне подобная перспектива не понравилась. Я велел ему высадить меня на берег в Гуроке. Ноги моей не будет на его яхте! Не хватало еще пойти на дно вместе с этим щенком.

– Послушайте, – наконец-то встрял в разговор сержант Дэлзиел. – Давайте проясним ситуацию. Вы сказали, что провели время на яхте вашего приятеля Друита. Когда именно вы поднялись на борт, сэр?

– К чему эти вопросы? – обратился Уотерс к Уимзи.

– Лучше расскажите ему все, что он хочет знать, – ответил тот. – Я вам позднее все объясню.

– Ладно, я в подробностях расскажу вам, что произошло. В прошлый понедельник вечером я лег в постель и сразу заснул, однако вскоре проснулся, оттого, что какой-то идиот кидал камешки в мое окно. Я спустился вниз и увидел перед своей дверью Друита. Вы помните моего приятеля Тома, Уимзи? Или вы учились в другое время?

– Никогда не общался ни с кем из Тринити-колледжа. У иудеев нет ничего общего с самаритянами.

– А, ну конечно, вы учились в Бейллиоле. Впрочем, это не имеет значения. По-моему, это случилось часов в одиннадцать вечера, и я ужасно разозлился, что меня разбудили. Ведь я собирался ехать в Глазго утренним поездом в восемь сорок пять и хотел выспаться. К тому же у меня до сих пор внутри все кипело. Вы же помните, Уимзи, как я сцепился с Кэмпбеллом в «Гербе Мак-клеллана». Кстати, что это за история с Кэмпбеллом?

– Расскажу позднее, приятель. Продолжайте.

– В общем, я сказал Друиту, что собираюсь в Глазго, но он возразил, что у него есть идея получше. Почему бы мне не поехать с ним? Друит направлялся в ту же сторону, и если я не спешу, то могу присоединиться к нему и немного порыбачить и подышать морским воздухом. Погода прекрасная, так что можно провести в море на его яхте «Сюзанна» дня два или три. Если захотим, то задержимся еще немного. А на случай штиля у яхты имеется мотор. Предложение мне понравилось. К тому же мне было безразлично, когда я попаду в Глазго, поэтому я ответил своему приятелю, что подумаю. Тогда он предложил пойти с ним и хотя бы взглянуть на «Сюзанну», стоявшую на якоре на реке Дун.

– Все верно, – пояснил Уимзи Дэлзиелу. – В понедельник ночью на реке действительно находилась яхта, которая подняла якорь во вторник утром.

– Похоже, вы все знаете, – заметил Уотерс. – Я подумал, что мне не помешает прогуляться. К тому же я не видел иного способа увести Друита от своего дома. Я надел пальто и пошел вместе с ним. Как выяснилось, мой приятель приехал на арендованной машине, так что и пешком-то идти не пришлось. Том хотел, чтобы я поднялся на борт и рассмотрел его красавицу как следует, но я отказался. Тогда я еще не решил, принимать его предложение или нет. Том отвез меня обратно и высадил у поворота на Борг. Он мог бы подбросить меня до самой калитки, но я не позволил. Понимал, что его придется приглашать в дом, предлагать выпивку, а я и так уже выпил больше, чем нужно. В общем, я пошел в Керкубри пешком, предварительно пообещав Тому, что подумаю над его предложением. Мы условились, что если я не появлюсь в половине десятого, то он не станет меня ждать, иначе пропустит прилив.

Честно говоря, я не собирался никуда ехать, но за ночь так хорошо выспался, что, когда миссис Маклеод разбудила меня утром, подумал: а почему бы и нет? Да и погода была замечательная. Я позавтракал, сел на велосипед и поехал на пирс.

– Вы не сказали миссис Маклеод, куда собираетесь?

– Не было необходимости. Она знала, что я еду в Глазго и буду отсутствовать несколько дней. А уж как я туда попаду, не ее дело. Вообще-то она чем-то занималась во дворе, и я ее не видел. Я доехал на велосипеде до пристани, свистнул Друиту, и вскоре мы отправились в путь.

– Куда вы дели велосипед? – поинтересовался Уимзи.

– Поставил под навес, устроенный между деревьями. Я не раз оставлял там велосипед, когда приезжал на этюды или купался. И никогда с ним ничего не случалось. Вот, собственно, и все. Но, как я уже сказал, нам не повезло с погодой, поэтому мы добрались до Гурока только сегодня утром.

– Вы где-нибудь останавливались?

– Да. Я изложу вам весь маршрут, если хотите. Мы подняли якорь с утренним приливом и около десяти часов поравнялись с маяком Росс. Затем пересекли залив Уигтаун и прошли вплотную к Барроу-Хед. Здесь мы поймали отличный юго-восточный ветер и к пяти часам достигли острова Малл. Потом двинулись на север вдоль береговой линии, в семь часов вечера миновали ПортПатрик, а на ночь бросили якорь в Леди-Бей близ залива Лох-Райан. Более подробно сообщить не могу, поскольку я не яхтсмен. Это был вторник. Всю среду с утра мы бездельничали, немного порыбачили, а в обед с юго-запада подул сильный ветер, и Друит сказал, что нам лучше направиться в Ларн вместо Гурока. В Ларне мы остановились на ночь и принесли с берега пиво и закуски. В четверг было довольно ясно, хотя ветер не утихал, и мы поплыли в Балликасл. Ужасное место. Мне уже казалось, будто я зря теряю время. К тому же у меня началась морская болезнь. В пятницу разразилась буря. Лило как из ведра, а ветер сбивал с ног. Но Том Друит решил, что как раз в такой день следует выйти в море. Мол, ему плевать на ветер, коль скоро у яхты появится пространство для маневрирования. Мы с трудом плыли в сторону острова Арран, а меня постоянно мутило. В тот день я и получил удар по голове, черт бы побрал эту проклятую мачту. Я заставил Тома причалить к берегу, и к ночи ветер стих, благодарение богу! Сегодня утром мы наконец добрались до Гурока, и я стряхнул пыль этой проклятой яхты со своих ног. Никогда больше не поднимусь на борт «Сюзанны». Благодарю покорно. Более ужасных ощущений, чем на борту этого парусника, раскачивавшегося из стороны в сторону от порывов ветра, мне еще не доводилось переживать. Вы когда-нибудь пытались поджарить рыбу на маленьком грязном примусе, когда ваши колени задраны выше головы? О, возможно, подобное времяпрепровождение доставляет вам удовольствие, но только не мне. Все четыре дня я не ел ничего, кроме рыбы и вареной солонины. Не такой, скажу я вам, представлялась мне развлекательная морская прогулка. Я велел Тому немедленно править к берегу и бежал с проклятого корыта, только пятки сверкали. Я добрался поездом до Глазго и наконец-то очутился в горячей ванне и смог побриться. Видит бог, мне этого ужасно не хватало! Я как раз собирался сесть в поезд до Дамфриса в пятнадцать двадцать, когда появились эти идиоты в полицейских мундирах и за шкирку отволокли меня в участок. А теперь не будете ли вы так любезны объяснить мне, что же здесь все-таки происходит?

– За эти четыре дня вы не держали в руках ни одной газеты?

– В четверг в Ларне нам попалась на глаза «Дейли мейл», а сегодня днем в Глазго я купил «Экспресс». Впрочем, не могу сказать, что я прочитал их от корки до корки. А почему вы спрашиваете?

– История весьма правдоподобная, а? – обратился к сержанту Уимзи.

– Так-то оно так. Не хватает лишь показаний этого Тома Друита.

– Его непременно нужно разыскать, – сказал старший офицер из Глазго. – Где он сейчас, мистер Уотерс?

– Одному богу известно. Где-то рядом с Кинтайром, полагаю. Вы не верите тому, что я вам рассказал?

– Разумеется, верим, – ответил старший офицер. – Но мы должны получить подтверждение ваших слов, если это возможно. На яхте мистера Друита установлен радиоприемник?

– Радиоприемник? Да на этой отвратительной посудине нет даже лишней сковородки! – раздраженно бросил Уотерс. – Так в чем же меня обвиняют?

– Вас ни в чем не обвиняют. Если бы я предъявил вам обвинение, то непременно предупредил бы вас, что вы не обязаны отвечать на мои вопросы и все сказанное вами может быть использовано против вас.

– Уимзи, что, черт возьми, за таинственность?

– Ладно, – произнес тот, бросив взгляд на старшего офицера и получив разрешение говорить, – я расскажу, в чем дело. В прошлый вторник в Миннохе было обнаружено тело Кэмпбелла с проломленной головой. Рана была нанесена каким-то тупым предметом. А поскольку в последний раз вас видели сжимавшим горло Кэмпбелла и угрожавшим покончить с ним раз и навсегда, мы заинтересовались, что же случилось дальше.

– Господи! – воскликнул Уотерс.

– Итак, – обратился сержант Дэлзиел к его светлости, когда Уотерс удалился писать взволнованные письма на имя владельца «Сюзанны», адресованные во все порты, – показания эти не слишком надежны. Мы найдем этого Тома Друита, и он подтвердит слова своего приятеля. Но даже если допустить, что Уотерс поднялся на борт яхты в Дуне, то вполне мог сойти на берег где угодно.

– Подождите, – произнес Уимзи. – А как насчет трупа? Они же не взяли бы его с собой на яхту.

– Да. Давайте предположим, что Друит отвез его ночью в Миннох…

– Нет, – возразил Уимзи. – Вы забываете. Мужчина, бросавший камни в окно Уотерса, мог оказаться как Кэмпбеллом, так и Друитом. К тому же кто-то вернулся в спальню Уотерса и съел завтрак. Этого не мог сделать Кэмпбелл, и маловероятно, что это сделал Друит. Скорее всего завтрак съел сам Уотерс. В общем, он никак не мог доехать до Минноха и вернуться обратно: просто не уложился бы вовремя.

– А если тело перевез Друит?

– Этот человек должен был хорошо знать окрестности, чтобы отыскать нужное место в темноте. Да и когда они все это спланировали? Если мужчина под окном был Кэмпбелл, как Уотерс общался с Друитом? А если под окнами стоял Друит, как и когда был убит Кэмпбелл? А, пропади оно все пропадом! Сержант, я сейчас высказал две взаимоисключающие версии. Если Уотерс действительно поднялся на яхту в то время, какое он указывает, то у него есть алиби, однако я готов признать, что в наши рассуждения закралась какая-то ошибка. Не исключено, что «Сюзанна» подобрала его в каком-то другом месте. Например, предположим, что Уотерсу заранее стало известно, что яхта его друга будет стоять на якоре в заливе Леди-Бей. Он мог арендовать машину и доехать туда. Потом они с Друитом придумали всю эту историю. Вам нужно непременно удостовериться, что Уотерс действительно оказался на яхте во вторник утром. Рядом с пристанью расположены дома. Будем надеяться, что кто-нибудь из жителей видел его.

– Это возможно, – кивнул сержант.

– И велосипед должен стоять в своем укрытии.

– Ладно. Я уже понял, что покоя мне не будет и завтра. Ужасное дело. И до Ньютон-Стюарта сегодня я не доберусь.

– Это еще не самое плохое, – усмехнулся Уимзи. – Жизнь вообще состоит из череды неприятностей.

– Точно! – откликнулся Дэлзиел.

Рассказ Фаррена

Гильда Фаррен с прямой, точно стебель лилии, спиной сидела на стуле с высокой спинкой и пряла. На ней было платье с облегающим лифом и пышной длинной юбкой, приподнимавшейся над полом в такт ноге, безмятежно нажимавшей на педаль прялки. В этом платье, сшитом из тончайшей кремовой саржи, с квадратным вырезом и длинными, плотно облегающими руки рукавами, миссис Фаррен была образчиком величавой чистоты и непорочности. К тому же на ткани не был заметен шерстяной пух, как правило, оседающий на одежде прядильщиц, отчего казалось, будто они спят прямо в одежде. Эта деталь вызвала одобрение лорда Питера Уимзи, сидевшего близко от хозяйки дома, чтобы не быть задетым вращающимся колесом.

– Ну что ж, миссис Фаррен, – произнес он весело. – Скоро вернется ваш блудный супруг.

Веретено на мгновение дрогнуло в изящных длинных пальцах, а потом нить снова сделалась тонкой и ровной.

– Что заставляет вас так думать? – спросила хозяйка, не поворачивая золотисто-медной головы.

– Звонки во все полицейские участки, – ответил Уимзи, закуривая. – Его друзья и знакомые волнуются.

– Какая дерзость!

– Должен заметить, вы совсем не обеспокоены. Наверное, мой вопрос покажется вам грубым, но не могли бы вы ответить, почему?

– Да, ваш вопрос действительно бестактен.

– Прошу прощения, – сказал Уимзи, – но он остается в силе. Почему вы не беспокоитесь? Брошенный велосипед, таящие опасность старые рудники, неутомимые полицейские с веревками и баграми, незанятое кресло, опустевший дом – и женщина, спокойно прядущая пряжу. Все это весьма странно.

– Я уже вам говорила, что пересуды о руднике и самоубийстве несостоятельны. И мне нет дела до глупости местных полицейских. Кроме того, я считаю столь пристальный интерес к моей личной жизни чрезмерным. Однако полицейских я могу простить, лорд Питер. А какое дело до этого лично вам?

– Вообще-то никакого. Но если бы вы изъявили желание поделиться со мной фактами, я бы сумел унять шумиху вокруг вашего имени.

– Какими фактами?

– Ну, например, вы могли бы мне рассказать, откуда пришло письмо.

Правая рука женщины замерла. Нитка выскользнула из большого и указательного пальцев левой руки и запуталась. Издав возглас раздражения, миссис Фаррен остановила колесо и принялась распутывать узелки.

– Прошу прощения, – промолвила она, присоединяя нить к шерсти и легким движением руки приводя в действие колесо. – Что вы сказали?

– Вы могли бы поведать мне, откуда пришло письмо.

– Какое письмо?

– Письмо, которое супруг написал вам в четверг.

– Если полицейские следят за моей корреспонденцией, то, вероятно, ответят на все ваши вопросы. Если, конечно, их не раздражает ваше вмешательство в их дела.

– Признаюсь, что полицейские упустили данный момент. Но коль скоро вы признае́те существование письма…

– Ничего такого я не признавала.

– Да будет вам! Вы не умеете лгать, миссис Фаррен. Вплоть до четверга вы были напуганы и обеспокоены судьбой своего мужа. В пятницу делали вид, будто обеспокоены, хотя в действительности это было совсем не так. Сегодня я предположил, что в пятницу утром вы получили письмо от мужа, а вы заявили, что полиция следит за вашей корреспонденцией. Значит, вы получили письмо. Зачем это скрывать?

– Почему это я должна вам что-то рассказывать?

– И правда – почему? Мне нужно подождать день-два, чтобы получить ответ из Скотленд-Ярда.

– А какое отношения к этому имеет Скотленд-Ярд?

– Миссис Фаррен, вы же наверняка подозреваете, что ваш муж является ценным свидетелем в деле об убийстве Кэмпбелла?

– Почему я должна это подозревать?

– Ну, вы же знаете, что он ушел из дому, чтобы разыскать Кэмпбелла. Есть свидетели, которые слышали, как мистер Фаррен справлялся о местонахождении Кэмпбелла в Гейтхаусе. Было бы интересно выяснить, нашел он его или нет.

– Лорд Питер Уимзи! – Миссис Фаррен остановила колесо и с негодованием взглянула на гостя. – Вы когда-нибудь задумывались, сколь презренно себя ведете? Мы приняли вас здесь, в Керкубри, как друга. Все вокруг относились к вам по-доброму. А вы отплачиваете тем, что приходите в дома своих друзей в качестве полицейского шпиона? Если и есть на свете что-либо более отвратительное, нежели мужчина, пытающийся принудить женщину предать своего мужа, то только женщина, которая поддается на его уговоры!

– Миссис Фаррен, – Уимзи поднялся со своего места, побелев как полотно, – если вы считаете, что речь идет о предательстве, то прошу прощения. Я ничего не скажу полиции ни о письме, ни о ваших словах. Но могу повторить – и на сей раз это прозвучит как предостережение, – что полицейские действительно разослали описание вашего мужа во все участки, и с этого самого дня ваша корреспонденция будет просматриваться. Сообщая вам эту информацию, я, возможно, раскрыл тайну следствия и сделался вашим пособником, однако…

– Как вы смеете?

– Буду с вами откровенен. Я не очень рискую. В противном случае я вел бы себя более осмотрительно.

– Вы осмеливаетесь предполагать, будто я считаю своего мужа виновным в убийстве?

– Если вы действительно ждете от меня ответа, я скажу. Да, я считаю, вы так думали. И не уверен, что сейчас вы переменили свое мнение. Однако я полагаю, что вы верите в его невиновность, и в этом случае, чем скорее он объявится и объяснит свое отсутствие, тем лучше для него и для всех.

Уимзи взял шляпу и собрался уходить, когда хозяйка дома окликнула его:

– Лорд Питер!

– Только хорошенько подумайте, прежде чем заговорите!

– Вы ошибаетесь. Я абсолютно уверена, что мой муж невиновен. Есть еще одна причина…

– А! – протянул Уимзи. – Какой же я глупец. Сейчас вы пытаетесь защитить свою гордость. – Он снова вернулся в комнату и положил шляпу на стол. – Уважаемая миссис Фаррен, поверите ли вы, если я скажу, что все мужчины – как самые хорошие, так и дурные – порой испытывают отвращение и желание взбунтоваться? И в этом нет ничего ужасного. Нужно просто попытаться понять их и правильно отреагировать.

– Я готова простить…

– Никогда так не поступайте! Может, лучше устроить сцену, хотя многое зависит от темперамента мужчины.

– Мне не следует устраивать сцен.

– Вы правы.

– Я вообще не буду ничего делать. Хватит того, что меня оскорбили. И оставили… – Во взгляде миссис Фаррен мелькнула злость. – Если он решит вернуться, я приму его. Но мне безразлично, как он решит поступить с собой. Страданиям женщин нет конца. Мне не стоило говорить вам всего этого, только вот…

– Только вот я уже все знал!

– Я старалась делать вид, будто это не имеет значения, – продолжила она, – и сохраняла лицо. Мне не хотелось выставлять мужа в неприглядном свете перед друзьями.

– Вы правильно поступили, – кивнул Уимзи. – Кроме того, это выглядело бы так, словно вы сами в чем-то виноваты.

– Я всегда честно исполняла долг жены.

– Абсолютная правда, – согласился Уимзи. – Он возвел вас на пьедестал, где вы пребываете до сих пор. Что еще вы могли сделать?

– Я хранила верность, старалась поддерживать дома уют, чтобы он стал для мужа источником покоя и вдохновения. Я делала все, что в моих силах, чтобы удовлетворить его амбиции. Вносила свою часть денежных средств… Вы сможете подумать, что это ерунда. Однако все это ежедневные жертвы и тяжелый труд.

– Да.

– Наш дом всегда был прекрасным и спокойным местом. Неужели я виновата в том, что несчастный мужчина пришел сюда, чтобы поведать мне о своих горестях? И надо ли мне негодовать в ответ на отвратительные подозрения? Вот вы верите в то, что в моем отношении к Сэнди Кэмпбеллу присутствовало нечто большее, чем простое сострадание?

– Не поверил ни на секунду.

– Тогда почему в это поверил мой муж?

– Потому что он вас любит.

– Не такой должна быть истинная любовь. Если муж любит меня, то должен доверять мне.

– Я с вами полностью согласен. Но у всех свои представления о любви, и Хью Фаррен порядочный человек.

– Разве порядочно думать плохо о других людях?

– Боюсь, эти два качества идут рука об руку. Я хочу сказать, добродетельные люди зачастую весьма простодушны. Вот почему у дурных мужчин, как правило, преданные жены. Они не глупы и не простодушны. Так же обстоит дело и с плохими женщинами. Обычно они держат своих мужей на коротком поводке. Так не должно быть, но, увы, подобное сплошь и рядом.

– Вы считаете себя приличным человеком, говоря такое?

– Господи! – воскликнул Уимзи. – Я отнюдь не глуп. Моей жене жаловаться не придется.

– Вы считаете, что измена пустяк по сравнению с…

– С глупостью. И то и другое может привести к не очень приятным последствиям. И, к сожалению, это неискоренимо. Так что приходится мириться. Нет, я вовсе не собираюсь изменять своей жене, но я хочу знать об изменах достаточно, чтобы распознать ее и не спутать с чем-либо другим, если вдруг столкнусь с подобным явлением. Например, будь я женат на вас, я бы ни при каких обстоятельствах не поверил в то, что вы можете быть мне неверны. Во-первых, у вас совсем не тот темперамент. Во-вторых, вы не стали бы принижать собственное достоинство. В-третьих, измена оскорбила бы ваши эстетические чувства. И в-четвертых, факт измены дал бы людям в руки мощное оружие против вас.

– Ваши слова еще более оскорбительны, чем недоверие моего мужа.

– Да.

– Если бы Хью был здесь, он бы вышвырнул вас в окно!

– Не исключено! Но теперь, когда я разъяснил вам положение вещей, вы должны понять, что его отношение к вам следует расценивать как комплимент, а не что-либо иное.

– Тогда отправляйтесь к нему, – гневно воскликнула миссис Фаррен, – и скажите то же, что сказали сейчас мне, если осмелитесь! Интересно, что он вам ответит.

– С удовольствием, – усмехнулся Уимзи, – если дадите адрес.

– Я его не знаю. Но на конверте стоял штемпель Броу, Уэстморленд.

– Благодарю вас. Я непременно поеду его повидать. И, имейте в виду, полиции я ничего не скажу.

Ранним утром понедельника черный «даймлер» с огромным капотом и обтекаемым кузовом неспешно и почти бесшумно двигался по главной улице Броу. Водитель, беззаботно поглядывавший по сторонам сквозь поблескивающий монокль, хотел притормозить у самого большого отеля, но передумал и, проехав чуть дальше, остановился перед гостиницей. На ней красовалась вывеска с довольно комичным объемным изображением разъяренного быка, стремительно несущегося по изумрудно-зеленому лугу под ясным летним небом.

Водитель толкнул дверь и вошел внутрь. Вытиравший стаканы хозяин вежливо пожелал ему доброго утра.

– Да, утро сегодня замечательное, – откликнулся путешественник.

– Это верно, – кивнул хозяин.

– Подадите мне завтрак?

Мужчина некоторое время молчал, наконец крикнул, оборачиваясь к ведущей в подсобное помещение двери:

– Эй, мать! Не могла бы ты подать завтрак джентльмену?

На зов хозяина заведения явилась миловидная женщина лет сорока. Она осмотрела посетителя с головы до ног и сообщила, что подаст завтрак, если джентльмена устроит яичница и камберлендская ветчина. По мнению посетителя, лучшего завтрака нельзя было и придумать. Его проводили в гостиную, заставленную обитыми плюшем стульями и чучелами птиц, и предложили присесть. Вскоре крепкая молодая девица принялась накрывать на стол. Еще через пару минут в гостиную доставили большой чайник, свежеиспеченный хлеб, блюдо со сдобными булочками, щедрый кусок масла и два вида джема, а хозяйка лично внесла яичницу и ветчину.

Гость сделал комплимент ее кулинарному таланту и с аппетитом принялся за еду, объяснив, что приехал из Шотландии. Он дал несколько толковых советов относительно консервирования ветчины и поделился рецептом, широко применяемым в Эршире. Поинтересовался сортом сыра, производимого именно в этом районе. Хозяйка гостиницы, в душе которой монокль гостя поначалу вызвал недоумение, решила, что тот в общем нормальный молодой человек, и послала служанку в магазин купить вышеозначенного сыра.

– Вы знаете наш город, сэр, – заметила она.

– Да, я проезжал здесь множество раз, хотя никогда не останавливался. Я смотрю, вы выкрасили свежей краской быка на вывеске.

– Да, только вчера закончили. Это сделал один джентльмен. Художник. В четверг он заглянул в наш бар и сказал Джорджу: «Хозяин, вашу вывеску было бы неплохо освежить. Если я ее покрашу, сдадите мне комнату подешевле?» Джордж не знал, что и думать, а джентльмен говорит: «Я сделал вам выгодное предложение. Вот вам деньги. Дайте мне поесть и предоставьте комнату, а уж я расстараюсь и раскрашу вашего быка. Если вам понравится моя работа, вы сами решите, какую часть денег вернуть». Он объяснил, что путешествует. С ним был большой ящик с красками.

– Забавно, – протянул гость. – И совсем никакого багажа?

– Лишь небольшая сумка. Однако сразу было ясно, что он джентльмен. Только Джордж все равно не знал, что ответить.

Видимо, путешественник понял все по его лицу. Было в нем этакое невозмутимое достоинство, свидетельствующее о том, что он не любит, когда нарушается его привычный уклад. Таинственный художник взял кусок угля и изобразил на обратной стороне конверта быка. Да такого свирепого, полного огня и силы, что Джордж вздрогнул. После недолгих переговоров мужчины ударили по рукам. Вывеску сняли, и художник достал свои краски. В четверг на вывеске появился новый бык с опущенной головой и поднятым хвостом. Из его ноздрей валил пар. Художник заявил, что примерно так он представляет состояние голодного путешественника, желающего получить свой обед. В пятницу на другой стороне вывески возник еще один бык. На сей раз гладкий, красивый и довольный. Ведь его прекрасно накормили и обслужили выше всяких похвал. В субботу вывеску отнесли сушиться в прачечную, а в воскресенье художник покрыл вывеску лаком с обеих сторон и вновь вернул в прачечную. Вечером лак, хотя и казался немного липким, высох достаточно, чтобы вывеску можно было вернуть на прежнее место над входом. В воскресенье после обеда художник покинул гостиницу. Ушел пешком. Джорджу настолько понравился бык, что он отказался брать с постояльца деньги и снабдил художника рекомендациями для своего друга в соседней деревне, которому тоже необходимо было обновить вывеску.

Путешественник с большим вниманием выслушал этот рассказ и поинтересовался именем художника. Хозяйка достала книгу учета постояльцев и произнесла:

– Вот, здесь написано: «Мистер Х. Форд из Лондона», – хотя по выговору вы приняли бы его за шотландца.

Гость взглянул на запись, и кончики его губ изогнулись в еле заметной улыбке. Затем он достал из кармана ручку и написал чуть ниже слов мистера Х. Форда: «Питер Уимзи. Керкубри. В «Быке» отлично кормят».

После этого он поднялся из-за стола, застегнул ремень кожаного пальто и сказал:

– Если кто-нибудь из моих друзей будет интересоваться мистером Фордом, непременно покажите им эту книгу и передайте мои наилучшие пожелания мистеру Паркеру из Лондона.

– Мистеру Паркеру? – удивилась хозяйка. – Будьте уверены, непременно передам, сэр.

Уимзи оплатил счет и вышел на улицу. Отъезжая от отеля, он заметил стоявшую на крыльце хозяйку. Женщина держала в руках книгу учета посетителей и глядела на быка, смело скачущего по ярко-зеленому лугу.

Упомянутая хозяйкой деревня находилась в шести милях от Броу. Она располагала единственной гостиницей, над входом в которую вместо вывески торчал железный крюк. Уимзи выключил мотор, зашел внутрь и заказал кружку пива.

– Как называется ваша гостиница? – поинтересовался он.

Хозяин, шустрый южанин, широко улыбнулся:

– «Собака и ружье», сэр. Вывеску сняли, чтобы отремонтировать. Над ней как раз трудится на заднем дворе наш гость, странствующий художник, но не простой парень, а настоящий джентльмен. По его словам, приехал из-за границы. Старина Джордж Уэзерби прислал его сюда. Сообщил, что тот отлично подновил его быка в Броу. Насколько я понял, этот джентльмен держит путь в Лондон. Приятный человек. Настоящий художник. Пишет картины для лондонских выставок. Моей вывеске совсем не повредит немного свежей краски. К тому же ребятишкам любопытно поглядеть, как он работает.

– Мне тоже нравится смотреть, как трудятся другие, – признался Уимзи.

– Вот как, сэр? Что ж, если выйдете в сад, то сможете сами его увидеть.

Рассмеявшись, Уимзи двинулся на улицу с кружкой в руках. Он прошел сквозь небольшую арку, увитую плетями увядающей розы, и заметил сидевшего на перевернутом ведре Хью Фаррена. К стоявшему перед ним табурету была прислонена вывеска. Весело насвистывая себе под нос, Фаррен выдавливал на палитру краски.

Художник сидел спиной к Уимзи, и не повернул головы. Трое мальчишек наблюдали, как из тюбиков на палитру выползают разноцветные краски.

– Что это, мистер?

– Зеленая краска, чтобы раскрасить куртку джентльмена. Нет, не нажимай так сильно, а то весь перепачкаешься. Да, можешь закрутить колпачок. Это защитит краску от высыхания. Положи тюбик обратно в коробку. А теперь желтая… Да, я знаю, что на вывеске нет ничего желтого, но хочу смешать желтую краску с зеленой, чтобы та стала ярче. Не забывай про колпачки. Что? Наверное, где-то в ящике. Белая, да. В большом тюбике, верно? Белую краску почти всегда добавляют во все цвета. Зачем? Иначе получится не совсем то. Вы увидите, когда я буду раскрашивать небо. Что? Хотите, чтобы собака была полностью белой? Нет, я не могу нарисовать маленького пушистого щенка. Почему? Потому что с такими собаками не ходят на охоту. Нам нужно изобразить охотничьего пса. Ладно. Нарисую каштанового с белыми пятнами спаниеля. Это симпатичная собака с длинными ушами. Да, пожалуй, как у полковника Эмери. Нет, я его не знаю. Ты закрыл тюбик с белой краской? Вот черт! Если ты будешь терять нужные вещи, я отошлю тебя к матери, и она тебя отшлепает. Что? Ну хорошо, у джентльмена зеленая куртка, потому что он егерь. Может, у егеря полковника Эмери и нет такой, а у этого будет. Я не знаю, почему егеря носят зеленые куртки. Полагаю, для того, чтобы не замерзнуть. Нет. У меня нет такой коричневой краски, как ствол этого дерева. Но я получу нужный оттенок, смешав другие цвета. Теперь у меня есть все краски, которые мне нужны. Можешь собрать тюбики и положить их в ящик. Да, я могу точно определить, сколько краски мне понадобится перед началом работы. Этот предмет называется мастихин. Нет, он не должен быть острым. Он необходим для того, чтобы очистить палитру. А некоторые художники им рисуют. Да, он очень тонкий и не выдержит, если ты будешь так с ним обращаться, приятель. Да, конечно, можешь им порисовать. Ты даже можешь рисовать пальцами, но не советую этого делать. Такой способ позволяет получить более неровную поверхность. Хорошо. Скоро покажу. Да, я собираюсь начать с неба. Почему? А ты как думаешь? Верно, потому, что оно находится вверху. Да, конечно, этот синий цвет слишком темный, поэтому я собираюсь добавить в него белой краски. Да, и немного зеленой. Вы не знали, что небо может быть зеленоватым? А иногда оно становится лиловым или розовым. Но я не собираюсь рисовать розовое или лиловое небо. Джентльмен и собака только вышли из дома. На рисунке утро. Да, знаю, на другой стороне они возвращаются с добычей. Я нарисую лиловый закат, если будете вести себя хорошо и не станете задавать слишком много вопросов. Ну же, будь хорошей девочкой и не толкай меня под руку. О господи!

– Привет, Фаррен! – воскликнул Уимзи. – Считаете, эти юные создания слишком любопытны?

– Бог мой! Уимзи, черт бы вас побрал! Как вы здесь оказались? Только не говорите, что вас подослала моя жена!

– Не совсем так. Но раз уж вы упомянули об этом, по-моему, она пыталась сделать нечто подобное.

Фаррен вздохнул:

– Давайте выкладывайте, что там у вас, и покончим с этим. Бегите к маме, ребята. Мне нужно поговорить с этим джентльменом.

– Послушайте, – произнес Уимзи, когда они остались одни. – Прежде всего должен вам сказать, что не имею ни малейшего права задавать вам вопросы. Но я был бы рад, если б вы поведали мне, что делали, начиная с вечера понедельника.

– Полагаю, мое поведение в Керкубри не одобряют? Оставил дом, и все такое, да?

– Нет, – ответил Уимзи. – Миссис Фаррен утверждает, что в вашем исчезновении нет ничего необычного. Но, если честно, полицейские устроили на вас охоту.

– Полицейские? А при чем здесь…

– Я закурю, пожалуй, – промолвил Уимзи. – Проблема в том, что вы весьма горячо разглагольствовали о самоубийстве и подобных вещах. Неужели не помните? А потом ваш велосипед обнаружили рядом с заброшенным рудником в Критауне. Это… наводит на разные мысли.

– Я совсем забыл про велосипед. Да, но Гильда… Я же ей написал.

– Теперь она уже не беспокоится.

– Но сначала наверняка места себе не находила. Мне следовало сообщить ей раньше. Черт возьми! Мне и в голову не пришло, что велосипед могут найти. Боже мой! Старина Стрэчен, конечно, как на иголках.

– При чем тут Стрэчен?

– Но ведь он уже все рассказал?

– Фаррен, о чем вы говорите?

– О вечере понедельника. Бедный старина Стрэчен! Вероятно, он решил, что я действительно это сделал.

– Когда вы видели Стрэчена?

– Той ночью, возле рудника. Вы не знали?

– Нет, – ответил Уимзи. – Полагаю, вы расскажете мне все от начала и до конца.

– Не возражаю. Уверен, вам известно, что тем вечером я слегка повздорил с Кэмпбеллом. Да, кстати, в газетах пишут про него какую-то чепуху. Якобы его нашли мертвым.

– Его убили.

– Убили? Но написано было совсем не так. Впрочем, я уже несколько дней не держал в руках газет. Мне на глаза попалась статья… Когда же это было? В среду утром. Так вот, там было написано про известного шотландского художника, найденного в реке мертвым.

– Тогда еще не выяснили причину смерти, но потом стало понятно, что его ударили по голове и столкнули в реку. Случилось это в Миннохе либо в ночь понедельника, либо во вторник утром.

– Правда? Так ему и надо. А полицейские подозревают, будто это сделал я?

– Не знаю. Хотя ожидалось, что вы появитесь и проясните ситуацию. Ведь в понедельник вечером вы искали Кэмпбелла.

– Я этого не отрицаю. И если бы нашел, то наверняка прибил бы. Только вот дело в том, что я его не нашел.

– Вы можете это доказать?

– Ну… Честно говоря, не знаю, как это сделать.

– Просто расскажите, что случилось, Фаррен.

– Хорошо. Итак, я пришел домой примерно в шесть часов вечера понедельника и увидел, как этот негодяй ухаживает за моей женой. Я понял, что с меня хватит, Уимзи, и вышвырнул его вон. Хотя выглядел я при этом весьма глупо.

– Подождите. Вы действительно видели Кэмпбелла?

– Он как раз собирался уходить, когда я вошел. Я велел ему убираться и высказал все, что о нем думаю. А Гильде заявил, что не потерплю этого человека в своем доме. Жена начала за него заступаться, и я рассвирепел. Уимзи, я не говорю о своей жене ничего дурного, кроме одного. Она не может и не хочет понять, что Кэмпбелл… был… самым отвратительным из негодяев, и, водя с ним дружбу, она выставляет меня на посмешище. Жена считает, что ко всем без исключения людям нужно относиться по-доброму и быть милосердным. Только вот не понимает, что на таких людей, как Кэмпбелл, подобные методы не действуют. Черт возьми, я уверен, что этот мерзавец был от нее без ума. И когда я попытался – очень мягко, заметьте, – указать ей на то, что она ведет себя глупо и неразумно, Гильда лишь задрала нос и… Черт возьми, Уимзи! Я совсем не хочу выставить себя негодяем, говоря так о собственной жене, но проблема в том, что она слишком хороша и одержима своими идеалами, чтобы понять, каковы на самом деле люди. Вы понимаете, что я хочу сказать?

– Да, – кивнул Уимзи.

– Моя жена – удивительная женщина. – Только вот… В общем, я наговорил слишком много всяких глупостей.

– Представляю. Она мне не рассказала, но нетрудно догадаться, как все было. Вы разбушевались, а жена просила не думать о ней ничего дурного. Вы распалялись все больше, она замыкалась в себе. И тогда вы сказали то, чего не собирались говорить, в надежде, что жена бросится в ваши объятия. Но ваша супруга заявила, что вы оскорбили ее, и разразилась слезами. Это привело к тому, что вы почти поверили в справедливость собственных обвинений, высказанных вами лишь для того, чтобы досадить супруге. Вы грозились убить Кэмпбелла и покончить с собой, а потом сбежали из дому в ближайший бар, чтобы напиться. Не переживайте, Фаррен, вы не первый и не последний.

– Вы правильно догадались. Только в тот момент я начал верить, будто бы Гильда обманывает меня. Я поверил в то, что Кэмпбелл ушел, чтобы сделать очередную гадость. Я действительно напился и бросился в Гейтхаус, чтобы его отыскать.

– Но как вы разминулись с ним в Керкубри? Ведь все это время он сидел в «Гербе Макклеллана».

– Я даже не подумал об этом. Просто поспешил в Гейтхаус. Дома его не оказалось, и на меня наорал Фергюсон. Я хотел затеять драку и с ним, но, к счастью, был не настолько пьян. Я выпил еще. Кто-то сказал мне, что Кэмпбелл направился в Критаун: его видели, – поэтому я последовал за ним.

– Не лгите! Вы двинулись в сторону полей для гольфа.

– Неужели? А ведь точно. Я хотел найти Стрэчена, но его не было. По-моему, я оставил ему записку. Хотя, если честно, я не очень хорошо помню этот момент. Но в записке я написал, что направляюсь в Критаун, чтобы прикончить Кэмбелла и перерезать себе горло. Бедняга Стрэчен! Каково ему пришлось! Он предъявил записку полиции?

– Я об этом ничего не слышал.

– Ах вот как. Наверное, решил никому ее не показывать. Стрэчен – хороший человек. Ну да ладно. В общем, я направился в сторону Критауна. Когда я туда добрался, все пабы уже закрылись. И все же мне удалось достучаться в один. Полагаю, его хозяин тоже не сказал вам ни слова. Не хочу втягивать его в эту историю. Проблема в том, что он продал мне бутылку виски после закрытия заведения.

– Вот как?

– Дальше все как в тумане. Однако я припоминаю, что двинулся к холмам, решив броситься в одну из шахт. Я долго плутал по округе: колесил на проклятом велосипеде по ухабам, – а потом оказался возле рудника. Чуть в него не свалился. Слез с велосипеда, сел на краю обрыва и немного взбодрился очередной порцией виски. Вероятно, я здорово надрался. Вскоре я услышал, как кто-то меня окликнул, и я закричал в ответ. Подошедший ко мне человек заговорил. Это был старина Стрэчен. Во всяком случае, у меня сложилось впечатление, что это был он, но честно признаюсь, я почти ничего не помню. Человек все говорил и говорил, а потом попытался поднять меня. Я начал сопротивляться. Драка получилась отменная. Я сбил того человека с ног и пустился наутек. Бежал что есть силы. О господи! Что это была за гонка. Виски лишает меня разума, но с ногами всегда все в порядке. Я скакал по зарослям вереска, и звезды скакали по небу за мной следом. О боже! Вот это я помню отчетливо. Не знаю, как долго я бежал. Просто споткнулся обо что-то и покатился по склону холма. Таким образом я оказался внизу и, должно быть, потерял сознание. Когда очнулся, уже светало. Я лежал в какой-то яме в зарослях папоротника. Мне было очень уютно, и даже голова не болела. Я не знал, где нахожусь. Чувствовал себя так, будто мне вообще ни до чего нет дела. Домой возвращаться не хотелось. Мысли о Кэмпбелле тоже вылетели у меня из головы. Словно груз проблем упал с моих плеч, и я стал совершенно свободным. Я поднялся и пошел. К тому времени я ужасно проголодался, потому что не ужинал накануне вечером. А вокруг ни души. Ни одной пастушьей хижины. Зато множество ручьев. Я вдоволь напился чистой воды. Через несколько часов я набрел на дорогу и пошел по ней, опять-таки не встретив ни одного человека. Примерно в середине дня я приблизился к мосту и сообразил, где именно нахожусь. Это местечко называется Нью-Бриг-оф-Ди и располагается на Нью-Галловей-роуд. В общем, я ушел от дома не так уж далеко. Похоже, некоторое время ходил по кругу, хотя и старался, чтобы солнце постоянно было справа от меня.

– Но ведь солнце не стоит на месте, – заметил Уимзи. – Во всяком случае, так принято считать.

– Да… Не знаю, сколько времени я провел в дороге. И все же направился в сторону Нью-Галловея. По пути мне попалась отара овец, несколько коров и повозок. Наконец один парень на грузовике подвез меня до Нью-Галловея, и там я наконец-то поел.

– В котором часу это было?

– Примерно около трех. Утолив голод, я задумался, что делать дальше. С собой у меня было лишь десять фунтов. А домой возвращаться не хотелось. Я был раздавлен и опустошен. Собирался отправиться в странствие. И мне было плевать на то, что больше никогда не увижу родного дома. Я заметил пустой грузовик с названием какой-то фирмы из Глазго на бортах и попросил водителя подвезти меня в Дамфрис – он ехал как раз в ту сторону.

– Как называлась фирма?

– Фирма? Не знаю. В машине ехали два парня, и мы беседовали о рыбалке.

– Где вас высадили?

– Прямо перед въездом в Дамфрис. Нужно было решить, сесть ли в какой-нибудь поезд или задержаться в одном из местных пабов. Мне не хотелось нарваться на кого-нибудь из знакомых на станции. К тому же меня мог узнать кто-то из служащих. Я ведь часто езжу в Дамфрис. С пабом тоже ничего не получилось. Не знаю, Уимзи, смогу ли я объяснить, как себя чувствовал. Я словно сбежал от чего-то и боялся, что меня… арестуют. Если бы я встретил знакомого, то непременно сочинил бы небылицу про рыбалку или поездку на этюды. Постарался бы выглядеть обыденно. Но в этом случае мне пришлось бы вернуться домой. Поймите. Если бы мне пришлось врать, все уже не было бы как прежде. Вы не свободны, если вынуждены лгать, чтобы сбежать. Оно того не стоит. Ну как мне объяснить, чтобы вы поняли?

– Я понимаю, – произнес Уимзи. – Это все равно что купить обручальное кольцо на один уикенд.

– Да. А потом ставить подпись в книге учета посетителей в гостинице и волноваться, поверил вам клерк или нет. Уимзи, вы богаты и можете делать все, что заблагорассудится. Так зачем утруждаться и изображать респектабельность?

– Наверное, потому что никто не может помешать мне делать то, что нравится. Это меня забавляет.

– Странно. Вы создаете иллюзию свободы. Все дело в деньгах? Или в том, что вы холост? Но вокруг множество неженатых мужчин, которые не…

– По-моему, мы отклонились от темы, – заметил Уимзи.

– Да. Я зашел в крошечную и довольно бедную гостиницу и выпил пива в баре, а еще познакомился с молодым парнем, направлявшимся в Карлайл на мотоцикле с коляской. Это натолкнуло меня на одну мысль. Я спросил, может ли он взять меня с собой, и парень согласился. Порядочный человек. Не стал задавать лишних вопросов.

– Его имя?

– Я не интересовался. Я сказал, что путешествую пешком и все мои вещи остались в Карлайле. Но ему не было до этого никакого дела. Никогда еще не встречал столь благоразумного человека.

– Кем он работает?

– Насколько я понял, торгует подержанными моторами: вроде собирался обменять свой мотоцикл с доплатой на что-то еще. Я бы этого не узнал, но он извинился за то, что мотоцикл в не слишком хорошем состоянии. В дороге что-то случилось с мотором, и мне пришлось держать фонарь, пока парень чинил его. Он предпочитал не разговаривать. Сказал только, что уже тридцать шесть часов за рулем, но волноваться мне не надо, поскольку он может вести машину даже с закрытыми глазами.

Уимзи кивнул, поскольку знал эту породу торговцев подержанными автомобилями: мрачные, молчаливые, циничные, за рулем в любое время дня и в любую погоду. Они спокойно относятся к несчастьям и крушению иллюзий. Доставляют старые агрегаты покупателям и уносят ноги, пока не обнаружилась какая-нибудь неисправность. Они возвращаются в свои набитые старым железом дома еще до того, как взорвется собранный на скорую руку радиатор или выйдет из строя сцепление. Они грязные, уставшие, готовые к худшему. Они постоянно нуждаются, замкнуты и никогда ни о чем не расспрашивают случайных попутчиков, если те готовы заплатить, чтобы их подвезли.

– Значит, вы добрались до Карлайла?

– Да. Часть пути я проспал за исключением того момента, когда мне пришлось держать фонарь. Просыпаясь, я наслаждался путешествием. Я ничего не знал о водителе, но оно и к лучшему. Я ведь прежде не ездил в коляске. Совсем не похоже на машину. Автомобили приводят меня в восторг. Я даже пару раз пытался сесть за руль, но не получил никакого удовольствия от вождения. Мне нравится быть пассажиром. И мотоцикл с коляской поразил мое воображение. Мощный мотор гудит где-то рядом, а вы едете словно на буксире. Это похоже на побег с любовницей. Мощь мотора ощущается отчетливее, чем в автомобиле. Почему так?

Уимзи молча пожал плечами.

– Наверное, у меня разыгралось воображение. В общем, к утру мы достигли Карлайла, и я перекусил в местной закусочной. И тут мне снова пришлось принимать решение, что делать дальше. Я купил свежую рубашку, несколько пар носков, зубную щетку, кое-какие мелочи и рюкзак, чтобы все это в него сложить. Только тогда я подумал о деньгах. Можно было бы обналичить чек, но тогда все узнали бы о моем местонахождении. Ведь банковские работники могли бы позвонить в Керкубри. И я решил, что будет веселее зарабатывать себе на жизнь. У меня оставалось немного денег, чтобы купить принадлежности для рисования. Я отправился в магазин, купил переносной ящик, палитру, кисти и краски…

– Как я вижу, фирмы «Винзор энд Ньютон», – произнес Уимзи.

– Да. Они продаются почти везде. Обычно я выписываю такие вещи из Парижа, но «Винзор энд Ньютон» вполне неплохи. Я подумал, что можно бы отправиться в Озерный край[19] и писать небольшие пейзажи для туристов. Это легко. Две-три картины в день. Холмы, водная гладь, туманы… Глупцы готовы платить по десять шиллингов за каждую, если те получатся сентиментальными. Я знавал одного парня, который таким образом оплачивал себе отпуск. Хотя подписывался не своим настоящим именем. Ведь это не высокое искусство, а ширпотреб.

– Отсюда идея назваться мистером Фордом?

– О, так вы побывали в Броу? Да, эта идея меня позабавила. После того как я купил рисовальные принадлежности, у меня остались деньги, чтобы заплатить какому-нибудь водителю за проезд. Но я не стал этого делать. Я встретил одного парня из Оксфорда с собственным «райли». Замечательного парня. Он направлялся на юг и сказал, что возьмет меня с собой совершенно бесплатно. Его звали Джон Баррет. Он развлекался тем, что путешествовал по окрестностям. Ехал куда глаза глядят. Просто купил новый автомобиль и захотел выяснить, на что он способен. Черт возьми! Еще никогда в жизни я так не пугался.

– Где Джон Баррет живет?

– В Лондоне. Он тоже задавал мне вопросы, а когда я назвался странствующим художником, счел это отличной шуткой. Баррет спросил, что такого замечательного в пеших путешествиях, и поинтересовался, откуда я пришел. Я ответил, что из Галловея. Вот так просто. Когда же мы въехали в Броу, я изъявил желание выйти. Просто почувствовал, что еще слишком молод, чтобы умереть. К тому же я только начал свое путешествие. Мое решение разочаровало Баррета. И все же он пожелал мне счастливого пути и двинулся дальше. Гостиница «Бык» привлекла меня тем, что была менее пафосной, чем остальные. Тогда же мне пришла в голову идея обновить вывеску. Я появился в «Быке» в самый подходящий момент, потому что уже на следующий день погода испортилась. А ведь я совсем упустил из виду подобный поворот событий, воодушевившись идеей рисовать холмы и озера. В общем, каприз природы спутал мои планы, и я оказался здесь.

Фаррен вновь взял в руки кисти и с удвоенной энергией принялся за «Собаку и ружье».

– Да уж, весело вы провели время, – усмехнулся Уимзи. – Все это любопытно, однако вы так и не назвали ни одного свидетеля, который мог бы подтвердить ваше местонахождение в период с вечера понедельника до трех часов дня вторника.

– Я совершенно об этом забыл. Но ведь вы это не всерьез, верно? В конце концов, я дал вам вполне исчерпывающее объяснение.

– Да, но вот что скажет полиция…

– К черту полицию! Говорю вам, Уимзи…

Внезапно по лицу художника пробежала тень, а в душу прокрался холодок.

– Значит ли это, что мне придется вернуться?

– Боюсь, что так, – ответил Уимзи. – И я очень боюсь, что… – Он посмотрел поверх головы Фаррена на черный ход гостиницы, откуда вдруг появились два дюжих молодца в твидовых костюмах.

Фаррен, почувствовав неладное, резко повернулся.

– Господи, – выдохнул он. – Все. Арестован. Загнан в угол. Брошен за решетку.

– Да, – кивнул Уимзи. – И на сей раз вы точно не сбежите.

Рассказ Стрэчена

– Велосипеды? – воскликнул инспектор Макферсон. – Не говорите мне больше о велосипедах. Хватит с меня. Кто бы мог подумать, что из-за двух-трех велосипедов заварится такая каша? Один в Юстоне, другой в Критауне. Так пропал еще и велосипед Уотерса, и никто не знает, должны ли мы арестовать его за убийство или же нам нужно броситься на поиски велосипедного вора.

– Да, все это досадно, – произнес Уимзи. – Насколько я понял, никто не видел, как Уотерс поднимался на борт яхты на Дуне?

– Если бы кто-нибудь его видел, – гневно вскричал инспектор, – разве бы я сейчас так мучился? Один человек видел, как другой бредет по песку на расстоянии полумили. Но кто подтвердит, что это был Уотерс?

– Должен заметить, что никогда в жизни не слышал о таком количестве неубедительных алиби. Кстати, инспектор, вы проверили рассказ Фергюсона?

– Фергюсона? – переспросил Макферсон с обиженным видом ученика, на плечи которого обрушилось слишком много уроков. – Про него мы не забыли. Я съездил в «Спаркс энд Крисп» и поговорил с сотрудниками. Двое из них прекрасно его помнят. Парень, что работает в нижнем зале, не смог назвать точного времени, но узнал Фергюсона по фотографии, подтвердив, что именно этот человек принес в ремонт индуктор во второй половине дня во вторник. Еще добавил, что индуктором занимался мистер Сондерс, и сразу позвонил по внутреннему телефону мистеру Спарксу, чтобы тот прислал парня вниз. Сондерс оказался довольно смышленым. Из предъявленных ему шести фотографий он выбрал фото Фергюсона и показал запись в журнале учета.

– Он подтвердит под присягой время визита Фергюсона?

– С точностью до минуты – нет, но Фергюсон уже ждал его, когда парень вернулся с обеда. Обед длится с половины второго до половины третьего, но в тот день Сондерс немного задержался и Фергюсону пришлось его подождать. Парень говорит, что вернулся к себе в мастерскую примерно без десяти три.

– То же самое сказал и Фергюсон.

– Да.

– Пока все сходится. Сондерс рассказал что-нибудь еще?

– Да. Посетовал, что никак не мог сообразить, что случилось с индуктором. По его словам, деталь выглядела так, словно кто-то приложил к ней недюжинную силу.

– А вот это интересно. Нужно непременно получить заключение механика. Вы с ним беседовали?

Инспектор признался, что пока нет, поскольку не понял, какое отношение к расследованию имеет сломанная деталь.

– А вам не приходило в голову, – произнес он, – что какому-то злоумышленнику было на руку, чтобы утром Фергюсон не сумел воспользоваться своей машиной?

– Инспектор, – воскликнул Уимзи, – вы просто читаете мои мысли! Как раз об этом я и подумал.

Фаррен вернулся в Керкубри, утратив всяческую надежду на побег. Жена его простила, объяснив этот проступок эксцентричностью творческой натуры.

Гильда Фаррен, молчаливая и безмятежная, пряла, превращая пучок белой шерсти в крепкую нить, ровными слоями ложившуюся на мерно вращающееся веретено. История ее мужа была изложена полиции, но сэр Максвелл Джеймисон только покачал головой. Фаррена не арестовали. Начальнику полиции пришлось принять его историю на веру, поскольку опровергнуть ее пока не удалось. Арестовать Фаррена не смогли по той причине, что рассказы Уотерса, Гоуэна, Грэма и даже Стрэчена звучали не менее подозрительно. Арест пятерых человек, подозреваемых в одном и том же преступлении, выглядел бы по меньше мере нелепо.

Носильщик из Гервана еще оставался в больнице. У него все-таки развился перитонит. Находившийся в Юстоне велосипед был признан собственностью юного Эндрю из «Энвоса», однако улик, связывающих велосипед с Кэмпбеллом, так и не обнаружилось. Если убийцей являлся Фаррен, то очевидная связь с велосипедом отсутствовала, ведь Фаррен не садился в поезд до Эра в Герване. В три часа дня он находился в Нью-Галловее. Во всяком случае, этот пункт рассказа Фаррена оказался правдивым, и полиция его проверила. Нет, его, как и остальных, нужно было оставить на свободе. И вот теперь он угрюмо сидел в своей студии, а миссис Фаррен пряла в гостиной с очаровательными голубыми занавесками.

Начальник полиции взял на себя задачу допросить Стрэчена, который принял его вежливо, но без особого энтузиазма.

– У нас есть заявление мистера Фаррена, – начал сэр Максвелл, – касающееся его передвижений в понедельник вечером и во вторник утром, в котором фигурирует ваше имя.

– Да? – вскинул брови Стрэчен. – И в связи с чем?

– Да будет вам, – усмехнулся начальник полиции, – вам прекрасно это известно. Из рассказа мистера Фаррена мы знаем, что вы не все сообщили нам о вечере понедельника. Поскольку мистер Фаррен все нам объяснил, больше нет причин хранить молчание.

– Но я все равно ничего не понимаю, – пожал плечами Стрэчен. – По-моему, мистер Фаррен ездил на выходные в Англию и теперь вернулся. Так почему я должен отвечать на вопросы о его личных делах? К чему вы клоните?

– Мистер Стрэчен, – продолжил начальник полиции, – я бы просил вас переменить свое отношение к нашему разговору. Ваше отпирательство ни к чему хорошему не приведет и породит проблемы и, если можно так сказать, подозрения. Вы прекрасно понимаете, что мы задаем вопросы в связи с убийством мистера Кэмпбелла, и нам необходимо получить информацию от тех, кто видел его незадолго до смерти. Фаррен встречался с ним в шесть часов вечера понедельника, далее он подробно рассказал нам обо всех своих передвижениях. Но кое-какие пункты вы должны подтвердить. Если вы можете это сделать, то почему отказываетесь?

– Да потому, – ответил Стрэчен, – что мистер Фаррен на свободе, а это означает, что у вас против него ничего нет. И в этом случае я имею полное право не отвечать на всякие неуместные вопросы о его поведении и личных проблемах. Но если вы собираетесь обвинить меня или его в чем-либо противозаконном, то должны предупредить нас о том, что мы не обязаны свидетельствовать против себя.

– Конечно, вы можете не отвечать на вопросы, если считаете, что они могут вас скомпрометировать, однако ваш отказ вынуждает нас сделать определенные выводы.

– Вы мне угрожаете?

– Просто предупреждаю.

– А если я поблагодарю вас за предупреждение и все равно не стану отвечать на вопросы?

– В этом случае… ну…

– В этом случае вам остается лишь арестовать меня и обвинить в убийстве или пособничестве преступлению. Вы готовы зайти так далеко?

Начальник полиции не был к этому готов, но тем не менее произнес:

– А вы рискните.

Художник принялся барабанить пальцами по столу. На каминной полке громко тикали часы, из сада доносились возгласы Миры, игравшей в салочки с матерью и няней.

– Хорошо, – кивнул Стрэчен. – Что именно в рассказе Фаррена требует моего подтверждения?

Сэр Максвелл Джеймисон вновь испытал раздражение, поскольку вовсе не собирался заглатывать брошенную Стрэченом наживку.

– Так дело не пойдет, мистер Стрэчен, – язвительно произнес он. – Будет лучше, если вы изложите мне свою версию произошедшего. Начните с рассказа о том, где вы находились в понедельник днем.

– На этюдах. Рисовал.

– Где именно?

– В Балме. Вам нужны доказательства? Могу показать картину, хотя на ней нет никаких признаков того, что она была написана в понедельник. Но наверняка кто-нибудь видел мою машину. Я оставил ее в поле, а сам спустился на край утеса. Я рисовал остров Росс. Цена за готовую картину – пятьдесят гиней.

– В котором часу вы оттуда уехали?

– Примерно в половине восьмого.

– И освещение было достаточное?

– Господи! – воскликнул Стрэчен. – Хотите блеснуть своими знаниями в области живописи? Нет, света было маловато. Но я прихватил с собой обед, состоявший из холодного мяса, сэндвичей, булочек, темного хлеба, сыра и помидоров. Все это я запил бутылкой «Уортингтона». Чтобы как-то развлечься во время поедания всей этой снеди, я прихватил с собой книгу. Интересную. Про убийство, совершенное в этих краях. «Последнее путешествие сэра Джона Мэджилла» мистера Крофтса. Вам надо непременно прочитать ее. Полицейские в этой книге позвали на помощь детективов из Скотленд-Ярда.

При упоминании об этом сэру Максвеллу удалось сохранить непроницаемое лицо.

– Во сколько вы вернулись в Гейтхаус?

– Я туда не возвращался. Двинулся в Тонгланд.

– И проезжали через Керкубри?

– Я ведь не на аэроплане летел. Разумеется, проезжал через Керкубри.

– В котором часу?

– Около восьми.

– Вас кто-нибудь видел?

– Вне всяких сомнений. По собственному опыту знаю, что по Керкубри невозможно проехать, не будучи замеченным по меньшей мере полудюжиной человек.

– Вы не останавливались?

– Нет.

– Итак, вы отправились в Тонгланд. Чем там занимались?

– Рыбачил. Набил полную сумку. Мне попались две крупные форели: одна весом три четверти фунта, а другая – семь унций, – и еще три мелкие, но я тоже прихватил их с собой.

– Вы кого-нибудь там видели?

– Не припоминаю. Я знаком со смотрителем, однако его на месте не было. Но наверняка кто-то заметил меня.

– Когда вы уехали из Тонгланда?

– Около одиннадцати часов. Рыба утратила свой энтузиазм, и я тоже.

– А потом?

– Я направился домой, как примерный семьянин. Был на месте примерно в полночь.

– Вы можете назвать свидетелей?

– Естественно. Моя жена и наша служанка. Но они готовы поклясться в чем угодно, если я их попрошу.

– Не сомневаюсь, – произнес сэр Максвелл, которого нисколько не задел сарказм собеседника. – Что случилось позднее?

– Я снова уехал на машине.

– Зачем?

– На поиски Фаррена.

– Что заставило вас так поступить?

– Я получил от него записку.

– Она сохранилась?

– Нет, я ее сжег.

– Что именно в ней говорилось?

– Фаррен писал, что собирается покончить с собой. Я решил, что мне нужно остановить его.

– Он сообщил, где его искать?

– Нет, но я предположил, что Фаррен направился в холмы близ Критауна. Мы иногда обсуждали с ним самоубийство, и старый рудник в этом смысле привлекал его.

– Вы поехали прямо в Критаун?

– Да.

– Вы абсолютно в этом уверены, мистер Стрэчен?

– Да, конечно.

Максвелл слыл осторожным человеком, и что-то в голосе Стрэчена навело его на мысль, что художник лжет. Внезапное озарение заставило Максвелла блефовать.

– В таком случае вы удивитесь, если я скажу, что ваш автомобиль видели на дороге между гостиницей «Энвос» и Стэндинг-Стоун-Пулом между полуночью и половиной первого.

Стрэчен был явно не готов к подобному.

– Да, – кивнул он. – Пожалуй, удивлюсь.

– Всегда найдется какой-нибудь не в меру любопытный прохожий. А теперь, раз уж мы об этом заговорили, поясните, почему вы оказались на этой дороге.

– Я поехал… потому что…

– Вы направились к дому Кэмпбелла, мистер Стрэчен. Не отрицайте, вас там видели. Зачем вы туда поехали?

– Я подумал, что, возможно, найду Фаррена там. Он недолюбливал Кэмпбелла, и я решил, что он захотел потребовать от того какого-то объяснения.

– Разве не странно, что вам пришла в голову такая мысль?

– Нет. Что толку прикидываться, будто Фаррен с покойным были на дружеской ноге? К тому же в тот вечер они повздорили…

– Однако в тот момент вы не могли этого знать, мистер Стрэчен. Вы сказали, что из Балма поехали прямо в Тонгланд, не останавливаясь и не разговаривая с кем-либо в Керкубри.

– Верно. Но коль уж Фаррен собрался свести счеты с жизнью, случилось что-то серьезное. Я прикинул и сделал выводы.

– Понимаю. Просто хотел уточнить. Ничто в записке Фаррена не указывало на то, что он собирался навестить мистера Кэмпбелла?

– Нет.

– Мистер Стрэчен, я должен еще раз вас предупредить о том, что если вы будете и дальше продолжать скрывать от нас правду, то навлечете на себя серьезные неприятности. Нам известно содержание записки.

– Неужели? – Стрэчен пожал плечами. – Но если вы все знаете, то зачем спрашиваете у меня?

– Хотим выслушать ваше мнение о случившемся, мистер Стрэчен. Но должен заметить, что своим отношением вы лишь осложняете положение мистера Фаррена и вводите в заблуждение следствие.

– Ну, если вы знаете все от Фаррена… Хорошо, в записке упоминалось имя Кэмпбелла, и я действительно поехал к нему в надежде застать Фаррена, а если его там не окажется, предостеречь Кэмпбелла.

– Предостеречь? Значит, вы приняли угрозы Фаррена всерьез?

– Ну нет, не так уж всерьез. Но они оба вспыльчивые, и я подумал, что из их встречи не получится ничего хорошего. А уж если оба в дурном расположении духа, то драки не миновать.

– Вы предостерегли Кэмпбелла?

– Его не было дома. Я постучал раза два-три, однако окна были темными, и я зашел внутрь.

– Дверь была не заперта?

– Заперта. Но я знал, где взять ключ.

– Это известно всем?

– Просто я не раз видел, как Кэмпбелл вешал ключ на гвоздь за водосточной трубой.

– Значит, вы вошли?

– Да. Внутри было чисто, все вещи на своих местах. Судя по всему, Кэмпбелла действительно не было дома. Я не заметил тарелок на столе. В спальне его тоже не оказалось – я поднялся наверх и посмотрел. Я оставил записку на столе, а потом вышел на улицу, запер дверь и вернул ключ на прежнее место.

Лишь усилием воли начальник полиции сдержался, чтобы не показать, какой эффект произвели на него эти слова, и бесстрастно спросил:

– Что было в этой записке?

Когда же Стрэчен замялся, сэр Максвелл добавил с уверенностью, которой вовсе не ощущал:

– Постарайтесь на сей раз припомнить содержание как можно точнее, мистер Стрэчен. Как видите, иногда мы способны проверить информацию.

– Да, – холодно промолвил Стрэчен. – Вообще-то странно, что я еще не услышал об этой записке от вас.

– Вы же наверняка подумали, будто Кэмпбелл прочитал ее, а потом сжег.

– Именно поэтому я и решил, что вся эта суматоха насчет вечера понедельника совершенно неоправданна. Если Кэмпбелл пришел домой после меня, значит, был жив после того, как я его видел. Ведь он съел свой завтрак, верно? А еще я понял, что Кэмпбелл прочитал записку и избавился от нее.

– Но теперь вы так не считаете?

– Ну, если записка у вас, то Кэмпбелл ее не читал. А если бы вы нашли ее на его мертвом теле, то упомянули бы о ней раньше.

– Я не сказал, когда именно записка попала к нам в руки.

По какой-то причине эти слова заставили Стрэчена занервничать, и он замолчал.

– Так что же, – продолжил сэр Максвелл, – не могли бы вы рассказать мне, что именно написали в записке? У вас было время все обдумать.

– Состряпать удобоваримую ложь. Это вы хотели сказать? Я не собираюсь ничего выдумывать, но не помню содержание дословно. По-моему, я написал что-то вроде этого: «Дорогой Кэмпбелл, я беспокоюсь из-за Ф. Он очень взвинчен и угрожает с тобой расправиться. Возможно, у него имеются основания на тебя злиться, но я должен тебя предупредить». Под этими словами я поставил свою подпись.

– Вы решили написать такое о вашем друге человеку, которого недолюбливали, и до сих пор не считаете угрозы Фаррена серьезными?

– Никогда не знаешь, кто на что способен. Я беспокоился больше о Фаррене, чем о Кэмпбелле. Не хотел, чтобы мой друг попал в беду.

– А мне кажется, что вы предприняли этот шаг не просто так. У вас имелись веские причины. Как часто Фаррен угрожал покалечить Кэмпбелла?

– Порой он открыто высказывался о своих намерениях.

– Фаррен когда-нибудь нападал на Кэмпбелла?

– Нет, они только поругались однажды…

– Я слышал о какой-то стычке, которая имела место полгода назад.

– Ах, вы об этом. Но там дело ничем не закончилось.

– Однако вы сочли ситуацию серьезной, раз решили написать записку человеку, скандально известному своим взрывным характером. Это говорит само за себя. Что случилось дальше?

– Я доехал на машине до Критауна и свернул к холмам. Оставил автомобиль возле Фолбе – там заканчивается ровная дорога – и дальше пошел пешком, время от времени выкрикивая имя Фаррена. Ночь выдалась безлунная, но землю немного освещали звезды. К тому же я прихватил с собой фонарь. Я хорошо знал дорогу. Хотя дорогой это не назвать. Скорее широкая тропа. Поравнявшись с рудником, я начал обыскивать окрестности. Вскоре мне показалось, будто я заметил какое-то движение, и я снова закричал. Я увидел, что невдалеке действительно сидел человек. Он побежал прочь, но я его догнал. «Господи, Фаррен, это ты?» – спросил я. А он ответил: «Какого черта тебе от меня нужно?»

– Это был Фаррен?

– Да. Мы спорили с ним некоторое время. Я уговаривал его вернуться домой. Фаррен категорически отказывался, вновь попытался убежать. Я схватил его за руку, но он принялся вырываться и случайно ударил меня по лицу, сбив с ног. Когда же я поднялся, Фаррен был уже далеко. Я лишь услышал, как он пробирается по камням в отдалении. Я побежал за ним. Было темно, но небо расчистилось и движущиеся объекты можно было различить. Время от времени я замечал фигуру Фаррена. Если вы бывали в тех местах, то помните, что это сплошные кочки да ухабы. Я запыхался и так боялся потерять Фаррена из виду, что совершенно не смотрел под ноги. Зацепился за что-то и рухнул головой вниз. Как мне показалось, в преисподнюю. Падая, я несколько раз обо что-то ударился. Наверное, о какие-то балки. Я на время потерял сознание, а когда очнулся, сообразил, что лежу на дне глубокой ямы. Вокруг меня возвышались черные стены, и только где-то вверху виднелся небольшой клочок звездного неба. Я осторожно ощупал стены и попытался подняться, однако, едва встал, у меня закружилась голова, и я опять лишился сознания. Не знаю, сколько я там пролежал: похоже, несколько часов, – а когда снова пришел в себя, наступил день, и можно было как следует осмотреться.

– Наверное, вы провалились в одну из шахт.

– Да! Господи! Так оно и было. Глубина ее не превышала сорока футов, но и этого мне показалось достаточно. Яма напоминала по форме дымоход и заканчивалась квадратным отверстием. К счастью, шахта была узкая. Упершись в стены руками и ногами, можно было понемногу продвигаться вверх. Голова у меня по-прежнему кружилась, а ноги так ослабли, что после первых двух-трех попыток я падал назад. Я кричал, отчаянно надеясь на то, что меня кто-нибудь услышит, но вокруг царила гробовая тишина. Мне повезло, что я не сломал руку или ногу. Если бы подобное случилось, я и сейчас сидел бы в этой проклятой яме.

– Нет, – возразил начальник полиции, – мы бы вытащили вас в пятницу или в субботу.

– А! Только вот к этому времени я уже вряд ли соображал бы, как мне повезло. В общем, я отдыхал некоторое время, а потом, почувствовав, что более-менее пришел в себя, вновь начал мучительное восхождение. Это давалось сложно, поскольку стены шахты были почти гладкими, и, не в силах уцепиться хоть за что-нибудь, я несколько раз соскальзывал вниз на несколько футов. Кое-где попадались горизонтальные балки. За них можно было ухватиться, чтобы дать себе небольшой отдых. Я надеялся, что жители с соседней фермы заметят мою машину и отправятся на поиски. Но, с другой стороны, они могли подумать, будто я ушел порыбачить или расположился на пикник. Я старательно прокладывал себе путь наверх – к счастью, природа наделила меня силой и ростом, – и наконец – о господи, какое это было облегчение! – моя голова показалась над поверхностью. Я ухватился руками за траву. Последние несколько футов дались мне с большим трудом, и я уже думал, что никогда не сумею вылезти наверх, но как-то справился. Я подтянул ноги, будто бы налившиеся свинцом, затем перекатился на спину и начал жадно ловить ртом воздух. Уф!

Стрэчен замолчал, и сэр Максвелл поздравил его с победой.

– Так я лежал некоторое время. День выдался превосходный, солнечный. Мое лицо овевал легкий ветерок. Мир тогда казался мне прекрасным. Я дрожал как осиновый лист, а еще меня мучили голод и жажда. О господи!

– Сколько было времени?

– Неизвестно, поскольку мои часы остановились: вероятно, ударились обо что-то. Я еще немного отдохнул, примерно полчаса, а потом собрался с силами, приподнялся и постарался понять, где нахожусь. Вокруг расстилались рудники, и определить местонахождение было непросто. Но вскоре я набрел на ручей, вдоволь напился и опустил голову в холодную воду. После этого почувствовал себя немного лучше и обнаружил, что под глазом у меня красуется здоровенный синяк – след кулака Фаррена. Но и помимо этого все мое тело покрывали ссадины и ушибы. На затылке до сих пор осталась шишка размером с яйцо. Наверное, из-за этого удара я и потерял сознание. Передо мной стояла задача отыскать автомобиль. Я прикинул, что нахожусь примерно в двух милях от Фолбе, и решил, что если пойду вдоль русла ручья, то непременно выберусь в нужное место. Было ужасно жарко, а я потерял свою шляпу. Кстати, вы ее не нашли?

– Нашли, но не знали, что с ней делать. Полагаю, она слетела с вашей головы во время драки с Фарреном, и сначала мы решили, что шляпа принадлежит ему. Однако миссис Фаррен ее не опознала.

– То обстоятельство, что вы нашли в рудниках мою шляпу, подтверждает мой рассказ, верно?

Начальник полиции именно так и думал, однако в голосе Стрэчена звучало такое неприкрытое торжество, что он снова усомнился. Чего проще оставить шляпу в удобном месте, в любое время между вторником и пятницей, как доказательство своей драматической истории?

– Мистер Стрэчен, – произнес сэр Максвелл, – продолжайте. Как вы поступили дальше?

– Я так и шел вдоль ручья и вскоре увидел дорогу и свою машину. Она стояла там же, где я ее оставил, а часы на приборной панели показывали четверть первого.

– Вы встретили кого-нибудь по пути домой?

– Да. Мужчину. Но я лежал притаившись, пока он не пройдет мимо.

– Почему?

Стрэчен замялся:

– Потому что… был не готов отвечать на вопросы. Я не знал, что сталось с Фарреном. Неожиданно понял, что выгляжу так, будто вернулся с поля боя. И если тело Фаррена найдут в одной из шахт…

– Да, однако…

– Я знаю, что вы собираетесь сказать. Что если я предполагал такое, то должен был сообщить кому-нибудь и организовать поисковый отряд. Но как вы не понимаете? Фаррен вполне мог образумиться и спокойно вернуться домой. Было бы глупо с моей стороны поднимать шум и устраивать скандал на ровном месте. Я счел, что будет лучше тихо вернуться домой и выяснить, что же случилось в действительности. Правда, машину мне удалось завести не сразу. Накануне вечером я оставил фары включенными, чтобы не потерять автомобиль в темноте, и аккумулятор разрядился. Пришлось заводить мотор вручную, и после всех испытаний далось это непросто. У моего «крайслера» мощный мотор, и через четверть часа, благодарение богу, он ожил…

– Вы могли позвать помощь с фермы.

– Я уже сказал, что не хотел привлекать к себе внимания. На самом деле я ужасно боялся, что кто-нибудь услышит шум и явится выяснить, что случилось, но никто не пришел. Наверное, все обедали. В машине я нашел старую шляпу и куртку и привел себя в порядок. Затем вырулил на объездную дорогу. Ту, что тянется через Нокинс. Она пересекает речку Скайр сразу за Гленом и выходит к старой церкви. Я вернулся домой в половине второго.

Начальник полиции кивнул.

– Семью обеспокоило ваше отсутствие?

– Нет. Получив записку Фаррена, я сразу позвонил жене: сказал, что должен отъехать по срочному делу, и предупредил, что об этом никто не должен знать.

– Понятно. Что вы сделали, когда вернулись домой?

– Позвонил в «Герб Макклеллана» в Керкубри и попросил хозяина связаться с Фарренами, чтобы мистер Фаррен сообщил мне о своем решении относительно рыбалки. Мне позвонили примерно через полчаса. К тому времени я уже успел принять ванну и почувствовал себя гораздо лучше. Я разговаривал с миссис Фаррен, поскольку Хью не было дома. Попросил ее пока никому ничего не говорить и обещал зайти к ней после обеда, поскольку намеревался сообщить ей кое-что важное. Она испуганно охнула, а я поинтересовался, вернулся ли Хью домой прошлой ночью. Гильда ответила, что нет. Я спросил, не было ли каких-нибудь проблем с Кэмпбеллом. И она ответила, что были. Я велел ей молчать и об этом тоже.

– Что вы поведали собственной жене?

– Лишь то, что Фаррен совсем спятил и ушел из дома. Жена пообещала, что никому ничего не расскажет ни о Фаррене, ни о моем позднем возвращении домой в весьма потрепанном виде. Приведя себя в порядок, я сел обедать. В тот момент это было необходимо.

– Естественно. Так вы поехали в Керкубри?

– Нет.

– Почему?

Было в этом коротком вопросе начальника полиции нечто такое, от чего Стрэчена охватило раздражение, смешанное с беспокойством. Он неловко заерзал на стуле.

– Я передумал.

– Почему?

– Конечно, я собирался поехать. – Стрэчен помолчал, словно утратив нить повествования, а потом продолжил: – Мы обедаем в середине дня из-за нашей маленькой дочери. В тот день у нас была баранья нога. Она приготовилась лишь в начале третьего. То есть обед начался позднее обычного. Я очень проголодался, однако не хотел, чтобы слуги заметили что-либо необычное. Ели мы неспешно, и, таким образом, обед закончился почти в три часа. Часы показывали четверть четвертого, когда я собрался отправиться в Керкубри и даже открыл ворота. В тот момент я и заметил Тома Кларка, который шел со стороны полей для гольфа, а напротив моего дома встретился с полицейским из Гейтхауса. Они меня не видели из-за живой изгороди.

Начальник полиции не проронил ни слова, и Стрэчен, судорожно сглотнув, произнес:

– Констебль спросил, на поле ли мэр. Кларк ответил «да». И тогда констебль сказал: «Он мне очень нужен. Мистера Кэмпбелла обнаружили мертвым в Ньютон-Стюарте». После этого они пошли по дороге, и я уже ничего не мог расслышать. В общем, я вернулся домой, чтобы поразмыслить над ситуацией.

– К каким же выводам пришли?

– Я не знал, как эти события отразятся на мне, но сообразил, что сейчас нельзя тревожить Фарренов. Это могло вызвать подозрение. В любом случае мне требовалось время, чтобы все хорошенько обдумать.

– Тогда вы впервые услышали о Кэмпбелле?

– Да. Это была совсем свежая новость.

– Она вас удивила?

– Естественно.

– Но вы не побежали к соседям выяснять подробности, как это сделал бы на вашем месте любой другой человек.

– Нет.

– Почему?

– Да на что, черт возьми, вы намекаете? Не побежал, и все.

– Когда Питер Уимзи зашел к вам позднее в тот же день, вы так и не побывали в Керкубри?

– Нет.

– Его светлость сообщил новость о смерти Кэмпбелла вашей жене. Она уже слышала об этом?

– Нет. Я не знал подробностей, и посчитал, что лучше ей ни о чем не говорить.

– Вы признались лорду Питеру, что вам известно о смерти Кэмпбелла?

– Нет.

– Почему?

– Жене показалось бы странным, что я не поделился с ней.

– Его светлость спрашивал о синяке под глазом?

– Да. Я солгал относительно его происхождения.

– Зачем?

– Это не его дело.

– А как отреагировала на это объяснение ваша жена?

– А вот это уже не ваше дело.

– Вам тогда не пришла в голову мысль, что убийство совершил Фаррен?

– Об убийстве речи пока не шло.

– Верно, мистер Стрэчен. Именно поэтому ваше поведение кажется таким странным. Вы повидались в тот день с миссис Фаррен?

– Да.

– Что вы ей сказали?

– Сообщил о событиях предыдущей ночи.

– И все? А вы не говорили, например, что ожидаете обвинения Фаррена в убийстве и чтобы она следила за тем, какие дает показания полиции?

Стрэчен усмехнулся:

– А разве это не один из тех вопросов, которых вы не должны задавать и на которые я не должен отвечать?

– Поступайте как хотите, мистер Стрэчен. – Начальник полиции поднялся со своего места. – Похоже, вы неплохо знаете законы. И вам наверняка известно, например, что пособник убийцы тоже несет соответствующее наказание?

– Разумеется, сэр Максвелл. А еще мне известно, что во время допроса свидетеля нельзя угрожать – ни открыто, ни завуалированно. Я могу еще чем-нибудь быть вам полезен?

– Нет, благодарю, – вежливо ответил начальник полиции.

По дороге в Керкубри сэр Максвелл размышлял над тем, что дает следствию рассказ Стрэчена. Если история об оставленной на столе записке для Кэмпбелла правдива – а начальник полиции был склонен думать, что это так, – то рассказ Стрэчена камня на камне не оставил от версии, старательно выстроенной его коллегами. Это означало следующее: либо Кэмпбелл был жив после визита Стрэчена и никакого убийства на дороге не было, либо кто-то неизвестный явился в дом Кэмпбелла после полуночи, и этот самый человек и есть убийца.

Существовала также вероятность, что никакой записки не было, Стрэчен застал Кэмпбелла дома и убил. Это вполне согласовывается с показаниями Фергюсона. Но в таком случае зачем придумывать историю с запиской? Чтобы бросить тень на Фаррена? Нелепо. Ведь единственным разумным объяснением поведения Стрэчена является стремление выгородить Фаррена или же попытка защитить себя как соучастника преступления.

Еще один участник событий. Кто бы это мог быть? До сих пор показания Фаррена полностью подтверждались. Сначала подъехала машина с телом, а затем – Стрэчен. Если был какой-то третий человек, Фергюсон, к сожалению, ничего не заметил и не услышал. Фергюсон…

Фергюсон.

А кстати, почему подозрения с него сняты?

Ему было проще остальных проникнуть в жилище Кэмпбелла незамеченным. Нужно было обойти дом и отпереть дверь ключом. Ведь он наверняка не раз видел, куда его прячет хозяин. Но нет, это абсурд, и не только потому, что у Фергюсона есть алиби: начальник полиции никогда не верил в алиби безоговорочно. Просто данная версия оставляла без ответа один важный вопрос: где находился Кэмпбелл, когда к нему зашел Стрэчен? И если Стрэчен застал его дома, то почему умолчал об этом?

Если предположить, что Стрэчен обнаружил Кэмпбелла мертвым – убитым Фергюсоном – чуть ранее, что тогда? Неужели Стрэчен в сговоре с соседом покойного?

Ну наконец-то хоть одна здравая мысль. Проблемы возникли из-за того, что все это время они подозревали в убийстве только одного художника. Фергюсон вполне мог убить соседа, а потом отправиться в Глазго для обеспечения себе алиби. А Стрэчен тем временем остался дома, чтобы инсценировать несчастный случай и нарисовать картину.

История о драке с Фарреном и падении в шахту звучала не слишком убедительно. Все это время Стрэчен мог находиться в Ньютон-Стюарте. То, что он возвращался окольной дорогой, соединяющей Критаун и «Энвос», наверное, удастся доказать. В таком случае он успел бы съездить в Миннох, нарисовать картину и сбежать.

Но зачем втягивать Фаррена? Неужели Стрэчен не мог придумать более правдивого объяснения своему отсутствию в течение всей ночи, не упоминая при этом имени друга? Ведь его рассказ выглядел крайне подозрительно и свидетельствовал о том, что Стрэчен хладнокровный злодей.

А он очень умен. Мгновенно улавливал суть вопросов еще до того, как они были заданы. Проницательный, хитрый, осторожный. Мог заранее придумать изощренный план.

Страчен оказался настолько предусмотрителен, что даже отвез собственную шляпу в Фолбе и оставил ее на краю одной из шахт. Однако он слишком открыто продемонстрировал свое торжество.

Впервые за долгое время начальник полиции ощутил настоящее удовлетворение, он до такой степени воодушевился, что решил заехать к Уимзи и поделиться с ним своими умозаключениями, но его светлости не было дома.

Рассказ Грэма

– Послушайте, Уимзи, – раздраженно произнес Уотерс, – мне бы хотелось, чтобы вы нашли себе какое-то занятие по душе. Ступайте на берег реки с удочкой или покатайтесь по окрестностям на автомобиле. Я не могу нормально работать, когда вы ходите вокруг и что-то вынюхиваете. Меня это выбивает из колеи.

– Прошу прощения, но мне это нравится. По-моему, самое радостное времяпрепровождение – праздно стоять и наблюдать, как трудятся другие. Посмотрите, как популярны рабочие, орудующие на улицах Лондона электрическими бурами. Сын герцога, сын кухарки, сын сотни королей… Независимо от статуса люди могут стоять часами и слушать, пока не лопнут барабанные перепонки. А все почему? Они получают удовольствие от собственного безделья, в то время как другие работают.

– Наверное, – кивнул Уотерс. – Только вот шум не позволяет зевакам услышать комментарии рабочих относительно их поведения. Вам бы понравилось, если бы я мешался под ногами, наблюдая, как вы расследуете дела?

– Это совсем другое, – возразил Уимзи. – В основе расследования лежит секретность. И результаты никоим образом не должны стать достоянием общественности. Но вы можете понаблюдать за мной, если желаете.

– Отлично! Тогда бегите и начинайте что-нибудь расследовать, а я приду и понаблюдаю, когда завершу свою работу.

– Не утруждайтесь, – усмехнулся Уимзи. – Вы можете наблюдать за мной прямо сейчас. Причем совершенно бесплатно.

– Сейчас вы занимаетесь расследованием?

– Совершенно верно. Если бы вы могли приподнять верхнюю часть моей черепной коробки, то увидели бы, как там вращаются колесики и шестеренки.

– Надеюсь, это расследование ведется не в отношении меня?

– Все на это надеются.

Уотерс бросил на его светлость тревожный взгляд и отложил палитру.

– Послушайте, Уимзи, я не понимаю, к чему вы клоните. Я же все вам рассказал, и вы мне вроде поверили. Полицейским можно простить то, что они замечают лишь очевидное, но я всегда думал, что вы не лишены здравого смысла. Если бы Кэмпбелла убил я, то мне пришлось бы позаботиться о более убедительном алиби.

– Это зависит от того, насколько вы умны, – холодно промолвил Уимзи. – Помните «Похищенное письмо» Эдгара Аллана По? Глупый преступник вообще не думает об алиби. Тот, кто немного поумнее, говорит себе: «Если я не хочу навлечь на себя подозрения, нужно обзавестись хорошим алиби». Но самый умный убийца рассуждает следующим образом: «Все ожидают, что преступник обеспечит себя первоклассным алиби. Но на самом деле наоборот. Чем прочнее у меня будет алиби, тем сильнее меня станут подозревать. Я поступлю иначе. Придумаю не совсем идеальное алиби. И тогда люди решат, что если убийство совершил я, то придумал бы себе более убедительное оправдание». Да, именно так я поступил бы на месте преступника.

– Тогда вы бы плохо кончили.

– Не исключено. Хотя порой полицейские бывают настолько глупы, что не желают копнуть чуть глубже. Жаль, что так получилось с вашим велосипедом, да? – Уотерс вновь взял в руки палитру. – Не хочу даже обсуждать эти глупости.

– Я тоже. Продолжайте рисовать. Сколько у вас кистей! Вы пользуетесь всеми?

– Нет! – с сарказмом воскликнул Уотерс. – Держу их здесь для хвастовства.

– Вы всегда носите принадлежности в этой сумке? У вас тут как в дамской косметичке: все вперемешку.

– Я легко нахожу то, что мне нужно.

– Кэмпбелл тоже ходил с сумкой.

– И это нас объединяет, верно?

Уотерс выхватил из рук его светлости свою сумку, выудил оттуда тюбик с бледно-розовой краской, выдавил небольшое количество на палитру, завернул крышку и бросил тюбик назад в сумку.

– Вы используете бледно-розовый оттенок? – поинтересовался Уимзи. – Некоторые художники считают, что выглядит он довольно грубо.

– Иногда получается удачно, если уметь им пользоваться.

– Говорят, этот цвет нестойкий.

– Верно. Но я пользуюсь им не слишком часто. Вы что – заканчивали курсы живописи?

– Вроде того. Изучаю разные методы и все такое. Жаль, что я не видел Кэмпбелла за работой. Он…

– Ради всего святого, прекратите твердить о Кэмпбелле!

– Почему? Я хорошо запомнил, как вы сказали, что можете в совершенстве передать его манеру, если захотите. Это было незадолго до того, как Кэмпбелла ударили по голове.

– Не помню ничего подобного.

– Тогда вы были немного навеселе и скорее всего просто прихвастнули. На этой неделе в «Санди кроникл» поместили заметку о нем. Где-то у меня завалялась эта газета. А, вот она. В заметке говорится, что смерть Кэмпбелла – огромная потеря для мира живописи. И упоминается о его «неповторимом стиле». Впрочем, нужно же было что-то написать. Или вот еще фразы. Очень мне понравились: «в высшей степени уникальная техника»; «выдающееся творческое видение и потрясающее чувство цвета ставят его на одну ступень с лучшими художниками нашего времени». Я уже заметил, что после смерти люди в одночасье становятся чуть ли не гениями.

Уотерс лишь усмехнулся:

– Знаю я этого парня, что пишет для «Санди кроникл». Приспешник Хамблдона. Но Хамблдон действительно художник. Кэмпбелл взял самые худшие его приемы и превратил их в собственный стиль. Говорю вам…

Внезапно дверь студии распахнулась и в помещение ввалился запыхавшийся Джок Грэм.

– Мне сказали, Уимзи здесь. Прости, Уотерс, но я должен поговорить с Уимзи. Нет, все в порядке. Я не собираюсь похищать его. Ох, ну и влип же я. Это ужасно! Вы уже слышали? До меня только дошло.

– Так-так, – произнес Уимзи. – Вы услышали то, что вам не полагалось бы слышать. Наденьте халат и не будьте так бледны. Повторяю: Кэмпбелл похоронен, ему не встать из могилы[20].

– Очень жаль.

– О! Если б стук мог пробудить Дункана.

– Прекратите нести чушь, Уимзи. Это отвратительно.

– О, ужас, ужас, ужас, – продолжил тот, – ни языком не высказать такое, ни сердцем не постигнуть. Гусиная душа, с чего ты стал белей сметаны?

– Да уж. Неплохо сказано, – произнес Грэм. – Именно так я сейчас и выгляжу.

– Гусей ощипывают, – выдал Уимзи еще одну цитату, многозначительно взглянув на Грэма. – Ощиплют и тебя.

– Что такое вы говорите?

– А вы?

– Ладно, я вам расскажу. Скоро об этом станет известно во всем графстве, если не принять меры. О господи! – Он вытер лоб и сел на стул.

– Так-так, – протянул Уимзи.

– Послушайте! Вокруг только и говорят, что о Кэмпбелле. И этот констебль… Дункан…

– Я вам говорил, что Дункан не останется в стороне.

– Да замолчите! Этот болван принялся расспрашивать, где я находился во вторник, ну и тому подобное. Но я не принял его вопросы всерьез, поэтому послал констебля куда подальше. А потом какая-то информация просочилась в газеты…

– Знаю, знаю, – оборвал его Уимзи. – Эту часть рассказа можно опустить.

– Хорошо. Вы ведь знаете эту женщину из Ньютон-Стюарта – Смит-Лемезурье?

– Да, я с ней знаком.

– Вот и я тоже. Она поймала меня сегодня утром: «Джок! Джок!» – Сначала я никак не мог взять в толк, о чем она говорит. Она сыпала намеками, улыбалась, бросала на меня томные взгляды, а потом заявила, что никакие мои деяния не повлияют на нашу дружбу. Твердила что-то о чести, жертвенности… Мне даже захотелось встряхнуть ее, чтобы она наконец все объяснила. Вы знаете, что она сделала?

– Да, – улыбнулся Уимзи. – Все уже известно. Честь этой женщины была принесена в жертву на алтарь обожания. Но, старина, мы вас не осуждаем. Вы скорее взойдете на эшафот с губами, сомкнутыми обетом молчания, нежели скомпрометируете благородную женщину. Я даже не знаю, кто благороднее – та леди, что забыла о себе… По-моему, я заговорил белыми стихами.

– Мой дорогой Уимзи, только не говорите, что вы хотя бы на мгновение поверили во всю эту чушь.

– Если честно, не поверил. Вы славитесь своим безрассудством, но чтобы попасть в силки, расставленные миссис Смит-Лемезурье… Нет, на вас это не похоже.

– Надеюсь. Ну и что, скажите на милость, мне теперь делать?

– Да, ситуация щекотливая, – протянул Уимзи. – Весьма щекотливая. Поскольку вы отказались рассказать, где провели ночь понедельника, вам не остается ничего иного, кроме как принять жертву, а вместе с ней и даму. Боюсь, что ей ужасно хочется выйти замуж. Впрочем, сия участь постигает большинство из нас. И большинство из нас выживают.

– Это же шантаж, – простонал Грэм. – Чем я это заслужил? Говорю вам, что я никогда не заходил дальше банального комплимента, черт возьми!

– И даже не пожимали руку?

– Ну, может, и пожимал. Я только хочу сказать, что нужно оставаться цивилизованными людьми.

– А один поцелуй? Что в этом такого?

– Нет-нет, Уимзи, так далеко я не заходил! Наверное, я нахал, но еще не забыл, что такое инстинкт самосохранения.

– Да не переживайте вы так, – усмехнулся Уимзи. – А если любовь появится после свадьбы? Вот посмотрите однажды на ее отражение в кофейнике и скажете себе: «Любви этой благородной женщины я обязан своей жизнью и свободой». А потом сердце укорит вас за холодность.

– К черту жизнь и свободу! Только представьте, как отвратительно это выглядело. Мне пришлось нагрубить, чтобы от нее отвязаться.

– Вы отвергли милую бедняжку?

– Да. Я велел ей перестать валять дурака, а она разрыдалась. Это просто ужасно. Что подумали те люди…

– Какие люди? Где?

– В гостинице. Она туда пришла и спросила меня. В итоге мне пришлось оставить ее рыдающей на диване в гостиной. Одному богу известно, что она всем рассказывает! Мне нужно было сразу прогнать ее, но я… Господи, Уимзи, она ужасно меня напугала. Людей надо привлекать к суду за то, что устраивают сцены в публичных местах. Да еще этот пожилой святой отец, остановившийся в той же гостинице! Он появился в тот момент, когда дама рыдала в три ручья. Мне придется уехать отсюда!

– По-моему, вы не слишком хорошо разыграли карты.

– Конечно, я должен пойти в полицию и все рассказать. Только какой от этого толк? Никто уже не поверит, что на самом деле ничего не было.

– Что вы намереваетесь сообщить полиции?

– Объясню им, где находился: тут никаких проблем не возникнет, – но разве вы не видите? Уже тот факт, что эта женщина болтает повсюду о своей выдуманной истории, может служить подтверждением того, что я дал ей повод думать так, а не иначе. Она загнала меня в угол, старина. В Шотландии нам двоим слишком тесно. Придется переехать в Италию или еще куда-нибудь. Чем более рьяно я буду доказывать, что ее слова ложь, тем более очевидным станет факт, что женщина не солгала бы, если б мы с ней не состояли в самых, черт возьми, близких отношениях.

– Ну и кто после этого скажет, что жизнь простая штука? – произнес Уимзи. – Все это еще раз напоминает о том, насколько осторожным нужно быть в беседе с полицией. Будь вы чуть откровеннее с тем молодым констеблем, неприятной ситуации можно было бы избежать.

– Знаю, но мне никого не хотелось втягивать в неприятности. Видите ли, Уимзи, правда состоит в том, что я браконьерствовал с Джимми Флемингом в Багреннане. Мы раскинули сеть в пруду под водопадом.

– Ах вот оно что! Это же владения графа Галловея.

– Да. На пруду мы провели всю ночь понедельника. Только вот я переборщил с виски. У пруда есть небольшая хижина. Она принадлежит одному служащему из поместья графа. Вот в ней мы и расположились. Во вторник утром я чувствовал себя неважно, поэтому решил остаться на природе еще немного, и во вторник вечером мы вновь отправились на рыбалку, поскольку накануне не столько рыбачили, сколько пили. На сей раз мы порыбачили на славу. Порой среди простых людей попадаются отличные парни. Вот и с Джимми Флемингом я провел время гораздо приятнее, чем с иными представителями собственного класса. Он просто кладезь забавных историй, в том числе о жизни респектабельных граждан. Кроме того, подобные ему парни в некоторых вещах разбираются лучше, чем наши образованные приятели. А уж если они и не понимают в тонкостях охоты и рыбалки, значит, им это не нужно. И все они мои хорошие друзья. Мне становится дурно при мысли, что придется выдать их полиции.

– Вы осел, Грэм! – воскликнул Уимзи. – Какого черта вы не пришли и не рассказали об этом сразу?

– Но вам бы пришлось донести эту информацию до сведения полиции.

– Да. Но все можно было бы уладить. Скажите, эти парни готовы дать показания?

– Я ничего им не говорил. Как я мог? Не совсем же я свинья, чтобы просить их о таких вещах. Я не сомневаюсь, что они меня поддержат, но просить их не могу. Это исключено.

– Лучшее, что вы можете сейчас сделать, это отправиться к мистеру Максвеллу Джеймисону и все ему выложить. Он порядочный человек, и я готов поклясться, что он проследит, чтобы ваши приятели не пострадали. Кстати, вы уверены, что они сумеют подтвердить ваше нахождение на пруду не только в понедельник, но и во вторник?

– Джимми и еще один парень были рядом со мной весь вторник. Но это неважно. Ведь, насколько я понял, полицейским нужно установить мое местонахождение в ночь с понедельника на вторник.

– Но их может заинтересовать и утро вторника.

– Господи, Уимзи, неужели вся эта суета вокруг смерти Кэмпбелла настолько серьезна?

– Естественно, – мрачно изрек Уотерс. – Судя по всему, мы с тобой в одной лодке, Грэм. Меня ведь тоже подозревают в том, что я придумал себе алиби, подкупил друзей и запутал полицию. Насколько я понимаю, Уимзи, Грэм столь же умный убийца, как и я. Однако не сомневаюсь, что такой первоклассный детектив, как вы, видит нас обоих насквозь. Хотя не можем же мы оба быть виноватыми одновременно.

– А почему нет? – усмехнулся Уимзи. – Вы можете состоять в сговоре. Это свидетельствует о том, что в действительности вы не так уж умны, поскольку опытные преступники предпочитают работать в одиночку. Но никто и не ждет от вас совершенства.

– Признайтесь честно, какие имеются улики против убийцы, если, конечно, таковые есть? Все вокруг делают таинственные намеки, однако никто не заявил открыто, почему смерть Кэмпбелла считают убийством и когда оно произошло. Никто не сообщает, как его убили и по какой причине. Неизвестно вообще ничего, кроме того, что убийцей считают художника. Об этом вскользь написали в газетах. Кстати, как это установили? Он что – оставил отпечатки пальцев, перепачканных краской? Или есть еще какие-то улики?

– Не могу раскрывать тайн следствия, – ответил Уимзи. – Но скажу, что все вращается вокруг одного важного вопроса: как быстро Кэмпбеллу удалось нарисовать картину? Если бы все-таки состоялся запланированный мною выезд на природу…

– Точно, черт возьми! Мы ведь так и не провернули это дело! – воскликнул Грэм.

– А давайте сделаем это сейчас? – предложил Уимзи. – Вы с Уотерсом заявили, что можете скопировать манеру Кэмпбелла. Начинайте, а я засеку время. Хотя нет, подождите. Я сбегаю в полицейский участок и позаимствую образец, который вы должны будете скопировать. Условия для эксперимента не идеальные, но, возможно, это все же даст какую-то зацепку.

Инспектор Макферсон отдал его светлости холст без возражений, но и без особого энтузиазма. Он пребывал в таком подавленном состоянии, что Уимзи вынужден был задержаться и спросить, что случилось.

– Просто кое-что произошло, – ответил Макферсон. – Мы опросили свидетеля, который видел машину Кэмпбелла, направлявшуюся в Миннох во вторник утром. В общем, все наши версии летят к чертовой матери.

– Нет!

– Да. Нашелся еще один парень. Чинит покрытие на дороге, ведущей в Ньютон-Стюарт. Он тоже видел автомобиль с сидевшим в нем Кэмпбеллом – вернее, с человеком, одетым как Кэмпбелл. Машина миновала поворот на Нью-Галловей, расположенный на отрезке пути между Критауном и Ньютон-Стюартом, без двадцати пяти десять. Этот рабочий незнаком с Кэмпбеллом, но точно описал машину, шляпу и плащ. Он запомнил все это лишь потому, что автомобиль несся на бешеной скорости и едва не сбил его, когда он ехал на велосипеде с донесением для своего бригадира.

– Без двадцати пяти десять, – задумчиво протянул Уимзи. – Поздновато.

– Да. Мы-то считали, что убийца выехал из Гейтхауса в семь тридцать.

– Совершенно с вами согласен. Он должен был убраться из дому до прихода миссис Грин и каким-то образом спрятать тело. Только вот я не знаю, к чему так рисковать. И этот вопрос меня волнует. Ведь при таких условиях преступник никак не мог объявиться в Миннохе раньше десяти. Мы полагали, что он должен был выехать примерно в одиннадцать десять, чтобы успеть на поезд из Гервана. Ему пришлось изрядно поторопиться с написанием картины.

– Да. Но я еще не все вам рассказал. Мы нашли человека, видевшего, как мимо него в направлении Гервана проехал велосипедист. Так что убийца вообще мог не успеть на поезд.

– Да полно вам! Ведь он все-таки сел в поезд.

– Верно. Но тогда речь идет о совсем другом человеке.

– Если это другой человек, то он не убийца. Давайте все же будем придерживаться логики.

Инспектор покачал головой в тот момент, когда в дверь постучал констебль и объявил, что пришел сержант Дэлзиел вместе с мистером Кларенсом Гордоном.

– Это тот самый свидетель, – пояснил Макферсон. – Вам лучше подождать и послушать, что он скажет.

Мистер Кларенс Гордон – невысокий крепкий мужчина с угловатым лицом – при виде лорда Уимзи поспешно снял шляпу.

– Ну что вы, не стоит, – милостиво произнес его светлость. – Я полагаю, вы готовы дать показания под присягой?

Мистер Гордон, словно извиняясь, развел руками и вежливо произнес:

– Уверяю ваш, буду только рад шодейштвовать полиции и готов прищагнуть, ешли это потребуетша. Но прошу ваш, джентльмены, принять во внимание то обштоятельштво, что я вынужден был оштавить швой бижнеш и примчатьша иж Глажго, терпя штрашные неудобштва…

– Конечно, конечно, мистер Гордон, – заверил инспектор. – Это очень любезно с вашей стороны.

Мистер Гордон опустился на предложенный ему стул, растопырив на колене толстые пальцы левой руки, чтобы присутствующие могли лицезреть красивый перстень с крупным рубином, а потом поднял правую ладонь, желая придать выразительности своему рассказу, и начал:

– Меня зовут Кларенш Гордон. Я шлужу коммивояжером в фирме «Мош энд Гордон», производящей женшкое платье и чулочные ижделия. Вот моя карточка. Я приежжаю в ваши края по понедельникам, провожу ночь в Ньютон-Штюарте, а во вторник утром вожвращаюш по дороге череж Багреннан, Герван и Эр, где у нашей фирмы множештво клиентов. В прошлый вторник я выехал иж Ньютон-Штюарта на швоем лимужине в привычное время пошле раннего жавтрака. Я миновал Бархилл немногим пожже половины первого. Я помню, что от штанции как раж отъежжал поежд. Именно поэтому я точно жнаю время. Я уже миновал деревню, когда увидел быштро едущего передо мной велошипедишта в шером коштюме. И тогда я шкажал шебе: «Парень ошень шпешит и едет прямо пошередине. Нужно ему пошигналить». Он вилял иж штороны в шторону, а его голова была опущена вниж. И я шнова шебе шкажал: «Ешли он будет ехать так неошторожно, то непременно попадет в аварию». Я нажал на клакшон, и парень метнулша в шторону. Проежжая мимо, я увидел, что он очень бледен. Вот и все. Больше я его не вштречал. И это был единштвенный велошипедишт на вшом пути до Гервана.

– В половине двенадцатого, – произнес Уимзи, – нет, чуть позднее: в двенадцать тридцать пять из Бархилла. Вы правы, инспектор, это не наш человек. От Бархилла до Гервана примерно двенадцать миль, и мужчина в сером костюме – наш мужчина – прибыл туда в тринадцать семнадцать. Не думаю, что так и было. Даже самый быстрый велосипедист не преодолел бы двадцать четыре мили за час. Во всяком случае, не на том велосипеде, что украли из «Энвоса». Для этого потребуется гоночный автомобиль. Мистер Гордон, вы уверены, что не встретили по дороге какого-нибудь другого велосипедиста?

– Ни одного, – энергично закивал мистер Гордон, протестующе замахав руками. – Ни единой души на велошипеде. Я бы непременно жаметил, пошкольку я очень аккуратный водитель и ужашно не люблю этих ребят, крутящих педали. Конечно же, в тот раж я не обратил внимания на этого человека. Но в вошкрешенье жена говорит мне: «Кларенш, по радио обращалиш ко вшем, кто ехал по багреннаншкой дороге в прошлый вторник. Разыскивают того, кто видел велошипедишта. Ты об этом шлышал?» Я ответил, что нет, пошкольку в ражъеждах вшу неделю и не могу поштоянно шлушать радио. Пошле шлов жены я решил, что мне нужно непременно отправитьша в полицию и вшо рашшкажать. И вот я ждеш. Это не шлишком хорошо для бижнеша, но мой долг – помогать влаштям. Я рашшкажал об этом швоему бошу, который, кштати, мой родной брат. И он ответил: «Кларенш, ты обяжан вшо рашшкажать полиции. Ничего не поделаешь, придетша ехать». И вот я ждеш.

– Огромное вам спасибо, мистер Гордон. Вы действительно сообщили нам важную информацию, и мы очень вам признательны. Но есть еще один вопрос. Не могли бы вы сказать, нет ли среди этих фотографий портрета человека на велосипеде?

Инспектор разложил на столе шесть фотографий, и мистер Гордон склонился над ними.

– Жнаете, я ведь почти не рашшмотрел того человека, – произнес он. – К тому же на нем были очки. А ждеш нет ни одного человека в очках. Но вот это точно не он. – Мистер Гордон отложил в сторону фотографию Стрэчена. – У этого человека вид военного. А они вше вышокие и крепкие. Велошипедишт был не шлишком большим. Да и бороды у него не было. А вот у этого… – Мистер Гордон начал пристально вглядываться в фотографию Грэма. – У этого выражительные глажа. Но ведь в очках это мог быть кто угодно. Понимаете? Очки – хорошая машкировка. Вот этот вроде бы похож. Но у него усы. Я не помню, были ли такие у велошипедишта. Шловом, я мог видеть любого иж этих людей.

– Ничего страшного, мистер Гордон. Вы нам помогли, и мы очень вам благодарны.

– А теперь я могу идти? У меня ведь бижнеш.

Отпустив свидетеля, Макферсон повернулся к Уимзи.

– Ни Стрэчен и ни Гоуэн, – подвел он итог, – поскольку Гоуэн весьма крупный мужчина.

– Очевидно, это вообще не убийца, – вздохнул Уимзи. – Еще один ложный след, инспектор.

– Эта местность изобилует ложными следами! Для меня остается загадкой, как велосипед мог попасть в Юстон, если он не имеет никакого отношения к преступлению. Бессмыслица какая-то. Откуда взялся человек, которого видели в Герване? Он был в сером костюме и очках. Но проделать двенадцать миль за полчаса… Интересно, такое вообще возможно? Разве что на велосипеде ехал тренированный атлет…

– Попробуйте сыграть в игру «Кто есть кто», – предложил Уимзи. – Она поможет вам пролить свет на неприглядное прошлое этих людей. А мне нужно бежать. У меня там два художника рвутся в бой. «На всю страну монаршим криком грянет: «Пощады нет!» И спустит псов войны»[21]. Ну надо же, как легко мне приходят сегодня на ум стихотворные строчки.

Вернувшись в студию, его светлость обнаружил, что Уотерс снабдил Грэма холстом, палитрой, мастихином и кистями и теперь спорил с ним относительно достоинств и недостатков разных мольбертов.

Уимзи поставил перед ними набросок Кэмпбелла.

– Это и есть его картина? – спросил Грэм. – Весьма характерная. Даже суперхарактерная. Правда, Уотерс?

– Именно таких произведений и ждут от кэмпбеллов наших дней, – усмехнулся тот. – Самобытные приемы вырождаются, превращаясь в маньеризм, и их собственный стиль становится карикатурой. Хотя подобное может случиться с кем угодно. Даже с Камилем Коро[22]. Однажды я побывал на выставке его картин, и, после того как увидел сотню или больше, меня начали одолевать сомнения. А ведь он признанный мастер.

Грэм взял свой холст и понес его ближе к свету. Художник сдвинул брови и провел по шероховатой поверхности большим пальцем.

– Забавно, – протянул он. – Нет впечатления целостности. Сколько людей видело этот набросок, Уимзи?

– Только я и полицейские. Ну и окружной прокурор.

– А… Ну ладно. Знаете, я бы сказал… если бы я не знал, что это такое…

– Продолжайте.

– Я бы сказал, что это нарисовал я сам. Складывается ощущение, что здесь перемешались разные стили. Посмотри на эти камни в реке, Уотерс, и на тень под мостом. Слишком много холодных сине-зеленых оттенков, что нехарактерно для Кэмпбелла. – Он отставил холст на расстояние вытянутой руки. – Выглядит так, будто он экспериментировал. Чувствуется какое-то отсутствие свободы, скованность.

Уотерс подошел ближе и ответил:

– Понимаю, Грэм, что ты имеешь в виду. Какие-то словно бы неумелые мазки. Нет, не совсем так. Скорее неуверенные. И это неподходящее слово. Неискренние. Вот! Впрочем, данная особенность мне никогда не нравилась в работах Кэмпбелла. Издалека выглядит эффектно, но когда начинаешь присматриваться, не выдерживает никакой критики. Я называю это типично кэмпбелловским стилем. Бедняга Кэмпбелл! Вечно полон кэмпбеллизмов.

– Да, – кивнул Грэм. – Это напомнило, как одна моя хорошая знакомая сказала про «Гамлета»: «Он весь состоит из цитат».

– А вот Кит Честертон говорит, – вставил Уимзи, – что большинство людей с узнаваемым стилем порой создают произведения, напоминающие пародии на самих себя. Он, в частности, приводит пример поэта Суинберна. Вот это: «От лилий и томлений добродетели к восторгам и розам порока». Полагаю, художники пользуются аналогичным приемом. Хотя я, конечно, совершенно в этом не разбираюсь.

Грэм взглянул на его светлость, открыл рот, чтобы что-то сказать, а потом снова закрыл.

– Ладно, хватит! – воскликнул Уотерс. – Если мы хотим скопировать эту ужасную мазню, то давайте начнем. Отсюда хорошо видно? Краски я положу на стол. И прошу тебя, не швыряй их на пол. Что за отвратительная привычка?

– Ничего я не швыряю! – возразил Грэм. – Я аккуратно убираю краски в свою шляпу, если она у меня не на голове, а если на голове, то складываю рядом с собой на траву. И никогда не разыскиваю краски в сумке, где они валяются вперемешку с сэндвичами. Просто чудо, что ты еще ни разу не наелся краски и не нанес на холст паштет из сельди.

– Я не кладу сэндвичи в сумку с рисовальными принадлежностями, а убираю в карман. В левый. Можешь считать меня неаккуратным, но я всегда знаю, где что лежит. А вот Фергюсон кладет в карманы тюбики с краской, поэтому его носовые платки выглядят хуже тряпок для вытирания кистей.

– Это лучше, чем ходить в одежде, усыпанной крошками, – не унимался Грэм. – Я уж не говорю про тот случай, когда миссис Маклеод решила, будто засорилась канализация, и уж только потом догадалась, что вонь исходит от твоей старой рабочей блузы. Что это было? Ливерная колбаса?

– Раз допустил оплошность. Может, ты думаешь, что я буду, как Гоуэн, таскать с собой непонятное приспособление – нечто среднее между корзиной для пикника и коробкой для красок, – в котором есть отделения как для тюбиков с краской, так и для портативного чайника?

– Да наш Гоуэн просто хвастун. Помнишь, как я вскрыл его корзину и положил в каждое отделение по маленькой рыбке?

– Да уж, помню я, как он разбушевался, – протянул Уотерс. – Из-за рыбного запаха Гоуэн не мог пользоваться этой корзинкой целую неделю. А еще он перестал рисовать, поскольку моя проделка выбила его из привычного ритма. Так он заявил.

– Гоуэн весьма методичный человек, – произнес Грэм. – Я, например, точно ручка Уотермана, работаю в любых условиях, но у него все должно быть по порядку. Впрочем, хватит о нем. Я сейчас как рыба, выброшенная на берег. Мне не нравятся твои мастихин и палитра, а мольберт и вовсе ужасен. Но не надейтесь, что эти мелкие неудобства выбьют меня из колеи. Секундомер под рукой, Уимзи?

– Да. Вы готовы? Раз, два, три – начали!

– Кстати, хочу спросить. Вы ведь наверняка не объясните, каким образом отразится на нас данный эксперимент? За что нас приговорят к повешению: за то, что нарисовали картину слишком быстро, или за то, что делали это слишком медленно?

– Я пока не решил, – ответил Уимзи. – Но, думаю, чем меньше вы будет мешкать, тем лучше.

– Вообще-то этот эксперимент нечестный, – заметил Уотерс, смешивая синюю и белую краски, чтобы получить оттенок утреннего неба. – Копировать чью-то работу совсем не то же самое, что рисовать самому. Копировать гораздо быстрее.

– Медленнее, – возразил Грэм.

– В любом случае это отличается от привычного процесса.

– Проблема в технике, – сказал Грэм. – Я не привык так много работать мастихином.

– А мне это несложно, – отозвался Уотерс. – Я и сам часто им пользуюсь.

– Я тоже раньше пользовался, – произнес Грэм, – но в последнее время перестал. Полагаю, мы не должны в точности передавать каждый мазок? Что скажете, Уимзи?

– Если ты будешь пытаться повторить все точно, процесс замедлится, – заметил Уотерс.

– Освобождаю вас от этой необходимости, – проговорил Уимзи. – Мне лишь нужно, чтобы вы использовали примерно такое же количество краски, как на образце.

Художники трудились в полной тишине, а его светлость беспокойно расхаживал по студии, переставляя предметы и насвистывая отрывки из произведений Баха. За час Грэм опередил своего соперника, однако на его холсте оставалось еще много незаполненного места по сравнению с оригиналом. Через десять минут Уимзи расположился за спинами художников и принялся наблюдать за их работой. Уотерс разнервничался, счистил часть краски, нанес ее снова, а потом выругался:

– Мне бы хотелось, чтобы вы отошли подальше.

– Нервы натянуты как струны, – отпустил Уимзи хладнокровное замечание.

– Что такое, Уимзи? Мы не укладываемся по времени?

– Не совсем так, но близко к этому.

– Мне понадобится еще примерно полчаса, – заметил Грэм. – Но если вы будете нервировать меня, то провожусь дольше.

– Не обращайте на меня внимания. Просто делайте свое дело. Даже если потраченное вами время не совпадет с моими расчетами, ничего страшного.

Очередные полчаса истекли. Грэм перевел взгляд со своей работы на оригинал и произнес:

– Вот. Это максимум, на что я способен. – Он бросил палитру на стол и потянулся.

Уотерс посмотрел на работу соперника.

– Ты опередил меня по времени, – произнес он, продолжая рисовать.

Прошло еще пятнадцать минут, прежде чем Уотерс объявил, что закончил. Уимзи приблизился к мольбертам, чтобы оценить результат. Грэм и Уотерс последовали его примеру.

– В целом получилось неплохо, – заметил Грэм, прикрыв глаза и внезапно наступив Уимзи на ногу.

– Вон то место на мосту получилось отлично, – одобрительно произнес Уотерс. – Совсем по-кэмпбелловски.

– А твой ручей лучше, чем у меня и чем у Кэмпбелла, – ответил Грэм. – И все же я считаю, что в данном конкретном случае какие-либо художественные навыки были совершенно неважны.

– Абсолютно с вами согласен, – ответил внезапно повеселевший Уимзи. – Я вам признателен. Идемте пропустим по стаканчику. Мне хочется отпраздновать окончание эксперимента.

– Что? – воскликнул Уотерс, лицо которого вдруг побагровело, а потом сделалось белым точно полотно.

– Почему? – спросил Грэм. – Вы хотите сказать, что вычислили преступника? Это один из нас?

– Да, – кивнул Уимзи. – Думаю, что вычислил. И должен был сделать это уже давно. Вообще-то я и без того не слишком сильно сомневался, но теперь знаю наверняка.

Рассказ Гоуэна

– Вам звонят из Лондона, сэр, – сказал констебль.

Инспектор Макферсон поднял трубку.

– Это инспектор Макферсон из Керкубри? – раздался женский голос.

– Да.

– Минуточку, пожалуйста. Вас соединяют.

– Это полицейский участок Керкубри? – зазвучал мужской голос. – Я говорю с инспектором Макферсоном? Это Скотленд-Ярд. Минуту, пожалуйста.

Снова пауза, а затем:

– Это инспектор Макферсон? Доброе утро. Это старший инспектор Паркер из Скотленд-Ярда. Как дела?

– Все хорошо, благодарю вас, сэр. А как вы?

– Прекрасно, спасибо. А знаете, инспектор, мы ведь разыскали вашего человека. Он явился к нам с весьма занимательным рассказом. Правда, не совсем таким, какого ожидали вы. Однако полученная о него информация очень важна. Вы приедете взглянуть на него или отправить его к вам? А может, лучше прислать вам копию допроса, пока он находится у нас?

– Что же он рассказал?

– Признался в том, что встретился с Кэмпбеллом на дороге той злополучной ночью. Как и в том, что подрался с ним. Однако он утверждает, что не убивал его.

– Ну, это вполне ожидаемо. Какова же его версия событий?

На другом конце провода длиной в четыре сотни миль раздался смех.

– Он говорит, что не причинил Кэмпбеллу никакого вреда. Мол, вы все неверно истолковали. А еще утверждает, что трупом в машине был он сам.

– Что?

– Говорит, что трупом был он сам. То есть Гоуэн.

– Вот черт! – громко воскликнул инспектор, забыв о приличиях, и Паркер снова рассмеялся.

– Гоуэн уверяет, что Кэмпбелл избил его и оставил на дороге.

– Неужели, сэр? Да, мне лучше приехать. Задержите его до моего приезда?

– Сделаем все, что в наших силах. Вы же не собираетесь предъявить ему обвинение?

– Нет. Лучше пока с этим подождать. Наш начальник разрабатывает новую версию. А я приеду следующим поездом.

– Хорошо. Думаю, он не станет возражать, чтобы вас дождаться. Насколько я понял, он боится только одного: возвращения в Керкубри. В общем, договорились. Ждем вас. Как там лорд Питер Уимзи?

– Постоянно чем-то занят. Очень умный человек.

– Не следует пренебрегать его мнением, – заметил Паркер.

– Да, сэр. Прихватить его с собой?

– Мы всегда рады его видеть, – ответил Паркер. – Он словно лучик света в нашем захолустье. Обязательно возьмите Уимзи с собой. Ему будет интересно повидать Гоуэна.

Однако лорд Питер от приглашения отказался.

– Мне хочется поехать, – промолвил он, – но это было бы потаканием собственным слабостям. Я догадываюсь, что именно вы услышите. – Его светлость улыбнулся. – Наверняка пропущу что-нибудь любопытное. Но я буду гораздо полезнее – если от меня вообще есть какая-то польза – на этом краю передовой, если можно так выразиться. Передайте старине Паркеру мой привет и скажите, что загадку я отгадал.

– Отгадали загадку?

– Да. Тайна больше таковой не является.

– Поделитесь?

– Не сейчас. У меня пока нет доказательств. Но в глубине души я абсолютно уверен.

– А как же Гоуэн?

– О, Гоуэна не надо сбрасывать со счетов. Его показания очень важны. Кстати, не забудьте взять с собой гаечный ключ.

– Это ключ не Гоуэна?

– Его.

– А как же отметины на черепе убитого?

– От этого самого ключа. И доктор это подтвердил.

– Но Гоуэн говорит… – начал инспектор.

Уимзи бросил взгляд на часы.

– Я с вами прощаюсь. Не опоздайте на поезд! В конце путешествия вас ждет сюрприз.

Когда инспектора Макферсона проводили в кабинет Паркера, в углу уже сидел какой-то грустный человек. Паркер тепло поприветствовал инспектора, повернулся к незнакомцу и произнес:

– Вы, конечно, знакомы с инспектором Макферсоном, мистер Гоуэн. Ему не терпится услышать вашу историю из первых уст.

Мужчина поднял голову, и при виде его лица, похожего на морду рассерженного кролика, инспектор Макферсон отпрянул и ошеломленно воскликнул:

– Но это не он!

– Неужели? – усмехнулся Паркер. – А он утверждает обратное.

– Это не Гоуэн! Совсем на него не похож. Никогда не видел этого человека.

– Не валяйте дурака, Макферсон, – проговорил мужчина.

При звуке его голоса инспектора едва не хватил удар, а внутри у него все перевернулось. Мужчина поднялся со своего места и подошел к свету. Макферсон, лишившийся дара речи, взирал на стриженые темные волосы, длинный нос и карие глаза, удивленно глядевшие из-под лишенных бровей надбровных дуг, маленький рот с тонкими губами, торчащие вперед верхние зубы и безвольный подбородок, переходящий в длинную шею с выступающим кадыком. Картину усугубляла темная десятидневная щетина, довершавшая эффект неухоженности.

– Это голос Гоуэна. Совершенно точно, – вынужден был признать инспектор.

– Думаю, – Паркер с трудом подавил разбиравший его смех, – отсутствие бороды и усов сбило вас с толку. Наденьте шляпу, мистер Гоуэн, и замотайте подбородок шарфом. Может, теперь…

Инспектор Макферсон в ужасе наблюдал за происходящей на его глазах метаморфозой.

– Да, – кивнул он, – вы правы, сэр. А я ошибался. Но, черт возьми… прошу прощения, сэр! У меня просто в голове не укладывается…

Продолжая пристально всматриваться в стоявшего перед ним человека, инспектор обошел вокруг него, словно никак не мог поверить собственным глазам.

– Если вы закончили выставлять себя дураком, Макферсон, – холодно промолвил Гоуэн, – я расскажу вам свою историю и уберусь отсюда. У меня есть дела поважнее, чем убивать время в полицейском участке.

– Это мы еще посмотрим, – ответил инспектор. Он никогда не позволил бы себе разговаривать в подобном тоне с мистером Гоуэном из Керкубри, но к этому неряшливому незнакомцу не испытывал ни малейшего уважения. – Вы доставили нам множество хлопот, мистер Гоуэн, а ваши слуги предстанут перед окружным прокурором за то, что препятствовали полиции в расследовании преступления. Сейчас я нахожусь здесь, чтобы получить от вас показания, и мой долг предупредить вас…

Гоуэн зло отмахнулся, а Паркер произнес:

– Его уже предупредили, инспектор.

– Очень хорошо, – ответил Макферсон, вновь обретая привычную уверенность в себе. – А теперь, мистер Гоуэн, не будете ли вы так любезны сообщить мне, где вы в последний раз видели покойного мистера Кэмпбелла и почему бежали из Шотландии, изменив внешность.

– Не возражаю против того, чтобы вам все рассказать. Только вот я совсем не уверен, что вы сможете держать язык за зубами. Я рыбачил на Флите…

– Минуту, мистер Гоуэн. Вы будете рассказывать о событиях, имевших место в понедельник, правильно я понимаю?

– Естественно. Я рыбачил на Флите и, возвращаясь из Гейтхауса в Керкубри примерно без четверти десять, едва не столкнулся с идиотом Кэмпбеллом, остановившимся на S-образном повороте. Это как раз в том месте, где путь на Керкубри пересекается с главной дорогой, соединяющей Гейтхаус и Касл-Дуглас. Не знаю, что он там себе думал, но его машина стояла поперек дороги. К счастью, это не самый опасный участок поворота, иначе жуткого столкновения было не избежать. Изгиб дороги не такой резкий. С одной стороны каменная насыпь еще цела, а с другой – совсем просела.

Инспектор Макферсон кивнул.

– Я велел ему убираться с дороги, но он отказался. Кэмпбелл был сильно пьян и пребывал в отвратительном расположении духа. Простите, я знаю, что он умер, но это не исключает того факта, что он был мерзавцем. И в ту ночь показал себя во всей красе. Кэмпбелл вылез из своего автомобиля, подошел к моей машине и заявил, что готов к драке, и если я ее хочу, то могу получить немедленно. Он вскочил на подножку и начал изрыгать самые отвратительные ругательства. Не знаю, что на него нашло. Я не сделал ничего, чтобы спровоцировать его, только сказал, чтобы он убрал с дороги свою чертову колымагу.

Гоуэн немного помолчал, а потом продолжил:

– Кэмпбелл был пьян, опасен и, по-моему, слегка тронулся умом. Он же, дьявол, мощный и плечистый и буквально прижал меня к рулевой колонке. В углублении дверцы моей машины лежал гаечный ключ фирмы «Кинг Дик». Я ухватился за него в надежде защититься. Честно говоря, я хотел только припугнуть Кэмпбелла.

– Этот гаечный ключ? – спросил инспектор Макферсон, доставая инструмент из кармана пальто.

– Наверное, – кивнул Гоуэн. – Хотя я не умею различать гаечные ключи подобно тому, как пастух различает своих овец. Но гаечный ключ, что вы держите в руках, очень похож на мой. Где вы его нашли?

– Прошу вас, продолжайте, мистер Гоуэн.

– Кэмпбелл распахнул дверцу моего автомобиля. А я, знаете ли, не собирался сидеть и ждать, пока из меня сделают отбивную. Я выскользнул из-под руля, выскочил на улицу через дверцу со стороны пассажирского сиденья и занял оборонительную позицию с ключом в руке. Кэмпбелл занес кулак для удара, а я парировал гаечным ключом. Удар пришелся ему по скуле, но не сильный, поскольку Кэмпбеллу удалось увернуться. И все же, уверен, отметина у него осталась.

– Да, – подтвердил инспектор.

– Не стану делать вид, будто раскаиваюсь в своем поступке. Я бросился на Кэмпбелла, а он схватил меня за ноги, и мы вместе упали и кубарем покатились по дороге. Я ударил его ключом. Да только он в три раза сильнее. Кэмпбелл схватил меня за горло и начал душить. У меня даже промелькнула мысль, что мне конец. Я даже закричать не мог. Одна надежда была на то, что кто-нибудь проедет мимо и поможет мне. Но мне чертовски не повезло, потому что дорога оставалась совершенно безлюдной. Однако Кэмпбелл отпустил мое горло как раз в тот момент, когда я понемногу терял сознание, и уселся мне на грудь. Я хотел еще раз ударить его ключом, но он вырвал его у меня и отшвырнул в сторону. Краги на руках ужасно стесняли мои движения.

– Ах вот оно что! – воскликнул Паркер.

– О чем вы?

– Это многое объясняет.

– Я вас не понимаю.

– Не обращайте на нас внимания, мистер Гоуэн. Продолжайте.

– В общем… После этого…

Судя по всему, Гоуэн приблизился к самой неприятной части своего рассказа.

– К тому времени я оказался в неприглядном положении, – словно бы извиняясь, произнес он. – Полупридушенный, так сказать. Как только я предпринимал попытки сопротивляться, Кэмпбелл бил меня по лицу. А потом… Он достал маникюрные ножницы, при этом награждая меня самыми отвратительными эпитетами. Так вот, Кэмпбелл достал ножницы…

Глаза инспектора вспыхнули огнем.

– Думаю, мне под силу догадаться, что случилось потом, мистер Гоуэн, – сказал он. – У обочины дороги мы нашли клок волос.

– Проклятый негодяй! – вскричал Гоуэн. – Он не ограничился бородой. Отрезал мне волосы, брови – все. Если честно, об этом я до недавнего времени не подозревал. Последний удар лишил меня сознания.

Гоуэн осторожно ощупал челюсть и продолжил:

– Придя в себя, я обнаружил, что нахожусь в собственной машине в каком-то заросшим травой тупике. Сначала я никак не мог сообразить, что это за место, но вскоре догадался, что Кэмпбелл отогнал мою машину на проселочную дорогу. Там еще был железный шлагбаум. Полагаю, вам известно это место.

– Да.

– Я пребывал в ужасном состоянии. Все тело болело. И к тому же как я мог показаться в Керкубри в таком виде? Я не знал, что делать, но было просто необходимо что-нибудь предпринять. Я поглубже надвинул шляпу, замотал нижнюю часть лица шарфом и поспешил домой. Мне повезло, что дорога была пустой, поскольку я с трудом вел автомобиль. И все же мне удалось добраться до дома. Произошло это около четверти одиннадцатого. Элкок молодец. Конечно, мне пришлось все ему рассказать, и он придумал, как поступить. Чтобы не видели жена и дочь, Элкок тайком отвел меня на второй этаж, приготовил горячую ванну и принес снадобье, чтобы обработать синяки и порезы, а после этого предложил мне инсценировать поездку в Карлайл. Сначала мы хотели сказать всем, что я болен, но это означало суету и ненужных посетителей. Пришлось бы вызвать доктора и попросить его не распространяться об увиденном. Поэтому в ту ночь мы решили оповестить всех о том, что я уехал в Карлайл поездом, отправлявшимся из Дамфриса. Мы и предположить не могли, что начнется какое-то расследование. Экономку мы посвятили в наши дела, а вот служанке решили не доверять. Она непременно распустила бы язык. Так уж случилось, что в ту ночь у нее был выходной и она не знала, во сколько я вернулся домой. Все знал только Кэмпбелл. Он мог заговорить. Но тут уж ничего не поделаешь. Однако, придя в себя, Кэмпбелл мог осознать, что, если не будет держать рот на замке, его обвинят в нападении на человека. Тогда я готов был на что угодно, лишь бы не расхаживать по Керкубри под сочувствующими взглядами горожан.

– Вы совершенно правы, – успокаивающе произнес Паркер и провел большим пальцем по подбородку. Овал его лица не отличался совершенством форм, но вот подбородок был обнадеживающе рельефным. Сегодня он был чисто выбрит и казался вполне конкурентоспособным.

– На следующий день, – продолжил Гоуэн, – мы узнали о смерти Кэмпбелла. Мы были уверены, что это несчастный случай, однако прекрасно понимали, что кто-то захочет поговорить со мной и выяснить, видел ли я покойного накануне вечером. Вот тогда-то Элкоку и пришла в голову замечательная идея. Накануне вечером Хаммонд ездил в Дамфрис с поручением, и Элкок предложил сообщить всем интересующимся, что я уехал в Карлайл в восемь сорок пять. Хаммонд, конечно же, согласился подыграть нам. Тем более что кто-нибудь наверняка видел его машину, так что наш рассказ звучал вполне достоверно. Естественно, нельзя было исключать, что кто-то заметил, как я возвращался домой гораздо позднее этого времени, но мы решили всем говорить, что случайный свидетель просто обознался. Надеюсь, у вас нет ко мне никаких вопросов?

– Это может показаться странным, но нет, – ответил Макферсон. – Во всяком случае, пока.

– Нет, Элкок был поистине великолепен. Во вторник днем он предложил мне отправить письмо другу в Лондон. Это майор Эйлвин, инспектор, с его помощью вы напали на мой след. В конверте лежало письмо, адресованное Элкоку, и просьба отправить послание немедленно. Получалось, что письмо написано из клуба. В нем говорилось, что мой дворецкий и водитель могут взять выходной и воспользоваться автомобилем, поскольку я задержусь в городе на несколько дней. План состоял в том, чтобы провезти меня с собой в машине и высадить за пределами Касл-Дугласа, где я мог бы сесть в поезд до Лондона. Я знал, что без бороды меня никто не узнает, в то время как Хаммонда и автомобиль опознают. Письмо для Элкока, как и ожидалось, пришло в четверг днем. А ночью мы осуществили задуманное. Наш план сработал?

– Не совсем, – сухо промолвил Макферсон. – Со всем этим мы разобрались достаточно быстро.

– Конечно, все это время я не подозревал о том, что Кэмпбелла убили. Элкок наверняка слышал, и было бы гораздо лучше, если бы он сообщил мне об этом. Но дворецкий знал, что я не имею к убийству никакого отношения, и ему наверняка не пришло в голову, что на меня могут пасть подозрения. Я ведь оставил Кэмпбелла в полном здравии. – Гоуэн поморщился. – Больше мне нечего добавить. Весь вторник и среду меня мучила слабость, а лицо было исцарапано гравием. Негодяй возил меня лицом по дороге, черт бы его побрал! Из Элкока получилась замечательная сиделка. Он тщательно промыл раны и положил на них лечебный состав. Действовал весьма профессионально. Приступал к обработке ран лишь после того, как вымоет руки в лизоле, трижды в день измерял мне температуру, и все такое. По-моему, этот вид деятельности доставлял ему удовольствие. К вечеру четверга я чувствовал себя гораздо лучше и был готов отправиться в путь. Я без проблем добрался до Лондона и все это время жил у майора Эйлвина, очень порядочного человека. Мне остается лишь надеяться, что вы не потребуете от меня немедленно вернуться в Керкубри. Когда сегодня утром к нам пришел мистер Паркер… Кстати, мистер Паркер, как вы напали на мой след?

– Легко. Мы связались с вашей школой и получили фотографию без бороды. Потом разыскали носильщика, помогавшего вам с багажом в Юстоне, таксиста, подвозившего вас до квартиры майора, и швейцара. Все вас опознали. После этого нам оставалось лишь позвонить в дверь и войти.

– Господи! – воскликнул Гоуэн. – Никогда бы не подумал о тех старых фотографиях.

– Сначала люди испытывали определенные сомнения, – добавил Паркер, – но мы догадались красочно описать ваши брови. Ведь они делают вашу внешность, простите, весьма специфической. В общем, после этого все сразу узнали вас.

– Что ж, – вздохнул Гоуэн, – это все мои показания. А теперь могу я пойти домой?

Макферсон, посмотрев на Паркера, пояснил:

– Мы запишем все, что вы сказали, и вам придется поставить свою подпись. А после этого не вижу причин, по которым вы не могли бы вернуться в квартиру майора. Но мы просим вас оставаться на связи и не менять адрес без предупреждения.

Гоуэн кивнул. Секретарша напечатала его показания, он поставил под ними свою подпись и удалился все с тем же озадаченным выражением на безбровом лице.

Фаррен. Фергюсон. Стрэчен

Прокурор созвал совещание, на которое сэр Максвелл Джеймисон привез лорда Питера Уимзи. По долгу службы здесь также находились инспектор Макферсон и сержант Дэлзиел. Доктор Кэмерон тоже присутствовал, чтобы ни одно утверждение не шло вразрез с медицинским заключением. Пригласили констебля Росса и молодого констебля Дункана. Весьма великодушный жест, учитывая, что последний доставил начальству немало проблем. Однако складывалось впечатление, что в этом запутанном и сложном деле может быть полезным даже мнение подчиненных.

Прокурор открыл совещание, предложив начальнику полиции высказать свою версию развития событий, однако тот сомневался. Он счел, что присутствующие сумеют изложить свои версии более свободно, если не будут опираться на его мнение. В результате высказаться пожелали сразу двое – Макферсон и Дэлзиел. Однако схватку выиграл последний, поскольку труп был обнаружен в Ньютон-Стюарте, подведомственном ему районе.

Дэлзиел нервно откашлялся.

– Итак, милорд, господин прокурор, сэр Джеймисон и джентльмены, – начал он тоном, в котором внезапно прозвучали нотки торжественных речей на обедах футбольного клуба, – неопровержимо доказано, что несчастный джентльмен принял свою смерть в ночь с понедельника на вторник от удара тупым предметом, и его тело было перевезено на то место, где впоследствии его и обнаружили. К тому же мы согласились с тем, что предполагаемый убийца является художником. Лорд Питер Уимзи указал на то, что красивый пейзаж, найденный на месте гибели мистера Кэмпбелла, скорее всего нарисовал преступник. Благодаря тщательному расследованию инспектора Макферсона мы можем утверждать, что на момент убийства в нашем районе находилось пять или шесть художников, на которых и пало подозрение. Это мистер Фаррен, мистер Гоуэн, мистер Уотерс из Керкубри, мистер Стрэчен, мистер Грэм и, возможно, мистер Фергюсон из Гейтхауса. У всех шестерых был мотив для убийства, каждый так или иначе, угрожал покойному, и по стечению обстоятельств ни у одного из них нет твердого алиби на рассматриваемый нами период времени.

Все шестеро заявили, что не имеют никакого отношения к убийству, но если вина действительно лежит на ком-либо из них, то один или два человека точно лгут. Принимая во внимание вышесказанное, я считаю, что дальнейшее расследование должно сосредоточиться на передвижениях мистера Фаррена, и я объясню вам почему. У этого человека был самый веский мотив для убийства. Судя по всему, он решил, что Кэмпбелл уделял слишком много внимания его супруге миссис Фаррен. У нас нет никаких доказательств неверности вышеозначенной леди, однако ее муж искренне уверовал в это. Вряд ли один джентльмен мог убить другого из-за двух-трех нелестных слов о картине, разницы взглядов на стиль игры в гольф, пары лососей или ссоры, касающейся национального вопроса. Но если на карту поставлено личное счастье и семейное благополучие, то тут, по моему мнению, кто угодно может решиться на убийство.

– Мы знаем, что в ночь преступления мистер Фаррен отправился в Керкубри с явным намерением расправиться с мистером Кэмпбеллом. Он подходил к дому убитого, где его видел мистер Фергюсон, а потом нанес визит мистеру Стрэчену, для которого, по его собственному признанию, оставил письмо, в котором рассказал о своем желании поквитаться с Кэмпбеллом. После этого он пропал, и нашли мы его лишь в три часа дня во вторник на дороге в Нью-Галловей.

Сначала мы с инспектором решили, что Фаррен убил Кэмпбелла на дороге между Гейтхаусом и Керкубри, однако никак не могли понять, как он туда добрался и почему проделывал непонятные вещи с машиной Кэмпбелла. Мы даже предполагали, что в деле замешан мистер Стрэчен, но потом отказались от данной версии. Зато теперь мы точно знаем, что на дороге Кэмпбелл встретил мистера Гоуэна и напал на него, после чего скорее всего уехал с места драки на собственном автомобиле. Обдумав показания мистера Фергюсона и мистера Стрэчена, мы решили, что или Кэмпбелл был еще жив после полуночи, или же в его дом заходил какой-то другой человек. Я полагаю, что этим человеком был мистер Фаррен, который поджидал Кэмпбелла возле его дома.

– Минуточку, – произнес сэр Максвелл. – Насколько я понял, вы не сомневаетесь в показаниях Стрэчена относительно письма и его последующего визита в дом.

– Нет, сэр, не сомневаюсь. Будучи другом мистера Фаррена, он бы не стал придумывать подобное. К тому же его слова подтверждают показания Фаррена. Свои соображения относительно хронологии событий я изложил на бумаге.

Сержант достал из кармана пухлую записную книжку, из которой затем извлек грязный листок бумаги, сложенный в несколько раз. Он разложил его на столе, разгладил широкой ладонью и, приведя в порядок, передал прокурору. Тот водрузил на нос очки и громко зачитал.

ДЕЛО ПРОТИВ ФАРРЕНА

Понедельник

18.00. Фаррен в Керкубри. Обнаруживает Кэмпбелла у себя дома. Ссорится с миссис Фаррен.

19.00. Фаррен едет на велосипеде в Гейтхаус.

20.00. Фаррен приезжает в Стэндинг-Стоун в дом Кэмпбелла. Там его видит мистер Фергюсон.

20.00–21.15. Фаррен заходит в различные заведения и угрожает Кэмпбеллу расправой.

21.15. Фаррен приезжает на велосипеде к дому Стрэчена и оставляет ему записку.

21.25 – до сумерек. Фаррен прячется. Возможно, где-то на Лористон или Кастрамонт-роуд.

21.45. На обратном пути из Гейтхауса Кэмпбелл встречает Гоуэна.

22.20. Кэмпбелл возвращается к себе домой в Стэндинг-Стоун на собственной машине. Звук мотора слышит Фергюсон.

22.20 – полночь. В этот период времени Фаррен подъезжает к дому Кэмпбелла на велосипеде. Заходит в дом и убивает Кэмпбелла. Прячет тело. (Замечание: Фергюсон предположительно спит). Фаррен выходит из дома, запирает дверь и прячется (предположительно в гараже).

Полночь. приезжает Стрэчен на автомобиле (это слышал Фергюсон). Входит, открыв дверь ключом. Оставляет записку и уезжает.

Полночь понедельника – 7.30 вторника. Фаррен снова заходит в дом, уничтожает записку Стрэчена, кладет тело в машину, продумывает план побега, грузит велосипед и рисовальные принадлежности в салон, ест завтрак Кэмпбелла.

7.30. Фаррен, переодетый Кэмпбеллом, выезжает из Гейтхауса на автомобиле Кэмпбелла. Это видел Фергюсон.

9.35. Фаррена на машине Кэмпбелла замечает рабочий на повороте на Нью-Галловей между Критауном и Ньютон-Стюартом.

10.00. Фаррен привозит труп в Миннох.

10.00–11.30. Фаррен рисует картину.

11.30. Фаррен бросает тело в Миннох и уезжает на велосипеде по окольной дороге, соединяющей Багреннан с Миннигафом (Заметка: предположительно. Ни одного свидетеля пока не найдено). Расстояние составляет восемь-девять миль.

12.30. Фаррен прибывает в Фолбе. Оставляет велосипед рядом с заброшенным рудником.

12.30–15.00. Фаррен идет пешком по дороге до Нью-Галловея в сторону Нью-Бриг-оф-Ди. Примерно одиннадцать миль. Хотя он мог доехать на попутной машине. Остальные передвижения Фаррена мы знаем из его показаний.

– Версия, изложенная в этом документе, – произнес прокурор, оглядывая присутствующих поверх очков, – представляется мне весьма правдоподобной и продуманной.

– Да, хорошо написано, – кивнул Уимзи.

– Что верно, то верно, – согласился сэр Максвелл, – учтены практически все детали. Я даже усомнился в собственной версии, настолько этот документ красив в своей простоте.

– А не слишком ли все просто? – заметил Макферсон. – Сержант не учел весьма примечательный эпизод с велосипедом, отправленным из Эра в Юстон.

Сержант Дэлзиел зарделся от удовольствия, услышав похвалу трех наиболее значимых людей, присутствующих в кабинете. Их поддержка настолько воодушевила его, что он даже отважился возразить своему начальнику:

– Я не понимаю, зачем мы вообще должны брать в расчет этот велосипед? Не вижу необходимости искать здесь какую-то связь с делом Кэмпбелла. Допустим, кто-то украл велосипед в «Энвосе», который затем по ошибке отправили в Лондон. Почему мы должны предполагать, что убийца отступил от продуманного плана и совершил такую глупость, когда уже есть простое и разумное объяснение?

– Верно, – заметил прокурор, – для чего человеку так рисковать? Зачем воровать велосипед в Гейтхаусе и ехать на нем до Эра, когда гораздо легче было проделать тот же самый путь поездом? Не могу не согласиться, что в данном деле с велосипедом кроется какая-то загадка.

– Именно, – кивнул Макферсон. – И еще… Как вы объясните, что на путь из Гейтхауса до дороги на Нью-Галловей потребовалось так много времени? Это же всего семнадцать миль.

Вопросы смутили Дэлзиела, но ему на помощь пришел Уимзи:

– Фаррен рассказал мне, что садился за руль всего два-три раза в жизни. Вероятно, он столкнулся с какими-то сложностями: например, у него закончился бензин или засорилась трубка подачи топлива. Возможно, он пытался устранить неполадку – давил на стартер или с надеждой смотрел под капот, – и только потом отважился попросить помощи. Да, у него вполне мог закончиться бензин. И тогда ему пришлось толкать автомобиль по дороге до ближайшего съезда и затем отправляться на поиски гаража. Или, двигаясь окольным путем, он просто проехал мимо станции и заблудился. Неопытного водителя поджидает много неожиданностей.

– Не исключено, – недовольно пробормотал Макферсон.

– Кстати, – вступил в разговор начальник полиции, – как насчет шляпы Стрэчена и его слов о том, что он встретил Фаррена в Фолбе? Ведь если ваша версия верна, то это всего лишь выдумка.

– Что ж, я отвечу, – сказал Дэлзиел. – Я считаю, что мистер Стрэчен действительно разыскивал Фаррена в Фолбе, но не нашел. Я допускаю, что он свалился в шахту. Не сумев отыскать друга, он наверняка перепугался, что Фаррен что-то натворил, а когда услышал о смерти Кэмпбелла, просто добавил к своему рассказу пару деталей, чтобы составить Фаррену некое подобие алиби. Полагаю, на самом деле Стрэчен подозревает Фаррена, что как раз подтверждает правильность моей версии. Вы же сами слышали, сэр Максвелл, как осторожно он подбирал слова и ни за что не упомянул бы о записке Фаррена, если бы вы не дали ему понять, что уже все знаете.

– Верно, – кивнул начальник полиции, – но у меня на сей счет свое мнение.

– Что ж, мы готовы вас выслушать, сэр Максвелл, – произнес прокурор.

– Вообще-то мне хотелось, чтобы сначала выступили другие представители полиции, но, наверное, мое мнение действительно лучше выслушать сейчас. Первое, что бросилось мне в глаза, – явный сговор между Стрэченом и Фарреном, целью которого являлось сокрытие какого-то факта. Однако я постарался взглянуть на это иначе. По моему мнению, именно Стрэчен знал какую-то нелицеприятную правду, и трудность состояла в том, чтобы выгородить себя, не приплетая при этом Фаррена. Фаррен же своим поведением, угрозами и исчезновением обеспечил Стрэчену почти идеальное прикрытие. Но нужно отдать Стрэчену должное – он воспользовался этим весьма неохотно.

По-моему, слабым местом вашей версии, Дэлзиел, если можно так выразиться, является момент самого преступления. Я не могу поверить в то, что убийство, произошедшее в доме в период с полуночи до утра, никоим образом не потревожило Фергюсона. Кэмпбелл был крепким и сильным мужчиной, и если его не убили во сне, то в доме непременно поднялся бы шум. Учитывая характер всех участников данной истории, я не могу заставить себя поверить в то, что ночной убийца тихо прокрался в спальню Кэмпбелла и прикончил его одним ударом, прежде чем тот закричал. От Фаррена я ожидал бы подобного менее всего. Но с другой стороны, если драка все же имела место, я не понимаю, почему Фергюсон ничего не слышал. Сейчас август. Окна домов, как правило, открыты. Даже если не принимать в расчет звуки борьбы, дверь дома постоянно открывалась и закрывалась. Да и погрузить в машину труп бесшумно тоже не представляется возможным. Фергюсон наверняка что-нибудь услышал бы.

В общем, моя версия такова. Полагаю, что Фаррен сообщил правду. Его рассказ слишком удивителен и абсурден, чтобы быть ложью. Да, поступки Фаррена выглядят подозрительно, но все они как раз в его духе. Я уверен, что Фаррен не способен придумать столь изощренную инсценировку несчастного случая, включающую перемещение трупа с места на место и написание картины. Подобное преступление мог совершить лишь очень хладнокровный и бесстрастный человек. Такой человек не заблудился бы столь нелепо, после того как разработал и осуществил хитроумный план. Нет. Убийца не преминул бы сразу появиться в одном из привычных мест.

Вот каким мне представляется развитие событий. Стрэчен действительно получил записку от Фаррена и направился к дому Кэмпбелла. И тогда случилось одно из двух. Правда, я не совсем уверен, что именно. Я предполагаю, что Кэмпбелл открыл Стрэчену дверь, и тот вошел в дом. Разговор закончился ссорой и ожесточенной дракой. Разбуженный шумом Фергюсон вышел из дома в тот момент, когда Стрэчен нанес Кэмпбеллу смертельный удар. Или же Фергюсон застал Стрэчена и Кэмпбелла дерущимися, и именно он нанес соседу смертельный удар. Есть еще и третий вариант. Стрэчен явился к Кэмпбеллу и обнаружил Фергюсона с окровавленными руками над бездыханным телом Кэмпбелла. Но последнее маловероятно. Причину я объясню позднее.

Итак, что мы имеем? Двух человек в доме рядом с мертвым Кэмпбеллом, один из которых повинен в его смерти. Что им делать дальше? Если один убийца, то второй мог пригрозить сообщить в полицию, но и тут возникли бы трудности. Известно, что оба эти человека неоднократно ссорились с Кэмпбеллом. И по-настоящему виновный мог пригрозить выдвижением встречного обвинения. Скорее всего они осознали, что попали в затруднительное положение, и решили помочь друг другу.

Я не знаю, кому из двоих пришла в голову идея инсценировать несчастный случай. Полагаю, Стрэчену. Он человек недюжинного ума, способный просчитать свои действия на несколько шагов вперед и предвидеть их последствия. Набросок дерзкого плана принадлежал ему, ну а Фергюсон, с его удивительной способностью запоминать детали, согласился помочь.

Наверняка они надеялись, что гибель Кэмпбелла спишут на несчастный случай. Но они помнили о том, что если вдруг заподозрят убийство, то им необходимо будет алиби, покрывающее период времени с полуночи понедельника до середины следующего дня. Очевидно, они не смогли его придумать и поэтому решили разделить данный период времени на части. Таким образом, Стрэчен должен был обеспечить себе алиби на ночные часы, пока Фергюсон занимался трупом. А потом наоборот – Фергюсон придумал алиби на следующее утро, пока Стрэчен рисовал картину.

Начальник полиции замолчал и окинул взглядом присутствующих, чтобы понять, какое впечатление произвели на них его слова. Воодушевленный тихим гулом одобрительного удивления, он продолжил:

– Причина, по которой они решили действовать именно так, в том, что Фергюсон уже объявил о своем намерении отправится в Глазго утром во вторник. Внезапная отмена поездки могла показаться странной. Им предстояло создать себе алиби на определенный час ночи. Поэтому они решили, что лучше придерживаться первоначального плана Стрэчена, а именно намерения отправиться на поиски Фаррена.

– Но, – перебил прокурор, – не был ли этот план слишком трудным и ненадежным, чтобы на него рассчитывать? Сто к одному, что он не нашел бы Фаррена. Не было ли проще обеспечить себе свидетеля, снабдив его соответствующим рассказом? Стрэчен мог, например, поведать кому-нибудь о своих опасениях, а потом попросить этого человека подтвердить его алиби.

– Вряд ли, – возразил сэр Максвелл. – Подобная мысль приходила в голову и мне. Но, немного поразмыслив, я решил, что в сложившихся обстоятельствах план Стрэчена – лучшее, что может быть. В тот момент ему было неловко появиться на людях. Скорее всего он уже заполучил синяк под глазом, для которого позднее придумал совсем другое объяснение. Вот откуда моя уверенность в том, что Стрэчен сцепился с Кэмпбеллом, хотя я не утверждаю, что роковой удар нанес именно он. Давайте представим, что Стрэчен действительно встретил кого-нибудь и навел справки о Фаррене, после чего этот кто-то предложил свою помощь в поисках. И тогда, как справедливо заметил господин прокурор, у него появился бы свидетель, способный подтвердить алиби. А если он не сумел бы отделаться от этого свидетеля вовремя? Ведь утром ему предстояло проделать серьезную работу. Как бы Стрэчен объяснил внезапную потерю интереса к розыскам Фаррена и собственный стремительный отъезд в Ньютон-Стюарт? И как скрыть свое исчезновение с места поисков, коль он уже заварил кашу? Рано утром ему необходимо было оказаться в Миннохе, причем проделать это в строжайшей тайне.

– Собственно, я не думаю, что все складывалось так, как Стрэчен запланировал. Более того, он едва не потерпел неудачу. Не сомневаюсь, что изначально он намеревался разыскать Фаррена и привезти его обратно – либо в Керкубри, либо к себе домой в Гейтхаус. Синяк под глазом Стрэчен мог бы объяснить падением во время поисков Фаррена в Фолбе.

– И все же, – возразил Уимзи, следивший за дискуссией с неподдельным интересом, – ему в любом случае пришлось бы поспешить на следующее утро в Миннох.

– Верно, – кивнул сэр Максвелл. – Так Стрэчен и поступил. Но если бы он высадил Фаррена в Керкубри, то легко мог поехать в Миннох прямо оттуда. Вряд ли Стрэчен собирался присутствовать при воссоединении супругов. Вернув Фаррена в лоно семьи, он мог отправляться куда угодно – например, оставить записку для миссис Стрэчен. Если же он отвез Фаррена в Гейтхаус, то уехал оттуда под благовидным предлогом поскорее успокоить пребывавшую в неизвестности миссис Фаррен. А уж коль скрылся из виду, то задержку в пути нетрудно было бы объяснить поломкой мотора.

– Хорошо, – произнес лорд Уимзи. – Я об этом не подумал. «Стремите, волны, свой могучий бег!»[23]

– Итак, Стрэчен отправился на поиски Фаррена, оставив Фергюсона решить вопрос с телом и прибраться в доме. Кстати, здесь я сделаю отступление. Вряд ли кто-либо из вас обратил внимание на обстановку в доме. Находившийся там человек прекрасно знал привычки Кэмпбелла: когда, например, ожидать прихода миссис Грин; был ли аккуратен или неряшлив в повседневной жизни, и что обычно ел на завтрак, – иначе миссис Грин непременно заметила бы что-то необычное. Откуда о привычках Кэмпбелла узнали Фаррен, Уотерс, Гоуэн или Грэм? Скорее всего с распорядком жизни Кэмпбелла был знаком его сосед Фергюсон. Ведь они пользовались услугами одной и той же женщины. Это Фергюсон видел, как Кэмпбелл завтракает и ведет себя дома, а другие детали мог выяснить, общаясь с миссис Грин.

– Удачное наблюдение, – заметил Уимзи с невозмутимым видом студента Итона, аплодирующего отличному удару капитана команды Харроу[24]. – Разумеется, миссис Грин просто кладезь информации. «Ох уж этот мистер Кэмпбелл! Как ужасно он обошелся со своей пижамой. Швырнул ее в корзину с углем, а она только из прачечной. А сегодня я обнаружила ее в студии. Он использовал ее вместо тряпки для кистей», – передразнил Уимзи манеру миссис Грин. – Из пересудов слуг можно многое узнать о своих соседях.

– Да, – кивнул Макферсон.

А сэр Максвелл улыбнулся:

– Когда я размышлял над этим делом, данный факт тоже меня поразил. Но давайте вернемся к Стрэчену. Нет сомнений в том, что он разыскал Фаррена. И тут, должен признать, ему повезло, хотя шансы на везение были даже не сто к одному. Стрэчен догадался, где находится его приятель, да к тому же прекрасно знал окрестности Фолбе.

– Верно, – сказал Дэлзиел. – Но что бы он стал делать, если бы мистер Фаррен действительно бросился на дно шахты?

– Тогда ему пришлось бы отказаться от первоначального плана. И от алиби на следующее утро. Но он мог бы оставить в Фолбе какой-нибудь предмет или предметы, дабы подтвердить свое присутствие там, – например шляпу или плащ. После этого он постарался бы как можно раньше попасть в Миннох и взяться за написание картины, чтобы позднее поднять тревогу и организовать поиски Фаррена. Свое отсутствие чуть раньше Стрэчен объяснил бы тем, что искал Фаррена в другом месте. С одной стороны, не слишком убедительное объяснение, а с другой – хорошее. Ведь обнаружение тела Фаррена подтвердило бы правдивость его рассказа. В общем, Фаррена он все же нашел. Но, к сожалению, с этого момента все пошло наперекосяк. Вместо того чтобы спокойно вернуться домой, Фаррен пустился в бега, а Стрэчен упал в шахту. Это падение едва не помешало ему претворить в жизнь свою часть плана. Он действительно провалился в шахту и выкарабкался на поверхность, однако это заняло у него не так много времени, как он тут нам рассказал. Кстати, именно из-за этого непредвиденного обстоятельства Стрэчен припозднился с прибытием в Миннох. Если бы все сработало так, как было задумано, он вернулся бы вместе с Фарреном примерно в три часа ночи и сразу забрал бы машину с телом Кэмпбелла там, где ее оставил для него Фергюсон.

– И где, по-вашему? – поинтересовался прокурор.

– Не могу сказать наверняка, но, предполагаю, в каком-то удобном месте – например недалеко от старой дороги, соединяющей станцию Гейтхаус и Критаун. Оставив автомобиль Стрэчену, сам бы он вернулся домой на велосипеде…

– На каком? – спросил Уимзи.

– На любом, – ответил начальник полиции. – Кроме того, конечно, что украли из «Энвоса», о котором мы так много слышали. В наших местах несложно раздобыть велосипед. К тому же у Фергюсона было достаточно времени, чтобы поставить его на место. Фергюсон должен был вернуться… скажем… в семь часов утра. Вполне подходящее время, чтобы съесть свой собственный завтрак и сесть на автобус до железнодорожной станции в Гейтхаусе.

– К тому времени он, должно быть, чуть не лопнул, – усмехнулся прокурор. – Ведь ему пришлось съесть еще и завтрак Кэмпбелла.

– Знаете, – с раздражением произнес начальник полиции, – если бы вы совершили убийство и пытались ускользнуть от правосудия, то не позволили бы такому пустяку, как второй завтрак, встать на вашем пути.

– Если бы я совершил убийство, у меня не было бы аппетита даже для одного.

Начальник полиции постарался скрыть свои эмоции, вызванные этим легкомысленным замечанием. Однако тут в разговор вклинился Макферсон, все это время писавший что-то в своем блокноте.

– Насколько я понял, сэр, хронология изложенных вами событий выглядит следующим образом.

ДЕЛО ПРОТИВ ФЕРГЮСОНА И СТРЭЧЕНА

Понедельник

21.15. Фаррен оставляет записку в доме Стрэчена.

22.20. Кэмпбелл возвращается домой после стычки с Гоуэном.

Полночь. Стрэчен возвращается домой и обнаруживает записку.

Вторник

00.10 (предположительно). Стрэчен приходит в дом Кэмпбелла. К нему присоединяется Фергюсон. Происходит убийство.

00.10–00.45 (предположительно). Сообщники начинают осуществлять план по инсценировке несчастного случая. Стрэчен направляется в Фолбе на машине, прихватив с собой шляпу, плащ Кэмпбелла и рисовальные принадлежности.

02.00—3.00. В этот промежуток времени Стрэчен встречается с Фарреном, и тот сбегает.

03.30 (предположительно). Стрэчен падает в шахту.

04.00 (предположительно). Фергюсон приезжает на какое-то место на старой дороге, соединяющей железнодорожную станцию Гейтхауса и Критаун, на машине, в которой спрятаны тело Кэмпбелла и велосипед. Прячет машину.

05.00–06.00. Фергюсон возвращается в Гейтхаус на велосипеде по старой дороге.

09.00. Стрэчен выбирается из шахты и находит автомобиль.

09.08. Фергюсон садится в поезд до Дамфриса.

09.20. Стрэчен прибывает в условленное место и пересаживается в машину Кэмпбелла. Прячет собственный автомобиль. Меняет внешность.

09.35. Стрэчена, переодетого Кэмпбеллом, видит рабочий на повороте на Нью-Галловей.

10.00. Стрэчен приезжает в Миннох. Сбрасывает тело и пишет картину.

11.15. Стрэчен заканчивает картину.

Макферсон замолчал.

– А как Стрэчен вернулся к своей машине, сэр? Все-таки до нее четырнадцать миль. Не мог же он добраться туда пешком.

– На велосипеде Фаррена, – быстро нашелся начальник полиции. – Запишите, что он забрал его в Фолбе. Разумеется, если бы обстоятельства не нарушили его первоначальный план, он раздобыл бы другой велосипед или нашел время на то, чтобы добраться до нужного места пешком. Однако в сложившихся обстоятельствах грех было не воспользоваться лежавшим на виду велосипедом Фаррена.

– Да, сэр, у вас на все есть ответ. – Макферсон с серьезным видом покачал головой и вернулся к своей таблице.

12.45. Стрэчен возвращается в Критаун на велосипеде Фаррена. Оставляет велосипед. Садится в свою машину.

13.15. Стрэчен возвращается в Гейтхаус по дороге Скайр-Берн.

– Все это вполне согласовывается с показаниями Стрэчена, – произнес прокурор, внимательно сверявший время с отчетом начальника полиции о допросе Стрэчена.

– Так и есть, – кивнул сэр Макферсон. – Но что еще более важно – время соответствует фактам. Мы нашли человека, который видел Стрэчена, проезжавшего по дороге Скайр-Берн между тринадцатью и тринадцатью двадцатью. Более того, мы засекли телефонный звонок в «Герб Макклеллана». Он был сделан в тринадцать восемнадцать.

– Вы осознаете, – перебил Уимзи, – что отвели Стрэчену на написание картины всего час с четвертью? Два самых искусных живописца попытались сделать копию этой картины, и самый быстрый из них с трудом уложился в полтора часа.

– Верно, – мрачно промолвил начальник полиции. – Но ведь он не собирался создавать шедевр.

– Я бы хотел кое-что прояснить, – раздался чей-то голос, и присутствующие обернулись. Констебль Дункан сидел так тихо, что о его существовании почти забыли.

– Вот как? – вскинул брови начальник полиции. – Что ж, Дункан, поделитесь с нами своими соображениями. Полагаю, настало время предоставить вам слово.

Молодой полицейский заерзал на стуле и неуверенно посмотрел на Дэлзиела. У него возникло смутное ощущение, что очередного нагоняя от начальства не избежать. Но уж коль взвел курок, надо открывать огонь.

Грэм. Гоуэн. Уотерс

– Обе эти версии весьма убедительны, – начал констебль Дункан, – однако очень запутанны и сложны. У меня даже голова закружилась. Неужели сэр Максвелл Джеймисон действительно считает, что столь хитроумный план можно придумать за три четверти часа?

– Да, но это приблизительное время, – возразил тот. – Если учесть, что Стрэчен попал в Фолбе еще затемно – иначе не свалился бы в шахту, – то уже не так важно, в котором часу он туда отправился.

– Ничего, ничего, – произнес прокурор, видя, что констебль Дункан смутился, – если у вас есть более простая и более правдоподобная версия, мы с удовольствием выслушаем ее. Пожалуйста, говорите.

– Мне вот что пришло в голову… Прошу прощения, доктор Кэмерон. А если Кэмпбелла убили не в тот день, когда его обнаружили? Возможно ли вообще такое? Вы не обиделись, доктор?

– Ничуть, – ответил Кэмерон. – Прошу вас, выскажите свои сомнения, молодой человек. Определить точное время смерти не так просто, как может показаться при чтении детективных романов. По опыту я знаю, что чем дольше работает медик, тем менее охотно делает официальные заявления. У природы существуют способы опровергать прописные истины.

– Да, – кивнул Дункан. – Я как раз читаю сейчас книжечку по этой теме. Ее подарил мне отец на прошлый день рождения. Для своего положения в обществе он довольно неплохо образован и всегда повторял мне, что ученье – путь к успеху.

Констебль положил на стол большой квадратный сверток и медленно развязал стягивавшую его бечевку.

– Вот, – произнес он, распутав последний узел и сняв оберточную бумагу с «книжечки», которая оказалась внушительным томом размером девять на шесть дюймов. – Это «Судебная медицина и токсикология» Диксона Манна. Здесь содержится множество полезной информации для представителей нашей профессии. В этой книге я вычитал кое-что, и теперь хочу узнать ваше мнение, доктор. Я даже заложил это место бумажкой. Вот тут, на странице тридцать семь. Речь в этой главе идет о том, что происходит с телом через некоторое время после смерти.

– То есть о трупном окоченении.

– Да, именно о нем. Только в книге это называется очень мудрено. Не выговорить. Однако ученый – авторитетный человек, и мой бедный отец отдал за его книгу огромную сумму денег. Вот что он пишет: «В обычных условиях скелетные мышцы начинают коченеть в течение четырех – десяти часов после смерти». От четырех до десяти часов. Это приводит нас к шестичасовой погрешности в определении времени смерти. Не так ли, доктор?

– Ну, в целом да.

– А вот еще: «Оно полностью развивается – окоченение то есть – за два – три часа». Еще один разброс во времени.

– Э… да.

– «Это состояние сохраняется от нескольких часов до шести – восьми дней». А вот это уже огромная погрешность, доктор!

– Вы совершенно правы, – еле заметно улыбнувшись, произнес Кэмерон. – Но кроме трупного окоченения, нужно принимать во внимание и другие обстоятельства. Вы же не хотите сказать, что возраст нашего трупа был шесть – восемь дней?

– Нет-нет, доктор. Но в книге говорится: «Средняя длительность окоченения составляет от двадцати четырех до сорока восьми часов». То есть речь в работе этого ученого идет вовсе не о двух-трех часах. А теперь, доктор, ответьте, когда вы обнаружили труп в три часа дня, насколько сильно развилось трупное окоченение?

– Достаточно, – произнес Кэмерон. – То есть, выражаясь языком вашего авторитетного ученого, трупное окоченение полностью развилось. Отсюда можно сделать вывод, что человек был мертв не менее шести часов. А принимая во внимание появление трупных пятен и еще кое-какие признаки – значительно дольше. Если взять за основу для диагностики утверждение мистера Диксона Манна, то можно допустить, что смерть наступила тринадцатью часами ранее. Десять часов с начала процесса трупного окоченения плюс три часа на то, чтобы оно развилось полностью. Иными словами, если смерть наступила в промежутке времени между полуночью и девятью часами утра, то к трем часам дня труп уже полностью окоченел. Если, конечно, на процесс окоченения не повлияли какие-то не учтенные нами аномальные факторы.

– Да, но… – поспешил вставить Макферсон.

– Да, это как раз то, о чем я хотел… – пробормотал Дункан.

– Минуту! – прервал обоих доктор. – Сейчас я не оговорил возможность того, что трупное окоченение полностью развилось еще до того, как я осмотрел тело. Допустим, оно развивалось медленно и полностью развилось, например, к часу дня. Таким образом, можно допустить, что смерть наступила в двадцать два часа предыдущего дня. Собственно, я уже упомянул о том, что подобное не исключено.

Макферсон кивнул.

– Кэмпбелл обладал завидным здоровьем, – продолжил Кэмерон, – и умер от внезапного удара. Если вы обратитесь к работе вашего авторитетного ученого, Дункан, то прочитаете его суждение о том, что при таких обстоятельствах трупное окоченение скорее всего будет развиваться медленнее, чем обычно.

– Да, доктор, но вы также можете там прочитать и то, что если человек изнурен и подавлен, то окоченение наступает очень быстро. У Кэмпбелла явно выдалась тяжелая ночь. Он подрался с мистером Уотерсом около девяти часов вечера, а позднее – с мистером Гоуэном. К тому же Кэмпбелл изрядно накачался виски, что уже само по себе оказывает на человека расслабляющий эффект. Впрочем, – поспешно добавил констебль, заметив слабую улыбку на лице Уимзи, – его действие могло и ослабеть. Утром он ушел из дому голодным – вскрытие ведь показало, что Кэмпбелл не завтракал, – а потом ехал за рулем двадцать семь миль. Разве он не был достаточно измотан на момент убийства?

– Судя по всему, вы детально все продумали, Дункан, – заметил доктор. – Вижу, с вами нужно держать ухо востро, а не то попадешь впросак. Средняя продолжительность трупного окоченения варьируется от двадцати четырех до сорока восьми часов. Тело Кэмпбелла полностью окоченело, когда я увидел его во вторник в три часа дня. Окоченение также наблюдалось и в среду вечером, когда его клали в гроб. В четверг вечером, когда я вскрывал тело в присутствии некоторых из вас, джентльмены, окоченение полностью прошло, что вполне соответствует его средней продолжительности. Обычно быстрое развитие окоченения сопровождается его более коротким течением. И наоборот, медленное развитие – более длительным. В нашем случае очень похоже, что окоченение развивалось медленно. Именно поэтому я пришел к заключению, что смерть потерпевшего наступила около полуночи. Это подтверждает внешний вид тела и кровоподтеков.

– А как насчет содержимого желудка? – спросил сэр Максвелл.

– Желудок потерпевшего содержал виски, – сухо промолвил доктор. – Однако я не скажу, в котором часу вечера понедельника покойный его употреблял.

– Но, – произнес Дункан, – если предположить, что смерть Кэмпбелла наступила не раньше девяти часов утра вторника, то продолжительность окоченения сокращается.

– Естественно. Если до утра вторника он был жив, то продолжительность окоченения ограничивается примерно тридцатью шестью часами. И все же я могу с уверенностью говорить лишь о периоде времени между тремя часами дня вторника и семью часами вечера среды, когда я передал тело похоронному агенту.

– Что же получается? – сказал прокурор. – Все указывает на то, что смерть наступила около полуночи. И все же, несмотря на это, существует погрешность в час или два в ту или иную сторону.

– Именно так.

– А может эта погрешность увеличиться до восьми-девяти часов?

– Мне бы не хотелось так думать. Однако я не стану утверждать, что это исключено. В природе вообще почти нет ничего невозможного, так что ошибки в диагнозе вполне вероятны.

– Так-так… – протянул сержант Дэлзиел, с неприязнью взирая на констебля. – Вы же слышали, что сказал доктор. Он признал, что ошибки вполне возможны, а вы продолжаете ставить под сомнение его опыт со своим трупным окоченением, стариком отцом и своей книжонкой. Остается лишь надеяться, что для подобной дерзости имеется веская причина. Простите великодушно моего подчиненного, доктор. Дункан – хороший парень, но чересчур уж усердный.

Решив, что ему разрешено продолжить, и вспыхнув до корней волос, констебль снова заговорил:

– Я начал свои рассуждения с того, что фактически только мистер Грэм находился рядом с тем местом, где обнаружили труп. Местонахождение остальных подозреваемых так и не было установлено точно, однако у нас есть показания, что во вторник утром мистера Грэма видели в Багреннане. И он сам это подтверждает.

– Это факт, – кивнул прокурор. – В отчете написано, что некий Браун видел Грэма, бредущего по берегу Кри недалеко от Багреннана в половине двенадцатого утра вторника. Свидетель утверждает, что Грэм шел вверх по течению реки, а когда заметил его, поспешно спустился с берега вниз, словно не желал быть узнанным. Данное обстоятельство выглядит довольно подозрительно.

– Именно! – взволнованно воскликнул Дункан. – Что пояснил Грэм на допросе? Сначала он вообще отказывался признаваться, где провел ночь понедельника. И это еще до того, как смерть Кэмпбелла была признана убийством. А когда в газетах сообщили об убийстве, у него сразу возникло фальшивое алиби. Да и то только на ночь понедельника.

– Подождите, Дункан, – перебил молодого человека сэр Максвелл. – Если, как вы предполагаете, Грэм не совершал убийство до утра вторника, зачем ему было предоставлять алиби на ночь понедельника? Он же понимал, что оно ему никак не поможет.

– Собственно, так и есть, – ответил констебль. – Алиби ему составила дама, но почему? Стало известно, что преступление было совершено в понедельник ночью. Далее эта самая дама, знающая, что Грэм виновен в преступлении, но не посвященная в подробности, попала в расставленные для нее силки. Она произнесла такую фразу: «Он не мог этого сделать, потому что находился со мной». Тогда сержант Дэлзиел неожиданно спросил: «Как долго Грэм пробыл у вас в доме?» И она ответила: «До девяти часов», – прекрасно понимая, что если она ответит «до двенадцати», то следующий вопрос будет, не видел ли кто-нибудь, как мистер Грэм уходил от нее. В это время дня народу на улице немало, так что остаться незамеченным не представляется возможным. Узнав о ее визите в полицию, Грэм сказал себе: «Нужно придумать что-нибудь получше. Меня наверняка узнал тот парень на берегу. Поэтому скажу-ка я, что два дня и две ночи рыбачил в Багреннане с Джимми Флемингом. И Джимми, конечно, подтвердит мои слова». После этого мистер Грэм пришел в полицию и озвучил еще одно алиби.

– Насколько я могу судить из отчета, Джимми Флеминг полностью подтвердил показания мистера Грэма, – заметил прокурор, перебирая лежавшие на столе бумаги.

– Разумеется, – кивнул Дункан. – Ведь Джимми Флеминг – самый отъявленный лжец в нашей округе. Кроме того, эта шайка браконьеров Грэма просто обожает. Каждый из них поклянется в чем угодно, лишь бы защитить его.

– Это верно, – сказал Макферсон. – К тому же им, наверное, и не потребовалось лгать. Они полночи удили рыбу, а потом полдня отсыпались. Что могло помешать Грэму потихоньку улизнуть от них, совершить убийство и нарисовать картину? Они бы даже не заметили его отсутствия. А если бы и заметили, он объяснил бы, что пошел прогуляться.

– Итак, Дункан, в котором часу, по вашему мнению, Кэмпбелл приехал в Миннох?

– Ну, это ясно, – вступил в разговор Уимзи. – Нужно воспользоваться хронологической таблицей Фергюсона, поскольку нет причины сомневаться в ней. Если Кэмпбелл выехал из дома в половине восьмого и двигался с привычной скоростью, то преодолел двадцать семь миль примерно за час и, скажем, прибыл на место в половине девятого, установил мольберт и разложил рисовальные принадлежности. Без четверти девять в Миннохе появляется вышедший на прогулку Грэм. Они ссорятся. Кэмпбелл падает с обрыва и разбивается. Сейчас лето, солнце встает рано. Грэм начал рисовать картину в девять часов. На это у него ушло полтора часа. Мы знаем это, поскольку я лично засекал время на эксперименте. Следовательно, закончил он в половине одиннадцатого. Однако нам известно, что в начале двенадцатого Грэм все еще находился в Миннохе. Скорее всего написание картины заняло у него больше времени. Когда я проводил эксперимент, он справился с задачей чуть быстрее, чем когда рисовал оригинал. Продолжаю свои рассуждения. После того как картина была завершена и дорога очистилась от нежелательных свидетелей, Грэм вернулся к своим спящим друзьям, которые впоследствии поклялись, что двое суток не спускали с него глаз. Такую версию вы собирались изложить, Дункан?

– Да.

– Что ж, версия весьма недурна. В известной степени, – продолжил его светлость с видом человека, смакующего выдержанный портвейн. – Меня в ней смутили три детали, но, вероятно, эти мои сомнения можно развеять. Доктор мог ошибиться в расчетах. Если он сам это признает, то мы и подавно. Далее. Кто съел завтрак Кэмпбелла? Можно предположить, что, изрядно набравшись накануне вечером, он все же самоотверженно пожарил яичницу с беконом. Но ему почему-то не понравился вид приготовленного блюда, и он его выбросил в мусорное ведро. Или же завтрак съела миссис Грин и постеснялась в этом признаться. Есть еще вариант. Завтрак съел сам Кэмпбелл, но его стошнило, и он решил залить пустоту очередной порцией виски. Какие-нибудь из моих предположений противоречат состоянию тела на момент его обнаружения, а, доктор? И потом, эти масляные пятна в «моррисе» Кэмпбелла. Мы предположили, что их оставили велосипедные шины. Но ведь они могли появиться по какой-то другой причине. Я сам первым делом обратил на них внимание, но не стал бы фанатично отстаивать первоначальное объяснение их возникновения. Эти пятна не настолько важны, чтобы рушить из-за них всю версию.

Но более всего в тщательно продуманной версии Дункана меня смущает свидетель, видевший, как в девять тридцать пять машина проезжала поворот на Нью-Галловей. Однако опять можно предположить, что он обознался. Если мог ошибиться доктор, то и этот честный рабочий тоже. Он же не видел номера автомобиля. Так что по дороге вполне мог проехать какой-то другой «моррис».

– А как быть с кучей каких-то вещей, прикрытой ковриком на заднем сиденье, – напомнил начальник полиции, – и бросавшимся в глаза плащом водителя? Это факты. И никуда вы от них не денетесь.

– Неужели? – вскинул брови Уимзи. – Вы меня плохо знаете. Я легко могу выбраться из несущейся во весь опор пожарной машины. Вы дали объявление об автомобиле с багажом на заднем сиденье, управляемым человеком в ярком плаще, не так ли? Знаете, что происходит, когда появляются подобные объявления? Человек видит какую-то деталь, подходящую под описание, и сразу домысливает остальное. Вероятно, в то утро по дороге из Касл-Дугласа в Странрар проехало двадцать «моррисов», и в половине из них лежал на заднем сиденье какой-то багаж. За рулем нескольких из них сидели водители в бросавшейся в глаза одежде. У вашего свидетеля в тот момент не было причины обращать особое внимание на эту машину, разве что она выскочила неожиданно из-за угла и едва его не сбила. Не исключено, что он сам ехал неосторожно. А тут на пути возник автомобиль, вызвав его раздражение. Но даже если бы он убедил себя, что встретился с мошенником, убегавшим от правосудия, то и тогда не придумал бы деталей, которых не было и в помине. Просто есть люди, всегда готовые припомнить то, чего вовсе не видели.

– Что верно, то верно, как это ни прискорбно, – вздохнул Макферсон.

– А я скажу, что мне понравилось в вашей версии, Дункан, – подбодрил констебля прокурор. – Убийство выглядит непреднамеренным. Грэм встретился с Кэмпбеллом случайно. Поссорился с ним и столкнул его с берега. Эта история мне представляется более правдоподобной, чем сложный и запутанный план по перемещению мертвого тела Кэмпбелла в совершенно неудобное место.

– Место, где обнаружили труп, было, по сути, навязано преступнику. Ведь многие слышали, как Кэмпбелл рассказывал о своем намерении отправиться туда на этюды.

– Но он мог изменить свое решение, сэр Максвелл!

– Для невиновного человека, – резко возразил Макферсон, – это не представляло бы проблемы. А вот преступник должен действовать скрупулезно, даже если излишняя правдоподобность грозит разрушить его планы.

– Итак, инспектор, – решил подвести итог начальник полиции, – я вижу, вас не удовлетворяет ни одна из вышеизложенных версий. Что ж, в таком случае давайте выслушаем вашу собственную.

Лицо Макферсона просветело. Вот он – час триумфа. Он был твердо убежден, что никто, кроме него, не сумел вычислить истинного убийцу, и был благодарен Дэлзиелу, сэру Максвеллу и Дункану за то, что их версии оказались совсем никудышными.

– Сержант недавно упомянул, – начал Макферсон, – что Джимми Флеминг считается в округе самым отъявленным лжецом. Но я знаю трех еще более изворотливых лжецов. Это Гоуэн и его английские слуги. Они же подтвердили это собственными поступками, если не принимать в расчет Стрэчена с его нелепой историей про мяч для игры в гольф. Я считаю, что Гоуэн прикончил Кэмпбелла во время встречи на дороге, и не верю ни единому слову в его рассказе про бороду. Я записал хронологию событий такой, какой она представляется мне, и сейчас прошу вас, господин прокурор, зачитать данный документ, поскольку, в отличие от меня, у вас есть опыт публичных выступлений.

Инспектор передал прокурору исписанный аккуратным почерком листок бумаги, который достал из нагрудного кармана, а затем откинулся на стуле с робкой улыбкой поэта, приготовившегося слушать собственное произведение.

Прокурор поправил очки на носу, откашлялся и начал читать.

ДЕЛО ПРОТИВ ГОУЭНА

Из показаний девочки Хелен Макгрегор следует, что в понедельник вечером, в двадцать один сорок пять, Кэмпбелл встретился на дороге, соединяющей Керкубри с Гейтхаусом, с другим водителем. Теперь уже установлено, что этим водителем был Гоуэн. Между ними возникла ссора, после которой один из участников драки положил безжизненное тело соперника в двухместный автомобиль и уехал на нем в сторону Гейтхауса. После этих событий перепуганная девочка убежала домой. Эту историю впоследствии «подтвердил» найденный поблизости гаечный ключ с отпечатками пальцев Кэмпбелла и следы автомобильных шин, свидетельствующие о том, что машину отогнали на заросшую травой проселочную дорогу, расположенную в пятидесяти ярдах от места драки и перегороженную шлагбаумом.

По моему мнению, события разворачивались следующим образом.

Убив Кэмпбелла в драке, Гоуэн решил отвезти тело туда, где его не заметят пассажиры проезжающих мимо автомобилей. Он положил тело в свою машину и отогнал ее к шлагбауму. Он выбрал для этой цели собственный автомобиль, поскольку тот стоял ближе к Гейтхаусу и тронуться с места на нем получалось быстрее. Если бы Гоуэн положил труп Кэмпбелла в «моррис», то, чтобы убраться с места преступления, ему нужно было бы сначала отогнать с дороги собственную машину, а пока бы он это проделывал, мимо мог проехать нежелательный свидетель. Если бы водитель захотел выяснить, почему «моррис» Кэмпбелла перегородил дорогу, и, заглянув в салон, обнаружил мертвое тело, ситуация вышла бы из-под контроля.

После этого убийца сел в машину Кэмпбелла, пригнал ее к шлагбауму, переложил в нее тело и отъехал чуть дальше. Затем он пешком вернулся к собственному автомобилю и на нем вернулся в Керкубри. Вероятно, он несся как сумасшедший (последние два слова были аккуратно зачеркнуты), не разбирая дороги, и оказался на месте, скажем, в двадцать два десять. Хелен видела, как машина пролетела мимо ее дома.

Застав Хаммонда дома, Гоуэн попросил его поехать вместе с ним обратно. Добравшись до места преступления в двадцать два двадцать, он отправился пешком к «моррису» и отогнал его с проселочной дороги, в то время как Хаммонд вернулся на автомобиле хозяина в Керкубри.

Гоуэн мог оказаться возле дома Кэмпбелла в Стэндинг-Стоун примерно в двадцать два тридцать. (Фергюсон пояснил, что машина прибыла в двадцать два пятнадцать, но оговорился при этом, что время приблизительное.) После этого Гоуэн решает инсценировать несчастный случай. Поскольку окладистая черная борода не позволила бы ему сыграть роль Кэмпбелла, он сбрил ее бритвой покойного, которую потом тщательно промыл, а все волосы, кроме одной пряди (ее Гоуэн приберег для другой цели) сжег.

Когда приехал Стрэчен, Гоуэн прятался (предположительно в гараже). После отъезда Стрэчена он тайком проник в дом, уничтожил записку и начал приготовления к утреннему действу.

В половине восьмого утра Гоуэн отъехал от дома на машине в одежде Кэмпбелла и с телом Кэмпбелла на заднем сиденье, прихватив с собой рисовальные принадлежности и велосипед, который стащил в гостинице «Энвос». Теперь становится понятно, почему дорога до поворота на Нью-Галловей, где Гоуэна заметил рабочий, заняла у него столько времени. По моему мнению, он заехал по пути в какую-то деревеньку, еще нами не установленную, где дал указания Хаммонду, чтобы тот ждал его на спортивном автомобиле в условленном месте. Думаю, что это было в окрестностях Пинвери. Я уже послал людей, чтобы отследить телефонные звонки, сделанные примерно в это время в радиусе тридцати миль вокруг Гейтхауса.

– А нельзя проследить этот телефонный звонок из Керкубри? – перебил читавшего текст прокурора начальник полиции.

– Нет-нет, – вставил Уимзи. – Хаммонд наверняка получил указание ждать звонка в другом месте. Столь отчаянный человек, как Гоуэн, вряд ли позволил бы такой мелочи, как телефонный звонок, поставить под угрозу срыва все мероприятие, верно, Макферсон?

– Да, – кивнул инспектор. – Именно так я и подумал.

– Тогда почему он не проинструктировал Хаммонда заранее, чтобы вообще не связываться с телефоном? – не унимался сэр Максвелл.

– У него еще не было плана, – ответил Уимзи. – Какие же вы все капризные! Дайте человеку время на размышления. «Нужно убрать труп с дороги, по которой, как известно многим, проезжал я. Необходимо отвезти его куда-нибудь. Но куда? Я все обдумаю, а завтра позвоню тебе в восемь часов утра. Поезжай в Лористон или Твинхолм (на Камчатку или в Тимбукту – в общем, куда тебе удобнее добраться), и я тебе позвоню». В конце концов, надо как-то объяснить задержку в дороге. Фергюсон лжет. Стрэчен провалился в шахту. Фаррен… Дайте-ка подумать… Ах да, Фаррен плохо водит машину, а Гоуэн звонил слуге. Пожалуйста, продолжайте чтение, господин прокурор.

Затем Гоуэн приехал в Миннох и нарисовал картину. После этого сел на велосипед и двинулся по дороге, ведущей в Герван и Пинвери, в условленное место. Когда же он проезжал Бархилл, его заметил мистер Кларенс Гордон. Он сообщил нам, что велосипедист был не очень высокий, но Гоуэн и не выглядел высоким, если пригнулся к рулю и что есть силы крутил педали. Без бороды Гоуэна не узнать по фотографии. Хаммонд встретил хозяина на двухместном автомобиле на отрезке дороги между Бархиллом и Герваном, а велосипед они наверняка как-то прикрепили к машине. Они добрались вместе до Гервана, где Хаммонд вышел. Он сел на велосипед и направился в сторону Эра, обдумывая по дороге, как бы лучше избавиться от велосипеда по прибытии на станцию. Надеюсь, вы не забыли, что джентльмен, путешествовавший на поезде с велосипедом, говорил как англичанин. Гоуэн же доехал до места, где мог написать и отправить письмо майору Эйлвину. Ему наверняка не хотелось появляться в Керкубри без бороды, поэтому он так и не вернулся домой. Сейчас мы пытаемся установить этапы передвижения машины за данный период.

Теперь что касается клочков бороды, обнаруженных на дороге из Керкубри в Гейтхаус. Гоуэну и его помощникам пришло в голову, что в несчастный случай могут не поверить, и, когда начнется следствие, его перемещения тоже будут проверять. Факт, что он сбрил бороду и уехал в Лондон, может вызвать подозрения, поэтому подельники состряпали удобоваримую историю и подбросили на дорогу клочки бороды. Именно эту историю и рассказал Гоуэн на допросе в Скотленд-Ярде. Она изобиловала таким количеством фактов, что сбила следствие с толку. Побег же Гоуэна из Керкубри происходил именно так, как он указал в своем заявлении.

Вот суть дела против Гоуэна, изложенная мной.

Инспектор полиции Макферсон.

– Все изобретательнее и изобретательнее, – усмехнулся Уимзи. – Слишком много деталей требует подтверждения, но в целом версия весьма неплохая. Ну что за ужасное сборище жуликов эти английские слуги! Даже убийство не заставило их утратить феодальной преданности хозяину, который им платит!

Инспектор вспыхнул до корней волос.

– Вы пытаетесь поднять мои рассуждения на смех, милорд, – укоризненно произнес он.

– Вовсе нет, – возразил его светлость. – Один момент в вашем рассказе мне понравился, а именно ваша смелая попытка объяснить происхождение велосипеда, обнаруженного на вокзале в Юстоне. Все остальные робко о нем умолчали.

В этот момент констебль Росс громко откашлялся, и присутствующие воззрились на него.

– Насколько я понимаю, Росс, – произнес Уимзи, – этот велосипед не дает покоя и вам. С разрешения этих достопочтенных джентльменов, я с удовольствием выслушаю вашу точку зрения.

Взглянув на начальника полиции и получив его молчаливое одобрение, констебль начал свой рассказ:

– А у меня не выходит из головы Уотерс. У него ненадежное алиби, которое никто не может подтвердить. Мы так и не сумели связаться с его другом Друитом на яхте…

– Одну минуту, Росс! – перебил подчиненного начальник полиции. – Сегодня утром мы получили от него телеграмму из Арисейга. Не успели перехватить его в Олбане. Он телеграфировал: «Уотерс присоединился к нам в Дуне в восемь тридцать вторника. Покинул яхту в Гуроке в субботу». Насколько я понял, мистер Друит оставил соответствующее заявление в полиции.

– Ну да, – кивнул Росс, ничуть не смутившись. – Только ведь мы не знаем, что за человек этот самый Друит. По-моему, он в любом случае поддержал бы Уотерса. Он может до посинения утверждать, что Уотерс поднялся на палубу его яхты в Дуне, но факт остается фактом: никто этого не видел. А велосипед вообще исчез. Я считаю, что его следует искать на дне между Эрраном и Странраром. И мы увидим велосипед лишь в том случае, если его вынесет на берег в день Страшного суда. Или раньше, если воспользуемся для поисков глубоководным оборудованием.

– Так в чем же состоит ваша идея, Росс?

– Идея моя, сэр Максвелл, простая и ясная. Изрядно набравшись, Кэмпбелл двинулся на поиски приключений. Он повздорил с Уотерсом и не пожелал этим ограничиться. Кэмпбелл направляется в Гейтхаус, встречает по дороге Гоуэна и мнет ему бока. «Отлично, – думает он, – сегодня моя ночь». Кэмпбелл приезжает домой, выпивает еще и размышляет: «А если вытащить этого ублюдка Уотерса (прошу прощения) из постели и покончить с ним раз и навсегда?» Он снова садится в машину и отправляется в путь. Сосед Фергюсон крепко спит. Он сам признался, что не слышал, как появился Стрэчен. Так с чего бы ему услышать, как уезжал Кэмпбелл? Итак, Кэмпбелл едет в Керкубри и начинает бросать камешки в окно спальни Уотерса. Тот выглядывает на улицу, видит Кэмпбелла и думает: «Не станем же мы драться на улице». Уотерс впускает Кэмпбелла в дом, и они беседуют. Потом один из них предлагает: «Давай спустимся в студию и все выясним». Так они и поступают. В процессе разборки Кэмпбелл погибает.

Уотерс в панике, не знает, что делать. Он выходит из студии и встречает своего друга – того самого Друита, приехавшего на арендованной машине. «Друит, – говорит он. – Я попал в ужасную неприятность: убил человека. Это была честная драка, но меня наверняка повесят за убийство». Приятели обдумывают сложившуюся ситуацию и замысливают хитроумный план. Друит переодевается для миссис Маклеод своим другом Уотерсом. Не забывайте, – с нажимом произнес констебль Росс, – что миссис Маклеод больше не видела своего жильца с тех самых пор, как он вышел из дома после полуночи. Она лишь слышала, как он поднимался наверх, а потом спускался вниз. Когда же она вернулась в дом, завтрак был съеден, а сам Уотерс ушел.

– Однако Друит сильно рисковал, – заметил Макферсон.

– Да, убийцам приходится идти на риск, – ответил Росс. – Пока Друит заходил в дом, Уотерс убыл на машине Кэмпбелла, в которой спрятан велосипед. Затем он сделал то же, что и другие подозреваемые. А именно – отъехал от дома Кэмпбелла в семь тридцать утра вместе с его телом. Полагаю, он выбрал старую дорогу, ведущую к железнодорожной станции в Гейтхаусе. По пути у машины забарахлил мотор или лопнула шина, которую пришлось заменить. Эта старая дорога вся в рытвинах и ухабах. В общем, Уотерс минует поворот на Нью-Галловей в девять тридцать пять и в десять прибывает в Миннох. Он рисует картину, бросает труп в реку и уезжает на велосипеде. У него много времени, ведь он все равно не мог осуществить оставшую часть плана до наступления темноты. Уотерс прячется в холмах и проклинает себя за то, что не прихватил с собой сэндвичи. Те самые, что позднее обнаружились в сумке Кэмпбелла. До наступления ночи ему не грозит ничего, кроме голода. После того как сгустились сумерки, Уотерс садится на велосипед и едет к месту встречи с Друитом.

Тем временем Друит шел на яхте вдоль берега. Это он, а не Уотерс, поднимался на борт яхты в Дуне. А дальше яхта двигалась в соотвествии с рассказом Уотерса. Ночью она пересекла залив Леди-Бей и направилась к Финнарт-Бей, чтобы подобрать на берегу Уотерса, приехавшего со стороны Пинвери. Они подняли велосипед на борт и вернулись в Леди-Бей. После этого им оставлось лишь придерживаться первоначально намеченного маршрута, а потом высадить Уотерса в Гуроке, предварительно затопив велосипед там, где его нельзя будет найти. Господи, это же ясно, как день!

– Но… – произнес констебль.

– Но… – повторил за ним инспектор.

– Но… – подхватил сержант.

– Но… – попытался возразить Дункан.

– Хм-м, – задумчиво протянул прокурор. – Все ваши версии весьма интересны, джентльмены. Однако они основаны на предположениях. Благодарю вас за проделанную работу, но определить, какая из этих версий наиболее предпочтительна, так же сложно, как сделать выбор между шкатулками Порции[25]. По-моему, все они достойны того, чтобы продолжать следствие в этом направлении. Следующим шагом будет поиск улик, подтверждающих или опровергающих правдивость данных версий. Передвижения машин по окрестным дорогам в течение интересующего нас периода времени должны быть отслежены с максимальной тщательностью. Владельца яхты Друита следует подробно допросить. Людей, живущих рядом с заливами Леди-Бей и Финнарт-Бей также необходимо опросить на предмет каких-либо подозрительных передвижений яхты. По крайней мере, мы можем быть уверенными, что одна из представленных нам версий окажется в итоге верной. И это обнадеживает. Вы так не думаете, лорд Питер?

– Да, Уимзи, – присоединился к прокурору начальник полиции. – Недавно вы заявили инспектору, что уже отгадали загадку. Вы готовы озвучить свое предположение? Кто же из наших подозреваемых убийца?

Убийца

– Вот он, – произнес лорд Питер Уимзи, – самый прекрасный момент моей жизни, которым я буду гордиться до конца своих дней. Я чувствую себя настоящим Шерлоком Холмсом. Начальник полиции, инспектор, сержант и два констебля обратились ко мне с просьбой выбрать одну из представленнных ими версий. Однако я, выпятив грудь, подобно горделивому голубю, могу теперь откинуться на спинку стула и заявить: «Джентльмены, все вы ошибаетесь».

– Черт возьми! – воскликнул начальник полиции. – Не можем же мы все быть не правы.

– Вы напоминаете мне, – продолжил Уимзи, – стюарда на попавшем в качку корабле, который убеждает пассажира: «Сэр, вам не должно быть плохо». Вы можете ошибаться и ошибаетесь.

– Но мы подозревали всех. Послушайте, Уимзи, вы же не собираетесь сейчас пойти на попятную и заявить, что убийство совершила миссис Грин, или молочник, или кто-то, о ком мы даже не слышали. Это будет в худших традициях дешевых бульварных детективов. Кроме того, вы же уверяли, будто убийца – художник, и назвали шесть имен. Вы берете свои слова обратно?

– Нет. Подобной низости я не совершу. Я лишь хочу уточнить кое-что из сказанного ранее. Вы все ошибаетесь, но один из вас – в меньшей степени, чем остальные. Однако никто из вас не назвал имени истинного убийцы, и никто не озвучил правильную версию, хотя некоторые перечислили необходимые для доказательства вины факты.

– Прекратите это высокопарное занудство, Уимзи! Все-таки мы говорим о серьезных проблемах. Если у вас есть информация, какой не располагаем мы, вы обязаны ее предоставить. Я бы даже сказал, вы должны были выложить все немедленно, а не позволять нам тратить время на пустые разговоры.

– Я так и сделал, – заявил Уимзи. – Причем в день убийства. Только вы запамятовали. Я от вас ничего не утаивал. Просто ждал, когда из тени выйдут все подозреваемые, чтобы я укрепился в своих подозрениях. Ведь выстроенную мною версию в любой момент могло разрушить какое-нибудь непредвиденное обстоятельство. Честно говоря, я еще ничего не доказал, но сделаю это в любое время.

– Хорошо, – кивнул прокурор, – прошу вас, расскажите нам, что именно собираетесь доказать, а уж мы предоставим вам такую возможность.

– Отлично! Давайте вернемся к моменту обнаружения трупа. Тогда я обратил ваше внимание на один ключевой момент, Дэлзиел, благодаря которому мы с самого начал выяснили, что причиной смерти Кэмпбелла было убийство, а не случайность. Вы помните, как мы нашли тело? Оно лежало в воде, холодное и окоченевшее, а на берегу стоял мольберт с недописанной картиной, лежали палитра, сумка и мастихин. Мы осмотрели все вещи покойного, и я сказал вам: «Кое-чего не хватает, и если мы отыщем этот предмет, то узнаем имя убийцы». Вы помните эти мои слова, Дэлзиел?

– Очень хорошо помню, лорд Питер.

– В сумке Кэмпбелла мы обнаружили девять тюбиков с масляной краской – искусственную киноварь, ультрамарин, два желтых крона, голубовато-зеленую, кобальт, малиновую, бледно-розовую и лимонную. Однако среди них не было тюбика со свинцовыми белилами. А ведь это основа, с помощью которой художник смешивает краски, чтобы получить различные оттенки. Даже такой человек, как Кэмпбелл, предпочитавший чистые цвета, не мог создать качественного произведения без белой краски, как рыбак не сумеет выловить форель без удочки. Доказательством, что в то утро Кэмпбелл пользовался белой краской, служит сама картина с изображенными на ней белоснежными облаками, только что законченная и не успевшая высохнуть.

Это подтверждает и палитра. Художник выдавил на нее несколько красок в следующем порядке: белую, кобальт, голубовато-зеленую, искусственную киноварь, ультрамарин, желтый крон и бледно-розовую.

Все вы знаете, как долго мы искали пропавший тюбик. Вывернули карманы Кэмпбелла, обшарили землю дюйм за дюймом, подняли – вернее, вы подняли, поскольку я, как благоразумный человек, от этого отказался – каждый камень в этой треклятой речушке до самого моста. Я сказал вам, что тюбик довольно большой, но если полупустой, то легкий. Полагаю, вы непременно нашли бы его, если бы он валялся где-то поблизости.

– Да, – ответил Дэлзиел. – Можете быть в этом уверены, милорд.

– Что ж, хорошо. Существует мизерная возможность, что после смерти Кэмпбелла кто-то пришел и забрал тюбик с белой краской, но эта версия слишком неправдоподобна, чтобы принимать ее во внимание. С чего бы кому-то брать только одну вещь, оставив на месте все остальное? К тому же нельзя сбрасывать со счетов состояние тела, свидетельствующее о том, что художник умер гораздо раньше, чем нам подсказывала стоявшая на мольберте картина. Кстати, доктор, могу развеять ваши сомнения и заметить, что, несмотря на весьма профессиональное и находчивое предположение Дункана, вы точно определили время смерти.

– Рад это слышать.

– Итак, вопрос: что сталось с тюбиком белил? Приняв во внимание все имеющиеся у следствия улики, я пришел к выводу, что, во-первых, Кэмпбелла убили, во-вторых, картину нарисовал убийца, и в-третьих, у него была какая-то причина забрать с собой тюбик с белой краской.

Но давайте-ка поразмыслим, почему преступнику потребовалось забирать тюбик с собой. Ведь ничего глупее не придумаешь, поскольку отсутствие белой краски сразу вызовет подозрения. Наверное, он забрал его по ошибке, машинально положив туда, куда привык класть собственные тюбики с краской. Он не положил его в какое-то обычное место – на землю, в коробку, в сумку или на полочку рядом с мольбертом. Я предположил, что скорее всего он сунул тюбик в карман. С этого момента я понял, что нужно искать художника, который имеет обыкновение класть краски в карман.

– Вы нам об этом не говорили, – укоризненно заметил Дэлзиел.

– Я просто опасался, что вы начнете наводить справки, и убийца постарается отделаться от своей весьма примечательной привычки. Кроме того, подобная привычка могла быть у нескольких художников, или я ошибался и преувеличивал значение столь мелкой детали. Я решил, что надо прогуляться по студиям, понаблюдать за работой художников и попытаться выяснить их привычки. Мне, как частному лицу, это не составило бы труда. Но я дал вам подсказку, Дэлзиел, и вы включили ее в свой отчет. Любой мог прийти к такому же умозаключению, что и я. Так почему никто не обратил внимания на эту деталь?

– Теперь уже неважно, почему мы этого не сделали, Уимзи, – произнес сэр Максвелл. – Прошу вас, продолжайте.

– Следующий вопрос, который у меня возник: к чему вся эта возня с поддельной картиной? Зачем убийце задерживаться на месте преступления, чтобы нарисовать картину? Очевидно, для того, чтобы скрыть время смерти Кэмпбелла, например накануне вечером. Это означало, что у преступника не было подходящего алиби на то время суток, когда произошло убийство. Но если он хотел, чтобы все выглядело так, будто Кэмпбелл умер именно утром, ему необходимо было подготовить для себя убедительное алиби именно на это утро. Итак, я решил, что уже знаю про убийцу четыре факта. Первый: он художник, иначе не сумел бы нарисовать картину. Второй: он привык класть тюбики с краской в карман. Третий: у него нет алиби на фактическое время смерти, и четвертый: у него достаточно крепкое алиби на утро вторника.

Затем я обратил внимание на грязные пятна в машине. Они натолкнули меня на мысль, что преступник намеревался обеспечить себе алиби с помощью велосипеда. Но дальше предположения я не продвинулся, не зная, когда именно убили Кэмпбелла, в какое время он должен был отправиться в Миннох, сколько часов или минут требуется на то, чтобы нарисовать картину, ну и так далее. Но одно я знал наверняка: у Кэмпбелла склочный характер, и по меньшей мере шестеро художников из нашей округи жаждут его крови.

Меня сбило с толку обстоятельство, что пятеро из этих шестерых исчезли. Разумеется, нет ничего необычного в том, что пять человек одновременно приняли решение уехать. В Глазго открылась художественная выставка, которую многие желали посетить, в том числе и Фергюсон. Существует также рыбалка, куда тоже обычно отправляются по ночам. Да и вообще сотня других дел, которыми могут заниматься люди. Этих пятерых нельзя было допросить. Как увидеть человека за работой, если не знаешь, где он? Единственным, с кем удалось поговорить сразу, был Стрэчен. Но он предоставил неудовлетворительное алиби не только на вечер понедельника, но и на утро вторника. Я уж не говорю о синяке под глазом и его довольно потрепанном виде.

Вот как обстояло дело на тот момент. Грэм исчез, Фаррен исчез, Уотерс исчез, Гоуэн уехал в Лондон, Фергюсон – в Глазго, Стрэчен находился дома, но лгал.

Должен заметить, что Стрэчена я исключил из списка подозреваемых почти сразу, хотя считал, что он что-то скрывает. Я ведь искал человека с крепким алиби, а алиби Стрэчена не внушало доверия с самого начала. С допросом Грэма, Фаррена и Уотерса пришлось подождать. К тому же они вполне могли предоставить достоверные алиби. Я ничего не знал наверняка, однако ждал, что всплывет какая-нибудь очевидная деталь. Наиболее подозрительными личностями мне представлялись Фергюсон и Гоуэн, поскольку их алиби подтвердили совершенно посторонние люди. Но алиби Гоуэна выглядело правдоподобным и охватывало не только ночь понедельника, но и утро вторника. Под подозрением оставался один Фергюсон. Он предоставил как раз такое алиби, которого я ожидал. Оно покрывало утро вторника и казалось неопровержимым по всем пунктам. К тому же его обеспечивали люди, у которых не было причин лгать: начальники железнодорожных станций и автобусные кондукторы. Если Фергюсон действительно уехал из Гейтхауса в Дамфрис поездом в девять ноль восемь, то нарисовать картину никак не мог.

Затем начали появляться остальные подозреваемые. Грэм никак не объяснял своего отстутствия, и тут меня как громом поразило. Ведь Грэм был единственным из шести подозреваемых, кто не только обладал развитым воображением, но и думал так же, как я сам. Я отчетливо представил ход его мыслей. Он решил, что в сложившихся обстоятельствах любое алиби будет поставлено под сомнение. И наилучший способ доказать свою невиновность – вообще не предоставить никакого алиби. В тот момент я подозревал Грэма больше остальных. Он сам признался, что сумеет легко сымитировать стиль Кэмпбелла, и продемонстрировал это. У меня возникло ощущение, что нам никогда не удастся прижать Грэма. Он избрал безупречную манеру поведения. И в высшей степени правильную. Говорил или делал что-либо лишь в том случае, когда знал наверняка, что за этим последует.

Вскоре вернулся Фергюсон, его видели в Глазго множество свидетелей. Он-то и очертил кое-какие временные рамки, на которые мы могли ориентироваться. Я уверен, что указанное им время точное. Он ничего не проспал и не пропустил. Я стал путаться у него под ногами, изучил его манеру письма и привычки.

В тот день мы начали выяснять судьбу велосипеда, попавшегося нам на глаза в Эре. Не хочу никого обидеть, но считаю, что данный велосипед нельзя было сбрасывать со счетов ни в одной из версий, поскольку связанная с ним история была настолько странной, что случайное стечение обстоятельств исключается. Разумеется, это не проливало света на личность убийцы, и то, что велосипед из Гейтхауса, свидетельствовало лишь о непосредственном отношении преступления к этому месту. Жаль, что несчастный носильщик попал в больницу в самый неподходящий момент. Если бы он взглянул на шесть фотографий и кого-нибудь опознал, то избавил бы нас от лишних хлопот.

Наступил четверг. Чем же я занимался в тот день? Ах да… Мы слушали историю о драке на дороге между Керкубри и Гейтхаусом, обнаружили гаечный ключ и клок черных волос. Вот тут мы замешкались, Макферсон. Будь мы порасторопнее, поймали бы Гоуэна до того, как он успел улизнуть, тем самым сэкономив деньги, потраченные на билеты до Лондона. Это полностью моя вина. В тот момент мои мысли занимала картина, найденная в Миннохе, и я отправился к Бобу Андерсону, чтобы предложить эксперимент по реконструкции событий в Миннохе. Я намеревался вывезти художников на природу, попросить сделать копии картины Кэмпбелла и посмотреть, сколько времени на это потребуется каждому. Грэм, Стрэчен и Фергюсон присутствовали при этом разговоре. Все согласились, хотя Фергюсону идея пришлась не по душе, но погода спутала мои планы.

Что же случилось потом? Я поехал на побережье Каррика, чтобы понаблюдать за работой Стрэчена. Это закончилось тем, что он едва не столкнул меня в море, но, к счастью, передумал. К тому времени мне стало ясно, что Стрэчен либо что-то утаивает, либо кого-то покрывает. Тогда-то у меня и зародились подозрения относительно того, что он каким-то образом причастен к исчезновению Фаррена. Кстати, я видел, как Стрэчен заходил к миссис Фаррен. Это случилось во вторник вечером, когда я заглянул в студию Уотерса и заметил, что там, в переулке, удобно спрятать автомобиль.

В субботу я не слишком продвинулся в своем расследовании, но в тот день вернулся Уотерс. К тому же мы выслушали занимательную историю, рассказанную миссис Смит-Лемезурье. Я все еще не испытывал уверенности в отношении Грэма. С его стороны было бы верхом глупости выдвигать подобное алиби. Хотя Дункан предположил, что дама потеряла голову и просто все выдумала.

В воскресенье я пытался выпытать у миссис Фаррен информацию о местонахождении ее мужа, в понедельник его отыскал и понаблюдал, как он работает. Сразу после этого Фаррена забрали в полицию. Таким образом, мне оставалось изучить методы работы еще трех художников. После этого Стрэчен предоставил свои объяснения начальнику полиции. Только я уже знал все, что нужно, об этом человеке.

Последним этапом моего расследования являлась беседа с Грэмом и Уотерсом. Я уговорил их скопировать картину Кэмпбелла и таким образом убил не двух, а сразу нескольких зайцев. Эксперимент показал, как они пользуются красками и сколько времени тратят на работу. К тому же, сами того не желая, Грэм и Уотерс кое-что рассказали о Гоуэне. Именно поэтому, инспектор, я не поехал с вами в Лондон, чтобы повидать его.

Теперь, насколько я понимаю, вы сгораете от желания узнать, как же обращаются с красками эти шестеро. Гоуэн оказался очень аккуратным и не мог начать работу до тех пор, пока все не будет лежать на привычных местах. Каждому предмету отводится свое определенное место. Этот человек не положил бы тюбик с краской в карман. Скажу вам правду: я был уверен, что Гоуэн не сумел бы повторить стиль Кэмпбелла. Просто не способен изменить себе. К тому же ему не хватило бы ума состряпать столь изощренный план убийства и претворить в жизнь. Ведь даже хитроумный трюк с его исчезновением продуман и исполнен Элкоком, который оказался тем еще интриганом.

Уотерс по привычке убирает краски в сумку. Так что, имея под рукой сумку Кэмпбелла, наверняка сунул бы тюбик в нее. Он хвалился, что легко подделает манеру Кэмпбелла, однако копировал картину довольно медленно, да и результат получился, на мой взгляд, неудовлетворительным. Но, с другой стороны, копия оказалась недостаточно плоха, чтобы заподозрить Уотерса в попытке намеренно испортить ее. В общем, ни у него, ни у Грэма картина Кэмпбелла не вызвала неприятных ассоциаций.

Грэм… Он очень умен. Грэм сразу понял, что картину нарисовал не Кэмпбелл. Он не сказал этого прямо, но заметил несоответствия со стилем покойного и указал мне на них. Это могло стать кульминацией его замысла обвести меня вокруг пальца, но я был уверен, что это не так. Грэм выглядел озадаченным и недоверчивым. Он объяснил, что, рисуя на природе, всегда складывает тюбики на землю рядом с мольбертом или в собственную шляпу, и Уотерс подтвердил это. Ни Грэм, ни Уотерс не попытались ненароком сунуть тюбик в карман. Я наблюдал за ними полтора часа, но не заметил ни одного неосознанного движения в сторону кармана.

Фаррен пользуется ящиком для хранения красок и каждый тюбик кладет строго на место. Неизвестно, как он поступит, не окажись у него под рукой ящика, однако, навещая миссис Фаррен, я обследовал карманы его старой рабочей блузы и не нашел в них ни тюбиков, ни следов красок. К тому же я исключил Фаррена из списка подозреваемых сразу после того, как выяснил, что у него нет алиби на утро вторника. А ведь суть инсценировки как раз в том, чтобы подтвердить алиби, иначе все это теряет смысл.

Стрэчен раскладывает тюбики на полке мольберта в определенном порядке. На палитру он тоже выдавливает их не просто так, а в соответствии с оттенками спектра. Палитра Кэмпбелла выглядела, как вы помните, по-иному, да и тюбики лежали не на полке, а в сумке, за исключением белой, естественно. Наблюдая за работой Стрэчена, я попытался стянуть у него тюбик с кобальтом, однако он сразу хватился его, когда начал собирать рисовальные принадлежности. И это при том, что после нашей с ним перебранки пребывал в крайнем возбуждении. В общем, Стрэчен не из тех, кто уйдет с уличающим его тюбиком краски в кармане.

Итак, настала очередь Фергюсона. Этот художник всегда кладет краски в карман. Я видел это собственными глазами. Обычно Фергюсон покупает краски у Робертсона, однако на его столе лежал фунтовый тюбик фирмы «Винзор энд Ньютон». Я даже подержал его в руках. У Фергюсона есть страсть к теням определенного оттенка голубого цвета, озадачившим Джока Грэма на картине якобы Кэмпбелла. Фергюсон, и никто другой, нарисовал эту картину и сфабриковал алиби.

Нет-нет, подождите. Есть еще пара деталей, и на них я хочу заострить ваше внимание. Только у Фергюсона имеется алиби, которого убийца хотел добиться путем подделки картины. Всем известна его поразительная зрительная память и внимание к мелочам. Фергюсон возражал против экспедиции в Миннох. И я снимаю шляпу перед сэром Максвеллом Джеймисоном, утверждавшим, что Фергюсон, изучивший привычки соседа, мог устроить в доме Кэмпбелла все таким образом, что даже миссис Грин ничего не заподозрила.

Когда Уимзи закончил свою длинную речь, произнесенную с непривычной серьезностью и рассудительностью, в комнате воцарилась тишина, а потом сэр Максвелл сказал:

– Все это очень хорошо, Уимзи, и звучит вполне убедительно, однако ваши рассуждения ни к чему не приведут до тех пор, пока вы не опровергнете алиби Фергюсона. Мы знаем, что он сам или некто сел в Гейтхаусе в поезд до Дамфриса в девять ноль восемь и далее отправился в Глазго. Билет, который за путешествие пробили трижды, был сдан в Глазго. Кроме того, Фергюсона видели там рабочие мастерской, куда он сдал индуктор, а также мисс Селби и мисс Кохран. Уж не хотите ли вы сказать, что у него был сообщник, выдавшиий себя за Фергюсона?

– Нет, сообщника у него не было. Но, по-моему, в молодости он зачитывался детективными романами. А теперь я хочу кое-что вам предложить, если вы, конечно, согласитесь. Завтра вторник, и мы должны вычислить все поезда, следующие по такому же расписанию, что и в утро, на которое предоставлено алиби. Сегодня вечером мы отправимся к дому Кэмпбелла и попытаемся восстановить события того злосчастного понедельника. Я беру на себя смелость объяснить вам, как все произошло. Если на каком-то этапе я ошибусь, следовательно, моя версия неверна, но если у меня все получится, значит, я прав, и в действительности все происходило так.

– Что ж, лучше не придумаешь, – заметил инспектор Макферсон.

– Но нам надо каким-то образом на время устранить Фергюсона, – сказал Уимзи. – Если он увидит, чем мы занимаемся, то сразу даст деру.

– Да пускай бежит! – воскликнул Макферсон. – Тем самым он лишь подтвердит свою вину.

– Неплохая идея, – кивнул Уимзи. – А теперь слушайте меня внимательно. Нам нужен не очень высокий, но довольно тяжелый человек, который будет изображать Кэмпбелла. Все полицейские слишком крупные. Так что, боюсь, эту роль придется исполнить вам, сэр Максвелл.

– Не возражаю. Если только не станете швырять меня в реку.

– Этого мы делать не будем, но вот прокатиться в не совсем удобной позе вам придется. Еще нам понадобятся два наблюдателя. Один останется с «телом», а второй будет надзирать за мной. Работы им предстоит много. Как насчет вас, господин прокурор?

– Нет-нет, – замахал руками тот, – я уже не в том возрасте, чтобы бегать по горам.

– Тогда пусть это будут инспектор Макферсон и сержант. А вы исполните роль пассажира, если хотите, господин прокурор. Кроме того, нам понадобится велосипед. Любой велосипед, поскольку участник событий все еще терпеливо ждет в Юстоне глупца, который отважится за ним явиться. Яйца и бекон на всех и одна машина, на которой поедут наблюдатели.

Инспектор пообещал обеспечить Уимзи всем необходимым.

– Росс и Дункан, – добавил он, – могут вести наблюдение за Фергюсоном. Ну, вы понимаете. Следуйте за ним тенью, куда бы он ни пошел. А если вздумает скрыться, арестуйте.

– Вот это правильно, – одобрил Уимзи. – Сэр Максвелл, вы поедете из Керкубри, как только закроется паб, и будете ждать на S-образном повороте в девять сорок пять. Макферсон, вы возьмете другой автомобиль и будете исполнять роль Гоуэна, однако, вместо того чтобы вернуться в Керкубри, вы последуете за начальником полиции в Гейтхаус, чтобы сыграть роль Стрэчена, когда настанет время. Вы, Дэлзиел, будете постоянно находиться рядом со мной. Наблюдайте за происходящим внимательно, словно кот за мышиной норой. Вы, господин прокурор, можете делать что хотите. А начнем мы с того, что все вместе плотно поужинаем, поскольку нам предстоит изрядно потрудиться.

Лорд Питер Уимзи

– Привет! – сказал Фергюсон.

– Привет! – ответил Уимзи. – Это прокурор, а это сержант Дэлзиел из Ньютон-Стюарта, которого вы уже знаете. Мы собираемся провести небольшой эксперимент, касающийся гибели Кэмпбелла, и хотим воспользоваться вашим жилищем, если позволите. Отсюда удобно наблюдать за домом Кэмпбелла, вы не находите?

– Надеюсь, мы вам не помешали, мистер Фергюсон, – любезно произнес прокурор.

– Нисколько. Проходите. Что именно вы собираетесь сделать?

– Воспроизвести события рокового понедельника, – объяснил Уимзи. – Подскажите нам, если мы что-то сделаем неправильно.

– Разумеется. Когда же начнется представление?

Уимзи взглянул на часы:

– В восемь часов. То есть прямо сейчас. Фаррена изобразите вы, Дэлзиел, или я? Нет, лучше вы, а я останусь под присмотром господина прокурора.

– Хорошо, – отозвался Дэлзиел, выходя на улицу.

– Где вы сидели, Фергюсон, когда приехал Фаррен?

– Здесь. – Он указал на стоявшее возле камина кресло.

– Тогда усаживайтесь туда и делайте то, что делали в тот понедельник. Господин прокурор сядет в противоположный угол, а я – между вами.

– А кем будете вы? – поинтересовался Фергюсон.

– Пока никем. А позднее – убийцей. Всегда хотел примерить на себя эту роль. Ага! Слышите шум? Представление начинается.

Несколько тяжелых ударов возвестили о нападении сержанта Дэлзиела на дверь Кэмпбелла.

– Прошу вас, Фергюсон, – произнес Уимзи.

Хозяин, застывшее лицо которого было бледно как полотно в свете масляной лампы, приблизился к окну и отдернул занавеску.

– Кто там? – крикнул он. – Ради бога, прекратите этот ужасный шум! А, это вы, Фаррен. Что случилось?

– Где этот… Кэмпбелл? – ревел сержант во всю мощь своих легких. – Прошу прощения, сэр, но мне приказано точно воспроизвести разговор. Куда делся этот чертов Кэмпбелл?

– Кэмпбелл? Я не видел его целый день. И не имею ни малейшего понятия, где он находится. Что вам от него нужно?

– Выпустить ему кишки! – смачно выкрикнул сержант. – Я не позволю, чтобы этот ублюдок увивался возле моей жены. Только скажите, где найти этого подлого негодяя, и я вышибу ему мозги.

– Вы пьяны, – промолвил Фергюсон.

– Может, пьян, а может, и нет, – с чувством возразил Дэлзиел. – Не вашего ума дело. Не настолько я пьян, чтобы не разобрать, что к чему, когда застал его со своей женой. Где этот мерзавец?

– Не глупите, Фаррен. Вам прекрасно известно, что у Кэмпбелла и в мыслях не было ничего подобного. Возьмите себя в руки и забудьте весь этот вздор. Лучше ступайте проспитесь.

– Да идите вы сами к черту! – горланил сержант. – Больше мне нечего вам сказать. Парочке, как вас там звать, проходимцев!

– Идите теперь и повесьтесь! – крикнул Фергюсон.

– Непременно повешусь. Только сначала разделаюсь с Кэмпбеллом.

– Да ради бога! Вешайтесь сколь угодно. Только не устраивайте скандал у меня под окнами. Идите найдите себе другое место.

Повисла пауза. Фергюсон продолжал стоять у окна. А потом снизу раздался печальный голос:

– Что мне делать теперь, сэр? Мне велено оставаться тут еще некоторое время.

– Злобно пните дверь, – подсказал Фергюсон. – А затем ступайте к задней двери и начните скандалить там. Затем вернитесь обратно, грязно выругайтесь и уезжайте на велосипеде прочь.

Дэлзиел выполнил указания.

– Все так, сэр?

– Совершенно верно, – одобрил Фергюсон. – Отличное представление. Поздравляю.

– А теперь мне уезжать?

– Верните велосипед на место, – произнес Уимзи, подходя к окну, – и возвращайтесь сюда.

– Хорошо, сэр, – откликнулся Дэлзиел.

Красный фонарь велосипеда мелькнул возле ворот и исчез за оградой.

– Судя по всему, сержант веселится от души, – усмехнулся Фергюсон. – Но ругается он не так грязно, как Фаррен.

– Вероятно, его немного смутило наше присутствие, – предположил Уимзи. – Восемь пятнадцать. Дальше события начинают разворачиваться не раньше десяти часов. Чем займемся, господин прокурор? Поиграем в карты или будем рассказывать истории из жизни? А может, желаете, чтобы я почитал вам вслух? У Фергюсона отличная коллекция детективов. – Он подошел к книжному шкафу. – Послушайте, Фергюсон, где тут у вас «Загадка двух билетов» Коннигтона? Хотел порекомендовать эту книгу господину прокурору. Уверен, ему понравится.

– Я дал ее почитать священнику, остановившемуся в «Энвосе», – объяснил Фергюсон.

– Жаль! Ну да ладно. Зато есть Остин Фриман. У него качественные произведения. Или почитайте вот это – «Глаз Осириса». Отличная книга. Про мумию. Или «Труп на циновке» Кеннеди. Легкий веселый роман. Вполне соответствует названию. Но если вы по горло сыты убийствами, почитайте новую вещь Коула «Взломщики в Баксе».

– Благодарю вас, – сурово произнес прокурор, в глазах которого, спрятанных за стеклами очков, блеснули искорки. – Я прихватил с собой последний номер «Блэквуда», чтобы скоротать время.

– Снова стучат! – воскликнул Уимзи. – А! Это Дэлзиел. Заходите, сержант. Предлагаю партию в домино. Ставка – полпенни. Но берегитесь, в этом я профессионал.

Фергюсон взял из шкафа книгу и сел к огню. Уимзи достал из кармана коробку с домино и разложил игру на столе. Сержант придвинул стул. А прокурор принялся листать журнал.

В гнетущей тишине шелест страниц, стук костяшек по столу и тиканье часов казались неестественно громкими. Часы пробили девять. Уимзи проиграл сержанту четыре пенса, но не отступался.

Часы пробили десять.

– В это время вы готовились отойти ко сну, не так ли, Фергюсон? – спросил Уимзи.

– Да. – Хозяин отодвинул кресло и принялся ходить по комнате, перекладывая с места на место газеты и книги. Пару раз ронял их на пол и наклонялся, чтобы поднять. Фергюсон подошел к шкафу и выбрал книгу. Затем наполнил стакан виски с содовой и медленно выпил, стоя возле камина.

– Мне погасить свет? – спросил он, покончив с напитком.

– А вы его гасили в тот вечер?

– Естественно.

– Тогда погасите.

Фергюсон прикрутил фитиль масляной лампы. Огонек слабо мигнул и погас. Металлический ободок еще несколько секунд тускло алел в темноте, а затем померк и он.

– Мне пойти в постель? – раздался голос из темноты.

– В тот вечер вы пошли?

– Да.

– Тогда отправляйтесь в постель.

Фергюсон проследовал к двери, и его шаги зашуршали по ступеням.

– О господи, – тихо сказал Уимзи. – Я держу наготове ревельвер. Слушайте!

Из переулка донесся шум мотора. Он приближался и становился громче, машина свернула к воротам. Свет фар полоснул по окнам и погас. Уимзи поднялся со своего места.

– Вы слышите, Фергюсон? – крикнул он.

– Да.

– Что это?

– Машина Кэмпбелла.

– Вы ее видите?

– Я на нее не смотрю, но узнаю звук мотора.

Уимзи вышел на улицу. Мотор громко урчал, а водитель никак не мог сдать задом, чтобы заехать в гараж.

– Какого черта вы делаете, Кэмпбелл? – крикнул Уимзи. – Пьяный осел! Вы снова врежетесь в стену.

Ответом послужил поток грубой брани. Уимзи в долгу не остался, что положило начало восхитительной, богатой на нецензурные эпитеты перебранке. Сержант Дэлзиел снял ботинки и бесшумно поднялся на второй этаж, где застал хозяина, по пояс высунувшегося из окна спальни.

Снизу доносились громкие голоса. Послышались звуки борьбы. Две темные фигуры, сцепившись, кружили по двору. Последовал удар, а за ним – падение тяжелого тела, сопровождаемое весьма реалистичным стоном.

– Так все происходило, мистер Фергюсон?

Хозяин дома обернулся столь резко, что ударился головой об оконную раму, и воскликнул:

– Как вы меня напугали! Нет, не так. Я не слышал ничего подобного. Этого не было.

– Что ж, ладно, – протянул Дэлзиел. – Наверное, мы ошиблись. Кстати, мистер Фергюсон, меня попросили вам передать, чтобы вы пока не ложились спать. Ваша спальня понадобится нам в качестве наблюдательного пункта.

– А что мне делать?

– Спуститесь вниз и составьте компанию прокурору.

– Не знаю, к чему вы клоните, – произнес Фергюсон, когда сержант взял его за локоть, – но вы все неверно поняли. И если уж мне не дадут сегодня спокойно отдохнуть, то я, пожалуй, попрошусь на ночлег в «Энвос».

– Неплохая идея, – кивнул сержант, – однако мы просим вас подождать здесь до полуночи. А я пока сбегаю в гостиницу и скажу, чтобы вам приготовили комнату.

– Я и сам мог бы это сделать.

– Не хочу обременять вас, сэр.

Освещая лестницу карманным фонариком, Дэлзиел помог хозяину спуститься вниз, где прокурор безмятежно читал журнал при свечах, и любезно предложил:

– Присаживайтесь, сэр, а я вернусь через несколько минут. А вот и инспектор Макферсон со второй машиной. Он составит вам компанию.

Через несколько минут в дом вошел Макферсон.

– Что случилось? – с любопытством спросил Дэлзиел.

– Его светлость возится с «трупом», – улыбнулся инспектор. – Пытается оживить его с помощью виски.

– Вы не задержитесь здесь ненадолго, инспектор, пока я сбегаю в «Энвос» и договорюсь насчет номера для мистера Фергюсона?

Макферсон перевел взгляд с тщедушной фигуры прокурора на хозяина дома, комкавшего носовой платок в потных ладонях, и кивнул. Когда сержант вышел, в студии воцарилась тишина.

Однако сержант Дэлзиел удалился не дальше ворот, где снова включил фонарик. Из-за ограды появилась мощная фигура констебля Росса. Отослав его в гостиницу, Дэлзиел отправился взглянуть на происходящее во дворе. Там он обнаружил распростертого на земле начальника полиции и Уимзи, отчаянно пытавшегося оказать ему первую помощь.

– Уже умер? – сочувственно поинтересовался сержант.

– Мертв, как туша на бойне, – ответил «убийца». – Должен сказать, что нам следовало драться чуть дольше, но он уже умер. Который час? Половина одиннадцатого. Это хорошо. Несколько минут его дыхание было затруднено, а потом он вдруг совсем перестал дышать и умер. Как это воспринял Фергюсон?

– Не слишком хорошо, однако все отрицает.

– Ну, это естественно.

– Хочет отправиться ночевать в «Энвос».

– Что ж, надеюсь, ничто не помешает ему заснуть, но до полуночи он должен оставаться здесь.

– Да. Я уже ему сообщил.

– Продолжайте игру, а я должен продумать план побега.

Сержант Дэлзиел дождался констебля Росса, а затем вернулся в дом и сообщил Фергюсону, что вопрос с номером улажен.

– Как проходит эксперимент, сэр? – обратился он к инспектору.

– Отлично. По времени все совпадает. Мы отвели пять минут на драку и пять – на так называемую «стрижку».

– Кто-нибудь проезжал?

– Ни единой души.

– Вам повезло. Что ж, пойду к его светлости.

– Хорошо.

– Но все было совсем не так, инспектор, – возразил Фергюсон. – Если бы подобное случилось, я бы наверняка что-нибудь услышал.

– Вероятно, все произошло на дороге, – дипломатично заметил инспектор. – Такое лучше проворачивать без свидетелей.

– А, понимаю.

Во дворе сержант застал его светлость, с трудом пытавшегося взвались себе на спину начальника полиции. Наконец справившись, лорд Питер отволок бездыханное тело в гараж и тяжело уронил его на пол.

– Ой! – вдруг произнес «труп».

– Замолчите, – бросил Уимзи, – вы же мертвы, сэр! Волочить вас по земле я не мог, иначе остались бы следы. – Он уставился на «тело». – Крови нет. Слава богу, нет крови. Я должен сделать это. Все обдумать. И обдумать как следует. Можно сказать, что я находился на рыбалке. Нет. Необходимо, чтобы кто-нибудь меня видел. А если оставить тело здесь и все свалить на Фаррена? Но Фаррен мог отправиться домой. И тогда он сумеет доказать, что его здесь не было. К тому же мне не хочется втягивать Фаррена. А нельзя ли представить ситуацию как несчастный случай?

Уимзи вышел из гаража и направился к автомобилю, пробормотав:

– Лучше положить тело в машину. Фаррен может вернуться. И тогда я его подловлю. Или он меня. Одно из двух. Нет, нельзя полагаться на удачу. Несчастный случай – вот что мне нужно. И алиби. А ну-ка!

Уимзи загнал автомобиль в гараж и выключил фары.

– Думаю, что следующим шагом будет виски, – сказал он, забирая бутылку там, где ее оставил. – Возможно, Дэлзиел, я обдумывал свой план в доме, но сейчас сделаю это в гараже. Схожу за стаканами и содовой.

Сдавленный возглас, послышавшийся из гаража, свидетельствовал о том, что «трупу» надоело лежать там, где его оставили.

– Все хорошо, «труп»! – весело крикнул Уимзи. – Я за напитками.

Он принес стаканы и содовую, а Дэлзиел позаботился о бутылке.

– Сейчас мы все вместе выпьем, – проговорил Уимзи. – Покойник, вы можете сесть. А теперь послушайте. Мне сложно рассуждать вслух, поскольку я уже знаю, что произойдет дальше. Но когда я занимался расследованием, мне потребовалось около часа на анализ основной части плана и еще немного, чтобы дополнить его недостающими деталями. Оставим это время Фергюсону на размышления. Но в половине двенадцатого мне нужно приниматься за работу. А пока следует составить список того, что предстоит сделать.

Уимзи включил фары, а потом снова выключил их.

– Лучше не включать, а не то сядет аккумулятор. Одолжите мне ваш фонарик, Дэлзиел. Не хочу делать этого в доме под носом у Фергюсона. Конечно, он может чем-то выдать себя и во всем признаться, но на это рассчитывать не приходится. Если честно, мне хотелось бы, чтобы Фергюсон молчал до последнего. Ведь я вложил в это представление свою душу.

Уимзи достал из кармана блокнот и принялся писать. Начальник полиции и сержант передавали друг другу бутылку виски, переговариваясь вполголоса. Часы в церкви пробили одиннадцать. Уимзи продолжал писать. В четверть двенадцатого он внимательно прочитал собственные записи и убрал записную книжку в карман, а еще через десять минут поднялся.

– Предположительно в это время я закончил обдумывать свой план, – сказал он. – Плюс-минус. А теперь пора действовать. Сегодня мне придется сыграть две роли сразу. Начну с роли Фергюсона. Дэлзиел, будьте готовы изобразить Стрэчена.

Сержант кивнул.

– А трупу лучше побыть здесь. Пока, друзья. Оставьте мне выпить.

«Мертвец» и сержант минуту стояли в дверях, глядя вслед темной фигуре Уимзи, пересекавшей двор. Ночь выдалась темной, но не слишком, поэтому они видели, как он проскользнул в дом. Вскоре в окне спальни мигнул огонек свечи. Дэлзиел сел в машину наблюдателей и завел мотор.

– Фергюсон!

Голос Уимзи звучал немного хрипло. Хозяин поднялся со своего места и подошел к лестнице.

– Поднимайтесь сюда.

Фергюсон исполнил просьбу и обнаружил его светлость в собственной спальне без ботинок и в одной рубашке.

– Я собираюсь прилечь и отдохнуть и хочу, чтобы вы оставались со мной до тех пор, пока что-нибудь не произойдет.

– Вы затеяли какую-то глупую игру!

– Да. Но скоро вы из нее выйдете.

Уимзи улегся в постель и укрылся одеялом. Фергюсон опустился на стул возле окна. Вскоре послышался шум подъезжающего автомобиля. Он остановился у ворот, и во дворе раздались шаги. Уимзи сверился с часами: десять минут первого, – выбрался из постели и встал рядом с Фергюсоном, едва не касаясь его плечом.

– Выгляните в окно, пожалуйста.

Фергюсон подчинился. На пороге дома Кэмпбелла виднелась темная фигура. Незнакомец снова постучал в дверь, затем поднял голову, посмотрел на окна и, обогнув дом, снова остановился на крыльце. Через минуту он отошел в сторону и пошарил за ставнями. Послышался скрежет ключа, вставляемого в замочную скважину. Дверь отворилась, и назнакомец шагнул в дом.

– Все верно?

– Да.

Они продолжали наблюдать. В окне комнаты первого этажа вспыхнул свет, затем погас, а потом появился в спальне, как раз напротив окна Фаррена. Луч света скользнул по комнате и пропал, но вскоре возник в нижнем окне и больше уже не гас.

– Все так и было?

– Не совсем. Комнату освещали спичками, а не фонарем.

– Ясно. А кстати, откуда вы это узнали? Я думал, вы лишь слышали, как в дом вошел человек, но ничего не видели.

Фергюсон шумно выдохнул и произнес:

– Я так сказал? Не думал, что у вас сложится такое впечатление. Я слышал, как открылась дверь, и заметил свет в окне первого этажа. Но вошедшего я не видел.

– И не заметили, как он выходил из дома?

– Нет.

– И понятия не имеете, кто это был?

– Нет.

– А кого-нибудь еще видели в ту ночь?

– Никого.

– Но вы видели, как в семь тридцать утра Кэмпбелл вышел из дома и уехал на машине?

– Да.

– Хорошо. Теперь можете быть свободны.

– Знаете, я думаю, что… Я хочу вам кое-что сказать, Уимзи!

– Да?

– Впрочем, ничего особенного. Спокойной ночи!

– Спокойной ночи.

– Он едва не признался в содеянном, – пробормотал себе под нос Уимзи. – Бедняга.

А Фергюсон тем временем вышел за ворота. Две смутные тени отделились от ограды и последовали за ним.

Уимзи ждал у окна до тех пор, пока не отворилась дверь соседнего дома. Дэлзиел вышел на крыльцо и запер дверь на ключ, потом спрятал его в потайное место. Когда шум машины затих, его светлость, поспешно сбежав по лестнице, бросился к гаражу и позвал:

– Покойник!

– Да, сэр! – бодро отозвался тот.

– Пока этот похожий на привидение человек шастал по двору, мне, как убийце, пришла в голову ужасная идея. Все это время вы коченеете. И если я оставлю вас лежать на полу гаража, то не сумею запихнуть в машину. Выходите из гаража, сэр, и устраивайтесь поудобнее, свернувшись калачиком.

– А вы не запихнули меня в автомобиль раньше?

– Нет, иначе вы выглядели бы неестественно. Сначала я положил вас на пол. Где этот негодник Дэлзиел? Надеюсь, не рванул в Фолбе в порыве исполнительности? Нет. Вот он идет. Дэлзиел, помогите придать телу положение, в котором его обнаружили. Руки сложены на груди, насколько я помню, голова – на них. Нет! Не так. Мы не должны закрывать рану на виске. Теперь правильно. Ноги скрещены и повернуты в сторону. Верно. Подержите-ка. Прекрасно.

– Мне оставаться в таком положении всю ночь? – вздохнул сэр Максвелл.

– Нет, конечно. Но позу запомните. Завтра мне это понадобится. Так, будем считать, что это сделали. А теперь давайте запрем гараж, заберем ключ с собой, чтобы сюда не забрели нежелательные посетители, и отправимся к дому Кэмпбелла. Ну что, господин прокурор, готовы повеселиться? А вы, Макферсон? Предьявите билеты. Теперь разыщем ключ, откроем дверь и запрем за собой. Закроем ставни и выключим свет. О господи! Что это? Записка. «Остерегайся Ф.» Великий Иосафат! Нет-нет, имеется в виду, что нужно остерегаться не меня, а Фаррена. И что теперь? Воспользоваться этой запиской или уничтожить? Лучше уничтожить. Мы же изображаем несчастный случай, а не убийство. Нам не нужно ни малейшего намека на насилие. К тому же необходимо поступить честно по отношению к Фаррену. Кэмпбелл жив до половины восьмого завтрашнего утра, так что он обнаружил записку и прочитал. А когда же Кэмпбелл вернулся домой? После полуночи, разумеется, поскольку Стрэчен заявил, что не застал его раньше. Да, но откуда мне известно, сколько людей видели его заходившим в дом в десять пятнадцать? Лучше предположить, что он вошел в дом, а потом вышел снова, когда я спал. Скорее всего пешком, ведь я не слышал шума мотора. Черт бы побрал этого Стрэчена! Зачем ему понадобилось совать свой нос куда не следует?

Так, теперь займемся кроватью и пижамой Кэмпбелла. Пижаму надевать я не стану, ведь ее уже носили целую неделю, просто встряхну и разложу на полу, чтобы она смотрелась естественно. Нужно вымыть руки, чтобы было понятно: тазом с водой пользовались. Полотенце тоже выглядит так, словно им вытирались. Теперь постель. Необходимо в нее лечь. Ужасно лежать в удобной постели, когда не можешь и не должен спать. К тому же в постели можно поразмышлять.

Или почитать. Для этого у меня все под рукой. Прихватил из дома Фергюсона. Расписание поездов – отличное чтиво. Стиль, конечно, телеграфный, зато составлено с умом. Вот еще карта дорог. Тоже из соседнего дома. Теперь постель выглядит достаточно помятой? Нет, потрачу еще полчаса. Причем весьма беспокойных.

Беспокойные полчаса миновали, и «убийца» выбрался из кровати, волоча за собой одеяло.

По-моему, все убедительно. Так. Надо вылить грязную воду в помойное ведро, налить в таз свежей и испачкать ее тоже. Что еще? Кисточка для бритья и зубная щетка. Черт, нет. Намочу их позднее, иначе высохнут. Однако я могу спуститься вниз, собрать рисовальные принадлежности и приготовить две порции завтрака. И мне нужно продумать план отступления. В данный момент в нем присутствует один существенный пробел. И вот тут мне придется положиться на удачу. Кстати, должен вам сказать, что я намерен сесть в Бархилле на поезд в двенадцать тридцать пять. Но это зависит от того, успею ли я вовремя убраться из Минноха. Буду молиться, чтобы поблизости не было людей.

– Но в Бархилл вы не поехали.

– Нет. Вероятно, случилось нечто такое, из-за чего я передумал. – По ходу дела Уимзи доставал посуду. – Вы не должны забывать о том, что мне необходимо оказаться в Глазго. Ведь я во всеуслышание заявил о своем намерении, и теперь любые изменения в первоначальном плане нервируют меня. Если бы вы знали, какая работа мозга происходит сейчас у меня в голове. Вот и завтрак Кэмпбелла! Все готово: чайник, чашка с блюдцем, две тарелки, нож, вилка, хлеб, масло, сахар. И молоко! Не забыть забрать утром молоко Кэмпбелла. Хорошо, что я знаю, когда его доставляют. Яйца, бекон и сковорода находятся в кухне. А теперь надо вернуться к себе домой. Там тоже есть дела. На завтрак у меня копченая рыба, но это неважно: для удобства лучше сварить яйцо.

Накрывая на стол, Уимзи болтал без умолку. Но затем, словно внезапно пораженный какой-то мыслью, выронил из рук кастрюлю.

– Проклятье! Чуть не забыл. Мое алиби зависит от того, уеду ли я поездом из Гейтхауса. Но целой толпе народа я вчера объявил, что доберусь до Дамфриса, а оттуда отправлюсь поездом в семь тридцать пять. Почему я передумал? Что-то случилось с моей машиной. Причем поломка такова, что быстро ее не исправить, – например вышел из строя индуктор. Да. И это я тоже включу в свой план. Спокойно, старина. У тебя еще полно времени. Сначала выполни одно дело, прежде чем приниматься за другое. Отлично. Завтрак готов. Что теперь? Я решил вопрос с постелью, но забыл о бритвенных принадлежностях. Надо все подготовить. Пижама здесь. Грязная вода. Кстати, нужно взять чистые носки, рубашку и приличный костюм для поездки в Глазго. Я упаковываю эти вещи. Необходим серый фланелевый костюм, похожий на брюки Кэмпбелла. А вот он – висит в шкафу. Надевать на себя я его не стану, но в карманы загляну. А вот и оно, Макферсон! Видите пятно от белой краски на подкладке левого кармана? Какая беспечность. Но немного бензина – и мы избавимся от этой неприятности.

Уимзи быстро описал процесс переодевания, в то время как полицейские с удовлетворением рассматривали серый фланелевый костюм. Представление, конечно, вещь замечательная, но это уже улика. И очень важная.

Скоро Уимзи объявил о том, что переоделся.

– Я собираюсь провести ночь в Глазго, поэтому мне следует взять с собой чемоданчик с вещами, – продолжил он. – Чистая пижама, бритвенные принадлежности, зубная щетка. Но лучше побриться сейчас, чтобы сэкономить время. Пять минут, и готово. Что еще? Плащ, мягкая фетровая шляпа и чистый воротничок. Еще надо прихватить с собой индуктор. Все это уместилось в чемодан. А теперь следуйте за мной.

Уимзи повел полицейских в дом Кэмпбелла, где, надев тонкие перчатки, осторожно проверил содержимое сумки художника с рисовальными принадлежностями, которую принес из участка сержант Дэлзиел.

– Кэмпбелл наверняка прихватил бы с собой какую-нибудь еду, – произнес «убийца». – В шкафу есть ветчина. Возьму еще масло, хлеб и горчицу. И небольшую фляжку с виски, раз уж она стоит на виду. Отлично. Теперь нужно выйти на улицу и вытащить индуктор. Так, осторожно… Надо как-то вывести его из строя. Не стану портить хорошую вещь. Просто представим, что я это сделал. Так… Теперь заворачиваем в коричневую бумагу. Фергюсон – человек предусмотрительный. Всегда держит под рукой бумагу и бечевку. А теперь положим сверток в чемоданчик, чтобы не забыть о нем. Мне потребуется кепка на случай, когда я перестану изображать Кэмпбелла. Положу ее в карман его плаща. Ах да. И очки. Они помогут мне сохранить инкогнито. Они принадлежат Кэмпбеллу. Это солнцезащитные очки с простыми, без диоптрий, стеклами. Их тоже положу в карман. Все. Я полностью экипирован.

А теперь настал момент, когда мне должна улыбнуться удача. Нужно выйти из дома и раздобыть велосипед. На это потребуется время. Но он все равно найдется. Не в одном переулке, так в другом. Выключаю свет. Запираю обе двери и забираю ключи с собой. Рисковать нельзя. Я не могу допустить, чтобы в мое отсутствие сюда надумал заглянуть еще какой-нибудь Стрэчен.

Заперев дом, Уимзи быстро зашагал по дороге, сопровождаемый наблюдателями.

– Я вас предупреждал, что придется пройтись пешком, – произнес он. – Но потом вам лучше воспользоваться автомобилем, потому что я поеду на велосипеде.

Когда процессия поравнялась с гостиницей «Энвос», из тени возникла крупная фигура.

– Он здесь, все в порядке, – отрапортовал констебль Росс. – Дункан следит за входом, а полицейский из Гейтхауса расположился в саду, чтобы он не улизнул через окно. Вот ваш велосипед, милорд.

– Чудесно! – воскликнул Уимзи. – Можно подумать, его оставили тут специально. Нет-нет, – возразил он, когда полицейский чиркнул спичкой. – Никакого света. Предполагается, что я его украду. Спокойной ночи… или, вернее, доброго утра. Пожелайте нам удачи.

Уимзи вернулся на велосипеде к дому в начале третьего ночи.

– А теперь, – промолвил он, – заводя велосипед в гараж, – давайте отдохнем. До пяти часов утра больше не произойдет ничего важного.

Заговорщики укутались в одеяла и плащи и устроились на стульях и на коврике перед камином. Диван предоставили прокурору. Начальник полиции, этот старый закаленный солдат, заснул быстро и крепко. И лишь около пяти часов утра его разбудил звон кастрюль и сковородок.

– Завтрак для наблюдателей накрыт в кухне, – сообщил ему на ухо Уимзи. – А я пока наведу порядок в спальне.

В четверть шестого все было готово. Зубная щетка и помазок для бритья, принадлежавшие Кэмпбеллу, оба мыла и оба полотенца были влажными и выглядели так, словно ими пользовались. Вскоре Уимзи вошел в дом Кэмпбелла, приготовил и съел яичницу с беконом. Чайник он оставил на плите, чтобы тот не остыл.

– Не знаю, – сказал его светлость, – оставлял он свет включенным или нет. Впрочем, это не имеет значения. А теперь, покойник, настало время запихнуть вас в машину. Возможно, я, то есть убийца, сделал это раньше. Но вам было бы неудобно лежать в салоне. Примите ту позу, в какой лежали раньше. Но помните, что теперь ваше тело полностью окоченело.

– Наверное, вам весело, – проворчал сэр Максвелл, – но для меня это смерти подобно.

– Так и есть. Но ничего не поделаешь. Готовы? Начинаем.

– Ух ты! – выдохнул Макферсон, когда Уимзи подхватил скрюченного, неподатливого начальника полиции и запихнул на заднее сиденье «морриса». – А вы обладаете недюжинной силой. Никогда бы не подумал, ваша светлость.

– Я просто ловкий, – улыбнулся Уимзи, безжалостно втискивая свою жертву между задним сиденьем и спинкой переднего. – Надеюсь, я не причинил вам вреда, сэр? Сможете пролежать так некоторое время?

– Продолжайте, – раздался сдавленный голос «покойника».

Уимзи погрузил в машину рисовальные принадлежности – стул, сумку и мольберт, а также шляпу и плащ Кэмпбелла, сверху уложил велосипед и закрепил конструкцию прочной бечевкой, которую отыскал в гараже. Всю эту кучу вещей Уимзи прикрыл сверху старым ковриком, который затем подоткнул со всех сторон.

– Пусть мольберт немного выглядывает, – объяснил он. – Со стороны это смотрится вполне невинно, да и остальная поклажа не возбуждает подозрений. Который час?

– Без четверти шесть, милорд.

– Хорошо. Можно начинать.

– Но вы не съели завтрак Фергюсона!

– Я сделаю это позднее. Подождите немного. А пока давайте запрем дверь – и в путь.

Уимзи натянул на лоб матерчатую кепку, закутался в плащ и теплое кашне и, никем не узнанный, сел за руль.

– Готовы? Отправляемся.

Нагруженный автомобиль медленно отъехал от дома в бледном свете раннего утра. В конце улицы он свернул направо, в сторону железнодорожной станции Гейтхаус. Машина с наблюдателями двинулась следом.

Дорога тянулась в гору, возвышаясь над лесными красотами Кастрамонта и поражающей воображение долиной реки Флит. Справа от нее над стволами деревьев холмы поднимали свои подернутые туманом вершины. Машина катила мимо старой каменоломни к обширным вересковым лугам и пастбищам. Овцы глядели на странную процессию и испуганно перебегали ей дорогу. Серые куропатки, наслаждавшиеся последними днями покоя и безопасного существования, с треском вылетали из зарослей вереска. На северо-востоке белели в неясном утреннем свете грациозные арки возвышающегося над Флитом виадука. А впереди, мрачные и хмурые, устремлялись ввысь скалистые утесы Дромора, напоминающие изрезанные непогодой гранитные ворота в мир дикой природы и символизирующие границу Флита.

Хозяева небольшого домика у пересечения шоссе с железнодорожными путями все еще спали, а шлагбаум был поднят. Машины беспрепятственно миновали его и, не заезжая на станцию, резко свернули влево, на старую дорогу до Критауна. Здесь по обе стороны дороги тянулась каменная стена, которая обрывалась через несколько сотен ярдов. Уимзи предупреждающе поднял руку, развернул автомобиль и съехал на обочину под прикрытие стены. Полицейская машина остановилась посреди дороги.

– Что теперь? – спросил Макферсон.

Уимзи вышел из салона и осторожно заглянул под коврик:

– Вы еще живы, сэр Максвелл?

– Едва-едва.

– Теперь вы можете выйти и размяться. Вы мне не понадобитесь до девяти часов. Располагайтесь поудобнее вместе с господином прокурором и покурите.

– А что будут делать остальные?

– Прогуляются со мной обратно до Гейтхауса, – с мрачной улыбкой ответил Уимзи.

– Мы не возьмем машину? – уныло поинтересовался Макферсон.

– Можете, если хотите. Но с вашей стороны было бы очень великодушно подбодрить меня приятной беседой. Черт возьми! Мне необходимо вернуться в Гейтхаус пешком.

Наконец решили, что Макферсон пойдет с лордом Уимзи, а Дэлзиел поедет следом на автомобиле на случай, если автобус на станции будет переполнен. Поручив прокурору присматривать за «трупом», Уимзи весело помахал рукой и отправился вместе с Макферсоном в путешествие до Гейтхауса длиной в шесть с половиной миль.

Последняя миля оказалась самой сложной, поскольку дорога постепенно заполнялась людьми и машинами. Лорду Уимзи и его попутчику приходилось прятаться за стеной и изгородями, чтобы остаться незамеченными. В последний момент они едва не столкнулись с мальчишкой, разносчиком газет. Насвистывая себе под нос, он прошел всего в футе от конспираторов, согнувшихся в три погибели за весьма удачно попавшимся на пути кустом боярышника.

– Черт бы побрал этого сорванца, – пробормотал Уимзи. – Наверняка Фергюсон ожидал встречи с ним. Он вполне мог предпринять эту прогулку в Гейтхаус раньше нас, но мне не хотелось лишать свой «труп» сна. Без четверти восемь. Мы отлично укладываемся во времени. Ладно, продолжаем.

Остаток пути они проделали бегом. Отперли дом Кэмпбелла, спрятали ключ, забрали молоко, часть которого вылили в раковину, вскрыли письма и развернули газеты, а затем бросились к дому Фергюсона. Тут Уимзи забрал молоко Фергюсона, сварил яйца, вскипятил чай и сел завтракать с видом полного удовлетворения на лице.

В восемь часов утра в переулке показалась дородная фигура миссис Грин. Уимзи выглянул в окно и приветственно помахал ей рукой.

– Лучше ее предупредить, Макферсон, – пояснил он. – Ведь если она войдет в дом Кэмпбелла, ее хватит удар.

Макферсон поспешил на улицу, через мгновение скрылся за дверью соседнего дома вместе с миссис Грин, но вскоре он вернулся улыбаясь и сообщил:

– Все просто отлично, милорд! Миссис Грин сказала, что все выглядит именно так, как в утро исчезновения Кэмпбелла.

– Хорошо, – кивнул Уимзи.

Покончив с завтраком, свернул плащ и убрал его в чемоданчик, а затем еще раз обошел дом – проверить, нет ли чего-нибудь подозрительного. За исключением четырех загадочных тарелок с остатками завтрака в кухне все выглядело как обычно. На улице лорд Уимзи столкнулся с миссис Грин и перекинулся с ней парой слов, упомянув, что собирается сесть на автобус до станции, и зашагал вниз по улице.

Примерно в половине девятого раздалось пыхтение автобуса, куда и сел Уимзи. Полицейская машина двинулась следом, вызвав у пассажиров автобуса неподдельный интерес.

В девять часов автобус и автомобиль остановились на площади перед станцией. Выйдя из автобуса, Уимзи приблизился к полицейской машине.

– Я хочу, чтобы вы, инспектор, прошли со мной к поезду. Когда он тронется, вернитесь сюда, к Дэлзиелу. Затем выезжайте на дорогу и заберите другой автомобиль.

Офицеры кивнули, а Уимзи направился в здание станции, сопровождаемый инспектором. Там он поговорил с начальником и кассиром, купил билет до Глазго и обратно. Через несколько минут поезд дал гудок, и на противоположной платформе началась посадка. Начальник станции вышел на платформу с жезлом под мышкой. Стрелочник спустился со своей смотровой площадки, чтобы помочь пассажирам с багажом. Сошедшие с автобуса пассажиры потянулись к вагонам, сопровождаемые кондуктором, ожидавшим новоприбывших. Билетный кассир сел в свою каморку и открыл окошко. Уимзи и инспектор двинулись за остальными людьми.

К платформе приблизился поезд. Уимзи пожал инспектору руку с таким чувством, словно расставался с ним на целый месяц, и вошел в вагон первого класса через дверь, услужливо распахнутую носильщиком. Начальник станции с охранником обменялись сигнальными жезлами и перекинулись парой слов. В багажный вагон завезли клетку с птицей. Внезапно Макферсон понял, что совершил ошибку: ему нужно было поехать вместе с Уимзи, – подбежал к вагону и заглянул в окно. В купе никого не было. Поезд дал гудок. Стрелочник взмахнул флажком. Носильщик подошел к Макферсону и попросил его отойти. Поезд тронулся с места. Инспектор оглядел опустевшую платформу.

– Господи! – воскликнул он, хлопнув себя по бокам. – Войти с одной стороны и выйти с другой. Известный и распространенный трюк. Макферсон быстро пересек платформу и присоединился к Дэлзиелу, воскликнув:

– Вот чертов хитрец! Он провел нас! Видели, как он выходил со станции?

Дэлзиел покачал головой.

– Говорите, обвел нас вокруг пальца? Нас разделяет здание станции. Через сад начальника станции тянется тропинка. Он наверняка улизнул по ней. Идемте быстрее.

Они прошли сквозь здание и выбрались на дорогу. Впереди них быстро шагал человек в сером костюме. Инспектор взглянул на часы. Они показывали десять минут десятого.

Лорд Питер Уимзи

«Покойника» снова запихнули в машину. Уимзи надел плащ и шляпу Кэмпбелла, снова обмотал шею шарфом, натянув его до подбородка, так что лица стало совсем не видно. Он сдал задом, выехал на дорогу и мягко тронулся в сторону Критауна. Дорогу покрывали большие камни и выбоины, а шины автомобиля были изрядно истерты. Уимзи знал об этом и ехал очень осторожно. Ведь прокол мог оказаться фатальным. Его светлость держал скорость на уровне двадцати миль в час. Крутя руль, он размышлял о том, как, наверное, эта необходимость ехать медленно сводила с ума Фергюсона, для которого время было на вес золота. С настоящим трупом на заднем сиденье он испытывал непреодолимое желание рискнуть и нажать на педаль газа.

Дорога была совершенно пустынной, если не считать небольшой речушки, мирно журчавшей поблизости. Один раз Уимзи пришлось выйти из машины, чтобы поднять шлагбаум. Речушка исчезла из вида справа, пробежала под небольшим мостом и вновь вынырнула слева, перекатываясь через камни и извиваясь между деревьями. Солнце припекало все сильнее.

Примерно в двадцать минут десятого автомобиль оказался на вершине крутого спуска к Критауну, расположенного напротив башни с часами. Уимзи свернул направо, выехал на главную дорогу и поймал на себе изумленный взгляд владельца гостиницы «Эллангоуэн», беседовавшего с водителем у заправочной колонки. Мгновение он смотрел на его светлость так, словно внезапно увидел привидение, но потом заметил Макферсона и Дэлзиела, которые ехали следом, помахал им рукой и понимающе улыбнулся.

– Первое незапланированное происшествие, – пробормотал Уимзи. – Странно, что в этом месте Фергюсона никто не опознал, а ведь он хотел этого. Но такова жизнь. Никогда не получаешь то, что хочешь.

Он нажал на педаль газа и увеличил скорость до тридцати пяти миль в час. Через пять миль его светлость миновал поворот на дорогу, ведущую в Нью-Галловей. Часы показывали половину девятого.

– Практически уложились, – произнес он.

Уимзи продолжал давить на педаль газа и теперь несся по совершенно новой и нескользкой дороге, проложенной совсем недавно и сразу сделавшей путь из Критауна в Ньютон-Стюарт одним из самых безопасных в трех королевствах. Выбравшись за пределы Ньютон-Стюарта, он снова был вынужден притормозить, чтобы проехать мимо техники и рабочих, укладывавших покрытие. Вскоре Уимзи прибавил скорость, однако, вместо того чтобы следовать по главной дороге, свернул перед мостом на проселочную, тянувшуюся параллельно главной по левому берегу Кри через Миннигаф. Уимзи проехал через лес, мимо приютившихся на берегу Кри хижин, через Лонгбайс и Борган и оказался в долине, раскинувшейся между холмами, напоминавшими изумрудно-зеленые башни замка короля страны Эльфов. Затем он резко свернул направо и увидел перед собой цель: мост, ржавый шлагбаум и нависшую над Миннохом отвесную гранитную скалу.

Уимзи остановил автомобиль на поросшей травой лужайке и вышел. Полицейские припарковались в тени небольшой каменоломни на противоположной стороне дороги. Когда наблюдатели приблизились, он уже доставал из машины велосипед.

– Мы отлично уложились во времени, – заметил инспектор. – Сейчас ровно десять.

Кивнув, Уимзи взбежал на возвышенность и огляделся по сторонам. Вокруг не было ни души. Даже коровы с овцами не бродили по холмам. Несмотря на то что Уимзи и его товарищи находились в нескольких сотнях ярдов от фермы и совсем рядом с дорогой, возникало ощущение, будто они попали в самое сердце пустыни. Уимзи снова бросился к машине, положил на траву принадлежности для рисования, открыл заднюю дверцу и безжалостно вцепился в скрючившегося начальника полиции, чувствовавшего себя скорее мертвым, чем живым. Ему даже не нужно было изображать трупное окоченение, поскольку все его конечности и без того свело судорогой. Уимзи взвалил бедолагу на плечи, и тот, покачиваясь, отправился в свой «последний путь» и был с глухим стуком свален на жесткую гранитную поверхность на самом краю обрыва.

– Ждите здесь, – угрожающе произнес Уимзи, – и не двигайтесь, иначе свалитесь в реку.

Вцепившись пальцами в пучки вереска, начальник полиции принялся тихо молиться. Он открыл глаза, но, увидев под собой резко уходящий вниз склон, зажмурился. Через несколько минут сэр Максвелл почувствовал, что его заворачивают в пропахший плесенью, вызывающий удушье коврик. Наступила тишина, а вскоре в отдалении послышались голоса и смех. После этого беднягу опять оставили в одиночестве. Он попытался представить, что же сейчас происходит на берегу, и догадался, что Уимзи прячет велосипед. Снова раздались голоса, а сдавленные ругательства свидетельствовали о том, что кто-то пытается установить мольберт. Наконец край коврика приподнялся, и Уимзи объявил:

– Теперь можете встать.

Сэр Максвелл на четвереньках осторожно отполз от края обрыва, необъективно показавшегося ему невероятно глубоким, и только после этого перекатился на спину и сел.

– О господи! – простонал он, потирая ноги. – Чем я заслужил такое наказание?

– Прошу прощения, сэр, – промолвил Уимзи. – Будь вы действительно бездыханным трупом, вы бы этого даже не заметили. Но мне не хотелось бы заходить так далеко. Итак, у нас в запасе полтора часа, в течение которых необходимо нарисовать картину. Но поскольку в этом роде деятельности я не силен, предлагаю организовать небольшой пикник. В другой машине есть еда. Сейчас принесут.

– Я бы не прочь выпить, – сказал сэр Максвелл.

– Непременно. Глядите! Кто-то идет. Давайте напугаем их. Спрячьтесь под коврик, сэр.

В отдалении раздался шум грузовика. Начальник полиции поспешно нырнул под коврик и замер. Уимзи же сел перед мольбертом и взял в руки кисть и палитру.

Вскоре на мосту появился грузовик. Водитель, взгляд которого, естественно, устремился на место недавних трагических событий, внезапно увидел мольберт и человека в черной шляпе и клетчатом плаще. Издав исполненный ужаса крик, он нажал на педаль газа. Грузовик, подпрыгивая и натужно пыхтя, рванулся вперед, и из-под его колес во все стороны полетели камни. Уимзи рассмеялся. Начальник полиции выскочил из своего убежища, чтобы взглянуть на происходящее, и тоже расхохотался. Через мгновение к ним присоединились остальные. Всех охватило веселье.

– Ну и дела! – воскликнул Дэлзиел. – Потеха! Это же молодой Джок. Вы слышали, как он завопил? Теперь расскажет всем в округе, что призрак старины Кэмпбелла рисует на скале в Миннохе.

– Надеюсь, с бедным парнем и его грузовиком не случится ничего дурного, – озабоченно произнес прокурор. – Он так несся.

– За него не беспокойтесь, – усмехнулся начальник полиции. – У таких сорванцов по девять жизней. Не знаю, как вы, а я умираю от голода и жажды. Завтракали-то мы в половине пятого.

Пикник прошел оживленно, хотя ему слегка помешало возвращение Джока, которого сопровождали приятели, жаждавшие взглянуть на призрака при свете дня.

– По-моему, тут становится слишком людно, – заметил Уимзи.

Что-то проворчав себе под нос, сержант Дэлзиел поднялся со своего места и направился к зевакам, чтобы разогнать их. При этом его крепкие челюсти продолжали пережевывать телятину и пирог с ветчиной. Над холмами воцарилась тишина.

В одиннадцать двадцать пять Уимзи с сожалением поднялся и пояснил:

– Настало время разобраться с трупом. Сэр Максвелл, пора столкнуть вас в реку с обрыва.

– Неужели? – воскликнул тот. – Но я бы предпочел на данном акте спектакля ретироваться.

– Ну и зануда же вы. Испортили нам веселье, – улыбнулся Уимзи. – Ладно, будем считать, что это сделано. – А теперь прошу вас, скучных аристократов, вернуться в свои «роллс-ройсы», в то время как мне придется потеть и выбиваться из сил на этом треклятом велосипеде. Лучше убрать отсюда вещи и отогнать «моррис». Не надо оставлять их без присмотра.

Он снял шляпу и плащ Кэмпбелла, надел на голову собственную кепку, достал из потайного места велосипед и привязал к его багажнику чемоданчик. С недовольным возгласом Уимзи водрузил на нос солнцезащитные очки, перекинул ногу через раму и рванул с места. Остальные неторопливо расселись по машинам и двинулись в сторону Багреннана.

Им пришлось тащиться за велосипедом все девять с половиной миль, что отделяли Миннох от Бархилла. Перед деревней Уимзи подал знак остановиться.

– С этого момента мои дальнейшие действия основываются на догадках, – заявил он. – Я сообразил, что Фергюсон собирался сесть здесь в поезд отправлением в двенадцать тридцать пять, однако что-то пошло не так. Сейчас двенадцать тридцать три, и я все еще могу успеть на поезд. До станции рукой подать. Но, вероятно, Фергюсон выехал позднее и потому опоздал.

Вдалеке показался дымок. Поезд приблизился к станции, ненадолго остановился и снова тронулся в путь, тяжело пыхтя.

– Точно по расписанию, – заметил Уимзи. – Но в любом случае этот поезд мы пропустили. До Гервана он идет со всеми остановками, а потом как экспресс, который делает остановку лишь в Мейболе, прежде чем прибыть в Эр. В Эре он становится выше классом, когда к нему прицепляют пульмановский вагон-ресторан. И тогда, презрительно взирая на собратьев, поезд мчит в Пейсли и Глазго. Как видите, мы в безвыходном положении. Нам надо лишь заехать в деревню и ждать чуда.

Уимзи снова уселся на велосипед и поехал вперед, оглядываясь через плечо. Вскоре послышался шум мотора. Старый «даймлер», груженный картонными коробками, протарахтел мимо со скоростью не более двадцати трех миль в час. Уимзи пропустил его, а затем, подавшись вперед и отчаянно крутя педалями, рванул следом. Уже через несколько минут он ухватился рукой за выступ на задней дверце и покатил дальше, оставив в покое многострадальные педали. Водитель при этом даже не повернул головы.

– Глядите! – воскликнул Макферсон. – Это же наш старый знакомый Кларенс Гордон! Он говорил, что обогнал на дороге велосипедиста. Теперь ясно, что не солгал. Только бы его светлость не разбился.

– Ничего с ним не случится, – сказал начальник полиции. – Если, конечно, шины выдержат. Уимзи много болтает, но в проницательности ему не откажешь. При такой скорости он вполне догонит поезд. Сколько миль до Гервана?

– Около двенадцати. Мы встретим поезд в Пинморе. Туда он прибывает в двенадцать пятьдесят три.

– Будем надеяться, что Кларенс Гордон не сбавит скорость. Не давите на газ, Макферсон. Мы ведь не собираемся обгонять его.

Кларенс Гордон был аккуратным водителем и ожиданий не обманул. Он прибавил скорость после Пинвери, и когда машина наблюдателей взбиралась по крутому склону на подъезде к Пинмору, вдали показался черный хвост поезда. Когда автомобиль преодолел подъем, оставив поезд позади, Уимзи приветственно помахал шляпой. Полицейская машина катила следом, держась левой стороны. В начале второго вдоль дороги начали появляться первые жилые дома Гервана. Сердца преследователей отчаянно забились в груди, когда поезд снова нагнал их, внезапно возникнув с правой стороны, и помчался к железнодорожной станции. На окраине города Уимзи отпустил дверцу автомобиля и двинулся в направлении станции. Через восемь минут он уже стоял на платформе, имея в запасе целых три минуты. Полицейские едва сдерживали радость. Оставив Дэлзиела позаботиться о машинах, Макферсон поспешил к кассе и купил три билета первого класса до Глазго. На ходу он заметил Уимзи, отвязывавшего чемодан от багажника. Его светлость крикнул с ярко-выраженным оксфордским акцентом:

– Эй, носильщик! Прикрепите на этот велосипед бирку до Эра!

Отойдя от кассы, инспектор услышал оглушительный вопль носильщика:

– Один билет первого класса до Эра и билет на провоз велосипеда! Да пошевеливайся, джентльмен ждет!

Уимзи и инспектор поспешили на платформу. Велосипед погрузили в багажный вагон. Не успели путешественники занять свои места, как поезд свистнул и тронулся с места.

– Ну и ну! – протянул Уимзи, вытирая лицо. – Проклятье! Я липкий, точно ловушка для мух.

В левой руке, прикрытой кепкой, которую он снял, чтобы немного охладиться, его светлость держал какой-то предмет. Широко улыбнувшись, Уимзи предъявил его своим попутчикам. Этим предметом была багажная бирка до Юстона.

– Проще простого! – воскликнул он. – Я стащил ее, когда носильщик катил велосипед в багажный вагон. Уже смазана клеем. Эти парни на железной дороге отлично работают. К счастью, мне не пришлось долго искать свое купе. Ну вот. Теперь можно и дух перевести. До Эра никаких событий не ожидается.

После остановки в Мейболе, где контролер собрал билеты, поезд покатил дальше. Не успел он остановиться, как Уимзи спрыгнул на платформу и побежал к багажному вагону. Макферсон неотступно следовал за ним.

– Отдайте мне велосипед, да побыстрее, – сказал Уимзи проводнику. – На нем бирка до Эра. Вот мой билет.

Проводник, тот же самый, которого совсем недавно опрашивал констебль Росс, взглянул на Уимзи и засомневался.

– Все в порядке, – обратился к проводнику Макферсон. – Я офицер полиции. Отдайте этому джентльмену то, что он просит.

Проводник озадаченно передал велосипед лорду Уимзи, забрав у него билет. Вложив в руку проводника шиллинг, Уимзи быстро покатил велосипед по платформе к выходу из здания станции, где угол газетного киоска закрывал его от проводника и кассира. Дэлзиел, видя, что Макферсон замешкался, объясняясь с проводником, последовал за Уимзи. Он успел заметить, как его светлость лизнул багажную бирку до Юстона и приклеил ее на раму велосипеда поверх бирки до Эра. Проделав это, Уимзи зашагал прочь с чемоданом в руке, а затем свернул в переулок и зашел в общественный туалет. Через минуту он уже появился на улице, только без очков. Уимзи накинул на плечи клетчатый плащ, а кепку заменил мягкой фетровой шляпой. Пассажиры спешили мимо билетных касс, чтобы не опоздать на поезд до Глазго. Уимзи смешался с толпой, предварительно купив билет третьего класса. С трудом поспевавший за ним Дэлзиел купил четыре билета, однако, когда за них расплатился, Уимзи и след простыл. Заметив у щита с расписанием начальника полиции и прокурора, Уимзи весело подмигнул и оставил велосипед у расписания. Наверняка эти двое были единственными, кто оценил его маневр, поскольку в этот самый момент к поезду начали прицеплять пульмановский вагон и платформа была заполнена пассажирами, носильщиками и багажом. Чиркнув спичками и закурив, Уимзи направился к началу состава. Двери с шумом закрылись. Дэлзиел и Макферсон заняли свое купе. Вскоре к ним присоединились Уимзи, начальник полиции и прокурор. Проводник громко крикнул: «Отправляемся!» – и поезд тронулся в путь. Вся процедура с переодеванием и пересадкой заняла шесть минут.

– Вот и еще один хороший велосипед уехал в неизвестном направлении, – с сожалением покачал головой Уимзи.

– Нет, – возразил Макферсон. – Я понял, что вы задумали, и предупредил носильщика, чтобы тот отправил велосипед в Гейтхаус. Он принадлежит констеблю, так что нельзя его терять.

– Отлично… Вернее, я хотел сказать, что у нас получается весьма неплохо. Как вы считаете?

– Да, – кивнул прокурор. – Но вы не забыли, лорд Питер, что поезд прибудет в Сент-Инок только в четырнадцать пятьдесят пять. А по словам механиков из мастерской «Спаркс энд Крисп», Фергюсон явился без десяти три.

– Это они так пояснили, – улыбнулся Уимзи. – Но не Фергюсон. Он якобы прибыл в мастерскую «около трех». Если нам повезет, мы поймем, в чем тут подвох.

– А что насчет другого билета? – спросил сэр Максвелл. – Из Гейтхауса в Глазго? Мысль о нем не дает мне покоя.

– Зато я совершенно о нем не беспокоюсь.

– Что ж, ладно, – вздохнул начальник полиции. – Если вас все устраивает, то меня и подавно.

– Давно я так не развлекался, – заметил прокурор, не в силах справиться с охватившей его радостью. – По логике вещей, я должен сожалеть, что петля все туже затягивается на шее мистера Фергюсона, но, должен признаться, меня это не беспокоит.

– Да, мне тоже жаль Фергюсона, – произнес Уимзи. – Я бы предпочел, чтобы вы не напоминали мне о его судьбе, сэр. Однако ничего не поделаешь. Было бы еще обиднее, если бы на его месте оказался Фаррен, например. Бедняга! Боюсь, это дело навсегда изменит его жизнь. Но единственное, что меня сейчас волнует, – это возможное опоздание поезда.

Однако поезд прибыл на станцию Сент-Инок согласно расписанию в четырнадцать пятьдесят пять. Уимзи тотчас выскочил из купе и зашагал по платформе, ведя за собой попутчиков. Когда они проходили мимо привокзальной гостиницы, его светлость повернулся к сэру Максвеллу.

– Я полагаю, – произнес он, – что именно здесь Фергюсон заметил мисс Кохран, мисс Селби и их друзей. Они наверняка вышли с ланча, и Фергюсон догадался, что друзья явились встретить дам с поезда, прибывшего в Глазго.

Уимзи замолчал и отчаянно замахал руками, останавливая такси. Все пятеро забрались в автомобиль, и Уимзи попросил отвезти его на улицу, где располагаются мастерские «Спаркс энд Крисп».

– Летите как молния, – добавил он.

В пять минут четвертого Уимзи постучал в стекло водителя. Такси остановилось, и пассажиры выбрались из машины. Расплатившись с шофером, Уимзи быстрым шагом направился к мастерской, расположенной неподалеку.

– Не нужно заявляться к ним всей компанией, – сказал он. – Идемте со мной, сэр Максвелл, а остальные присоединятся позднее.

Мастерская «Спаркс энд Крисп» представляла собой просторное здание, заполненное внутри высокими шкафами, в которых хранились образцы различных деталей. Справа от входа располагалась стойка, где приемщик обсуждал с посетителем достоинства и недостатки двух различных марок амортизаторов. Чуть дальше виднелись сверкающие ряды мотоциклов и колясок к ним. Дверь из матового стекла вела, судя по всему, в контору.

Уимзи, сопровождаемый сэром Максвеллом, проскользнул внутрь и скрылся за витриной. Ничего не заметившие приемщик с посетителем продолжали беседу. Через минуту Уимзи появился снова и с разгневанным видом направился к стойке.

– Послушайте, молодой человек! – воскликнул он. – Вы сегодня будете работать или нет? У меня встреча, и я не могу ждать тут целый день. – Он взглянул на часы. – Торчу здесь уже десять минут.

– Прошу прощения, сэр. Чем могу вам помочь?

Уимзи достал из чемодана сверток в коричневой бумаге.

– Вы ремонтируете индукторы?

– Да, сэр. С этим вопросом к нашему мистеру Сондерсу. Одну минуту, сэр. Я его позову.

Молодой человек бросился к стеклянной двери и исчез за ней, а Уимзи пришлось выдержать на себе гневный взгляд специалиста по амортизаторам.

– Пройдите, пожалуйста, сюда, сэр!

Приглашая своих спутников следовать за ним, Уимзи прошел в стеклянную дверь и оказался в небольшом кабинете, где за столом восседал в компании машинистки мистер Сондерс.

Мистер Сондерс был молодым человеком с манерами студента Оксфорда или Итона. Он поприветствовал Уимзи с такой теплотой, словно встретил старого приятеля, которого не видел много лет. Затем посмотрел на стоявшего за спиной Уимзи Дэлзиела, и отражавшееся на лице довольство тотчас исчезло.

– Послушайте, приятель, – произнес его светлость. – По-моему, этот индуктор вы уже видели.

Мистер Сондерс покосился на индуктор и его серийный номер.

– Да-да. Номер ХХ/47302. Он самый. Когда номер ХХ/47302 прошел через наши руки, мисс Мэдден?

Мисс Мэдден сверилась с картотекой:

– Индуктор поступил к нам в ремонт две недели назад, мистер Сондерс. Он принадлежит мистеру Фергюсону из Гейтхауса. Он привез его лично. Дефект в обмотке. Деталь возвращена владельцу позавчера.

– Да, наши сотрудники из мастерской так и сказали. Надеюсь, теперь с ним все в порядке, мистер…

– Вы наверняка помните и визит моего друга сержанта Дэлзиела, – продолжил Уимзи.

– Разумеется, помню, – закивал мистер Сондерс. У вас все в порядке, сержант?

– Тогда вы сказали ему, что мистер Фергюсон зашел в вашу мастерскую примерно без десяти три.

– Да, припоминаю. Мне позвонил мистер Крисп. Помните, мисс Мэдден? Но про время сообщил сержанту не я, а Биркетт, молодой человек из приемной. Мол, посетитель ждет уже десять минут. Да. Сам я не видел, как он вошел. Когда я вернулся с обеденного перерыва, он уже находился в мастерской. В тот день я немного припозднился. Да… Обедал с клиентом. Бизнес, сами понимаете. Мистер Крисп утроил мне нагоняй. Ха-ха!

– В котором часу вы вернулись в мастерскую, мистер Сондерс? – строго спросил Дэлзиел.

– Около трех часов. Задержался на целых полчаса. Вернее, дела задержали. Мистер Крисп…

– Вы будете говорить правду или нет? – раздраженно рявкнул сержант.

– Ну, в общем… Может, чуть позднее. Я не смотрел на часы. Во сколько я пришел, мисс Мэдден?

– В четверть четвертого, мистер Сондерс. Я прекрасно помню тот день.

– Господи… Неужели? По-моему, я вернулся около трех или чуть позднее. Ну и память у вас, мисс Мэдден.

Она еле заметно улыбнулась.

– Ну вот, Дэлзиел, – произнес Уимзи. – Видите разницу между пятью минутами до и пятью минутами после?

– Вы можете присягнуть перед судом, что дело обстояло именно так, мистер Сондерс? – сурово проговорил тот. – В общем, постарайтесь снова ничего не перепутать.

– Мне действительно нужно будет выступать в суде? – заволновался мистер Сондерс. – Послушайте, мне обязательно нужно будет сказать, с кем именно я обедал? Потому что, если уж говорить начистоту, встреча была не совсем деловая, а скорее… частная.

– Ваши личные проблемы нас не касаются, мистер Сондерс. Наверное, вам это неизвестно, но мы расследуем убийство.

– Разумеется, я не знал. Мистер Крисп просто спросил у меня, во сколько я вернулся. Я ответил, что около трех. Плюс-минус… Конечно, если бы я знал, то непременно справился бы у мисс Мэдден. У нее прекрасная память на детали.

– Это верно, – кивнул Дэлзиел, – рекомендую вам тренировать свою собственную. Хорошего вам дня.

Мистер Сондерс лично проводил посетителей до дверей, бормоча что-то себе под нос.

– Полагаю, расспрашивать Биркетта не надо, – произнес сэр Максвелл. – Скорее всего он пребывает в полной уверенности, что заставил вас сегодня ждать, лорд Уимзи.

– Не исключено. А теперь нам необходимо оказаться на выставке ровно в четыре. Времени у нас не так много. Кстати, тут недалеко я заметил типографию. Уверен, мы найдем там все, что нужно.

Уимзи быстро повел своих попутчиков по улице и порывисто распахнул дверь типографии.

– Я хотел бы купить несколько металлических литер, – пояснил он, – похожих на эти. Примерно такого же размера и вида. Если у вас такие имеются. – Уимзи достал газету.

Хозяин типографии поскреб затылок.

– Размер – пять пунктов[26], – определил он. – Самый похожий шрифт полужирный. Да, такие буквы у меня есть. Только вот если вам надо много, то ищите где-нибудь в другом месте.

– Нет. Мне нужно всего пять букв: S, M, L, A, D, – и полный набор цифр.

– Собираетесь заняться печатью?

– Хочу сделать оттиск на кожаной вещи.

– Хорошо. – Хозяин типографии подошел к ящику со шрифтом, отыскал в нем необходимые буквы и цифры, а затем завернул их в лист бумаги. Сумму он попросил совсем небольшую.

Расплатившись, Уимзи убрал сверток в карман.

– Кстати, не заходил ли сюда пару недель назад джентльмен с аналогичной просьбой?

– Нет, сэр. Я бы непременно запомнил. Ведь просьба-то не совсем обычная. Меня не спрашивали ни о чем подобном с тех самых пор, как я открыл свое дело. В январе моей типографии исполнится два года.

– Ладно. Это неважно. Огромное вам спасибо и удачного дня. Раздобудьте справочник фирм, сержант, и выпишите из него адреса всех типографий. Да, и тех, кто торгует переплетными материалами. Должен же был Фергюсон где-то раздобыть эти буквы, если не привез с собой, в чем я сомневаюсь.

Дэлзиел отправился выполнять задание, а остальные сели в такси и поспешили на выставку, куда прибыли около четырех часов. Здесь они находились до половины пятого, быстро пройдясь по залам и отметив пару интересных полотен.

Когда процессия миновала турникет, Уимзи проговорил:

– А теперь, если вдруг мы столкнемся в дверях с не в меру любопытными знакомыми, нужно убедить их, что мы внимательно рассмотрели все без исключения картины. Сейчас нам лучше отправиться в какое-нибудь тихое место. Предлагаю снять номер в гостинице.

Лорд Питер Уимзи

В спальне одного из самых известных отелей Глазго Уимзи распаковал сверток с буквами, достал из чемоданчика бритву Фергюсона и небольшой молоточек, купленный по дороге.

После этого он собрал вокруг себя зрителей и достал из кармана половинку билета первого класса из Гейтхауса в Глазго.

– Итак, джентльмены, – торжественно произнес он, – мы приблизились к ключевому моменту нашего расследования. Если вы читали произведение мистера Коннигтона, на которое я уже обращал ваше внимание, то наверняка ознакомились с его отчетом о том, как джентльмен подделал оттиск компостера на железнодорожном билете с помощью маникюрных ножниц.

Это произошло в Англии, поэтому руководство железной дороги здесь, в Шотландии, приняло правильное решение усложнить жизнь таких вот ловкачей. Теперь дело простым треугольным оттиском не ограничивается.

Недавно я предпринял путешествие из Гейтхауса в Глазго на весьма неудобном для меня поезде в девять ноль восемь утра. Я заметил, что бесчеловечные контролеры беспощадно изуродовали мой несчастный билет, проставив на нем целых три оттиска. Первая отметка была сделана в Максвеллтауне и состояла из целой коллекции угловатых букв и цифр – LMS/42D. В Герлфорде от билета оторвали целый кусок. И не просто пробили треугольную зазубрину, а проделали отвратительное отверстие, напоминающее расплывшуюся букву I. Фергюсон наверняка видел эти отметины и, обладая наметанным глазом художника и феноменальной зрительной памятью, с легкостью смог бы их воспроизвести. Я же не стал полагаться на память и зарисовал отметину, оставленную компостером. Вот она: I. В Моклайне контролеры опять проявили чрезмерную осторожность и обезобразили билет очередной порцией букв и цифр: LMS/23A. А теперь, джентльмены, с вашего разрешения и с помощью этих инструментов я постараюсь подделать отметки компостера на своем билете.

Уимзи взял в руки бритву, вытащил лезвие и, положив билет на мраморную поверхность умывальника, принялся вырезать отметину компостера, сделанную в Герлфорде.

Когда это было сделано, Уимзи положил билет на промокательную бумагу, любезно предоставленную гостиницей, затем осторожно разместил металлическую цифру 2 у самого края билета и легонько стукнул по ней молоточком. Когда он поднял цифру, ее контуры четко отпечатались на лицевой стороне билета.

– Вот это да! – воскликнул Макферсон. – Слишком уж вы умны для честного человека.

Уимзи добавил цифру 3 и букву А, стараясь разместить их на одном уровне. Затем над ними легли буквы LMS. При этом его светлость уделил особое внимание расстоянию между строчками. Таким образом на билете появился оттиск контролера из Моклайна. Вскоре на билете возникла и третья отметка – из Максвеллтауна, и лорд Питер со вздохом удовлетворения отложил инструменты.

– Вот здесь и здесь оттиски получились слабыми, – пояснил он. – Но при беглом взгляде на билет этого можно не заметить. Осталось последнее: сделать так, чтобы этот билет оказался в конторе железнодорожной компании. Пожалуй, я возьму с собой туда только одного свидетеля. Не надо поднимать лишнего шума.

В качестве наблюдателя был выбран инспектор, и, взяв такси, заговорщики отправились на станцию Сент-Инок. Здесь Уимзи начал весьма беспокойно разыскивать котролера, обслуживавшего поезд, прибывший из Дамфриса в четырнадцать шестнадцать. Ему тотчас же указали на нужного человека. Кривя рот в капризной полуулыбке, лорд Уимзи взволнованно произнес:

– Добрый вечер! Думаю, что именно вас я видел тут, когда прибыл в Глазго в четырнадцать шестнадцать. Вы знаете, что пропустили меня, не забрав билет? Да-да, хе-хе! Я ведь мог бы обмануть железнодорожную компанию. А вам следует быть более внимательным. Я держатель акций этой компании, которую возглавляет мой кузен. И я полагаю, что вы поступили безответственно. Ведь моего билета наверняка недосчитаются, возникнут вопросы. Только меня бы уже и след простыл. Да уж, неудивительно, что дивиденды падают. Однако мне не хочется доставлять вам неприятности, и поэтому я принес вам свой билет. На вашем месте я просто положил бы его вместе с другими и не сказал никому об этом инциденте. Но впредь будьте внимательнее, ладно?

Во время этой тирады, которую Уимзи выпалил на одном дыхании, чтобы не дать своему собеседнику вставить ни слова, выражение лица контролера постоянно менялось. Сначала на нем отразилась обходительность, но быстро сменилась изумлением и гневом.

– Послушайте, сэр, – произнес он, когда ему наконец представилась возможность заговорить. – Не знаю, что вы задумали, но это уже второй случай за последние две недели. И я больше не намерен терпеть подобное обращение.

В беседу вмешался инспектор Макферсон:

– Добрый день. Я офицер полиции и хотел бы с вами поговорить. Значит, такое уже случалось?

Окончательно перепугавшийся контролер извинился и, заикаясь, выложил все как на духу.

Две недели назад он находился на службе в это же самое время. К нему подошел джентльмен и, протягивая билет, объяснил, что миновал турникет, так и не отдав его контролеру. Контролер, внимательно изучив билет, увидел, что тот должным образом прокомпостирован в Максвеллтауне, Герлфорде и Моклайне. Так что у него не было причин сомневаться в рассказе странного пассажира. Не желая получить выговор за невнимательность, он поблагодарил незнакомца, забрал у него билет и отнес служащему, готовившему билеты к отправке в Управление железной дороги. Служащий аккуратно положил билет в соответствующую стопку и больше о нем не вспоминал. Нет, контролер переживал из-за собственной невнимательности, но поскольку билет к нему все же вернулся, счел, что ничего ужасного не произошло. Когда же ему показали фотографию Фергюсона, он опознал в нем пассажира, принесшего билет.

Служащий станции подтвердил слова контролера, и теперь оставалось лишь съездить в Управление железной дороги и взглянуть на сам билет. Поскольку полицейские уже наводили справки о билетах, нужный был под рукой. Тщательное изучение выявило незначительное различие в форме букв на настоящих и поддельном билете. К тому же на поддельном билете значилась отметка LMS/23А, в то время как на остальных билетах, прокомпостированных в Моклайне, отметка выглядела несколько иначе – LMS/23В. А объяснялось это тем, что за цифрами следовала буква, обозначающая того или иного котролера. Ведь каждому выдавался свой индивидуальный компостер. Номера, проставляемые в Моклайне, варьировались от 23А до 23G. Сама по себе отметка LMS/23А была правильной. Подозрения вызывало обстоятельство, что контролер А прокомпостировал только один-единственный билет из всех имеющихся. Во время предыдущего допроса полицейские спрашивали, доехал ли нужный билет до Глазго. Отметки на нем тогда никого не заинтересовали. Однако теперь стало очевидно, что отметки на этом самом билете являются подделкой, причем весьма качественной.

Вернувшись в гостиницу, Уимзи и инспектор встретились с Дэлзиелом, и тот подтвердил догадку его светлости. Человек, по описанию очень похожий на Фергюсона, действительно посещал фирму, занимающуюся продажей переплетного оборудования, где приобрел металлические буквы, сходные по размеру и стилю с теми, что можно обнаружить на железнодорожных билетах. Он объяснил, что хочет самостоятельно переплести несколько книг и сделать на их корешках оттиск SAMDL 1, 2, 3 и 4. Все эти буквы и цифры применяются в оттисках на билетах. Что и требовалось доказать. Дело Фергюсона можно считать законченным.

На обратном пути из Глазго его светлость был непривычно молчалив.

– Знаете, – сказал он наконец, – мне нравился Фергюсон в отличие от убиенного Кэмпбелла. Как бы мне хотелось…

– Ничего не поделаешь, Уимзи, – перебил его начальник полиции, – вы же понимаете, убийство есть убийство.

– Не всегда, – заметил Уимзи.

Вернувшись в деревню, они обнаружили Фергюсона под арестом. Он собирался уехать на машине, но не смог сделать этого без индуктора. Когда попытался сбежать на поезде, Росс и Дункан решили, что пришла пора вмешаться. Во время ареста Фергюсон не произнес ни слова, и теперь ожидал допроса в полицейской участке Ньютон-Стюарта. Когда ему предъявили поддельные билеты, он сообразил, что отпираться бессмысленно, и, несмотря на предупрждение полиции о том, что он имеет право не свидетельствовать против себя, Фергюсон решил рассказать, как все случилось в действительности.

– Это не было убийством, – заявил он. – Клянусь богом. И я не лгал, когда сообщил вам, что все происходило совсем не так, как в вашем эксперименте. Кэмпбелл приехал в двадцать два пятнадцать, как я и говорил ранее. Он ввалился ко мне в дом и принялся хвалиться тем, что сотворил с Гоуэном, и разглагольствовать о том, как собирается расправиться с Фарреном. После возвращения он выпил еще и в самых отвратительных выражениях начал требовать, чтобы мы разрешили наши разногласия раз и навсегда. Слушать его оскорбления было просто невыносимо, но я его не убивал. Кэмпбелл просто получил по заслугам.

Я велел ему убираться из моего дома, но он отказывался, и я попытался вытолкать его. Кэмпбелл сопротивлялся, и завязалась драка. Я гораздо сильнее, а он был настолько пьян, что едва стоял на ногах. Несколько раз Кэмпбелл спотыкался, и в итоге получил мощный удар в челюсть. Он начал заваливаться назад и ударился головой о скругленный угол газовой плиты в студии. Когда я подбежал к нему, чтобы помочь подняться, он был уже мертв. Это случилось в одиннадцать часов вечера.

Я страшно перепугался. Ведь я часто грозился его прикончить, да и свидетелей у меня не было. И вот теперь Кэмпбелл лежал в моем доме мертвый. К тому же я первым применил силу.

Тогда я задумался. Можно сделать так, что все это будет выглядеть как несчастный случай. Вряд ли мне надо вдаваться в детали, поскольку вам они известны. Мой план сработал превосходно – за одним исключением. Однако и оно, как выяснилось впоследствии, было мне на руку. Я хотел выехать из Бархилла, но опоздал на поезд. На дороге мне встретился автомобиль, на котором я добрался до нужного места. К тому же водитель обеспечил мне алиби. Ведь все свидетельствовало о том, что я никак не попал бы в Герван вовремя. Да и Джок Грэм рассказал мне о ваших расчетах. Вы знали, что убийца не мог уехать из Минноха раньше половины двенадцатого.

Мне просто не повезло, что тело обнаружили так быстро. Я знал, что с трупным окоченением возникнут проблемы. Это оно натолкнуло вас на мысль об убийстве?

– Нет, – ответил Уимзи. – Ваша привычка класть краски в карман. Вы поняли, что унесли с собой тюбик белил Кэмпбелла?

– Я обнаружил это, лишь вернувшись домой. Но мне и в голову не пришло, что кто-нибудь заметит его отсутствие. Полагаю, этой чрезвычайно умной ищейкой были вы, Уимзи. Мне нужно было отвезти тюбик в Миннох и выбросить там. Только вот вы уже видели его, когда заходили ко мне в студию. И тогда я впервые испугался. Но потом решил, что могу полностью рассчитывать на алиби. Я очень гордился тем, как ловко подделал билет. К тому же не предполагал, что вы примете в расчет появление на дороге автомобиля.

– Я только одного не понимаю, – произнес начальник полиции. – Почему вы не выехали из Минноха раньше? Зачем было тратить столько времени на картину?

Фергюсон еле заметно улыбнулся:

– С моей стороны это стало непростительной ошибкой. Вы же воссоздали события той ночи и знаете, как много мне нужно было сделать. Только вот об одном я забыл. Не завел часы, хотя делаю это каждый день перед отходом ко сну. Закончив большую часть картины, я уже собирался упаковать рисовальные принадлежности, как вдруг услышал шум грузовика. Я подождал, пока он проедет мимо, и взглянул на часы. Они показывали половину одиннадцатого. Мне не хотелось оставаться на станции в Бархиллле дольше, чем нужно, из страха быть узнанным. Я выждал примерно полчаса и снова посмотрел на часы, но они показывали то же время.

Меня охватила паника. Я спихнул труп с обрыва и принялся собираться с такой скоростью, будто за мной гнался сам дьявол. Тогда-то я и упустил из виду тюбик с белой краской. Я понесся прочь что есть силы. Однако позаимствованный мною велосипед был маленьким и проседал под моей тяжестью. Я опоздал на поезд на пару секунд. Он как раз отходил от станции, когда я к ней подъехал. Я двинулся дальше в полном отчаянии. Неожиданно мне попалась машина, и я решил, что спасен. Но, очевидно, ошибался.

Мне ужасно жаль. Я вовсе не собирался убивать Кэмпбелла. И буду повторять снова и снова, что я не преступник.

Уимзи поднялся со своего места.

– Послушайте, Фергюсон, – произнес он. – Мне тоже жаль. Не зря мне с самого начала казалось, будто это не совсем убийство. Вы меня простите?

– Я рад, что все закончилось, – ответил Фергюсон. – Ведь с того самого дня я пребывал в аду. Лучше уж предстать перед судом и всем рассказать, что это не убийство. Вы мне верите?

– Да, – кивнул Уимзи, – и если присяжные разумные люди, то они сочтут, что здесь был случай самообороны.

Присяжные, выслушав рассказ мистера Гоуэна, никак не могли решить, как все-таки именовать произошедшее – убийством или самообороной. В итоге вынесли вердикт «непредумышленное убийство с настоятельной рекомендацией к помилованию» на основании того, что Кэмпбелл сам напрашивался на неприятности. В общем, борода Самсона[27] была принесена в жертву совсем не напрасно.

Краткая биография лорда Питера Уимзи, дополненная (май 1935) и изложенная его дядей Полом Остином Делагарди

Уимзи Питер Деф Бредон, родился в 1890 году. Является вторым сыном Мортимера Джеральда Бредона Уимзи (пятнадцатого герцога Денвера) и Онории Лукасты, дочери Фрэнсиса Делагарди из Беллингем-Мэнора, Гэмпшир.

Обучался: Итон и Бейллиол, Оксфорд, исторический факультет, 1912 год.

Служил: во время Первой мировой войны, с 1914 по 1918 год, майор стрелковой бригады.

Автор работ: «Руководство по поиску инкунабул», «Карманный справочник убийцы».

Интересы: криминология, чтение, музыка, крикет.

Клубы: «Мальборо», «Эготисты».

Адрес: 110А Пикадилли; Брэдон-Холл, Норфолк.

Герб: соболь, три мыши, шлем с плюмажем, домашний кот, приготовившийся к прыжку. Девиз: «Поступай по воле своей прихоти».

Мисс Сэйерс попросила меня восполнить пробелы и исправить незначительные ошибки, допущенные ею в процессе повествования о развитии карьеры моего племянника Питера, что я и делаю с огромным удовольствием. Каждый мужчина мечтает о том, чтобы его имя увековечили в романе, но, исполняя роль своеобразного слуги при триумфе своего племянника, я, пожалуй, проявлю сдержанность, соответствующую моему преклонному возрасту.

Род Уимзи древний. Даже слишком. Единственным разумным поступком отца Питера было решение заручиться поддержкой сильной и энергичной франко-английской ветви семейства Делагарди. Несмотря на это обстоятельство, мой племянник Джеральд (нынешний герцог Денвер) так и остался тупоумным английским сквайром, а моя глупая и взбалмошная племянница Мэри остепенилась, лишь выйдя замуж за полицейского. К моей радости, Питер пошел в меня и свою мать. Конечно, он клубок нервов, да и красавцем его не назовешь, но это все же лучше, чем быть горой мышц без мозгов, как его отец и брат, или водоворотом страстей, как сын Джеральда Сент-Джордж. Во всяком случае, Питер унаследовал острый ум Делагарди, полностью компенсирующий недостатки темперамента Уимзи.

Питер родился в 1890 году. В то время его мать очень беспокоило поведение супруга (Денвер всегда слыл источником неприятностей, хотя грандиозный скандал разразился гораздо позднее), и ее состояние вполне могло отразиться на ребенке. Он появился на свет похожим на бесцветную креветку, рос беспокойным и непослушным, но всегда был слишком сообразительным для своего возраста. Питеру не досталось ничего от пышущей здоровьем физической красоты отца, однако он сумел развить в себе нечто вроде телесной сноровки, компенсирующей отсутствие силы. Питер виртуозно играл в различные игры, превосходно управлялся с лошадьми и обладал дьявольским бесстрашием. Только вот бесстрашие это было разумным. Питер никогда не рисковал понапрасну, заранее предвидя последствия. В детстве он страдал от ночных кошмаров и, к ужасу собственного отца, начал питать страсть к книгам и музыке.

Ранние годы Питера в школе нельзя назвать счастливыми. Он был привередливым ребенком, и, на мой взгляд, неудивительно, что одноклассники прозвали его слабаком и не воспринимали всерьез. Из чувства самосохранения Питер вполне мог смириться с этой ролью и превратиться в завзятого фигляра, если бы инструктор по физической культуре в Итоне не обнаружил в нем настоящий талант игрока в крикет. После этого все его чудачества стали восприниматься как проявление остроумия, и Джеральд испытал шок при виде того, как презренный младший брат превратился в уважаемую личность. В шестом классе Питер умудрился стать невероятно популярным – атлет, грамотей, главный судья. В общем, nec pluribus impar[28]. Огромную роль в становлении личности Питера сыграл крикет. Выпускники Итона еще долго будут помнить его коронный удар и потрясающую игру против команды школы Харроу. Однако без ложной скромности замечу, что кое в чем есть и моя заслуга. Именно я отвел Питера к лучшему портному в городе, научил, как следует вести себя в обществе и отличать хорошее вино от плохого. Денвер совершенно не интересовался сыном – был слишком занят собственными проблемами и Джеральдом, осрамившимся в Оксфорде. К слову, Питер так и не сблизился с отцом, беспощадно критикуя его недостатки, и бесконечно сочувствовал матери, что оказало разрушительное воздействие на его чувство юмора.

Излишне говорить, что Денвер не собирался терпеть проявление собственных недостатков в сыне. Ему стоило немалых денег замять оксфордскую историю, поэтому он с радостью переложил на меня ответственность за своего младшего сына. Хотя на самом деле в возрасте семнадцати лет Питер по собственной воле принял мое участие в его жизни. Он был не по годам рассудителен и благоразумен, и я обращался с ним как с умудренным опытом человеком. Я передал его в надежные руки в Париже, дав ему наставления, что отношения с женщинами должны строиться на честности и заканчиваться по обоюдному согласию обеих сторон с последующей щедрой компенсацией со стороны Питера. И он оправдал мое доверие. Я уверен, что ни у одной женщины нет причин жаловаться на обхождение со стороны лорда Питера Уимзи. Кстати, по меньшей мере две из его любовниц вышли замуж за представителей королевской семьи (малоизвестных, но все же). И снова я хочу упомянуть о своих заслугах. Каким бы замечательным ни был материал, глупо и нелепо полагаться на случай в том, что касается обучения молодого человека навыкам поведения в обществе.

Питер того периода был поистине очаровательным, искренним и скромным. Он обладал прекрасными манерами и недюжинным умом. В 1909 году начал изучать историю в колледже Бейллиол и, должен признаться, стал совершенно невыносимым. Питеру казалось, будто весь мир лежит у его ног, и он начал смотреть на окружающих свысока. Откуда-то возникла чуждая ему манерность, оксфордский акцент и монокль в глазу. Хотя надо отдать Питеру должное, он не пытался обращаться снисходительно со мной или своей матерью. Он учился на втором курсе, когда Денвер сломал шею на охоте и титул перешел к Джеральду. Кстати, Джеральд проявил ответственность в управлении поместьем, чего я от него не ожидал. Однако совершил ужаснейшую ошибку, женившись на собственной кузине Хелен – костлявой породистой ханже, презиравшей всех и вся. Они с Питером терпеть друг друга не могли, но мой племянник всегда мог укрыться от невзгод в доме своей матери, доставшемся ей после смерти мужа.

А в свой последний год обучения в Оксфорде Питер влюбился в девушку семнадцати лет и совершенно забыл все, чему его учили. Он обращался с ней так, словно она соткана из тонкого кружева, а со мной – как с бесчувственным, порочным старым монстром, считающим его недостойным ее утонченной чистоты. Не стану отрицать – из них получилась восхитительная пара. Со стороны они выглядели как принц и принцесса королевства лунного света, нет, даже сияния. Люди так и говорили. Никто, кроме меня и матери Питера, не решался спросить, что он будет делать с женой, не имеющей ни ума, ни характера. Впрочем, ослепленный любовью Питер все равно не дал бы ответа. К счастью, родители Барбары решили, что дочь слишком юная, чтобы выйти замуж. Питер погрузился в учебу с рвением сэра Эгламора, готовившегося сразиться с драконом, а затем положил свои отличные оценки к ногам дамы, точно голову этого самого дракона, и на время дал себе обет целомудрия.

Вскоре началась война. Конечно, этому юноше непеременно хотелось жениться, прежде чем отправиться на поле брани. Однако собственное благородство сделало Питера податливой глиной в руках других людей. Ему указали на то, что, если он вернется с войны изувеченным, это будет несправедливо по отношению к несчастной девушке. О таком повороте событий Питер не подумал и в порыве самопожертвования бросился освобождать возлюбленную от всех обязательств. Я не имел к этому никакого отношения. Просто порадовался результату, хотя и не сумел бы заставить племянника отказаться от нежелательной женитьбы.

Дела во Франции у него шли неплохо. Питер стал хорошим офицером, и солдаты его любили. Приехав домой в отпуск в 1916 году, он узнал, что его возлюбленная вышла замуж за настойчивого майора, которого выхаживала в военном госпитале. В отношениях с женщинами тот руководствовался девизом: «Хватай сразу и не миндальничай». Со стороны девушки, не решившейся написать Питеру сразу, это было бессердечно. Свадьбу сыграли впопыхах, услышав о том, что Питер возвращается домой. По прибытии он обнаружил письмо, в котором Барбара сообщала о замужестве и напоминала о том, что Питер освободил ее от обязательств.

Надо отдать племяннику должное. Вернувшись, он сразу пришел ко мне, раскаиваясь в том, что вел себя как глупец. «Хорошо, что ты усвоил урок, – ответил я. – Постарайся впредь не остаться в дураках». Питер вновь отправился на фронт с намерением (я в этом уверен) погибнуть на поле боя. Однако вместо этого получил звание майора и награду за особые заслуги в разведывательной деятельности в тылу врага. В 1918 году Питер оказался заживо погребенным в воронке от снаряда под Кодри, после чего у него случился нервный срыв, последствия которого мучили его целых два года. Питер поселился в квартире на Пикадилли вместе со своим камердинером Бантером, который служил под его началом на войне и был бесконечно ему предан, и начал постепенно возвращаться к жизни.

Не могу не отметить, что я был готов практически ко всему. Питер растерял свою очаровательную открытость и закрылся от всех, включая меня и свою мать. В его характере появилась какая-то непостижимая легкомысленность и замашки дилетанта. В общем, он превратился в шута. Размер состояния позволял ему делать то, что душе угодно, и я с сардонической усмешкой наблюдал за тем, как на Питера охотится вся послевоенная женская часть населения Лондона. Как сказала одна заботливая матрона, не слишком хорошо для бедного лорда Питера вести жизнь отшельника. «Мадам, – возразил я, – из этого действительно не получилось бы ничего хорошего, если бы дела обстояли подобным образом». Нет, в этом отношении Питер не давал мне поводов для беспокойства. Однако мне представлялась опасной ситуация, когда человеку таких способностей, как у моего племянника, нечем занять свой ум. Я так ему и заявил.

В 1921 году были похищены изумруды Аттенбери. Хотя об этом деле не писали в газетах, оно наделало много шума в то неспокойное время. Суд над похитителем превратился в череду горячих сенсаций, но главной сенсацией было появление в суде лорда Питера Уимзи, выступившего в качестве главного свидетеля обвинения.

После этого случая Питер стал настоящей знаменитостью. Я не думаю, что расследование представляло какие-то трудности для опытного офицера разведки. Только вот с понятием «благородная ищейка» прежде никто не сталкивался. Денвер был в ярости. А я не возражал против деятельности Питера, коль скоро он нашел себе хоть какое-то занятие. По-моему, участие в расследованиях делало его счастливым. К тому же мне понравился офицер из Скотленд-Ярда, с которым Питер взаимодействовал в процессе. Чарльз Паркер – спокойный, благоразумный, прекрасно воспитанный молодой человек, ставший впоследствии для Питера хорошим другом и зятем. Он обладает весьма ценным качеством – любит людей, не желая при этом вывернуть их наизнанку.

Проблема с новым хобби Питера заключалась в том, что для него оно стало чем-то гораздо большим, чем просто увлечение. К тому же джентльменам не пристало заниматься подобным. Ведь Питер забавлялся тем, что добивался наказания для убийц. Интеллект тянул его в одну сторону, а расшатанные нервы – в другую. Я даже начал опасаться, что однажды Питера буквально разорвет надвое. В конце каждого расследования он снова начинал мучиться от ночных кошмаров и переживал ужас заживо погребенного. А потом Денвер – сам Денвер, – этот великосветский болван, с жаром осуждавший падение Питера и его скандально известные расследования, вдруг был обвинен в убийстве и предстал перед судом. Это дело получило широкую известность, и поначалу все попытки Питера что-либо предпринять выглядели довольно жалкими.

Однако, к моему облегчению, он сумел спасти брата от виселицы, а потом напился, показав тем самым, что ничто человеческое ему не чуждо. Теперь Питер признает, что его хобби превратилось в законную деятельность на пользу общества. К тому же порой Министерство иностранных дел давало моему племяннику кое-какие дипломатические поручения. В последнее время он стал охотнее проявлять свои эмоции и больше не приходит от этого в ужас.

Одним из последних чудачеств Питера стала его влюбленность в девушку, которую обвиняли в отравлении любовника и с которой ему удалось снять все подозрения. Только вот она отказалась выйти за него замуж. Наверное, так поступила бы любая женщина с характером. Благодарность и унизительный комплекс неполноценности не слишком прочная основа для брака. На сей раз Питер проявил благоразумие и прислушался к моему совету. «Мальчик мой, – сказал я, – то, что было неправильным двадцать лет назад, стало верным теперь. Бережного обращения требуют не невинные юные создания, а те, кто страдал и напуган. Начни сначала. Только предупреждаю: тебе понадобится все самообладание, какому ты научился за долгие годы».

И Питер попытался. Никогда прежде я не видел подобного терпения. Девушка умна, честна и обладает сильным характером, но Питеру пришлось научить ее брать, а это гораздо сложнее, чем научить отдавать. Уверен, они еще обретут друг друга, если не позволят страсти лететь впереди желаний. Он прекрасно осознает, что в данном случае нужно не просто согласие, а согласие, ничем не обремененное.

Сейчас Питеру сорок пять лет. Это возраст, когда пришла пора остепениться. Как видите, я сыграл немаловажную роль в формировании его личности и карьеры. И я чувствую, что Питер признает мои заслуги. Он настоящий Делагарди. А от Уимзи взял совсем немного. Хотя, справедливости ради, должен заметить, что именно от них Питер унаследовал то чувство социальной ответственности, что держит на плаву английское дворянство. Играя роль детектива, он остается ученым и джентльменом. Забавно было бы увидеть, какой из Питера получится муж и отец. Я отнюдь не молодею, своих сыновей у меня нет (во всяком случае, таких, о которых мне известно), поэтому я был бы очень рад видеть Питера счастливым. Но как говорит его матушка, у Питера всегда было все, кроме того, чего он по-настоящему хотел. И все же я считаю, что ему повезло больше остальных.

Пол Остин Делагарди

Девять погребальных ударов

Предисловие

Люди часто жалуются на шум, издаваемый церковными колоколами. Странно, что поколение, готовое терпеть рев двигателей внутреннего сгорания и завывание джаз-бандов, столь чувствительно к громким звукам, прославляющим Господа. Англия – единственная в мире страна, которая довела до совершенства искусство звона в колокола при помощи веревки и колеса и ни за что не откажется от своего уникального наследия.

Должна попросить прощения у всех звонарей Англии за допущенные ошибки в рассказе об их древнем мастерстве. Фамилии людей, используемые в этом произведении, действительно популярны в Восточной Англии, однако все герои, места и организации, описанные в романе, вымышлены.

Отдельно хочу поблагодарить мистера В. Дж. Редхеда, любезно согласившегося нарисовать для меня величественную приходскую церковь Святого Павла с ее украшенным херувимами куполом.

’

Дороти Ли Сэйерс

I

Отрывок из Большого Кентского трезвона

(В двух частях)

704

В конце каждой части

64352

23456

Колокол № 8 завершающий

Два умеренных удара, вперед, отклонить в сторону и вернуть назад.

Повторить один раз

Тройт

Глава 1

Колокола приходят в движение

Петля веревки колокола часто приводит в замешательство ученика звонаря. Она норовит ударить его по лицу, а иногда – и обвиться вокруг шеи (в этом случае веревка непременно задушит!).

Тройт. Искусство колокольного звона

– Проклятье! – воскликнул лорд Питер Уимзи.

Автомобиль ткнулся в глубокую канаву, и теперь его задние колеса беспомощно и нелепо торчали над дорогой. Со стороны это смотрелось так, словно он изо всех сил пытался зарыться в выросшем у обочины сугробе. Пытаясь разглядеть хоть что-нибудь в бешеном кружении снежных хлопьев, Уимзи наконец понял, как все произошло. Узкий горбатый мост над дамбой, похожий на лишившегося глаз нищего, резко спускался на такую же невероятно узкую дорогу. Не стоило прибавлять скорость на этом вероломном мосту. Ослепленный злобной декабрьской вьюгой, его светлость промахнулся и угодил в глубокую канаву, и теперь свет фар выхватывал из мглы торчавшие из снега колючие ветви живой изгороди.

Повсюду расстилалась унылая, запорошенная снегом равнина. Часы давно уже пробили четыре. Сегодня, в канун Нового года, снег валил целый день, и теперь на фоне его ослепительной белизны серое небо казалось еще более мрачным и воинственным.

– Прошу прощения, – произнес Уимзи. – Как вы полагаете, Бантер, куда нас с вами занесло?

Верный камердинер включил электрический фонарик и сверился с картой.

– Полагаю, милорд, мы свернули с основной дороги на Лимхолт. И если я не ошибаюсь, сейчас мы находимся недалеко от церкви Святого Павла.

Едва эти слова сорвались с его языка, как ветер принес издалека приглушенные пургой удары церковного колокола. Четверть пятого.

– Слава богу! – воскликнул Уимзи. – Где церковь, там и цивилизация. До нее нам придется добираться пешком. Багаж оставим в машине. Потом можно будет кого-нибудь за ним прислать. Брр! Как холодно. Готов биться об заклад, что Чарльз Кингсли[29] наверняка прятался от сильного северо-восточного ветра, сидя возле горящего камина и наслаждаясь свежими кексами. Я бы и сам не отказался сейчас от такого угощения. Если я когда-нибудь еще и выберусь в эти места, то только в разгар лета. Или же предпочту машине поезд. По-моему, церковь расположена с наветренной стороны. Да, точно.

Поплотнее запахнув полы пальто, путники подставили лица ветру и снегу. Слева от них тянулась темная река – настолько прямая, словно природа воспользовалась для ее создания линейкой. Крутые берега спускались к медленно и неумолимо убегающему вдаль руслу. Справа виднелись зазубренные края осыпавшейся изгороди, а также растущие небольшими группками тополя и ивы. На протяжении целой мили путники шли в полном молчании, морщась от снега. Вскоре на противоположном берегу реки показались мрачные очертания ветряной мельницы с темными окнами. Моста не было.

Пройдя еще полмили, наши путешественники наткнулись на указатель, возле которого дорога разветвлялась. Единственная надпись на указателе гласила: «Церковь Святого Павла». Других указателей не было, а главная дорога, находившаяся рядом с дамбой, тянулась вдаль и терялась в предвечерней мгле.

– Церковь так церковь, – произнес Уимзи, сворачивая направо в тот момент, когда церковный колокол зазвонил снова, но уже более громко. – Без четверти пять.

Еще через несколько сотен ярдов наконец-то в этой обледенелой пустыне возникли первые признаки жизни. Слева – крыши фермы, расположившейся на расстоянии от дороги, а справа – небольшое квадратное здание, похожее на кирпичную коробку, вывеска которого, с оглушительным скрипом раскачивающаяся на ветру, возвещала о том, что перед путниками местный паб «Сноп пшеницы». У крыльца стоял маленький старый автомобиль, а из-под красных ставен на окнах первого этажа пробивался свет.

Уимзи поднялся на крыльцо и тронул дверь. Она была не заперта.

– Есть кто-нибудь? – крикнул он.

Из глубины помещения появилась женщина средних лет.

– Мы еще не открылись! – резко бросила она.

– Прошу прощения, но с нашим автомобилем случилась беда. Не могли бы вы подсказать нам…

– Простите, сэр. Я уж подумала, это кто-то из наших завсегдатаев. Машина сломалась? Ай как скверно! Прошу вас, входите. Только вот у нас тут такой беспорядок…

– Что стряслось, миссис Теббат? – раздался мягкий мужской голос, и, проследовав за хозяйкой в небольшую гостиную, лорд Питер увидел пожилого священника.

– Автомобиль джентльменов попал в аварию.

– Ох ты господи! – всплеснул руками священник. – Что за ужасный день! Могу я чем-нибудь помочь?

Уимзи пояснил, что машина увязла в канаве, поэтому потребуются веревки и буксир.

– Ох-ох-ох, – покачал головой священник. – Полагаю, это случилось у Фрогс-Бриджа? Опасное место. Особенно в темноте. Посмотрим, что можно сделать. Позвольте подвезти вас до деревни.

– Спасибо. Это очень любезно, сэр.

– Что вы, что вы. Не стоит благодарности. Я как раз собирался выпить чаю, и, думаю, вам тоже не помешает согреться. Надеюсь, вы не слишком торопитесь. Мы будем рады приютить вас на ночь.

Уимзи сердечно поблагодарил пожилого священника, заметив, что не хочет злоупотреблять гостеприимством.

– Ну что вы, мне это доставит удовольствие, – учтиво произнес тот. – Мы с женой живем уединенно и, уверяю вас, будем рады провести некоторое время в вашем обществе.

– В таком случае… – начал Уимзи.

– Отлично, отлично!

– Я действительно вам благодарен. Даже если бы мы сумели вытащить мою машину уже сегодня, боюсь, передняя ось погнулась. И тогда потребуется помощь кузнеца. Но, вероятно, мы могли бы разместиться в гостинице или где-нибудь еще. Мне неловко…

– Уважаемый сэр, даже и не думайте, хотя миссис Теббат была бы рада взять вас под свое крыло и устроить с комфортом… с настоящим комфортом. Только вот ее супруг слег с сильной простудой – неприятно это говорить, но у нас тут настоящая эпидемия, – так что вам было бы не очень удобно. Не так ли, миссис Теббат?

– Да, видите ли, сэр, не знаю, как бы мы все здесь устроились в сложившихся обстоятельствах, а в «Красной корове» всего одна комната…

– Нет-нет, – поспешно возразил святой отец. – Только не в «Красную корову». У миссис Доннингтон уже есть постояльцы. В любом случае отказа я не приму. Вы непременно должны посетить мой дом. У нас много места. Кстати, меня зовут Венаблз. Мне стоило представиться чуть раньше. Я, как вы уже поняли, священник местного прихода.

– Это действительно весьма великодушно с вашей стороны, мистер Венаблз. Мы с удовольствием примем ваше приглашение, если действительно не причиним вам неудобств. Меня зовут Уимзи. Вот моя визитная карточка. А это мой камердинер Бантер.

Святой отец высвободил очки, запутавшиеся в веревке, на которой висели, неуклюже водрузил их на свой длинный нос и принялся изучать карточку его светлости.

– Лорд Питер Уимзи. Так-так… Бог мой! Это имя мне знакомо. Но я слышал его вовсе не в связи… Вспомнил! Ну конечно! «Руководство по поиску инкунабул»[30]. Очень грамотно написанная монография, если можно так назвать это произведение. Да-да. Господи! Как приятно будет обменяться впечатлениями с еще одним коллекционером книг. Моя библиотека не слишком обширна, но в ней имеется издание «Евангелия от Никодима», которое может вас заинтересовать. Ну надо же! Как же чудесно, что мы с вами встретились. Господи помилуй, уже пять часов. Нам пора идти, иначе моя жена рассердится. Хорошего вам вечера, миссис Теббат. Надеюсь, завтра вашему мужу станет лучше. Да что там, я просто уверен, что он уже пошел на поправку.

– Благодарю вас, сэр. Том всегда рад вас видеть. Общение с вами ему на пользу.

– Передайте ему: пусть не падает духом. Ужасно, что его подкосила болезнь. Но худшее уже позади. Как только у него появится аппетит, я непременно пришлю бутылочку портвейна. «Холдсворт» восьмого года, – добавил святой отец, а потом вполголоса обратился к Уимзи: – Ему точно не повредит. Да. Господи! Право, нам пора идти. Машина моя, конечно, слова доброго не стоит. Но места в ней гораздо больше, чем может показаться на первый взгляд. Сколько людей в нее уместилось после празднования крестин! Вы помните, миссис Теббат? Прошу вас, садитесь вперед рядом со мной, лорд Питер. А ваш камердинер и… О господи! А где же ваш багаж? Ах да… Остался на Фрогс-Бридже. Я пошлю за ним своего садовника. Он будет в полной сохранности. Жители нашей округи чужого не возьмут. Верно, миссис Теббат? Ну что ж, прекрасно. Вы непременно должны закутать ноги. Да-да, я настаиваю. Нет, что вы, я заведу мотор сам. Прекрасно с этим справляюсь. Вот видите! Пару движений рукояткой, и автомобиль оживает, точно колокол в руках звонаря. Как вы там, сзади? Хорошего вам вечера, миссис Теббат!

Древний автомобиль, вздрагивая всем своим существом, двинулся по прямой узкой дороге. Он миновал дом, и вдруг справа от дороги сквозь пелену снегопада проступили серые очертания огромного здания.

– Святые небеса! – воскликнул Уимзи. – Это и есть ваша церковь?

– Она самая, – горделиво кивнул священник. – Впечатляет, верно?

– Очень! – ответил Уимзи. – Это не просто церковь, а самый настоящий собор. Насколько велик ваш приход?

– Вы будете удивлены, – улыбнулся священник. – Триста сорок душ. Поразительно, правда? Впрочем, в наших краях это обычное дело. Восточная Англия славится размером и великолепием своих приходских церквей. И все мы тешим себя мыслью, что наш приход поистине уникален. Он возник на месте аббатства. В прежние времена церкви Святого Павла отводилась весьма важная роль. Как думаете, какова высота колокольни?

Уимзи взглянул на темный силуэт:

– Трудно определить в сгущающихся сумерках, но уж точно не менее ста тридцати футов.

– Почти угадали. Сто двадцать восемь. Однако из-за относительно низкой крыши над хорами кажется, будто она выше. Не многие храмы могут потягаться с нами: разве что церковь Святого Петра Манкрофта, но она расположена в городе. Ну и еще церковь Святого Михаила. Ее высота – сто тридцать футов без шпиля. И все же ни один из этих храмов не сравнится с нашим по красоте пропорций. Вы и сами сможете это увидеть, когда мы свернем за угол. Ну вот. Здесь я всегда давлю на клаксон. Стена погоста и деревья закрывают дорогу и делают ее опасной для прохожих. Порой мне кажется, что нам нужно чуть перенести кладбищенскую стену для удобства прихожан. Ага! Вот теперь у вас появилось представление о нашей церкви. Боковой неф и верхний ряд окон, освещающих хоры, выглядят очень изящными, не правда ли? Вы сможете рассмотреть их получше при дневном свете. А вон там, напротив церкви, мой дом. Перед воротами я тоже давлю на клаксон, чтобы предупредить находящихся поблизости людей. Ведь из-за кустов дороги почти не видно. Ну вот мы и добрались. Уверен, вы будете рады оказаться в тепле и выпить чашечку чая или чего-нибудь покрепче. Я всегда сигналю возле дверей дома, чтобы сообщить жене о своем приезде. Она нервничает, когда я возвращаюсь после наступления темноты. Канавы и дренажные рвы делают дороги очень ненадежными, да и я уже немолод. Боюсь, мы все же запоздали. Ага! Вот и моя жена. Агнес, дорогая, прости, что припозднился. Зато я привез с собой гостя. У него сломался автомобиль, так что он переночует у нас. Плед! Позвольте я заберу его у вас! Боюсь, сиденья в моей машине немного res angusta[31]. Прошу вас, осторожнее, а не то ударитесь головой. Уф! Слава богу. Все хорошо. Моя дорогая, позволь представить тебе лорда Питера Уимзи.

Пухленькая, излучающая спокойствие миссис Венаблз, стоявшая на крыльце в круге света, восприняла вторжение незваного гостя с невозмутимым выражением лица.

– Как удачно, что вы повстречались с моим супругом. Машина сломалась? Надеюсь, сами вы целы. Я всегда говорила, что наши дороги в это время года – гиблое место.

– Благодарю вас, – произнес Уимзи. – Со мной все в порядке. Мы так нелепо слетели с дороги. Насколько я понял, это место называется Фрогс-Бридж.

– А… Знаю, знаю. Просто счастье, что вы не свалились в Тридцатифутовую дамбу. Прошу вас, проходите и погрейтесь у камина. Ваш слуга? Ну да, конечно. Эмили, отведи камердинера этого джентльмена на кухню и устрой как можно удобнее.

– Да, и скажи Хинкинсу, чтобы взял машину и съездил на Фрогс-Бридж за багажом, – добавил святой отец. – Он в автомобиле лорда Питера. Пусть едет не мешкая, пока не ухудшилась погода. И нужно послать кого-нибудь к Уайлдерспину. Машину необходимо вытащить из кювета.

– Думаю, это может подождать до утра, – заметил Уимзи.

– И то верно. Позаботимся об этом, как только рассветет. Уайлдерспин – местный кузнец. Отличный мастер, и сделает все как нужно. Господи! Проходите же, проходите. Нам всем просто необходимо выпить по чашке чаю. Агнес, дорогая, ты объяснила Эмили, что лорд Питер останется на ночь?

– Все будет в порядке, – успокоила мужа миссис Венаблз. – Надеюсь, Теодор, ты не подхватил простуду?

– Нет-нет, дорогая. Я основательно закутался. Господи! Что я вижу? Кексы?

– Просто мечтал отведать свежей выпечки, – улыбнулся Уимзи.

– Присаживайтесь, присаживайтесь. И угощайтесь. Вы наверняка ужасно проголодались. Нечасто выдаются такие ненастные дни. Может, вы предпочитаете чаю виски с содовой?

– Лучше чай, – ответил Уимзи. – Кексы выглядят невероятно аппетитно. Я действительно вам благодарен за то, что предоставили нам кров, миссис Венаблз.

– Всегда рада помочь, – тепло улыбнувшись, ответила та. – По-моему, нет ничего ужаснее наших заболоченных дорог зимой. Вам еще повезло, что авария случилась недалеко от деревни.

– Что верно, то верно. – Уимзи с благодарностью оглядел уютную гостиную с ее маленькими столиками, украшенными причудливым орнаментом, излучающим тепло камином, скрытым за строгой бархатной ширмой, и серебряным чайником, подмигивавшим гостю с полированного подноса. – Я чувствую себя Одиссеем, вернувшимся в тихую гавань после странствия по бушующему морю. – И он вонзил зубы в большой сдобный кекс.

– Судя по всему, Тому Теббату сегодня гораздо лучше, – заметил священник. – Хотя обидно, что он слег именно сейчас. И все же мы должны быть благодарны Господу за то, что ему не стало хуже. Остается лишь надеяться, что больше ни с кем не приключится несчастья. Думаю, у юного Пратта все получится. Сегодня утром он справился с двумя долгими перезвонами без единой ошибки. К тому же он весьма способный ученик. Кстати, нам, наверное, следует предупредить нашего гостя…

– Обязательно, – кивнула миссис Венаблз. – Мой муж пригласил вас на ночлег, но мы просто обязаны предупредить вас, что в непосредственной близости от церкви долго поспать вам не удастся. Хотя, возможно, колокольный звон вам не помешает.

– Совсем не помешает, – заверил Уимзи.

– Мой муж обладает незаурядным талантом звонаря. К тому же сегодня канун Нового года…

Святой отец, редко позволявший кому-либо договорить, с энтузиазмом подхватил:

– Сегодня, вернее, завтра утром мы собираемся показать верх своего мастерства. Намереваемся таким образом встретить Новый год. Кстати, вы наверняка не знаете, что в нашей церкви собраны одни из лучших колоколов в стране?

– В самом деле? – произнес Уимзи. – Кажется, я что-то слышал об этом.

– Возможно, где-то и есть более тяжелые колокола, но наши отличаются исключительным благозвучием. Номер семь – наиболее выдающийся и древний. Тенор тоже хорош, как и Джон с Иерихоном. Впрочем, все наши колокола невероятно мелодичны и звучны. Это даже упомянуто в старом девизе аббатства.

– Сколько же на вашей звоннице колоколов? Восемь?

– Да. Если вам интересно, я покажу одну чудесную маленькую книгу, написанную моим предшественником. В ней изложена история всех восьми колоколов. Например, наш тенор Тейлор Пол был отлит в поле в тысяча шестьсот четырнадцатом году. Там до сих пор сохранилось углубление в земле. А само поле так и называется – Колокол-поле.

– А звонари у вас хорошие? – вежливо поинтересовался Уимзи.

– Отличные, преисполненные энтузиазма люди. Это напомнило мне о том, что сегодня ночью мы собираемся исполнить Большой Кентский трезвон, состоящий из пятнадцати тысяч восьмисот сорока ударов. Ни больше ни меньше. Что вы об этом думаете? Неплохо, да?

– Господи! – всплеснул руками Уимзи. – Пятнадцать тысяч…

– Восемьсот сорок, – закончил священник.

Уимзи быстро сделал кое-какие расчеты.

– Вам потребуется на это немало времени.

– Девять часов, – кивнул святой отец с довольной улыбкой.

– Просто отлично, сэр. Это схоже с представлением лондонского клуба звонарей, имевшем место в тысяча восемьсот каком-то там году.

– В тысяча восемьсот шестьдесят восьмом, – уточник священник. – Мы собираемся последовать этому примеру. И получится у нас не хуже, хотя в перезвоне будут участвовать только восемь звонарей. Мы надеялись задействовать двенадцать, но, к сожалению, четверых наших лучших людей сразила эпидемия гриппа. Мы хотели попросить помощи у церкви Святого Стефана: у них тоже прекрасные колокола, хотя и не чета нашим, – однако их звонари не обучены искусству трезвона и умеют исполнять лишь простые перезвоны на семи колоколах.

Покачав головой, Уимзи взял с тарелки четвертый кекс.

– Что ж, это тоже достойно похвалы, – торжественно произнес он, – но нельзя добиться определенного звучания…

– Вот и я о том же! – с воодушевлением воскликнул святой отец. – Невозможно добиться идеального звучания, если тенора почти не слышно. И даже метод Фабиана Стедмана[32] не поможет. Хотя и его мы исполняем, причем весьма неплохо. Но все же по богатству, разнообразию и благозвучию оттенков ничто не сравнится с перезвоном в восемь колоколов.

– Вы совершенно правы, сэр, – согласился Уимзи.

– И никогда его не превзойти, – добавил мистер Венаблз, счастливо возведя глаза к небу и взмахнув кексом так, что масло потекло по его рукаву. – Взять, например, перезвон, исполняемый нечетным количеством колоколов. Что вместе, что поодиночке, они звучат слишком монотонно. И это кажется мне огромным недостатком. А уж когда тройные удары сменяются…

Рассуждения святого отца о видах перезвонов прервала появившаяся в дверях Эмили, выражение лица которой не предвещало ничего хорошего.

– Прошу прощения, сэр, – произнесла она. – Не могли бы вы принять Джеймса Тодея?

– Джеймса Тодея? – переспросил святой отец. – Да-да, конечно. Пригласи его в кабинет, Эмили. Я подойду через минуту.

Хозяин дома отсутствовал совсем недолго. А когда вернулся, лицо его было неестественно вытянутым и утратило былое воодушевление. Он упал в кресло с видом глубоко разочарованного человека.

– Случилось непоправимое, – драматично выдохнул он. – Настоящее несчастье!

– Господи, Теодор! Объясни нам, что произошло.

– Уильям Тодей! Бедняга! Ну почему, почему это произошло именно сегодня? Я не должен думать о себе, но это просто не поддается описанию. Я раздавлен. Поистине раздавлен.

– Господи! Что случилось с Тодеем?

– Заболел. Слег с этим проклятым гриппом. Он совершенно без сил и даже бредит. Родные послали за доктором Бейнзом.

– Ай-я-яй, – сокрушенно покачала головой миссис Венаблз.

– Насколько я понял, – продолжил священник, – он уже утром чувствовал себя неважно, но настоял – весьма неблагоразумно, надо заметить, – на том, чтобы поехать по делам в Уолбич. Глупый, глупый. То-то он мне показался каким-то вялым, когда мы встречались с ним вчера вечером. К счастью, в городе он встретился с Джорджем Эштоном. Тот увидел, насколько он плох, и помог ему добраться до дома. Бедняга Тодей еще и ужасно замерз в дороге. Он едва добрался до кровати, а сейчас страдает от лихорадки и страшно переживает из-за того, что не сможет прийти сегодня вечером в церковь. Я попросил его брата успокоить беднягу, только, боюсь, сделать это будет непросто. Тодей был полон энтузиазма, и теперь мысль, что он слег в самый ответственный момент, не дает ему покоя.

– Очень жаль, – с сочувствием произнесла миссис Венаблз. – Надеюсь, доктор Бейнз даст ему какое-нибудь лекарство.

– Я тоже искренне на это надеюсь. Все это, конечно, ужасно. Но еще ужаснее то, что он принял свою болезнь так близко к сердцу. Что ж, ничего не поделаешь. Мы лишились последней надежды. И теперь придется ограничиться малым перезвоном[33].

– Значит, этот бедняга – один из ваших звонарей, святой отец?

– К сожалению. И его никто не сумеет заменить. Придется забыть о грандиозных планах. Даже я, если я сам возьмусь за веревку, то не смогу звонить все девять часов. Я уже немолод, к тому же в восемь часов мне нужно служить заутреню. Да и после новогодней службы я освобожусь не раньше полуночи. Ладно. Человек предполагает, а Бог располагает. Если только… – Венаблз внезапно развернулся и внимательно посмотрел на своего гостя. – Вы сейчас с таким чувством говорили про трезвон, что у меня возник вопрос. Вы, случайно, не звонарь?

– Ну, – протянул Уимзи, – когда-то я весьма сносно управлялся с веревкой, но не утратил ли навык теперь…

– И в три приема тоже умеете звонить?

– Естественно. Однако с тех пор прошло так много времени…

– Вы быстро все вспомните! – горячо воскликнул святой отец. – Непременно вспомните. Стоит лишь полчаса поупражняться с веревкой…

– О господи! – вздохнула миссис Венаблз.

– Ну разве это не чудесно? – продолжил святой отец. – Самая настоящая удача! Господь послал нам гостя. Да не простого, а самого настоящего звонаря! – Он вызвал служанку. – Пусть Хинкинс немедленно идет сюда и приведет с собой остальных звонарей. Нам необходимо попрактиковаться на колокольчиках. Дорогая, боюсь, нам придется занять столовую, если не возражаешь. Эмили, передай Хинкинсу, что у нас тут джентльмен, который заменит заболевшего Уильяма Тодея, и я желаю немедленно видеть его самого…

– Подожди-ка, Эмили. Теодор, ты считаешь, справедливо просить нашего гостя, пережившего аварию и уставшего после напряженного дня, звонить в колокола с полуночи до девяти утра? Мы можем попросить его исполнить лишь короткий отрывок, да и то если он не возражает. Но даже в этом случае не кажется ли тебе, что мы слишком беззастенчиво пользуемся его добротой?

Уголки губ святого отца опустились вниз, точно у обиженного ребенка, и Уимзи поспешно произнес:

– Ну что вы, миссис Венаблз. Ничто не доставит мне большего удовольствия, чем время, проведенное на колокольне с веревкой в руках. Я готов звонить целый день и всю ночь, поскольку совершенно не устал и не нуждаюсь в отдыхе. Но вот способен ли я звонить несколько часов подряд, не сделав ни одной глупой ошибки? Это единственное, что меня тревожит.

– У вас все получится! – заверил гостя святой отец. – Хотя моя жена права. Я поступил необдуманно. Девять часов – слишком много. Пожалуй, нам действительно придется ограничиться пятью тысячами чередований…

– Нет-нет, не беспокойтесь, – перебил Уимзи. – Девять часов, не меньше. Я настаиваю. Хотя, вероятно, когда вы услышите мои слабые попытки, от идеи придется отказаться.

– Глупости! – заявил святой отец. – Эмили, передай Хинкинсу, чтобы собрал звонарей у меня дома к половине седьмого. Уверен, доберутся все, кроме Пратта, который живет в Тапперс-Энде. Но в таком случае место восьмого звонаря займу я. Боже мой, как же замечательно! Нет, я просто не могу поверить в то, что ваше появление здесь – простая случайность. Это лишний раз доказывает, что Господь никогда не оставляет детей своих в их стремлениях, если те не греховны. Надеюсь, лорд Питер, вы не будете против, если я упомяну об этом во время проповеди? Ничего грандиозного, просто несколько мыслей в канун Нового года. Могу я поинтересоваться, где вы обычно звоните в колокола?

– Теперь уже нигде, а в юности звонил в поместье герцога Денвера. Но иногда, приезжая домой на Рождество, нет-нет да и возьму в руки веревку.

– В поместье герцога Денвера? Знаю, знаю. Церковь Святого Иоанна. Хотя и небольшая, но очень красивая. Надеюсь, вы все же признаете, что наши колокола лучше. А сейчас прошу меня извинить. Мне нужно пойти в столовую и подготовить ее к репетиции.

И святой отец удалился.

– С вашей стороны очень любезно поддержать увлечение моего мужа, – произнесла миссис Венаблз. – Он так долго готовился к этому торжеству и не раз испытывал разочарование. Однако мне не по себе оттого, что мы предложили вам ночлег, а потом нагрузили тяжелой работой на всю ночь.

Однако Уимзи снова заверил хозяйку дома, что эта тяжелая работа доставит ему удовольствие.

– И все же я настаиваю, чтобы вы отдохнули хотя бы несколько часов, – сказал миссис Венаблз. – Не хотите ли подняться наверх и взглянуть на свою комнату? Ужин в половине восьмого, если, конечно, мой муж отпустит вас к тому времени, а после вам не помешает немного вздремнуть. Вот мы и пришли. О, я вижу, ваш камердинер все подготовил.

– Что ж, Бантер, – произнес его светлость, когда миссис Венаблз ушла, чтобы дать гостю возможность привести себя в порядок в тусклом свете небольшой масляной лампы и мерцающей свечи. – Кровать, по-моему, удобная. Только вот поспать в ней мне не суждено.

– Я уже понял это из разговора со служанкой, милорд.

– Жаль, что вы не сможете отправиться на колокольню вместо меня, Бантер.

– Смею заверить вас, милорд, я впервые в жизни жалею о том, что в свое время не обучился искусству колокольного звона.

– А мне всегда доставляет огромное удовольствие узнавать, что вы чего-то не умеете. Кстати, вы когда-нибудь пробовали звонить?

– Только один раз, милорд, и чудом избежал гибели. Ввиду отсутствия должной сноровки я едва не повесился на веревке.

– Довольно о виселицах! Мы ничего не расследуем, и мне не хочется говорить о смерти.

– Разумеется, милорд. Желает ли ваша светлость побриться?

– Да. Встречу Новый год с гладко выбритым лицом.

– Очень хорошо, милорд.

Ополоснувшись и побрившись, лорд Питер спустился в столовую и обнаружил, что стол отодвинут к стене, а стулья расставлены полукругом в центре комнаты. Семь стульев занимали мужчины разного возраста, начиная от похожего на гнома старика с длиной бородой и заканчивая пунцовым от смущения юношей с напомаженным чубом. Стоя посреди столовой, святой отец говорил без умолку, напоминая читающего заклинания доброго волшебника.

– А, вот и вы! Великолепно! Прекрасно! Итак, друзья, представляю вам лорда Питера Уимзи, которого Провидение прислало нам в помощь. Он рассказал мне, что давно не практиковался, поэтому вы наверняка согласитесь помочь ему восстановить навыки и освежить память. А теперь, лорд Питер, я представлю вам наших звонарей. Это Эзекайя Лавендер, звонивший в тенор на протяжении шестидесяти лет и намеревающийся звонить еще лет двадцать, верно Эзекайя?

Невысокий скрюченный старичок одарил лорда Питера беззубой улыбкой и протянул ему морщинистую руку.

– Рад знакомству, милорд. Да, я приводил в движение старину Тейлора Пола множество раз. Мы с ним давние друзья, и я буду звонить в него до тех пор, пока он сам не прозвонит по мне девять погребальных ударов[34].

– Надеюсь, вы еще не скоро с ним расстанетесь, мистер Лавендер.

– Эзра Уайлдерспин, – продолжил священник. – Он самый крупный из нас, но звонит в самый маленький колокол. Так часто бывает, верно? Кстати, он наш кузнец и пообещал утром починить вашу машину.

Кузнец застенчиво рассмеялся, сгреб пальцы Уимзи своей огромной ладонью, а потом в смущении опустился на стул.

– Джек Годфри, – произнес святой отец. – Номер семь. Как дела у Бетти Томаса, Джек?

– Благодарю вас, сэр, отлично, ведь совсем недавно мы приладили к нему новую ось.

– Джеку выпала честь управлять самым старым из наших колоколов, – объяснил Венаблз. – Бетти Томас был отлит в тысяча триста тридцать восьмом году Томасом Белльэтером из Линна, но получил свое имя в честь аббата Томаса, отлившего его заново в тысяча триста восьмидесятом году. Верно, Джек?

– Да, сэр, – кивнул Годфри. – Тут нужно заметить, что в Англии все колокола, как и корабли, исключительно женского рода, независимо от того, какие имена носят.

– Мистер Доннингтон, хозяин «Красной коровы», также является церковным старостой. – Святой отец подтолкнул вперед высокого худощавого мужчину, глаза которого немного косили. – Мне следовало представить его в первую очередь, ведь он занимает ответственную должность. Но, видите ли, несмотря на то что он личность в наших краях довольно известная, его колокол не такой древний, как Тейлор Пол или Бетти Томас. Наш староста приводит в движение номер шесть. Мы называем его Димити. У него относительно новая форма, а вот металл старый.

– Более сладкоголосого колокола в нашей церкви нет, – решительно заявил мистер Доннингтон. – Рад с вами познакомиться, милорд.

– Джо Хинкинс, мой садовник. По-моему, вы с ним уже встречались. Он несет ответственность за номер пять. Номер четыре – Гарри Гоутубед[35], наш церковный сторож и по совместительству могильщик. Имя у него тоже подходящее. Самый молодой из нас – Уолтер Пратт. Он звонит в номер три и, надо сказать, недурно с этим справляется. Я рад, что ты смог добраться вовремя, Уолтер. И что все мы собрались. Вы, лорд Питер, займете место бедняги Уильяма Тодея. Ваш колокол – номер два. Он и номер пятый были перелиты заново одновременно с Димити – в год юбилея нашей старой королевы. Его имя Саваоф. А теперь за работу. Вот вам колокольчик. Садитесь рядом с Уолтером Праттом. Наш старый добрый друг Эзекайя будет задавать тон и споет так же громко и чисто, как и его колокол. Ведь у него за плечами семьдесят пять лет. Верно, дедушка?

– Да, это я могу! – весело выкрикнул старик. – А теперь, ребятки, если вы готовы, сыграем небольшой отрывок из девяносто шестого чередования, чтобы наш новичок немного вошел в ритм. Не забудьте, милорд, что вы вступаете с тройного удара, потом затихаете и после этого вступаете снова.

– Верно, – кивнул Уимзи, – а затем чередую удары на счет «три» и «четыре».

– Именно, милорд. Три рывка веревки вперед и один назад, чтобы вас сопровождали отзвуки предыдущих ударов.

– Начинайте отсчет.

Старик кивнул и добавил:

– А ты, Уолли Пратт, поглядывай по сторонам и не забывай, что вступаешь третьим номером. Я уже не раз напоминал тебе об этом. Ну а теперь, парни, начинаем!

Искусство колокольного звона является своего рода национальным достоянием англичан. И как другие особенности жителей Туманного Альбиона, это искусство кажется странным и непостижимым остальному миру. Например, музыкант-бельгиец наверняка скажет вам, что правильнее всего будет сыграть на колоколах определенную мелодию, однако звонарь-англичанин сочтет игру по нотам детским развлечением, годным лишь для иностранцев. Ведь в англиканской церкви колокола звонят в соответствии с определенным математическим порядком и следуют четкой схеме, сменяя друг друга. Когда звонарь-англичанин говорит о пении своих колоколов, то подразумевает не музыку в общепринятом смысле этого слова. Для обычного человека звон колоколов представляет собой монотонное гудение, раздражающее слух, терпеть которое можно, лишь отойдя на приличное расстояние, однако профессиональный звонарь тотчас распознает не только метод управления колоколами, но и комбинацию, в соответствии с которой отбивается ритм. Только он знает: когда используется чередование 7, 5, 6, или 5, 6, 7, или 5, 7, 6, звуки получаются мягче и мелодичнее. Его тонкий слух непременно отличит, как именно перекликаются колокола – последовательно или каскадом. Он твердо уверен, что лишь при английском способе управления колоколами с помощью веревки и колеса колокол может воспроизвести наиболее насыщенный и благородный звук. Профессиональный звонарь находит удовлетворение своей страсти – поскольку действительно отдается своему ремеслу со всем энтузиазмом, на какой только способен, – в совокупности математической завершенности и механического совершенства. И когда колокол начинает ритмично раскачиваться из стороны в сторону, звонарь испытывает ни с чем не сравнимое торжественное упоение, порожденное безупречным и замысловатым музыкальным рисунком.

Стороннему наблюдателю, случайно заглянувшему в столовую, сосредоточенные лица восьми человек показались бы странными и даже смешными. Представьте картину: напряженные позы сидящих на краешках стульев мужчин и восемь поднятых вверх правых рук с зажатыми в них колокольчиками, ритмично поднимающихся и опускающихся в такт определенному ритму, – однако для присутствующих все это действо чрезвычайно серьезно и важно – не менее важно и серьезно, нежели переговоры с австралийской делегацией в палате лордов.

Мистер Эзекайя Лавендер трижды успешно сменил порядок звона, и остальные звонари безошибочно повторили свои партии.

– Прекрасно, – произнес святой отец. – Ни единого промаха.

– Да, пожалуй, – согласился Уимзи.

– У нашего гостя неплохо получается, – заметил мистер Лавендер. – Ну-ка, парни, еще разок. Что сыграем?

– А давайте семьсот четвертое чередование, – предложил святой отец, сверившись с часами. – Два умеренных удара, вперед, отклонить в сторону, вернуть назад и повторить еще раз.

– Как скажете, сэр. А ты, Уолли Пратт, внимательно прислушивайся к ритму и следи за направлением своего колокола. Да не таращи глаза по сторонам, а не то всех нас запутаешь.

Несчастный Пратт вытер лоб, убрал ноги под стул и крепче сжал колокольчик. То ли от волнения, то ли по какой-то еще причине, он никак не мог вступить в нужный момент, постоянно сбиваясь с ритма, сбивая соседей и отчаянно потея.

– А ну-ка встань! – недовольно скомандовал мистер Лавендер. – Если ты и дальше собираешься так относиться к делу, то нам лучше вообще закончить репетицию. Неужели ты до сих пор не запомнил очередность ударов?

– Ну-ну, не стоит так унывать, Уолли. Попробуй снова. Ты забыл пропустить двойной удар на счете «семь» и «восемь», верно?

– Да, сэр.

– Забыл! – воскликнул мистер Лавендер, помахивая бородой. – Бери пример с его светлости. Он ничего не забыл, хотя давно не практиковался.

– Ну, хватит уже, Эзекайя! – прикрикнул на старика священник. – Не будь так строг с Уолли. Ведь у него, как и у любого из нас, нет такого огромного опыта, как у тебя.

Недовольно забормотав себе под нос, мистер Лавендер снова начал отрывок. На сей раз Уолли Пратт внимательно следил за движением своего колокола, вступал когда нужно и сыграл без единой ошибки.

– Вот! Все отлично справились! – воскликнул святой отец. – Полагаю, наш новобранец нас не посрамит. Как думаешь, Эзекайя?

– А ведь в одном месте я чуть не сбился с ритма, – со смехом заметил Уимзи. – А потом едва не пропустил свою очередь. Впрочем, чуть-чуть не считается.

– Вы прекрасно поспевали за ритмом, милорд, – промолвил мистер Лавендер. – Что же касается тебя, Уолли Пратт…

– Думаю, – поспешно перебил старика святой отец, – нам нужно сходить в церковь. Пусть лорд Питер познакомится со своим колоколом. Вы все можете присоединиться к нам. Джек, проследи, чтобы лорду Питеру было удобно держать веревку. Джек Годфри наблюдает за тем, чтобы колокола и веревки были в порядке, – пояснил священник.

Мистер Годфри улыбнулся и заметил, окидывая взглядом Уимзи:

– Наверное, нам придется немного укоротить веревку. Его светлость не так высок, как Уильям Тодей.

– Не стоит беспокоиться, – возразил Уимзи. – Знаете старую поговорку: «Мал да удал».

– Конечно, конечно, – закивал святой отец. – Джек не хотел никого обидеть. Но Уильям Тодей действительно очень высокий. Куда я подевал свою шляпу? Агнес, дорогая! Агнес! Не могу найти свою шляпу. Ах вот она. И шарф… Очень тебе благодарен. А теперь позвольте я возьму ключи от колокольни… О господи! Куда я их опять засунул?

– Не извольте беспокоиться, сэр, – сказал мистер Годфри. – У меня с собой ключи от всех дверей.

– И от церкви тоже?

– Да. И от церкви, и от колокольни.

– Хорошо. Просто замечательно. Лорд Питер наверняка захочет подняться на колокольню. Знаете, лорд Питер, вид наших колоколов… Прошу прощения. Что такое, дорогая?

– Не забывай: скоро ужин, так что не задерживай лорда Питера.

– Нет-нет, дорогая, не забуду. Но нашему гостю действительно хочется взглянуть на колокола. Да и сама церковь достойна внимания. В ней находится интересная купель двенадцатого века. А крыша – достойный образец древней архитектуры. Да-да, дорогая, мы уже идем.

За дверью тускло мерцал в сумерках снег. Метель усилилась. Даже следы, оставленные звонарями менее часа назад, почти замело. Лорд Питер со своим провожатым миновали подъездную аллею и перешли через дорогу. Впереди темнели очертания величественной церкви. Мистер Годфри освещал путь допотопной масляной лампой. Процессия обогнула покойницкую и двинулась по дорожке, окаймленной могильными плитами, к южному входу. Тяжелая дверь отворилась с протяжным скрипом. В нос лорду Питеру ударил типичный церковный запах – смесь ароматов старого дерева, лака, пыли, трав, книг, парафиновых ламп, цветов и свечей. Помещение согревалось небольшими печками с тлеющими в них дровами. Тусклый свет лампы выхватил из тьмы цветочный орнамент на кафедре, часть каменной колонны, медную табличку на стене. Эхо шагов гулко разносилось над высокими хорами.

– Все здесь в процессе реставрации, – тихо промолвил святой отец, – кроме окна в дальнем конце северного нефа, которого отсюда не видно. От оригинального норманнского здания ничего не осталось, лишь купол над алтарем. Хотя если вы приглядитесь, то заметите, что черты норманнской архитектуры прослеживаются также в выступающих частях здания и перекрытиях. Как только станет светлее, вы поймете, о чем я говорю. О да, Джек Годфри совершенно прав, лорд Питер: мы не должны терять времени попусту. Я, как человек увлекающийся, частенько теряю счет времени.

Венаблз повел гостя в западную часть храма, а оттуда, в свете лампы мистера Годфри, вверх по винтовой лестнице, каменные ступени которой были изрядно истерты ногами бесчисленного количества давно почивших звонарей. Вскоре процессия остановилась. Раздался звон ключей, а потом лампа всколыхнулась, осветив узкую дверь справа от лестницы. Последовав за своими провожатыми, Уимзи оказался в небольшой комнатке – святая святых звонарей.

В комнатке этой не было ничего примечательного, разве что очень высокие потолки, что неудивительно при такой колокольне. Днем помещение прекрасно освещалось, поскольку в трех стенах имелись большие окна, а четвертую, незастекленную, защищала прочная железная решетка – ведь комната звонарей располагалась прямо над хорами и залезть в нее не составило бы труда.

Пока Джек Годфри ставил обычную лампу на пол и зажигал парафиновую, висевшую на стене, Уимзи разглядел восемь свисающих сверху веревок. Их утолщенные нижние концы были аккуратно закреплены на вставленных в стены крюках, а верхние – таинственным образом терялись высоко под сводами колокольни. Свет становился все ярче, и теперь Уимзи мог разглядеть структуру и цвет стен, покрытых простой штукатуркой. Единственным украшением служил девиз, начертанный готическими буквами чуть ниже окон: «Они не обладают даром речи и не владеют языками, но их голоса слышны повсюду». Рядом располагались деревянные, медные и даже каменные таблички в память о достижениях местных звонарей.

– Думаю, после сегодняшнего представления здесь появится еще одна табличка, – раздался возле уха Уимзи голос священника.

– Остается лишь надеяться, что я никоим образом этому не помешаю, – произнес Уимзи. – Я вижу тут древние инструкции звонарей. «Следи за временем и не пропускай свою очередь, иначе непременно поплатишься. За каждую ошибку – кувшин пива». Здесь не говорится о размере кувшина, но само слово подразумевает, что порция отнюдь не маленькая. «Если твой колокол упадет, придется заплатить шесть пенсов». Не слишком высокая цена, учитывая последствия такого падения. Но, с другой стороны, если платить по шесть пенсов за каждое ругательство, то получится недешево. Как вы считаете, святой отец? Который из колоколов мой?

– Вот этот, милорд. – Джек Годфри отцепил веревку второго колокола, и она повисла почти до самого пола. – Когда вы раскачаете колокол, мы подгоним веревку под ваш рост. Или, может, хотите, чтобы вам помогли раскачать его?

– Нет, – запротестовал Уимзи. – Что это за звонарь, если не может раскачать собственный колокол.

Его светлость схватился за веревку и осторожно потянул вниз, одновременно подбирая левой рукой провисающий конец. И вскоре высоко на колокольне с тихой дрожью в голосе заговорил Саваоф, а за ним и его собратья, когда остальные звонари заняли свои места.

«Тин-тин-тин», – раздался серебристый напев Гауде.

«Тан-тан-тан», – отозвался Саваоф.

«Дин-дин-дин, дан-дан-дан», – подхватили Джон и Иерихон.

«Бим-бам-бим-бам», – не остались в долгу номер пятый и Димити.

«Бом», – вклинился Бетти Томас.

А Тейлор Пол величаво поднял свой огромный бронзовый язык, натянув веревку так, что заскрипело колесо, и могущественно проревел:

«Бо-бо-бо…»

Уимзи умело раскачал колокол и ударил в него. Теперь, когда веревку подогнали по его росту, священник предложил прозвонить несколько музыкальных фраз, чтобы лорд Питер в полной мере «почувствовал» свой колокол.

– Можете отпустить веревки, парни, – милостиво разрешил Эзекайя Лавендер, когда музыкальную фразу повторили несколько раз. – Не торопись вперед других, Уолли Пратт. Теперь послушайте меня. Постарайтесь не допустить ошибок. Вы все придете сюда ровно без четверти одиннадцать. Мы, как обычно, возвестим о начале службы и послушаем проповедь святого отца. Когда же он закончит, вы снова спокойно подниметесь сюда и займете свои места. Пока прихожане будут петь гимн, я отобью девять погребальных ударов по старому году, а затем вы возьметесь за веревки и будете дожидаться, когда часы пробьют полночь. Я скомандую: «Начали!» – и вы все должны пребывать в полной готовности. Святой отец обещал подняться на колокольню, чтобы время от времени давать отдых одному из нас, что весьма любезно с его стороны. Я тебя отпускаю, Альф Доннингтон, если, конечно, ты не забудешь принести свое обычное.

– Ни за что не забуду, – ответил тот. – До встречи, парни.

Лампа осветила лестницу, и звонари последовали за ней.

– А теперь, – произнес священник, – вы, лорд Питер, наверняка захотите осмотреть… О господи! – всплеснул он руками, когда крутая винтовая лестница утонула в темноте. – Где, скажите на милость, Джек Годфри? Джек! Вероятно, он уже спустился вниз с остальными. Бедняга. Наверняка ему хочется поскорее вернуться домой к ужину. Однако нельзя быть таким эгоистичным. К сожалению, ключи от колокольни у него, так что попасть мы туда не сумеем. Впрочем, вы сможете взглянуть на нее завтра. Да, Джек, да, мы уже идем. Будьте осторожны. Ступени так вытерты, что недолго и оступиться. Ну вот мы и спустились. Целые и невредимые. Прекрасно! А теперь, прежде чем мы вернемся в дом, мне хотелось бы показать вам, лорд Питер…

В этот момент часы пробили три четверти восьмого.

– Господи помилуй! – ошеломленно воскликнул святой отец. – Мы опоздали на ужин! Моя жена… Знаете, можно подождать и до вечера. Если вы пожелаете посетить службу, то в полной мере оцените величие и красоту нашей церкви. В ее убранстве множество интереснейших деталей. Однако если на них не указать, вы, боюсь, их даже не заметите. Вот, например, купель… Джек! А ну-ка принеси нам лампу. Так вот. Есть в ней кое-что необычное, и я непременно покажу вам. Джек!

Однако Джек, внезапно утративший слух, звенел ключами на крыльце, и святой отец, тяжело вздохнув, вынужден был признать поражение.

– Похоже, я в очередной раз потерял счет времени, – произнес он, шагая по занесенной снегом дорожке.

– Наверное, – вежливо произнес Уимзи, – находясь в храме так долго, теряешь ощущение реальности.

– Вы совершенно правы, хотя в храме довольно много напоминаний о течении времени. Напомните мне завтра, чтобы я показал вам могилу Натаниеля Перкинса. Это наша местная знаменитость. Выдающийся спортсмен. Он не пропускал ни одного кулачного боя в округе и однажды судил бой самого Тома Сэйерса. А когда он умер… Ну, вот мы и дома. Я расскажу вам о Натаниеле Перкинсе позднее. Дорогая, вот мы наконец и вернулись! Не так уж сильно мы опоздали. Проходите, проходите. Вы непременно должны плотно поужинать, лорд Питер, чтобы вам хватило сил для нашего сегодняшнего представления. Так, что у нас тут? Тушеные бычьи хвосты? Восхитительно! Очень питательно. Надеюсь, лорд Питер, вы такое едите.

Глава 2

Колокола в деле

Когда мы охвачены радостью, колокола радуются вместе с нами. Когда же мы звоним по усопшему, в их голосах звучит скорбь.

«Правила звонарей» в Саутхилле, Бедфордшир

После ужина миссис Венаблз решительно взяла бразды правления в свои руки и отправила лорда Питера в отведенную ему комнату, совершенно не обращая внимания на возражения супруга, беспомощно рыскавшего по пребывавшим в беспорядке полкам книжного шкафа в поисках «Истории колоколов церкви Святого Павла» преподобного Кристофера Вулкота.

– Не представляю, куда она подевалась, – сокрушался святой отец. – Какой же я все-таки несобранный. Но, возможно, вы захотите взглянуть на это – мой собственный скромный вклад в изучение колоколов и звонов. Я знаю, дорогая, знаю, мне не следует докучать лорду Питеру. Это не слишком любезно с моей стороны.

– Тебе тоже не помешает отдохнуть, Теодор.

– Да-да, дорогая. Одну минуту. Я только…

В этот момент Уимзи понял, что единственный способ заставить Венаблза успокоиться – просто уйти прочь, что и сделал. На верхней ступеньке его уже встречал Бантер, который тотчас же уложил милорда под стеганое одеяло и сунул в изножье кровати бутылку с горячей водой.

В камине потрескивали поленья. Уимзи подвинул лампу поближе, взял в руки брошюру, которую дал ему святой отец, и принялся изучать титульную страницу.

ИССЛЕДОВАНИЕ МАТЕМАТИЧЕСКОЙ ТЕОРИИ

КОЛОКОЛЬНОГО ЗВОНА,

А ТАКЖЕ ИНСТРУКЦИЯ ПО УПРАВЛЕНИЮ КОЛОКОЛАМИ

ИЗ РАЗНЫХ ПОЗИЦИЙ

И С ПРИМЕНЕНИЕМ ВСЕХ ИЗВЕСТНЫХ МЕТОДИК.

С о с т а в и т е л ь: Теодор Венаблз, магистр гуманитарных наук, священник церкви Святого Павла, преподаватель колледжа Гонвилл-энд-Киз Кембриджского университета, а также автор работ: «Колокольный звон в сельских церквях», «Пятьдесят отрывков из мелодий для нечетного количества колоколов», «Чествование Господа праздничным перезвоном» – и других.

MCMII

В совокупности с недавно съеденными тушеными бычьими хвостами текст брошюры подействовал на Уимзи как снотворное. В комнате было так тепло, а день выдался таким насыщенным, что строчки поплыли у лорда Питера перед глазами. Он начал клевать носом, однако вскинул голову, когда в камине с треском подпрыгнул уголек, и снова попытался сосредоточиться на чтении:

«…если пятый колокол следует за седьмым, а седьмой за шестым, то они – ведущие, в то время как им предшествует перезвон второго, третьего и четвертого колоколов. Но если шестой и седьмой звонят вместе без участия пятого, то тогда…»

Голова лорда Питера снова опустилась на грудь, и на сей раз ничто не помешало ему погрузиться в сон.

Проснулся он от колокольного звона.

Мгновение его светлость никак не мог припомнить, где находится и что происходит, но потом откинул одеяло, сел на кровати, всклокоченный и пристыженный, под спокойным взглядом Бантера.

– О господи! Я заснул! Почему вы меня не разбудили? Они начали без меня.

– Миссис Венаблз распорядилась, чтобы вас не беспокоили до половины двенадцатого. А преподобный велел передать вам, милорд, что перед службой они ограничатся перезвоном в шесть колоколов.

– Который час?

– Почти одиннадцать, милорд.

Едва только эти слова сорвались с губ Бантера, перезвон начал стихать, и Джубили начал свой пятиминутный бой.

– Проклятье! – воскликнул Уимзи. – Так не годится. Мне непременно нужно попасть в церковь и послушать проповедь. Подайте мне щетку для волос. Снегопад не прекратился?

– Не только не прекратился, но и усилился, милорд.

Поспешно приведя себя в порядок, лорд Питер сбежал вниз по лестнице. Бантер, как и подобает преданному слуге, последовал за ним. Выйдя на улицу, они добрались до церкви в свете электрического фонарика Бантера и вошли внутрь в тот момент, когда под сводами раздались последние звуки органа. Хор и священник заняли свои места, и Уимзи, заморгав от ударившего ему в глаза желтоватого света, заметил в отдалении семерых звонарей, сидевших на поставленных в ряд стульях. Питер осторожно пробрался к ним, а Бантер, заранее выяснив, кто где сидит, прошел к скамье в северном нефе и уселся рядом с Эмили. Старый Эзекайя Лавендер поприветствовал Уимзи надтреснутым смехом, а потом протянул ему молитвенник и опустился на колени.

– Возлюбленные мои братья…

Уимзи поднялся с колен и огляделся. Охваченный благоговейным трепетом, он вдруг ощутил себя маленьким и незначительным в этом величественном помещении, заполненном людьми, пришедшими на службу, несмотря на метель и стужу. Внимание всякого, кто переступал порог этого святилища, сразу привлекал широкий неф, утопающие в полумраке боковые приделы, высокий купол, который совершенно не портили проглядывавшие из-под лепнины тонкие ребра свода, чудесный уединенный алтарь со стрельчатой аркой и пятью узкими окнами, выходящими на восток. Исходящее от всего этого великолепия мягкое свечение не оставило равнодушным и его светлость. Взгляд Уимзи скользнул по нефу и перекочевал на изящные колонны, верхушки которых расходились в стороны, подобно струям фонтана, и плавно перетекали в широкие легкие арки, поддерживавшие верхний ряд окон, освещавших хоры. Его светлость замер в восторге и восхищении. Там, в высоте, тускло мерцая в полумраке позолоченными локонами и крыльями, парили ангелы, херувимы и серафимы, устремляя взгляды к небесам и словно пытаясь взмыть еще выше.

– Господи! – с благоговением выдохнул Уимзи, а потом тихо прошептал: – «И воссел на херувимов, и полетел, и понесся на крыльях ветра»[36].

Мистер Эзекайя Лавендер больно ткнул своего товарища под ребра, и Уимзи вдруг понял, что прихожане вновь начали молиться, в то время как он один все еще стоит разинув рот. Его светлость поспешно зашелестел страницами молитвенника, чтобы подхватить слова молитвы. Со стороны он наверняка выглядел как слабоумный или язычник, никогда прежде не видевший молитвослова, поэтому мистер Лавендер помог отыскать нужную страницу и принялся громко читать псалмы ему на ухо.

– Хвалите его с тимпаном и ликами, хвалите его на струнах и органе…

Пронзительные голоса одетых в стихари хористов эхом отзывались под сводами храма, и ангелы, казалось, вторили им своими позолоченными устами.

– Хвалите его на звучных кимвалах, хвалите его на кимвалах громогласных…

– Все дышащее да хвалит Господа! Аллилуйя.

Близилась полночь. Святой отец подошел к ступеням алтаря и произнес своим мягким, хорошо поставленным голосом короткое обращение, в котором призывал славить Господа не только с помощью струн и органа, но и с помощью сладкоголосых колоколов этой прекрасной, горячо любимой церкви. В своей речи он ненавязчиво упомянул о присутствии в церкви заезжего странника – «только не оборачивайтесь, чтобы посмотреть на него, поскольку это будет неучтиво», – которого Провидение послало на помощь. Питер Уимзи зарделся, священник произнес слова благословения, и, когда орган снова заиграл, Эзекайя Лавендер зычно крикнул:

– Пора, ребята!

Стараясь не шуметь, звонари поднялись со стульев и направились к лестнице, ведущей на колокольню. Все сняли верхнюю одежду и повесили на вбитые в стену крючки, а лорд Питер с удовольствием взглянул на скамью с огромным коричневым бочонком с оловянными кружками. Очевидно, хозяин «Красной коровы» сдержал слово и снабдил звонарей «своим обычным».

Звонари заняли места, и Эзекайя Лавендер сверился с часами.

– Пора! – воскликнул он, а затем поплевал на ладони, взялся за утолщенную часть веревки Тейлора Пола и мягко привел колокол в движение.

«Бом-бом-бом». Пауза. «Бом-бом-бом». Снова пауза. «Бом-бом-бом». Девять погребальных ударов по усопшему. Год канул в Лету. Еще двенадцать ударов: по одному в память о каждом месяце. После этого наступила тишина, а затем с высоты раздался переливчатый бой часов, возвестивший о наступлении полночи. Звонари ухватились за веревки.

– Начали!

И колокола заговорили: Гауде, Саваоф, Джон, Иерихон, Джубили, Димити, Бетти Томас и Тейлор Пол, – прогнав радостным звоном тишину из темной башни. Их широкие рты открывались и закрывались, медные языки раскачивались из стороны в сторону, огромные колеса вращались, приводимые в движение веревками.

«Тин-тан-дин-дан-бим-бам-бом-бо. Тан-тин-дин-дан-бам-бим-бо-бом. Тин-тан-дан-дин-бим-бам-бом-бо. Тан-тин-дан-дин-бам-бим-бо-бом. Тан-дан-тин-бам-дин-бо-бим-бом». Каждый колокол на своем месте, отбивает мелодию. Вниз, вверх, пауза, удар. Три, четыре, три, четыре. Четкий ритм. Снова и снова. Чарующий перезвон разливался в небе над бесконечными, покрытыми снегом болотами, над прямыми, точно стрелы, темными дамбами, стонущими от порывов ветра тополями. Звонкие переливы проникали сквозь запорошенные снегом решетчатые оконца колокольни, разносились на крыльях ветра над спящими графствами, и на много миль вокруг были слышны голоса семерых друзей – малыша Гауде, серебряного Саваофа, силачей Джона и Иерихона, весельчака Джубили, сладкоголосых Димити и Бетти Томаса. Руководил же их хором величественный гигант Тейлор Пол. Вверх и вниз метались тени звонарей на стенах колокольни. Вверх и вниз взмывали алые концы веревок. Вверх и вниз раскачивались колокола церкви Святого Павла.

Уимзи, не сводивший глаз с веревок и напряженно вслушивавшийся в ритм ведущего колокола, сосредоточился на своем задании. Он лишь краем глаза увидел старика Эзекайю, двигавшегося с плавной грацией отлаженного механизма и слегка наклонявшегося каждый раз, когда необходимо было привести в движение массивный колокол, и Уолли Пратта с перекошенным от напряжения лицом и беспрестанно шевелившимися губами, повторявшими замысловатую последовательность ударов. Его колокол двинулся в сторону колокола его светлости, уклонился от номера шестого, номера седьмого и номера пятого, ударил дважды, вновь наклонился и громко прозвонил в унисон с Саваофом. Последний перехватил лидерство и весело затрезвонил, задавая ритм своим собратьям. Восседавшему высоко на флюгере петуху показалось, будто даже каменные башенки под его позолоченными лапами, проникшись торжественностью момента, начали плавно раскачиваться из стороны в сторону подобно гнущимся от ветра деревьям внизу.

Прихожане стали постепенно подниматься со своих мест и устремляться к выходу. Огоньки их фонариков и масляных ламп рассыпались в ночи подобно поднятым ветром искрам костра. Сняв с себя стихарь и епитрахиль, святой отец облачился в повседневную сутану, поднялся на колокольню и уселся на скамью, готовый в любой момент прийти на помощь. Сквозь перезвон колоколов послышался бой часов. В конце первого часа священник взял веревку из рук взволнованного Уолли, чтобы тот мог немного отдохнуть и промочить горло. Тихое бульканье свидетельствовало о том, что подношение мистера Доннингтона пришлось как нельзя кстати.

Уимзи, получив передышку в конце третьего часа, заметил миссис Венаблз и сопровождающего ее Бантера, сидевших на скамье рядом с кружками.

– Надеюсь, вы не выбились из сил, – произнесла миссис Венаблз.

– Ничего подобного. Только во рту пересохло. – Недолго думая лорд Питер осушил поданную ему кружку и поинтересовался, как звучат колокола.

– Очень красиво! – воскликнула она. На самом деле миссис Веналбз совершенно не интересовалась колокольным звоном и клевала носом. Однако знала, что муж наверняка расстроится, если она не поддержит его своим присутствием. – Удивительно, правда? Какими мягкими и спокойными кажутся звуки здесь, в помещении. Хотя нас отделяет целый этаж. – Миссис Венаблз зевнула.

Перезвон продолжался. Уимзи, понимая, что священник будет занят на колокольне еще четверть часа, внезапно захотел послушать, как звучат колокола на улице, спустился вниз по винтовой лестнице и отворил дверь южного входа, однако едва переступил порог, звон чуть не оглушил его. Снегопад немного утих. Его светлость свернул направо, решив, что негоже идти вокруг церкви против часовой стрелки, и двинулся по тропинке вдоль стены, которая тянулась до западного входа. Укрытый от непогоды за каменной стеной, Уимзи совершил в некотором роде святотатство, закурив. Немного постояв и переведя дух, он снова свернул направо. Вскоре тропинка оборвалась, и Уимзи пришлось пробираться сквозь заросли жухлой травы и надгробных плит, которые располагались вдоль всего бокового придела. У северной стены храма его светлость вновь оказался на тропинке, ведущей к небольшой двери. Лорд Питер подергал за ручку, но дверь была заперта, и он двинулся дальше. Только вот теперь, когда огибал восточную оконечность церкви, ветер что есть силы дул ему в лицо, обжигая кожу. Остановившись на мгновение, чтобы перевести дух, Уимзи окинул взглядом простиравшиеся перед церковью болота. Все вокруг утопало в темноте. Лишь в отдалении светился тусклый огонек в окне одного из домов. Прикинув расстояние, Уимзи предположил, что дом этот находится где-то у той пустынной дороги, по которой они приехали к священнику, и подивился тому, что кто-то не спит в три часа ночи. Однако ему совсем не хотелось стоять на улице в такой холод. К тому же он мечтал поскорее взяться за колокол. Уимзи снова обошел церковь, открыл южную дверь и поднялся на колокольню. Святой отец вернул ему веревку, сообщив последовательность ударов.

В шесть часов утра все звонари держались молодцами, разве что тщательно зачесанный чуб теперь упал Уолли Пратту на глаза, по лбу обильно струился пот, однако позиций он не сдавал, все так же энергично орудуя веревкой. Свежий и веселый кузнец, казалось, был готов звонить хоть до следующего Рождества. На лбу хозяина паба залегли морщины, однако послабления он себе не давал. Но самым энергичным из всех был старик Эзекайя, продолжая двигаться так же четко и ритмично, словно слился со своей веревкой воедино, а его надтреснутый голос звучал четко и громко, как и несколько часов назад.

Без четверти восемь священник оставил звонарей, чтобы подготовиться к утренней службе. Пиво в бочонке почти закончилось, а на лице Уолли Пратта, которому оставалось продержаться всего полтора часа, отразилось напряжение. Сквозь южное окно начал пробиваться бледный голубоватый свет наступающего утра.

В десять минут десятого на колокольне снова появился святой отец с часами в руках и сияющей улыбкой на лице.

В половине десятого колокола стали звонко и победоносно отбивать последнюю музыкальную фразу: «Тин-тан-дин-дан-бим-бам-бом-бо».

Отзвуки перезвона пролетели над болотами и стихли. Звонари отпустили веревки.

– Восхитительно, парни, просто восхитительно! – воскликнул исполненный ликования мистер Венаблз. – Вы это сделали, и, видит бог, лучше и нельзя было.

– Верно, – кивнул мистер Лавендер. – Недурно получилось. Да, мы сделали. Как это звучало внизу, сэр?

– Прекрасно, – ответил святой отец. – Такого безупречного и мелодичного перезвона я еще не слышал ни разу в своей жизни. Вы все наверняка ужасно проголодались. Но в моем доме уже накрыт стол. Вот теперь, Уолли, ты можешь называть себя настоящим звонарем. Ты с честью выдержал тяжелое испытание, верно, Эзекайя?

– Справился весьма средне, – проворчал старик. – Слишком ты напрягался: гляди-ка, аж взмок весь, – однако серьезных ошибок не допустил, а это уже что-то. Только вот я заметил, что ты постоянно что-то бормотал себе под нос и считал удары. А ведь я сотню раз повторял, что нужно внимательнее глядеть на веревки, и тогда не придется…

– Ну-ну! – попытался подбодрить парня Венаблз. – Не обращай внимания, Уолли. Ты прекрасно справился. А где же наш лорд Питер? Ах вот вы где. Не могу выразить словами, насколько мы вам благодарны. Надеюсь, вы не слишком утомились?

– Нет, – возразил лорд Питер, которому никак не удавалось отделаться от своих товарищей, энергично пожимавших ему руки. На самом деле он устал так, что едва держался на ногах. Слишком давно не звонил в колокола на протяжении многих часов. И теперь его одолевало лишь одно желание – забиться в угол и заснуть. – Я… в полном порядке.

Уимзи покачнулся и наверняка свалился бы вниз с крутой лестницы, если бы его вовремя не подхватила сильная рука кузнеца.

– Завтрак, – громко сказал обеспокоенный священник. – Завтрак, вот что сейчас необходимо нам всем. И горячий кофе. Очень бодрит. Да-да, мне и самому хочется выпить горячего кофе. Ха! Глядите-ка. Снегопад закончился. Как красив этот белоснежный мир. Жаль, что эта красота скоро растает. Полагаю, наша Тридцатифутовая дамба выйдет из берегов. Вы уверены, что с вами все в порядке? Тогда идемте, идемте скорее. Ох ты… Моя жена пришла. Станет бранить меня за опоздание. Мы уже идем, дорогая… Да? Что такое, Джонсон?

Последняя фраза относилась к молодому человеку в униформе шофера, стоявшему рядом с миссис Венаблз, однако женщина не дала ему ответить:

– Мой дорогой Теодор… Ты не можешь уехать прямо сейчас. Тебе надо съесть хотя бы что-нибудь.

Мистер Венаблз решительно прервал жену и перевел взгляд на молодого человека.

– Агнес, дорогая, извини. Я нужен, Джонсон?

– Мистер Генри прислал меня сообщить, что даме утром стало гораздо хуже. Они опасаются, что до вечера она не доживет, сэр. Несчастной хочется исповедаться как можно скорее.

– Господь всемогущий! – воскликнул священник. – Неужели она настолько плоха? Печально слышать это. Разумеется, я приеду. Причем немедленно. Я и понятия не имел…

– Никто из нас тоже не ожидал подобного поворота, сэр. Все этот проклятый грипп. Еще вчера никому бы и в голову не пришло…

– Боже, боже! Я надеюсь, что все не так ужасно, как ты говоришь. Но медлить нельзя. По дороге расскажешь мне подробнее. Агнес, дорогая, проследи, чтобы наши звонари как следует позавтракали, и объясни им, почему я не смогу к ним присоединиться. Лорд Питер, прошу прощения. Увидимся с вами позднее. Господи, помилуй! Леди Торп… Что за напасть такая этот грипп!

И святой отец поспешил в церковь. Миссис Венаблз выглядела так, словно вот-вот расплачется от беспокойства и душевных страданий.

– Бедный Теодор! Всю ночь глаз не сомкнул. Конечно, он должен поехать. Нельзя думать только о себе. Бедный сэр Генри! Сам остался инвалидом! Такое печальное утро, и никто не приготовил ему завтрак. Джонсон, прошу вас, передайте мисс Хилари, как мне жаль слышать столь печальные новости, и спросите, не могу ли я чем-нибудь помочь миссис Гейтс. Это экономка, лорд Питер. Славная женщина. Их кухарка уехала на праздники, и ей одной будет непросто. Верно говорят: беда не приходит одна. Ох ты господи, вы, вероятно, умираете от голода. Идемте же со мной. А вы непременно дайте знать, если что-нибудь понадобится, Джонсон. Как думаете, сиделка сэра Генри справится? Это такое уединенное место. Теодор! Ты уверен, что оделся достаточно тепло?

Священник, вернувшийся из церкви с сосудами для причастия, заверил жену, что не замерзнет. Джонсон усадил его в свою машину и двинулся в сторону деревни.

Это неожиданное происшествие повергло в уныние всех присутствующих. Только Уимзи, желудок которого свело от голода, в полной мере наслаждался яичницей с беконом и горячим свежесваренным кофе. Восемь челюстей пережевывали пищу в полной тишине, в то время как миссис Венаблз молча подносила еду, не в силах справиться с беспокойством за собственного мужа и семейство Торп.

– Столько несчастий выпало на их долю, – вздыхала она. – То одно, то другое. Болезнь сэра Чарльза, исчезновение ожерелья, ужасная судьба этой девушки. Господь смилостивился над убийцей охранника, послав ему смерть. Хотя данный случай надолго лишил всю семью покоя. Эзекайя, как вы себя чувствуете? Еще бекона, мистер Доннингтон? Хинкинс, передайте мистеру Годфри холодной ветчины. Бедный сэр Генри так и не оправился после войны. Ты действительно наелся, Уолли? Надеюсь, мистер Венаблз долго не задержится. Он ведь даже не позавтракал. Еще кофе, лорд Питер?

Поблагодарив гостеприимную хозяйку, Уимзи поинтересовался, что это за история со старым сэром Чарльзом и пропажей ожерелья.

– Ах, ну конечно, вы же ничего не знаете. Какая я глупая! Мы живем столь уединенно, что нам кажется, будто местные происшествия становятся достоянием всего света. Это длинная история, и мне вообще не следовало о ней упоминать… – тут женщина понизила голос, – будь здесь Уильям Тодей. Расскажу вам после завтрака. Или попросите Хинкинса. Он лучше знает. Кстати, как чувствует себя Уильям Тодей? Никто не слышал?

– Ему очень плохо, мэм, – ответил мистер Доннингтон. – После службы я разговаривал со своей женой. Так вот, она слышала от Джо Муллинза, будто бы он бредил всю ночь. Его насилу удержали в постели. Норовил встать и отправиться на колокольню.

– Боже, боже! Мэри повезло, что Джеймс дома.

– Верно, – кивнул мистер Доннингтон. – Его помощь пришлась весьма кстати. Правда, он уезжает через день или два. Но они надеются, что к тому времени худшее будет позади.

Миссис Венаблз озабоченно зацокала языком.

– Да уж, – подхватил старик Эзекайя. – Коварная штука этот грипп. Косит молодых и сильных. А нас, стариков, не трогает. Видать, такие, как я, ему не по зубам.

– Похоже, ты прав, Эзекайя, – произнесла миссис Венаблз. – Ну вот. Уже десять часов, а святой отец все еще не вернулся. Хотя вряд ли следовало ожидать… Слышите? Машина едет. Уолли, позвони в колокольчик. Нужно подать мистеру Венаблзу свежие яйца и бекон, Эмили. И поставь кофейник на плиту.

Девушка взяла кофейник, но почти сразу вернулась.

– Святой отец просит у всех прощения. Хочет, чтобы ему принесли завтрак в кабинет. Мадам, несчастная леди Торп умерла, и если мистер Лавендер уже позавтракал, то мистер Венаблз просит его снова подняться на колокольню и прозвонить за упокой ее души.

– Умерла! – воскликнула миссис Велаблз. – Боже мой, какое горе!

– Да, мэм, мистер Джонсон сказал, что это случилось внезапно. Не успел святой отец выйти из комнаты, как все было кончено, и теперь никто не знает, как сообщить об этом мистеру Генри.

Мистер Лавендер отодвинул стул и, поднявшись из-за стола, вымолвил:

– В самом расцвете лет… Ужасно. Прошу прощения, мэм, но мне необходимо вас покинуть. Благодарю за завтрак. Доброго вам всем утра. Это был отличный перезвон. Но теперь нам со стариной Тейлором Полом снова пора приниматься за работу.

Старик решительно вышел за дверь, а через пять минут до слуха присутствующих донесся глубокий и печальный колокольный звон. Первые шесть ударов свидетельствовали о том, что умерла женщина, а последующие быстрые удары сообщали возраст усопшей. Уимзи насчитал тридцать семь. Колокол на мгновение замолчал, а затем зазвонил снова. Теперь он медленно отбивал единичные удары с интервалом в полминуты. Тишину в столовой нарушали лишь робкий шорох ложек тех, кто пытался незаметно доесть свой завтрак.

Вскоре присутствующие тихо разошлись. Мистер Уайлдерспин отозвал Уимзи в сторонку и сообщил, что послал к мистеру Эштону за парой лошадей и крепкой веревкой. Кузнец надеялся вытащить машину из канавы как можно скорее, чтобы оценить ее состояние. Если его светлость соизволит явиться в кузню примерно через час, то они смогут обсудить характер повреждений и последующий ремонт. Джордж, сын кузнеца, прекрасно разбирался в моторах, поскольку частенько чинил сельскохозяйственную технику, не говоря уже о собственном мотоцикле. Миссис Венаблз удалилась в кабинет, чтобы утешить мужа, на приход которого обрушились такие несчастья. Уимзи, зная, что его присутствие на Фрогс-Бридже не только не поможет, но и помешает, попросил хозяйку дома не беспокоиться о нем и вышел в сад. Позади дома он обнаружил Джо Хинкинса, начищавшего старенький автомобиль священника. Джо закурил протянутую ему сигарету, отпустил пару замечаний касательно недавнего перезвона, а затем начал рассказ о семействе Торп:

– Они живут в большом кирпичном доме на противоположном конце деревни. Когда-то были очень богаты. Они сами говорили, что заработали состояние, вложив деньги в осушение болот еще при графе Бедфорде. Вам наверняка это известно, милорд. Как бы то ни было, их семейство считается в наших краях одним из старейших. Сэр Чарльз был славным и щедрым человеком: сделал для нашей деревни много хорошего, – хотя в те времена его нельзя было назвать богачом. Поговаривали, будто его отец потерял много денег в Лондоне, но я не знаю, как именно. Но сэр Чарльз умело управлял землями, и его смерть вскоре после ограбления стала для нас настоящим потрясением.

– Что за ограбление? Как это случилось?

– Именно тогда украли ожерелье, о котором говорила супруга нашего священника. А произошло это вскоре после того, как молодой сэр Генри женился: весной, в апреле тысяча девятьсот четырнадцатого года. Я хорошо это помню. Был тогда совсем мальчишкой, и перезвон в честь их бракосочетания стал первым моим серьезным опытом общения с колоколами. Мы тогда звонили в семь колоколов и сделали пять тысяч сорок ударов. Это был перезвон Холта, состоящий из десяти частей. Запись об этом вы найдете в церкви. А затем состоялся грандиозный званый обед в Красном доме. На свадьбу съехалось множество гостей. Невеста была сиротой, хотя и имела какое-то отношение к семье жениха, а сэр Генри – наследник сэра Чарльза, поэтому свадьбу сыграли здесь. Среди гостей была одна дама – обладательница роскошного изумрудного ожерелья стоимостью несколько тысяч фунтов. И вот в ночь после торжества, когда сэр Генри с молодой женой уехали в свадебное путешествие, ожерелье украли.

– Святые небеса! – воскликнул лорд Уимзи, уселся на подножку автомобиля и внимательно посмотрел на своего собеседника.

– Да уж, ситуация, – кивнул довольный рассказчик. – В нашем приходе это стало настоящей сенсацией. Но хуже всего то, что в ограблении оказался замешан один из слуг сэра Чарльза. Несчастный… Ему было так стыдно. Когда выяснилось, что натворил Дикон…

– Кто это?

– Дворецкий. Служил семье шесть лет и был женат на Мэри Рассел, которая теперь замужем за Уильямом Тодеем. Это он управляет номером вторым, но слег с гриппом.

– Значит, Дикон умер.

– Совершенно верно, милорд. К этому я и веду. Вот как все случилось. Миссис Уилбрахам проснулась среди ночи и увидела мужчину, стоявшего у окна ее спальни. Когда она подняла крик, мужчина выпрыгнул в сад и скрылся в кустах. Она закричала снова и зазвонила в колокольчик. В общем, подняла такой шум, что сбежались все, кто находился в доме: сэр Чарльз и еще несколько джентльменов, у одного из которых оказался дробовик. Когда они спустились вниз, в дверь черного хода как раз вбегал Дикон в пальто и брюках, а также лакей в пижаме. Примчались даже шофер, который спал в гараже, и садовник. Ведь сэр Чарльз позвонил в колокольчик, созывая слуг. За садовником последовал и я, поскольку в то время служил его помощником. Я бы никогда не покинул сэра Чарльза, если бы он не уволил половину слуг из-за войны. К тому же моему хозяину пришлось заплатить миссис Уилбрахам за ожерелье, что существенно подорвало его финансовое положение.

– Он заплатил за ожерелье?

– Да, милорд. Драгоценность не была застрахована, и хотя никто не считал сэра Чарльза ответственным за случившееся в его доме, он решил возместить своей гостье стоимость украшения. Если честно, я не понимаю, как женщина, называющая себя леди, могла взять у него деньги. Когда мы все выбежали из дома, один из джентльменов заметил мужчину, улепетывавшего через лужайку. Мистер Стэнли выстрелил и, как мы узнали впоследствии, попал в него. Но, несмотря на ранение, ему все же удалось перемахнуть через стену. Там его уже ждал приятель в машине. А потом из дома выбежала миссис Уилбрахам со служанкой. Обе заламывали руки и кричали, что драгоценное ожерелье пропало.

– Злоумышленника так и не поймали?

– Нет, милорд. Наш шофер прыгнул в автомобиль и помчался за грабителями, но пока выезжал из гаража, они успели уехать на приличное расстояние. Они миновали церковь, однако никто не мог сказать, куда направились дальше – в сторону церкви Святого Петра или вдоль берега реки. Впрочем, они могли двинуться куда угодно – в Дикси, Уоли или Уолбич. А могли пересечь нашу Тридцатифутовую дамбу и поехать в Лимхолт или Холпорт. В общем, шофер отправился за полицией. Видите ли, если не считать живущего в соседней деревне констебля, ближайший полицейский участок находится в Лимхолте. Но тогда у тамошних полицейских не было автомобиля, и сэр Чарльз решил послать за ними свой, сообразив, что так будет быстрее.

– А! – воскликнула миссис Венаблз, просовывая голову в дверь гаража. – Все-таки решили расспросить Джо о краже в семье Торп. Да, он действительно знает об этом больше меня. Вы не замерзли здесь?

Уимзи поблагодарил женщину за заботу, заверив, что ему совершенно не холодно, и выразил надежду, что святой отец чувствует себя не слишком плохо после того, что выпало на его долю.

– Он в порядке, – ответила миссис Венаблз. – Только очень расстроился. Но вы оставайтесь на обед: у нас картофельная запеканка с мясом. Надеюсь, вам понравится. Сегодня мясник к нам не заглядывал, но у меня всегда имеется в запасе холодная ветчина.

Она поспешила прочь, а Джо Хинкинс принялся протирать фары мягкой тряпочкой.

– Продолжайте, – попросил Уимзи.

– Так вот. Вскоре приехали полицейские и начали обшаривать все вокруг. Нам оставалось лишь мысленно проклинать их, глядя на то, как они топчут тюльпаны на клумбах в поисках следов. Им удалось вычислить машину и разыскать раненного в ногу парня. Он оказался известным лондонским вором, специализировавшимся на краже драгоценностей. Только вот они сказали, что нужно искать среди слуг, потому что это не он выпрыгивал из окна спальни. Вскоре выяснилось, что тем человеком был Дикон. Судя по всему, тот вор из Лондона давно присматривался к ожерелью, поэтому и вступил в сговор с Диконом: уговорил его украсть драгоценность и выбросить ее из окна. Полицейские, абсолютно уверенные в своей правоте, арестовали Дикона. Думаю, они нашли отпечатки пальцев или нечто подобное. Я отчетливо помню, как это происходило. Его взяли рано утром в воскресенье на выходе из церкви. Однако далось это непросто. Дикон чуть не убил констебля. Кража случилась в четверг. Так что, как видите, полицейские вычислили нечистого на руку слугу довольно быстро.

– Да. А откуда Дикон узнал, где лежит украшение?

– Все очень просто. Выяснилось, что служанка леди Уилбрахам по глупости сболтнула что-то Мэри Рассел. А та без всяких задних мыслей рассказала все мужу, то есть Дикону. Полицейские допросили и женщин. Мы всей деревней переживали за Мэри. Ведь знали ее как честную и порядочную девушку из уважаемой семьи. Ее отец прислуживал в церкви. Ни в одной деревне нет более достойной семьи, чем Расселы. А вот Дикон не местный, он родом из Кента. Сэр Чарльз привез его из Лондона. Однако его оправдать не удалось. Вор из Лондона – он назвался Крэнтоном, хотя у него были и другие имена, – выдал Дикона с потрохами.

– Грязный пес!

– Только вот этот самый Крэнтон заявил полицейским, что Дикон его обманул. Сказал, что будто бы Дикон сбросил ему пустой футляр, а ожерелье оставил себе. Крэнтон потом едва не задушил своего сообщника, выпытывая, куда тот дел ожерелье. Но Дикон, конечно же, все отрицал. Утверждал, будто услышал какой-то шум и пошел посмотреть, в чем дело. А когда миссис Уилбрахам увидела его в своей спальне, он как раз собирался пуститься вдогонку за Крэнтоном. Дикон даже не отрицал, что бывал в спальне этой леди, поскольку полицейские обнаружили отпечатки его пальцев. Однако вначале он выдал совсем другую версию: сказал, что вышел из дома, услышав какой-то шум в саду. И это свидетельствовало не в его пользу. Мэри подтвердила его первоначальный рассказ. И действительно – задняя дверь была не заперта, когда из нее выходил один из лакеев. Однако прокурор объяснил данное обстоятельство тем, что Дикон заранее открыл дверь, чтобы, выпрыгнув через окно, иметь возможность вернуться в дом. Что же касается ожерелья, то его так и не нашли. То ли ожерелье забрал Крэнтон, а потом побоялся от него избавиться, то ли его спрятал Дикон. Никто не знает. Украшения больше никто не видел, как и денег, которые якобы Крэнтон передал Дикону. Правда, полиция перевернула все вокруг. В конце концов Мэри и служанку оправдали, поскольку те были виновны лишь в том, что мели языками, как это делают большинство женщин. А вот Крэнтона и Дикона посадили в тюрьму на длительный срок. После того случая старик Рассел не смог смотреть людям в глаза, продал дом и уехал из этих мест, забрав Мэри с собой. А когда умер Дикон…

– Как это случилось?

– Он сбежал из тюрьмы, убив при этом охранника. Скверный человек. Это случилось в тысяча девятьсот восемнадцатом году. Однако погулять на свободе ему не довелось. Он свалился в каменоломню неподалеку от Мейдстона, и его тело в тюремной робе нашли лишь через два года. Узнав об этом, Уильям Тодей, которому всегда нравилась Мэри, женился на ней и привез обратно. Никто в наших краях не верит, что девушка была каким-то образом замешана в краже. Поженились они десять лет назад. У них двое детей, и живут они очень дружно. Выйдя из тюрьмы, Крэнтон снова попал в какую-то историю и получил новый срок, однако, как я слышал, он снова на свободе. А Джек Прист – констебль из соседней деревни – говорит, что совсем не удивится, если опять услышит о пропавшем ожерелье. Ведь до сих пор неизвестно, у Крэнтона оно или нет.

– Запутанное дело. Так вы говорите, сэр Чарльз выплатил потерпевшей даме стоимость украшения?

– Не сэр Чарльз, милорд. Это сделал сэр Генри. Он, бедняга, тотчас же прервал свадебное путешествие и вернулся домой, где обнаружил, что сэр Чарльз серьезно болен. Когда взяли Дикона, у старика случился удар. Ведь он считал себя ответственным за то, что произошло. К тому же ему уже перевалило за семьдесят. После того как присяжные вынесли вердикт, сэр Генри пообещал отцу, что все уладит. А вскоре началась война, до конца которой сэр Чарльз, увы, не дожил. У него случился еще один удар, и он умер. Но сэр Генри не забыл о своем обещании. Как только полицейские признали, что оставили надежду отыскать пропажу, он выплатил леди Уилбрахам стоимость ожерелья. Однако это ударило по финансам семьи. К тому же сэр Генри получил серьезное ранение и вернулся домой инвалидом. С тех пор он уже не был прежним, да и сейчас выглядит не слишком хорошо. Думаю, смерть леди Торп доконает его. Эту славную женщину любили все.

– Есть ли у них дети?

– Да, милорд, дочь – мисс Хилари. В этом месяце ей исполнится пятнадцать лет. Она приехала навестить родителей. Печальные получатся каникулы.

– Вы правы, – кивнул лорд Питер. – Какую интересную историю вы мне рассказали, Хинкинс. Пожалуй, разузнаю все об изумрудах леди Уилбрахам. А вот и мой друг Уайлдерспин. Полагаю, он пришел сообщить, что мою машину вытащили из кювета.

Уимзи оказался прав. Его огромный «даймлер» стоял перед воротами дома священника. При этом он был привязан к телеге, которую тянула пара крепких лошадей, с превосходством поглядывавших на весьма жалко выглядевший автомобиль. Однако отец и сын Уайлдерспины были настроены оптимистично: собирались выправить переднюю ось, погнувшуюся в результате удара о дорожный указатель. Если же сделать своими силами не удастся, они пошлют за мистером Браунлоу из прихода Святого Петра, который отбуксирует автомобиль в свой гараж. Мистер Браунлоу слыл в здешних местах настоящим мастером. Хотя его вполне может не оказаться дома. В приходе Святого Стефана праздновали свадьбу, и мистер Браунлоу наверняка вызвался поработать на ней шофером. Однако всегда можно попросить начальницу почтового отделения позвонить и все разузнать. Ведь единственный в деревне телефон находится на почте, если не считать телефона в доме сэра Генри. Только вот обращаться к нему в сложившихся обстоятельствах не слишком удобно.

С сомнением оглядев ось своего автомобиля, Уимзи предположил, что будет разумнее сразу обратиться к мистеру Браунлоу, и вызвался самолично попросить начальницу почтового отделения об услуге, если мистер Уайлдерспин подкинет его до деревни. Его светлость уселся на телегу мистера Эштона, и процессия двинулась в деревню.

Приходская церковь Святого Павла, как и большинство других в этой части Англии, находилась на приличном расстоянии от деревни и соседствовала лишь с домом священника. Сама же деревня располагалась на перекрестке двух дорог, одна из которых вела на юг, в сторону прихода церкви Святого Стефана, и на север, в сторону прихода церкви Святого Петра, недалеко от Тридцатифутовой дамбы. Другая же тянулась вдоль деревни. Здесь она становилась все более ухабистой и грязной, но возле Фрогс-Бриджа снова выравнивалась, пересекая дамбу. Таким образом, три прихода образовывали своеобразный треугольник, в северной оконечности которого была церковь Святого Павла, в южной – церковь Святого Петра, и в западной – церковь Святого Стефана. Приходы Святого Петра и Святого Стефана соединяла железнодорожная ветка, уходившая дальше на север, в Лимхолт, и пересекавшая канал по виадуку Дикси.

Приход церкви Святого Петра самый большой и важный, поскольку только в нем есть железнодорожная станции и протекает река, берега которой соединяют два моста. Однако церковь тут ничем не примечательная. Строительство ее началось не в самые лучшие для страны времена, поэтому крышу покрыли обычным шифером, а о колоколах и вовсе забыли.

В приходе церкви Святого Стефана тоже имеется железнодорожная станция, но появилась она там лишь потому, что сам приход находится в непосредственной близости от железнодорожной ветки, соединяющей приход Святого Петра и Лимхолт. В деревне также есть церковь постройки XIV века с весьма примечательной крестной перегородкой, норманнской апсидой[37] и колокольней с восемью колоколами. Приход церкви Святого Павла – самый маленький из трех. Здесь нет ни реки, ни железнодорожной станции. И все же он самый старый и по праву гордится своей величественной церковью и обладающими безупречным звуком колоколами. Объясняется это тем, что церковь выросла на месте аббатства. Даже сейчас близ существующего храма можно увидеть руины норманнской церкви и монастыря. Нынешняя церковь расположена на небольшом холме и возвышается над деревней на десять – двенадцать футов. Здесь, на болотах, такое возвышение считается весьма значительным, а в древние времена выгодное положение позволяло защитить церковь и аббатство от паводков. А вот реку Вейл приход церкви Святого Петра не может считать своим достоянием, поскольку раньше она несла свои воды неподалеку от церкви Святого Павла. Только вот направление ее русла было изменено во времена короля Якова I. Забравшись на колокольню церкви Святого Павла, можно разглядеть старое пересохшее русло, огибающее широкие луга и плодородные земли. Издалека оно выглядит словно лук, тетивой которого является прямая, поросшая зеленью дамба Поттерс-Лоуд. Окружающие приходы земли давно уже осушили с помощью многочисленных дренажных рвов, напитав водой реку Вейл.

Проследив, как снимают с «даймлера» переднюю ось, и решив, что мистер Браунлоу и мистер Уайлдерспин разберутся без его помощи, лорд Питер Уимзи отправил телеграмму своим друзьям, ожидающим его в Уолбич, и теперь размышлял, чем бы ему заняться. Деревня не представляла для него никакого интереса, поэтому он решил осмотреть церковь. Колокольный звон стих, и Эзекайя Лавендер отправился домой. Однако дверь южного входа была открытой, и, войдя внутрь, Уимзи увидел миссис Венаблз, наполнявшую свежей водой обрамлявшие алтарь вазы. Заметив, что гость рассматривает резные узоры на изящной дубовой крестной перегородке, женщина подошла его поприветствовать.

– Красиво, правда? Эта церковь – гордость моего Теодора. И он много делает для того, чтобы она оставалась столь же прекрасной. К счастью, до него здесь служил очень добросовестный человек, старавшийся вовремя делать необходимый ремонт. Однако из-за недостатка образования он допускал просто возмутительные вещи, которые повергли нас с Теодором в шок. Взять хотя бы нашу прекрасную часовню. Вы не поверите, но он позволил устроить в ней угольный склад. Разумеется, мы ее очистили. Теодор хотел устроить там придел Богоматери и поставить еще один алтарь, однако побоялся, что прихожане не поймут такого почитания Римско-католической церкви. Окно великолепное, правда? Оно относительно новое, но нам посчастливилось сохранить оригинальные стекла. Мы так за них боялись, когда налетели дирижабли и сбросили бомбу на Уолбич. А ведь это всего в двадцати милях отсюда. Так что они вполне могли добраться и до нас. Смотрите, какая чудесная решетка. Как кружево. В спрятанных за ней могилах покоятся члены семейства Гауди. Они жили тут во времена королевы Елизаветы. На самом маленьком колоколе вы можете обнаружить надпись на латыни: «Радуйтесь, Гауди, Господу во славу!» С северной стороны была когда-то построенная на пожертвования часовня аббата Томаса. Там же он и похоронен. Колокол Бетти Томас назвали в его честь. Искаженное от слова «аббат». Какой-то вандал разрушил перегородку за хорами, чтобы поставить туда орган. Ужасное варварство, верно? Несколько лет назад мы заменили трубы в этом органе. А теперь нужно заменить мехи. Они слишком маленькие и не успевают заполнять трубы. Бедному Дурачку приходится постоянно надувать мехи, и мисс Снут вынуждена играть в одиночку. Нашего органиста все называют Дурачком Пиком. Но он не такой уж и дурачок. Просто не слишком умный. Но самое примечательное в нашей церкви – расписанный ангелами купол. Такого нет даже в Марче и Нидеме. Ведь в нашей церкви сохранилась оригинальная роспись. Правда, лет двенадцать назад мы кое-где подкрасили купол, но ничего нового не добавляли. Целых десять лет убеждали церковного старосту, что немного свежей позолоты ангелам не повредит, хоть он и утверждал, что это будет выглядеть как дань католической церкви. Но наша взяла и мы этим гордимся. Мы с мужем не теряем надежды когда-нибудь переделать крышу. Балки необходимо покрасить, поскольку старая краска облупилась. Да и покрывающие их рельефные украшения не мешало бы позолотить. А вот восточное окно – это просто bete noir[38] моего Теодора. Ему ужасно не нравится грубое толстое стекло. Насколько я помню, его вставили в тысяча восемьсот сороковом году – в самый плохой период в истории нашей церкви, как говорит мой Теодор. Окна нефа полностью лишились стекол. Люди Кромвеля похозяйничали. Слава богу, верхние окна сохранились хотя бы частично. Ведь на такую высоту взобраться непросто. Теодор полностью заменил скамьи десять лет назад. Он бы предпочел стулья, но пастве это не понравилось бы. Люди привыкли к скамьям. Теодор заказал почти такие же, как были. Вы бы ужаснулись, увидев старые. А еще по обе стороны церкви тянулись уродливые балконы. Они полностью закрывали окна приделов и портили вид наших прекрасных колонн. От них мы избавились примерно тогда же. Совершенно бесполезная деталь интерьера. К тому же школьники частенько роняли на головы сидящих внизу прихожан молитвенники и другие предметы. А вот хоры – совсем другое дело. Их возвели монахи аббатства, и они сохранились до наших дней. Правда, чудесная резьба? Чаша со святой водой самая простая. Ничего выдающегося.

Уимзи заметил, что никогда не питал особой страсти к изучению чаш.

– Решетка перед алтарем совсем обветшала. Самый настоящий викторианский ужас. Мечтаем заменить ее на что-нибудь более изящное, когда появятся деньги. Прошу прощения, но у меня нет ключей от колокольни. А вам, наверное, хотелось бы подняться наверх. Оттуда открывается великолепный вид, хотя над комнатой звонарей колокольня сплошь состоит из лестниц. У меня всегда начинает кружиться голова, особенно если подняться к колоколам. Меня они почему-то пугают. Ах да, я едва не забыла про купель! Вы непременно должны на нее взглянуть. Хотя я не помню, что в ней такого примечательного. Теодор мог бы рассказать, но его вызвали в срочном порядке, чтобы отвезти в больницу заболевшую женщину. Она живет за каналом у Торпс-Бриджа. Едва позавтракать успел.

«А еще говорят, – подумал Уимзи, – что приходские священники ничего не делают за свои деньги».

– Хотите остаться здесь и осмотреть все как следует? Потом запрете дверь и отнесете ключи мистеру Годфри. Это его связка. А куда Теодор подевал свою, ума не приложу. Вообще-то неправильно держать церковь запертой, но места здесь такие пустынные. А мы не можем присматривать за церковью из дома из-за кустов. Ведь сюда порой забредают всякие бродяги. Я сама видела, как на днях мимо прошел весьма неприятный человек. А недавно кто-то взломал ящик с пожертвованиями. Это, наверное, не так уж важно, поскольку денег там было совсем немного, но негодяи набедокурили в церкви. От досады. Нельзя позволять, чтобы подобное повторилось. Верно?

Уимзи согласился с тем, что позволять такое, конечно же, не следует, и выразил желание осмотреть церковь в одиночестве, пообещав не забыть о ключах. Сразу после того, как словоохотливая женщина вышла за дверь, он оставил в ящичке щедрое пожертвование, а затем изучил купель, лепные украшения на которой показались ему весьма любопытными и полными символизма, хотя и не слишком невинными. Чуть дальше Уимзи обнаружил тяжелый сундук, в котором не было ничего ценного – лишь потрепанные веревки для колоколов, – а потом прошел в северный придел. Здесь Уимзи заметил, что ступенчатые выступы колонн, поддерживающих расписанный ангелами купол, украшены лепными головами херувимов. Он постоял немного возле могилы аббата Томаса с возвышающейся на ней скульптурой в митре и парадном облачении. Судя по выражению лица скульптуры, этот родившийся в XIV веке церковник был суровым человеком. Для своих монахов и прихожан он был скорее правителем, чем пастырем. На плитах, обрамлявших могилу, были изображены сцены из жизни аббатства, в том числе и процесс изготовления колокола – Бетти Томаса. Было ясно, что аббат гордился своим колоколом, поскольку его ноги покоились именно на нем, а не на специальной подушечке. Колокол украшали выпуклые изречения. По его плечу тянулась надпись на латыни: «Noli esse incredulus sed fidelis»[39], по утолщенному краю – на древнеанглийском языке: «Меня создал аббат Томас. Звон мой громок и чист. 1380», а по туловищу – «O sancte Thoma»[40]. Эта последняя надпись, увенчанная митрой, оставляла посетителей в недоумении относительно того, о ком именно идет речь: апостоле или местном аббате. Хорошо, что аббат Томас умер задолго до того, как его хозяйство было разграблено королем Генрихом. Наверняка он стал бы защищать аббатство, и здание церкви непременно пострадало бы. Его преемник был слабохарактерным и смирился с действиями узурпаторов, отдав аббатство на разграбление. А вот церковь подверглась обряду очищения, совершенному реформаторами. Во всяком случае, именно такую историю поведал святой отец за картофельной запеканкой.

Супруги Венаблз расстались со своим гостем с большой неохотой. Однако мистер Браунлоу и мистер Уайлдерспин оказались настоящими мастерами своего дела, поэтому автомобиль Уимзи был готов уже к двум часам дня, и его светлость вознамерился попасть в Уолбич с наступлением темноты. Новые друзья сердечно пожали Уимзи руки, и тот пообещал приехать снова и в очередной раз исполнить роль звонаря. На прощание священник снабдил гостя одной из написанных им брошюр, а миссис Венаблз настояла на том, чтобы он выпил добрую порцию подогретого виски с содовой, который не даст ему замерзнуть в пути. Когда автомобиль свернул на берег Тридцатифутовой дамбы, Уимзи заметил, что ветер изменил направление и, несмотря на то что простиравшиеся вокруг болота по-прежнему ослепляли покрывавшим их снегом, воздух стал мягче.

– Грядет оттепель, Бантер.

– Да, милорд.

– Когда-нибудь видели паводок в этих краях?

– Нет, милорд.

– Они выглядят такими пустынными. Особенно близ Велни и Мепал-Уошез, когда реки Старый и Новый Бедфорд выходят из берегов. Целые акры воды. И лишь кое-где из-под нее торчат островки земли да стволы ив. Во всяком случае, здесь болота осушили достаточно эффективно. А поглядите направо. Это, наверное, шлюз Ван-Лейден, с помощью которого талые воды стекают в Тридцатифутовую дамбу. Давайте посмотрим на карту. Да, он и есть. Видите место, где дамба соединяется с рекой Вейл? Если бы не шлюз, то вода из дамбы вернулась бы в реку и затопила все вокруг. Правда, расположение дамбы продумано не слишком хорошо. Впрочем, чего ожидать от инженеров семнадцатого века? Все тогда было совсем иначе. Исток Вейла находится где-то близ церкви Святого Петра и спускается вниз, минуя Поттерс-Лоуд. Не хотелось бы мне работать смотрителем шлюза. Уверен, ему ужасно одиноко.

Мужчины обратили свои взоры на уродливый кирпичный домишко, нелепо торчавший рядом с главным шлюзом. С одной стороны располагалась плотина, соединяющаяся с дамбой посредством еще одного шлюза, а с другой – собственно река Вейл, перегороженная пятиступенчатым шлюзом, препятствующим тому, чтобы русло повернуло вспять.

– И больше ни одного дома вокруг, и единственный коттедж в двух милях отсюда вверх по реке. От одиночества тут впору утопиться. Так… Посмотрим, как здесь проходит дорога. Тянется по мосту над дамбой, а затем резко сворачивает вправо и вдоль русла реки. Какое тут все угловатое. И повороты крутые. Глядите, а вот и смотритель шлюза. Думаю, хочет нас поприветствовать. Похоже, наше появление здесь – настоящее событие. Давайте помашем ему шляпами. Привет-привет! Как говаривал Стивенсон, «мы пройдем этим путем лишь однажды». И я всем сердцем верю, что так и будет. Кстати, что от нас нужно этому человеку?

Одиноко бредущий по дороге мужчина остановился и умоляюще протянул руки. Уимзи нажал на тормоз.

– Прошу прощения, сэр, – вежливо произнес незнакомец. – Не будете ли вы так любезны подсказать мне, правильной ли дорогой я иду в приход церкви Святого Павла?

– Да. Перейдите через мост, а затем следуйте вдоль дамбы до тех пор, пока не наткнетесь на указатель. Вы его никак не пропустите.

– Благодарю вас, сэр. Это далеко?

– Примерно пять с половиной миль до указателя и еще полмили до деревни.

– Большое спасибо.

– Вы замерзнете в дороге.

– Да, сэр. Зимой в этих местах ненастно. Но я надеюсь прибыть на место до наступления темноты, и мысль об этом согревает.

Мужчина говорил тихо, однако от слуха Уимзи не ускользнул лондонский выговор. Его серо-коричневое пальто было явно не из дешевых. Подбородок этого на вид пятидесятилетнего мужчины покрывала короткая темная борода, однако он постоянно опускал голову, словно боялся быть узнанным.

– Хотите закурить?

– Большое спасибо, сэр.

Уимзи достал из портсигара несколько сигарет и протянул незнакомцу. Кожа на ладони была загрубевшей и мозолистой, будто ее обладатель долгое время занимался тяжелой работой, однако ничто в его манерах и внешности не выдавало сельского жителя.

– Вы ведь не местный?

– Нет, сэр.

– Ищете работу?

– Да.

– Разнорабочий?

– Нет, механик.

– Понимаю. Ну что ж, удачи вам.

– Благодарю вас, сэр. Хорошего вам дня.

– И вам.

С полмили Уимзи ехал молча, а потом произнес:

– Может, он и механик, но в последнее время ремонтом моторов явно не занимался – скорее работал в каменоломнях. Бывшего заключенного выдают глаза, Бантер. Прекрасная идея – забыть о прошлом и начать с чистого листа. Остается надеяться, что этот парень не доставит хлопот нашему доброму святому отцу.

II

Полная версия перезвона, исполняемого семью колоколами

(Перезвон Холта в десяти частях)

Первая половина: завершить простые колебания, направить в середину, раскачать на пятой позиции, в середину, вправо, в середину, влево, вправо, в середину, снова начать простые колебания (повторить 4 раза).

Вторая половина: завершить простые колебания, отклонить колокол влево, вправо, на середину, влево, вправо, раскачать на пятой позиции, влево, снова начать простые колебания (повторить 4 раза).

Каждая половина завершается единичным ударом по методу Холта.

Глава 3

Страшная находка

Произнося столь ужасные слова, осени себя крестом, зажги свечу и прозвони в колокол.

Джон Мирк. Наставления приходским священникам. XV в.

В этом году весна и Пасха поздно посетили приход церкви Святого Павла. На свой строгий и слегка недовольный манер болота мирились с возвращением тепла и солнца. Вода почти ушла с пастбищ, и ростки пшеницы решительно потянули вверх бледно-зеленые головки. Голые колючие кусты, обрамляющие дамбы, постепенно покрывались мягкими зелеными листочками. Желтые сережки на ивах покачивались на ветру подобно толстым кончикам колокольных веревок, и дети срывали покрытые серебристым пушком веточки вербы, чтобы в Вербное воскресенье отнести их в церковь. На мрачных берегах рек под живыми изгородями распускались фиалки.

В саду дома священника пышно цвели желтые нарциссы, которые безжалостно трепал и клонил к земле ветер, постоянно гулявший на просторах Восточной Англии.

– Мои бедные нарциссы! – воскликнула миссис Венаблз, когда желтые лепестки осыпались, а похожие на маленькие воронки розетки касались земли. – Этот ужасный злобный ветер! Не представляю, как они его выдерживают! – Она срезала цветы, и в ее душе гордость боролась с сожалением. Столько сортов: «император», «императрица», «золотая шпора» – и всеми ими миссис Венаблз заполнит вазы возле алтаря, чтобы украсить его в Пасхальное воскресенье. «Желтый цвет яркий и праздничный, – думала она, пытаясь заставить цветы стоять прямо среди глянцевых зеленых листьев барвинка и веточек зверобоя, – хотя жаль приносить в жертву такую красоту».

Миссис Венаблз опустилась на колени перед решеткой алтаря, предварительно подложив под них продолговатую алую подушку, позаимствованную с церковной скамьи. По ее словам, она делала это, чтобы защитить «свои старые кости» от пронизывающего холода, исходившего от каменного пола. Все было под рукой: и четыре медные вазы, и корзинка, полная цветов, и лейка. Если бы миссис Венаблз поставила цветы в вазы дома, безжалостный юго-западный ветер уничтожил бы их, едва только она ступила бы на крыльцо.

– Ну что за непослушные создания! – пробормотала она, когда нарциссы рассыпались в стороны и беспомощно опустили головки. Слегка выпрямившись, миссис Венаблз оглядела результат своих трудов, а затем развернулась, услышав за спиной шаги.

В храм вошла рыжеволосая девочка лет пятнадцати, в черном платье. В руках она несла большую охапку нарциссов. Высокая, костлявая и нескладная, она, впрочем, обещала превратиться в настоящую красавицу.

– Вам нужны эти цветы, миссис Венаблз? Джонсон хотел принести аронник, но ветер такой сильный, что цветы могут сломаться, так что он решил привезти их в церковь на машине.

– Как это любезно, дорогая Хилари! Да, конечно, мне пригодятся любые белые цветы. Твои – прекрасны! А какой аромат! Просто чудо. Мне хотелось бы поставить несколько букетов на могилы аббата Томаса и Гауди. Однако в этом году я не стану… – Да, лицо миссис Венаблз приобрело весьма решительное выражение. – Я не стану украшать пучками зелени кафедру и купель. Это можно сделать на Рождество и праздник урожая, а во время Пасхи совершенно неуместно, так что теперь, когда старая мисс Мэллоу умерла, бедняжка, нет нужды поддерживать данную традицию.

– Терпеть не могу праздник урожая. Как можно закрывать такую красоту снопами пшеницы и ржи, кабачками и прочими овощами?

– Это нравится жителям деревни. Как говорит Теодор, это их праздник. Я считаю неправильным, что люди ценят этот праздник превыше церковных, но ничего не поделаешь. Когда мы сюда приехали, дела обстояли гораздо хуже. Это было еще до твоего рождения. Люди гвоздями прибивали к колоннам венки из зелени. Просто ужасно. Они совершенно не думали о последствиях. А на Рождество украшали церковь полотнами алой ткани с написанными на ней текстами. Отвратительно. В ризнице мы обнаружили целые рулоны этой ткани, в которых во множестве завелись моль и мыши. Мистер Венаблз решительно положил этому конец.

– Наверное, многие отреклись от англиканской церкви и перешли в другую веру?

– Нет, дорогая, только две семьи. Впоследствии одна из них вернулась в лоно нашей церкви. Ты их знаешь – это Уоллесы. У них возникли какие-то разногласия с католическим священником по поводу обеда в честь Страстной пятницы. Я уже не помню, в чем именно там было дело. Миссис Уоллес – весьма своеобразная женщина. Очень легко обижается. Но как бы то ни было… – миссис Венаблз постучала по дереву, – …мы неплохо поладили с ней во время работы в «Женском институте». Не могла бы ты немного отойти и посмотреть, симметрично ли я расположила букеты?

– Можно добавить нарциссов на южную часть клироса, миссис Венаблз.

– Сюда? Спасибо, дорогая. Так лучше? Ну, думаю, этого хватит. Ох, мои старые косточки! Зато теперь не хуже, чем у других. А вот и Хинкинс с аспидистрами. Люди могут говорить про эти цветы все что угодно, но все равно их выращивают и добавляют в букеты. Правильно, Хинкинс. Шесть на эту могилу и шесть – на противоположную. Вы принесли большие кувшины? В них можно поставить нарциссы, а аспидистры немного замаскируют их непривлекательные бока. Еще можно взять немного плюща. Хинкинс, будьте так любезны, наполните мою лейку водой. Как себя чувствует твой папа, Хилари? Надеюсь, лучше?

– Боюсь, ему ничуть не лучше, миссис Венаблз. Доктор Бейнз боится, что он не справится с болезнью. Бедный мой отец!

– О, моя дорогая! Мне ужасно жаль. Тяжелые у тебя времена. Потрясение от столь неожиданного ухода твоей матери оказалось слишком сильным.

Девочка кивнула.

– Будем надеяться и молиться. Возможно, все не так уж плохо, как считает доктор. Он на все смотрит слишком пессимистично. Полагаю, именно поэтому доктор довольствуется практикой в сельской местности. А ведь он умный человек. Почему ты не хочешь выслушать еще одно мнение?

– Мы как раз собираемся это сделать. Во вторник к нам приедет некий Хорделл. Доктор Бейнз пытался вызвать его сегодня, но тот уехал на Пасху.

– Врачам не следует отлучаться, – неодобрительно покачала головой миссис Венаблз. Священник никогда не уезжал из дома по большим праздникам, да и в другое время тоже, поэтому его жена не понимала, что может быть иначе.

Хилари Торп печально усмехнулась:

– Я тоже так считаю. Но, как говорят, он лучший из лучших. К тому же каких-то два дня ничего не изменят.

– Господи, разумеется, нет. Я очень на это надеюсь, – всплеснула руками миссис Венаблз. – Это Джонсон? Нет, Джек Годфри. По-моему, он собирался смазать колокола.

– Правда? Хочу посмотреть. Можно я поднимусь на колокольню, миссис Венаблз?

– Да, дорогая. Но будь осторожна. Всегда считала эти высокие лестницы ненадежными.

– А меня они совсем не страшат. К тому же я люблю смотреть на колокола.

Хилари поспешила наверх и перехватила Джека Годфри как раз в тот момент, когда он поднялся по винтовой лестнице в комнату звонарей.

– Я пришла, чтобы посмотреть, как вы смазываете колокола, мистер Годфри. Я вам не помешаю?

– Нет, мисс Хилари. Буду рад, если вы составите мне компанию. Поднимайтесь по лестнице впереди меня, чтобы я мог вас поддержать, если вы оступитесь.

– Не оступлюсь, – насмешливо возразила Хилари.

Она быстро зашагала по полустертым ступеням в помещение на втором этаже колокольни. Здесь не было ничего, кроме отделения, где располагался механизм часов, и восьми веревок, спускающихся вниз через специальные отверстия и устремляющихся вверх через точно такие же. Джек Годфри, с банкой смазки и ветошью в руках, неторопливо двигался следом за девочкой.

– Глядите под ноги, мисс Хилари, – предупредил он. – Пол неровный.

Хилари кивнула. Ей нравилось это пустое, залитое солнцем помещение, стены которого практически полностью состояли из окон. Комната была похожа на стеклянный замок на вершине скалы. Тени от витражей падали на пол, отчего он напоминал резную кованую решетку. Хилари поглядела в мутное окно. Повсюду простиралась зелень болот.

– Мне бы хотелось подняться на самую высоту, мистер Годфри.

– Хорошо, мисс Хилари. Я провожу вас. Только вот закончу с колоколами.

Люк, который вел в помещение с колоколами, был заперт на замок. Прикрепленная к нему цепочка спускалась вниз и исчезала в деревянном ящичке на стене. Выбрав из связки ключ, Годфри отпер замок, высвободил противовес, потянул за него, и люк открылся.

– Почему эту дверь держат запертой, мистер Годфри?

– Звонари забывали закрывать ее, и наш священник сказал, что это небезопасно. Видите ли, мисс Хилари, сюда может забрести Дурачок Пик или какой-нибудь местный озорник. Забравшись на самый верх, они могут упасть вниз и пораниться, поэтому святой отец попросил сделать замок, чтобы посторонние не сумели открыть дверь.

– Ясно. – Хилари еле заметно улыбнулась. «Пораниться…» Это мягко сказано, учитывая, что падать придется с высоты сто двадцать футов.

Девочка направилась ко второй лестнице.

В отличие от предыдущей светлой и радостной комнаты, здесь, наверху, было мрачно и даже жутковато. Свет проникал сюда лишь сквозь узкие решетки, расположенные над высокими тусклыми окнами. Слабым солнечным лучам, падающим на стены бледными золотистыми пятнами, не под силу было прогнать мрак и холод. Зато они отбрасывали причудливые тени на огромные колеса, приводившие в движение колокола.

Весело и беззаботно оглядев своих старых знакомых, мистер Годфри взял прислоненную к стене лестницу и осторожно приставил ее к одной из поперечных балок.

– Позвольте мне подняться первой, а то я не увижу, как вы работаете.

Мистер Годфри остановился и почесал затылок. Эта затея казалась ему рискованной, и он попытался возразить, однако девочка упорствовала:

– Со мной все будет в порядке. Просто сяду на балку. Я нисколечко не боюсь высоты. И в спортивном зале делаю успехи.

Дочь сэра Генри не привыкла, чтобы ей отказывали, поэтому и на сей раз получила желаемое, хотя и с условием, что будет держаться крепко и не свалится вниз. После этого Джек помог ей подняться по лестнице и устроиться на балке. Сам же он, весело насвистывая себе под нос, разложил рядом все необходимое и принялся за работу. Джек тщательно смазал штифты, цапфы и ворот, проверил, насколько хорошо двигается ползун между блоками, а потом внимательно осмотрел веревку на предмет потертостей в тех местах, где она проходила по колесу и вороту.

– Никогда не видела Тейлора Пола так близко. Он такой огромный.

– Вы совершенно правы, – одобрительно кивнул Джек Годфри, дружески похлопывая колокол по бронзовому плечу. Солнечный луч скользнул по внутренней поверхности колокола, осветив надпись, которую Хилари прекрасно знала: «Девять погребальных ударов напоминают, что смерть пришла с Адамом. 1614».

– В свое время старина Тейлор Пол поработал на славу. Сколько радостных перезвонов подарил он округе и скольких людей проводил в последний путь. Вместе с Гауде он звонил во время налета дирижаблей, чтобы предупредить жителей окрестностей об опасности. Священник говорит, что скоро придется его ремонтировать, но я не уверен. Полагаю, он прослужит еще долго. Его звук достаточно чистый.

– Вы должны звонить по каждому умершему в нашем приходе, верно? Кем бы он ни был?

– Да, по каждому покойнику независимо от его вероисповедания. Эту традицию завел старый сэр Мартин Торп, ваш прапрадедушка, когда оставил деньги на изготовление колокола. «По каждой христианской душе» – так значилось в его завещании. Однажды мы даже звонили по усопшей женщине, принадлежавшей к Римско-католической церкви. И это расстроило старика Эзекайю. «Что? Звонить в колокол по католичке? – воскликнул он. – Мы ведь не станем совершать обряд так же, как по всем остальным, а, святой отец?» – «Послушай, Эзекайя, – произнес священник. – Все мы когда-то исповедовали католическую веру. Даже нашу церковь построили католики». Но Эзекайя не хотел ничего слушать. Он ведь не слишком хорошо образован. А теперь, мисс Хилари, думаю, что с Тейлором Полом я закончил. Дайте мне свою руку, чтобы я помог вам спуститься.

После этого настал черед Гауде, Саваофа, Джона, Иерихона, Джубили и Димити. Джек тщательно проверил и смазал механизм каждого из них. Однако когда пришло время заняться Бетти Томасом, мистер Годфри неожиданно проявил упрямство.

– Я не возьму вас к этому колоколу, мисс Хилари. Он несчастливый. У него свои странности, и я не хочу рисковать.

– Что это значит?

– Это мой колокол, – сказал он. – Я звоню в него почти пятнадцать лет и содержу в порядке около десяти лет, с тех самых пор, как Эзекайя стал слишком стар для того, чтобы лазить по лестницам. Мы с колоколом прекрасно знаем друг друга и не ссоримся. Но у него есть свои причуды. Поговаривают, будто он унаследовал свой характер от установившего его здесь человека. Мол, когда из аббатства начали выгонять монахов, Бетти Томас звонил целую ночь сам по себе. А когда Кромвель послал своих людей, чтобы разграбить церковь, один солдат поднялся на колокольню. Может, хотел уничтожить колокола. Другие солдаты, которые не знали о том, что их товарищ на колокольне, принялись дергать за веревки и тем самым привели колокола в движение. Когда же солдат наклонился, чтобы получше разглядеть колокола, Бетти Томас качнулся и убил его. Все это давно стало достоянием истории. Но наш священник любит рассказывать, как Бетти Томас спас церковь. Солдаты, насмерть перепугавшись, бросились прочь: они сочли смерть товарища наказанием, – а я полагаю, что это случилось по неосторожности. Правда, несчастье произошло еще с учеником звонаря. Он пытался раскачать Бетти Томаса. Веревка обмоталась вокруг его шеи и задушила. Ужасно, но я снова повторю, что виной всему неосторожность. Не следовало отпускать его на колокольню одного. Видите, мисс Хилари, Бетти Томас убил двух людей. И хотя в обоих случаях имела место неосмотрительность, мне не хотелось бы рисковать.

Мистер Годфри забрался вверх по лестнице и принялся смазывать механизм колокола в одиночестве. Такой поворот событий не обрадовал Хилари, но она знала, когда нужно отступить, и упрямиться не стала. Чтобы скоротать время, Хилари принялась бродить по колокольне, поднимая вековую пыль квадратными мысками своих школьных туфель и читая начертанные на стенах имена, оставленные здесь давно почившими обитателями этих мест. Внезапно в дальнем углу комнаты что-то забелело в лучах солнца. Девочка нагнулась и подняла странный предмет. Им оказался листок тонкой бумаги в клеточку не слишком хорошего качества. Этот листок напомнил Хилари письма, которые она порой получала от своей гувернантки-француженки. Разглядев листок получше, девочка увидела, что он исписан розовыми чернилами, которые опять же напомнили ей о мадемуазель. Письмо было написано аккуратным ровным почерком, только вот Хилари почему-то показалось, будто писал его не слишком образованный человек. Листок был сложен вчетверо и изрядно покрылся пылью.

– Мистер Годфри!

Голос Хилари прозвучал так неожиданно и взволнованно, что Джек вздрогнул и едва не свалился с лестницы, чем увеличил бы количество жертв своенравного колокола.

– Да, мисс Хилари?

– Я нашла кое-что интересное. Взгляните.

– Одну минуту, мисс Хилари.

Мистер Годфри закончил свою работу и спустился вниз. Хилари стояла в брызгах солнечного света, отражавшегося от бронзовых боков Тейлора Пола и осыпавшего ее подобно золотому дождю. В руках она держала листок бумаги.

– Я нашла это на полу. Только послушайте, что здесь написано. Нелепица какая-то. Как думаете, мог это написать Дурачок Пик?

Мистер Годфри покачал головой:

– Не знаю, мисс Хилари. Он довольно странный, наш Пик. И часто поднимался на колокольню, пока священник не приказал повесить на дверь замок. Но, по-моему, это не его почерк.

– Вероятно, это написал какой-то сумасшедший. Прочитайте. Очень странный текст. – Хилари смущенно захихикала.

Мистер Годфри бережно поставил на пол принадлежности для смазки, почесал затылок и начал читать вслух, водя по строчкам перепачканным пальцем:

– «Я надеялся отыскать в полях фей, но увидел лишь злобных слонов с черными спинами. О, какой благоговейный страх внушило мне это зрелище! Вокруг танцевали эльфы, и я отчетливо слышал их голоса. О, как же я надеялся их разглядеть, разогнать отвратительное облако, застилающее мой взор. Но ни одному смертному не позволено увидеть их. А потом пришли менестрели с золотыми трубами, арфами и барабанами. Они играли очень громко и разрушили чары. Видение исчезло, и я вознес хвалу Господу! Я пролил немало слез, прежде чем взошел на небе тонкий месяц, хрупкий и бледный, точно изогнутая соломинка. И пусть чародей скрежещет зубами. Он все равно вернется с наступлением весны. О, несчастный! Земля разверзлась, и взору открылся Эреб. Смерть ждет меня в конце пути». М-да, – протянул мистер Годфри. – Очень странно. Только вот мне кажется, это писал не Пик. А тут упоминается о каком-то Эребе. Что это, как вы думаете?

– Одно из названий ада, – ответила Хилари.

– Ясно. У человека, написавшего это, похоже, ад в голове. Феи, слоны… Не знаю. По мне, так это похоже на шутку. А может… – Глаза мужчины вспыхнули, когда его вдруг осенило. – Может, кто-то просто скопировал отрывок из старинной книги? Не удивлюсь, если так оно и есть. Только вот как этот листок попал сюда? На вашем месте, мисс Хилари, я бы показал его святому отцу. Он прочитал множество книг и наверняка знает, откуда этот отрывок.

– Неплохая идея. Именно так я и поступлю. И все же это загадочно, правда? И страшно. А теперь мы можем подняться еще выше, мистер Годфри?

Джек не возражал, и вместе они принялись карабкаться по последней, самой длинной лестнице, ведущей на крышу. Ветер был таким сильным, что о него можно было облокотиться как о стену. Хилари сняла шляпку, позволив порывам ветра играть со своими густыми, коротко подстриженными волосами и став похожей на одного из ангелов, изображенных на куполе церкви. Но скудное воображение мистера Годфри не позволило заметить сходства. Заостренные черты лица и прямые волосы мисс Хилари казались ему не слишком привлекательными, но он, конечно, не подал виду и лишь посоветовал девочке крепче держаться за железный шест, на котором вертелся флюгер. Однако Хилари не обратила внимания на его слова. Она подошла к зубчатому парапету и принялась обозревать болота. Далеко внизу располагалось церковное кладбище, и какая-то крошечная фигурка, похожая на жука, спустилась с крыльца и быстро пошла по тропинке. Вероятно, миссис Венаблз решила отправиться домой на ланч. Хилари наблюдала, как женщина сражалась с ветром за право открыть калитку и войти в сад. Девочка развернулась на восток и посмотрела на остроконечные крыши нефа и алтаря. Потом ее взгляд упал на коричневое пятно, выделяющееся на фоне зелени церковного кладбища, и сердце едва не перевернулось в груди. Там, у северо-восточной стены церкви, была похоронена ее мать. Могила еще не успела зарасти травой и, казалось, готова была раскрыться и позволить мужу воссоединиться с женой.

– Господи, – в отчаянии прошептала Хилари. – Только не дай умереть моему отцу. Ты не можешь. Просто не можешь позволить этого.

За пределами кладбища расстилалось зеленое поле, в самой середине которого виднелось небольшое углубление. Девочка знала, что это такое. Углубление появилось здесь более трехсот лет назад. Время почти стерло его границы, однако не уничтожило окончательно. Именно тут, на этом поле, отлили три сотни лет назад колокол Тейлор Пол.

За спиной девочки раздался голос Джека Годфри:

– Пора спускаться вниз, мисс Хилари.

– Ах да. Извините. Я забыла. Завтра вы снова звоните?

– Да, мисс Хилари. Хотим попробовать перезвон Стедмана. Это нелегко, зато в результате получается очень красиво. Если, конечно, не делать ошибок. Берегите голову, мисс Хилари. Перезвон состоит из пяти тысяч сорока ударов и займет целых три часа. К счастью, Уильям Тодей выздоровел, ведь ни Том Теббат, ни юный Джордж Уайлдерспин не сильны в искусстве стедманского перезвона. Да и Уолли Пратта настоящим мастером тоже не назовешь. Подождите минуту, мисс Хилари. Я соберу свои вещи. По моему мнению, это самый интересный из всех методов, ведь удержать в голове последовательность ударов довольно непросто. А вот старику Эзекайе он совсем не по нраву, ему нравится звонить в свой тенор. Стедман его не привлекает, да это и неудивительно. Он уже стар и вряд ли выучит последовательность ударов. К тому же тенор почти в нем не участвует, а старик Эзекайя ни за что не оставит своего Тейлора Пола. Подождите, мисс Хилари, нужно закрепить противовес на замке. И все же если мне позволят участвовать в перезвоне Стедмана, то большего и не надо. До появления в приходе нынешнего священника об этом методе и не слышали. Святому отцу потребовалось немало времени, чтобы передать нам свои знания. Ох и намучились же мы! Старик Джон Тодей, покойный отец Уильяма, помню, твердил: «Я вам так скажу, парни: даже сам дьявол не разберется в этом проклятом методе». После этого святой отец присудил ему штраф в шесть пенни за сквернословие. Ведь именно этого требуют древние правила звонарей. Осторожнее, мисс Хилари, не оступитесь. Ступени изрядно стерты. Но все же мы выучили метод Стедмана, и он пришелся мне по душе. Что ж, хорошего вам утра, мисс Хилари.

Ранним утром Пасхального воскресенья звонари исполнили обещанные 5040 ударов перезвона. Хилари Торп слушала его из Красного дома, сидя у изголовья огромной старинной кровати с балдахином, так же как сидела утром Нового года. Тогда звон колоколов казался громким и чистым. Сегодня же он доносился со стороны церкви лишь время от времени, когда злобный ветер на мгновение менял направление.

– Хилари!

– Да, папа?

– Боюсь, что почти ничего не смогу оставить тебе после смерти, девочка моя.

– Мне безразлично, папа. Я беспокоюсь только о тебе. Но если уж случится непоправимое, со мной все будет в порядке.

– У меня достаточно средств, чтобы отправить тебя в Оксфорд. Обучение девочек там не слишком дорогое. Твой дядя об этом позаботится.

– Да. Я в любом случае хочу получить образование. А деньги мне не нужны. Я сама заработаю себе на жизнь. Мисс Боулер не уважает женщин, которые не могут позволить себе стать независимыми. – Эта учительница английского языка стала для Хилари настоящим идолом. – Я собираюсь стать писательницей. Мисс Боулер говорит, что совершенно не удивится, если у меня получится.

– Вот как? И что же ты собираешься писать? Стихи?

– Наверное. Но, по-моему, за стихи платят не слишком много. Буду сочинять романы, бестселлеры, которые раскупают как горячие пирожки. Но не глупые, а такие, как «Верная нимфа».

– Все это замечательно, девочка моя, но, прежде чем писать романы, тебе необходимо набраться опыта.

– Глупости, папа. Чтобы сочинять романы, опыт не нужен. С этим прекрасно справляются даже студенты Оксфорда. Описывают ужасные годы своей учебы.

– Понятно. Значит, окончив Оксфорд, ты опишешь свой печальный опыт пребывания в этом учебном заведении.

– А что? Это идея. Такое мне по силам.

– Что ж, дорогая, остается лишь надеяться, что это сработает. И все равно я чувствую себя ужасно из-за того, что оставляю тебе так мало. Если бы только это проклятое ожерелье нашлось! Я совершил глупость, выплатив Уилбрахам его стоимость. Но она обвинила отца в соучастии, вот я и…

– Папа, прошу, не вспоминай больше об этом ожерелье! Ты не мог поступить иначе. А мне деньги не нужны. К тому же ты пока не умираешь.

Однако врач, приехавший во вторник, не смог обнадежить присутствующих. Отведя доктора Бейнза в сторонку, он мягко произнес:

– Вы сделали все, что могли. И даже если бы пригласили меня раньше, ничего бы не изменилось.

Затем он так же мягко обратился к Хилари:

– Но мы не должны терять надежды, мисс Торп. Я не могу скрывать от вас, что состояние вашего отца весьма серьезно, однако природа зачастую творит настоящие чудеса, даруя выздоровление безнадежно больным.

Но если медики начинают говорить о чудесах, то становится ясно, что пора готовиться к похоронам.

Прошла неделя, и когда в понедельник днем мистер Венаблз покидал дом одной весьма сварливой и острой на язык леди, расположенный на самой окраине деревни, до его слуха донесся глубокий и громкий звук колокола. Святой отец так и замер у калитки.

– Это Тейлор Пол, – сказал он.

Три торжественных удара, а затем пауза.

– Мужчина или женщина?

Еще три удара и опять три.

– Мужчина. – Священник продолжал стоять и слушать. – Неужели бедняга Мерриуэзер наконец отошел в мир иной? Только бы не сынишка Хенсмана. – Он насчитал двенадцать ударов, но колокол продолжал звонить. Мистер Венаблз вздохнул с облегчением. Во всяком случае, речь шла не о сыне Хенсмана. Он быстро прикинул, по ком же из его прихожан мог звонить колокол. Двадцать ударов, тридцать… Взрослый мужчина.

«Господи, наверняка это не сэр Генри, – подумал святой отец. – Вчера мне показалось, что ему стало лучше. – Сорок ударов, сорок один, сорок два. – Скорее всего это действительно несчастный старик Мерриуэзер. Смерть принесла ему облегчение. Сорок три, сорок четыре, сорок пять, сорок шесть. Нет-нет, удары должны продолжаться. Нельзя, чтобы колокол остановился на этом роковом числе. Ведь старику Мерриуэзеру восемьдесят четыре года». Он напряг слух. Вероятно, он не расслышал следующего удара. Сегодня ветер слишком силен, да и слух у него уже не такой острый, как прежде.

Однако священнику пришлось ждать тридцать секунд, прежде чем Тейлор Пол снова «заговорил». А вскоре вновь воцарилась тишина.

Сварливая старая дама, ошеломленная тем, что святой отец так долго стоит с непокрытой головой у ее калитки, спустилась с крыльца и, прихрамывая, направилась к нему узнать, в чем дело.

– Траурный звон, – пояснил он. – Колокол сделал девять погребальных ударов, а потом еще сорок шесть. Так что, боюсь, скончался сэр Генри.

– О господи! – всплеснула руками старуха. – Как скверно. Очень скверно. – В ее глазах промелькнула жалость, но тоже какая-то сварливая, как и она сама. – Что теперь будет с несчастной мисс Хилари, когда отец и мать покинули ее так неожиданно? Ведь ей всего пятнадцать лет и за ней некому присмотреть. Я неодобрительно отношусь к девушкам, которые предоставлены сами себе. От них одни неприятности. Несправедливо, что Господь так рано забирает у детей родителей.

– Провидению было так угодно. И не нам судить деяния Господа, – мягко возразил священник.

– Провидению? – усмехнулась старуха. – Не надо говорить мне о Провидении. Хватит с меня. Сначала Господь забрал моего мужа, затем дочерей. Жаль, что никто не может указать ему на его ошибки.

Однако мистер Венаблз был слишком расстроен, чтобы найти достойный ответ.

– Мы просто должны верить в Бога, миссис Гиддингс, – произнес он и порывисто отворил калитку.

Похороны сэра Генри назначили на пятницу. Это горестное событие имело особое значение по крайней мере для четырех человек. Прежде всего для мистера Рассела, гробовщика, который приходился кузеном той самой Мэри Рассел, что вышла замуж за Уильяма Тодея. Он вознамерился превзойти самого себя, занимаясь изготовлением гроба из полированного дуба с медными ручками, и почти целую неделю не давал отдохнуть молотку и рубанку. На его долю также выпала деликатная задача выбрать шестерых носильщиков, которые подходили бы друг другу по росту и походке. Эзекайя Лавендер и Джек Годфри готовились к прощальному перезвону. Он должен был звучать приглушенно, поэтому мистеру Годфри следовало надеть на языки колоколов кожаные чехлы, а вот дергать за веревку предстояло старику Лавендеру. Мистер Гоутубед, церковный сторож и могильщик, должен был подготовить могилу. Он настолько проникся ответственностью, что даже отказался участвовать в перезвоне, хотя его сын Дик, всегда помогавший в рытье могил, настаивал на том, что справится самостоятельно. На сей раз работы предстояло действительно немного, к разочарованию мистера Гоутубеда. Еще при жизни сэр Генри выразил желание быть похороненным в одной могиле с женой, что значительно облегчило могильщику его задачу. Ведь обычно приходилось делать замеры и придавать яме форму. Но сейчас нужно было лишь аккуратно освободить старую могилу от земли, не успевшей спрессоваться за три месяца, а затем обложить ее края свежим дерном. Однако мистер Гоутубед не привык откладывать дела и решил заняться подготовкой могилы уже в четверг днем.

Священник, обойдя с визитом прихожан, вернулся домой и хотел уже сесть и выпить чаю, когда в гостиной появилась Эмили.

– Прошу прощения, сэр, но с вами хочет поговорить Гарри Гоутубед.

– Где он?

– У черного хода, сэр. Он не пожелал зайти. Сказал, что у него слишком грязная обувь.

Мистер Венаблз прошел к задней двери и увидел могильщика, неловко переминавшегося с ноги на ногу и комкавшего в руках шапку.

– Здравствуй, Гарри! Что случилось?

– Видите ли, сэр, я по поводу могилы. Решил, что лучше сначала поговорить с вами, коль уж наше кладбище расположено на церковной земле. В общем, когда мы с Диком раскопали могилу, то увидели там тело.

– Тело? Ведь там похоронена леди Торп. Ты сам ее и закапывал.

– Да, сэр, но это тело не леди Торп, а какого-то мужчины. И, сдается мне, он не имеет права там лежать. Вот я и сказал Дику…

– Тело мужчины? Вы обнаружили его в гробу?

– Нет, сэр, не в гробу. Просто в одежде. Выглядит так, будто пролежал там не одну неделю. Вот Дик и говорит: «Отец, чую я, без полиции тут не обойтись. Давай пошлю за Джеком Пристом?» Да, так он сказал. А я ответил: «Нет, это церковная земля, поэтому обо всем нужно рассказать нашему святому отцу. Это правильно и уважительно. Прикрой чем-нибудь тело, пока я схожу за мистером Венаблзом. Да не подпускай никого к могиле». Я надел пальто и пришел к вам, потому что мы с Диком совершенно не знаем, что делать дальше.

– Вот уж странность так странность, Гарри! – воскликнул священник. – Еще ни разу я не… Что это за человек? Ты его знаешь?

– Сэр, сдается мне, что теперь его и родная мать не узнает. Может, сходите на кладбище да поглядите на него?

– Да-да, разумеется. Так будет лучше. О господи! Эмили! Эмили! Ты не видела мою шляпу? А, спасибо. Идем, Гарри. Да, Эмили, сообщи миссис Венаблз, что мне пришлось отлучиться. Пусть не ждет меня к чаю. Да, Гарри, вот теперь я готов.

В отсутствие отца Дик Гоутубед прикрыл могилу куском брезента, но, заметив священника, тотчас же поднял. Святой отец лишь мельком взглянул на труп и отвел взгляд. Дик вернул брезент на место.

– Какое ужасное зрелище, – вздохнул мистер Венаблз и снял шляпу, чтобы отдать дань уважения изуродованному телу под брезентом. Он озадаченно стоял перед могилой, и ветер безжалостно трепал его редкие седые волосы. – Мы непременно должны послать за констеблем и… и… – Его лицо осветилось. – И за доктором Бейнзом, конечно. Да-да, доктор Бейнз – именно тот, кто нам нужен. Кстати, Гарри, я где-то читал, что в таких случаях лучше ничего не трогать. Интересно, кто такой этот бедняга? Он не из нашей деревни. Это точно. Ведь если бы кто-нибудь пропал, мы непременно узнали бы об этом. Не представляю, как он тут оказался.

– Мы тоже, сэр. Вроде он не из наших мест. Прошу прощения, сэр, но разве мы не должны известить об этом также и коронера?

– Коронера? Ах ты, господи! Разумеется. Наверняка будет расследование. Боже мой, какой ужас! Ничего подобного не происходило в нашем приходе с тех самых пор, как мы с миссис Венаблз сюда приехали. А случилось это почти двадцать лет назад. Для мисс Торп это станет настоящим ударом. Бедное дитя! Такое ужасное надругательство над могилой ее родителей. Но держать это происшествие в тайне не получится. Следствие… Так, так, так… Нужно постараться сохранить самообладание. Дик, беги на почту. Надо позвонить доктору Бейнзу и попросить его немедленно явиться сюда. Необходимо сделать звонок в приход Святого Петра и попросить кого-нибудь передать сообщение Джеку Присту. А тебе, Гарри, лучше остаться здесь и присмотреть за… могилой. Я же отправлюсь в Красный дом и лично сообщу ужасную новость мисс Торп. Нельзя допустить, чтобы она все узнала от кого-либо другого, да еще и в искаженном виде. Или послать к девочке миссис Венаблз? Нужно с ней посоветоваться. Да-да, я непременно должен посоветоваться с женой. Ну же, Дик, беги. Да не рассказывай никому о том, что случилось, до приезда констебля.

Никто не сомневался в том, что Дик Гоутубед сделал все от него зависящее. Только вот телефон стоял в гостиной начальницы почтового отделения, и сохранить в тайне какие-либо разговоры не представлялось возможным. В общем, когда на место происшествия явился запыхавшийся констебль на своем велосипеде, вокруг кладбища уже собралась толпа зевак, среди которых находился и Эзекайя Лавендер. Он бежал так быстро, насколько позволяли его старые больные ноги, и был ужасно возмущен тем обстоятельством, что Гарри Гоутубед не пустил его за ограду.

– Посторонись! – крикнул констебль, ловко лавируя среди детей, толкавшихся возле покойницкой. – Что вы тут делаете? А ну-ка бегите домой, к своими мамашам. И больше не попадайтесь мне на глаза. Добрый день, мистер Венаблз. Что тут у вас стряслось?

– На церковном кладбище обнаружили тело, – ответил священник.

– Тело, говорите? Удачное место, надо сказать. И что же вы с ним сделали? Ага. Оставили там же, где нашли. Вы поступили правильно, сэр. А где это место? О, вон там. Теперь вижу. Что ж, хорошо. Давайте на него взглянем. Ого! Ну и ну! А вы чем тут занимались, Гарри? Пытались зарыть его?

Священник начал объяснять, что произошло, но констебль поднял руку, заставляя его замолчать.

– Одну минуту, сэр. Давайте будем действовать так, как предписывает инструкция. Сейчас я достану блокнот, и мы запишем все по порядку. Итак, сегодняшняя дата. Звонок поступил в семнадцать пятнадцать. Я отправился на церковное кладбище и прибыл на место в семнадцать тридцать. Кто обнаружил тело?

– Дик и я.

– Имя? – спросил констебль.

– Ну же, Джек. Ты прекрасно меня знаешь.

– Это не имеет значения. Нужно действовать по правилам. Имя?

– Гарри Гоутубед.

– Род занятий?

– Церковный сторож и по совместительству могильщик.

– Совершенно верно, Гарри. Рассказывай, как было дело.

– Так вот я и говорю, Джек, мы стали раскапывать могилу леди Торп, умершей в Новый год, чтобы подготовить место для похорон сэра Генри, которые должны состояться завтра. Начали работать с разных концов могилы. Откидывали землю в сторону. Опустились примерно на фут, когда Дик вдруг сказал мне: «Отец, там что-то есть». А я ответил: «Что же это? Что там может быть?» Я погрузил лопату в землю, и она наткнулась на что-то не слишком твердое, но и не слишком мягкое. И тогда я сказал: «Знаешь, Дик, очень уж это странно. Давай-ка действовать осторожнее». Мы принялись копать осторожнее, и вскоре из-под земли показался похожий на ботинок предмет. И тогда я сказал: «Гляди, Дик, это же ботинок». А он ответил: «Да, отец, ты прав». «Ох, не нравится мне все это», – добавил я. А Дик предложил: «Коль уж мы зашли так далеко, давай взглянем, кто это». Мы снова начали копать, и из-под земли показались волосы. Тут я и говорю Дику: «Отложи-ка лопату, сынок, и давай копать руками». А он: «Мне это не нравится». Тогда я ответил: «Не глупи. Руки можно вымыть». Мы продолжили работать руками и наконец увидели тело целиком. Я сказал: «Дик, я не знаю, кто это и как он сюда попал. Зато точно знаю, что его тут быть не должно». И тогда Дик предложил послать за Джеком Пристом. Я же возразил, что это церковная земля и для начала нужно сообщить священнику. Так мы и поступили.

– А я сказал, – вступил в разговор мистер Венаблз, – что нужно сразу послать за вами и доктором Бейнзом. Вот, кстати, и он.

Доктор Бейнз – невысокий, уверенный в себе мужчина с проницательным взглядом шотландца – быстро подошел к ним.

– Добрый день, святой отец. Что у вас случилось? Меня не было дома, когда доставили ваше сообщение, так что я… Матерь божья!

Присутствующие вкратце описали ему суть произошедшего, и доктор склонился над могилой.

– Он очень сильно обезображен. Выглядит так, словно кто-то долго и методично бил его по лицу. Как долго он тут лежит?

– Мы ждем, что это определите вы, доктор.

– Минуточку, сэр, – произнес полицейский. – Когда, говоришь, похоронили леди Торп, Гарри?

– Четвертого января, – ответил мистер Гоутубед, немного подумав.

– Было ли тогда в могиле это тело?

– Не говори глупостей, Джек Прист! – возмутился мистер Гоутубед. – Как бы, по-твоему, я зарыл могилу, если бы в ней находился труп постороннего человека? Такое, знаешь ли, нельзя не заметить. Кабы это был перочинный нож или пенни, тогда другое дело. Если же речь идет о взрослом мужчине, то твой вопрос звучит неразумно.

– Ты не ответил, Гарри. Я свое дело знаю. Отвечай!

– Ну хорошо. В могиле не было этого тела, когда я засыпал ее землей четвертого января. Зато там находилось тело леди Торп. Это я знаю наверняка. Оно и сейчас там лежит. Если, конечно, тот человек, который положил сюда неизвестного, не забрал его вместе с гробом.

– Итак, – промолвил доктор, – тело лежит здесь не более трех месяцев и, насколько я могу судить, не менее. Но точнее скажу после вскрытия.

– Три месяца, говорите? – переспросил Эзекайя Лавендер, пробираясь вперед. – Да ведь как раз в это время пропал заезжий молодец. Он заходил в мастерскую Эзры Уайлдерспина. Искал работу механика. Насколько я помню, у него была борода.

– Верно! – воскликнул мистер Гоутубед. – Ну и память у тебя, Эзекайя! Так вот кто это. Я сразу подумал, что тот парень плохо кончит. Но кто мог сотворить с ним такое?

– Что ж, – произнес доктор. – Если у Джека Приста больше нет вопросов, вытащите тело из могилы. Куда вы собираетесь положить его? Нельзя оставлять его здесь.

– У мистера Эштона есть большой просторный сарай. Если мы его попросим, он освободит его на время от плуга. В сарае есть окно, а дверь запирается на замок.

– Как раз то, что нужно. Дик, ступай к мистеру Эштону и попроси у него подводу. Святой отец, следует ли нам позвать коронера? Это мистер Комплайн из Лимхолта. Позвонить ему?

– О, спасибо, спасибо. Очень вам признателен.

– Хорошо. Можно ли продолжать, Джек?

Заручившись согласием констебля, мистер Гоутубед вновь взялся за лопату. К этому времени у ограды кладбища собралась почти вся деревня. Полицейскому стоило немалых трудов сдерживать рвущихся к могиле ребятишек. А взрослые, вместо того чтобы присматривать за своими детьми, сами старались протиснуться поближе. Мистер Венаблз как раз развернулся к присутствующим, чтобы отчитать их, когда к нему подошел старик Лавендер.

– Прошу прощения, сэр, но разве я не должен взяться за веревку Тейлора Пола, чтобы отдать дань памяти покойному?

– Честно говоря, не знаю, Эзекайя.

– Мы должны звонить по каждой усопшей в нашем приходе душе. Это закон. Судя по всему, этот несчастный закончил свои дни именно в нашем приходе. А иначе зачем кому-то хоронить его тут?

– Верно, Эзекайя.

– А был ли этот человек христианином?

– Боюсь, Эзекайя, тут я ничем не могу тебе помочь.

– То, что мы не позвонили раньше, не наша вина, – продолжил старик. – Мы ведь только сегодня узнали о его смерти. Только вот меня терзает мысль, что он не христианин.

– Нам ничего о нем не известно, Эзекайя. И все же позвони в колокол.

Старик с сомнением посмотрел на священника, а затем направился к доктору.

– Сколько ему лет? – удивленно переспросил тот.

– Откуда же я знаю. Примерно лет сорок – пятьдесят. А зачем это вам? Ах, вы собираетесь звонить в колокол. Что ж, пусть будет пятьдесят.

Таким образом, Тейлор Пол отбил девять погребальных ударов, а потом еще пятьдесят и еще сотню по таинственному незнакомцу, в то время как Альф Доннингтон в «Красной корове» и Том Теббат в «Снопе пшеницы» принимали многочисленных посетителей, а святой отец писал письмо.

Глава 4

Лорд Питер выходит на охоту

Последовательность чередований колоколов – вот что должен понять начинающий звонарь прежде всего.

Тройт. Искусство колокольного звона

«Уважаемый лорд Питер, – писал священник, – с момента вашего визита в январе, доставившего нам огромное удовольствие, я в смятении размышляю о том, какое мнение сложилось у вас о нашем невежестве. Ведь мы даже не подозревали, что под одной крышей с нами проживает выдающийся знаток метода Шерлока Холмса. Мы живем слишком уединенно, а новости узнаем из «Таймс» и «Спектейтора», так что круг наших интересов постепенно сужается. И лишь когда моя жена написала своей кузине миссис Смит – которую вы, возможно, знаете, поскольку она живет в Кенсингтоне, – и упомянула о вашем пребывании у нас, мы узнали, что за гостя имели честь принимать. В надежде, что вы простите нам эту прискорбную ошибку, я решился написать и попросить у вас совета опытного человека. Сегодня днем спокойное течение жизни нашей деревушки грубо нарушило загадочное и ошеломляющее событие. Вскрыв могилу леди Торп, чтобы похоронить в ней и ее супруга, о смерти которого вы наверняка уже узнали из прессы, наш могильщик пришел в ужас. Он наткнулся на труп незнакомого мужчины, судя по всему, убитого весьма жестоким способом. У трупа сильно изуродовано лицо, а кисти – о ужас! – и вовсе отрезаны. Наша местная полиция занялась этим делом, но случившееся представляет для меня особый интерес, поскольку тело обнаружено на принадлежащей церкви земле. И вот теперь я пребываю в растерянности. Моя супруга, будучи весьма практичным человеком, посоветовала мне обратиться за помощью к вам, и старший офицер Бланделл из Лимхолта, с которым у меня состоялся разговор, пообещал всячески содействовать вам в расследовании. Зная, насколько вы занятой человек, я даже не прошу вас о приезде. Но если вдруг у вас найдется для этого время, то мы всегда готовы оказать вам сердечный прием.

Простите, если это письмо показалось вам сумбурным, ведь я пишу его в ужасном смятении. Осмелюсь добавить, что наши звонари до сих пор благодарны вам за помощь, какую вы любезно оказали нам во время нашего грандиозного новогоднего перезвона. С наилучшими пожеланиями от меня и моей жены.

Искренне ваш, Теодор Венаблз

P. S. Моя жена напомнила, что слушание по делу состоится в субботу в два часа дня».

Это письмо, отправленное в пятницу, лорд Питер получил в субботу утром. С радостью отклонив предложения на несколько светских мероприятий, он тотчас отправился в путь и уже в два часа дня сидел в доме священника в окружении жителей деревни. Пожалуй, такого количества народу не собиралось под этой крышей с того самого дня, когда аббатство прекратило свое существование.

Коронер, румяный мужчина, который, похоже, был лично знаком с каждым из присутствующих, вел заседание с видом чрезвычайно занятого человека.

– Итак, джентльмены… Я бы попросил соблюдать тишину… присяжные, пройдите сюда… Спаркс, подайте Библию… нужно выбрать старшину присяжных… О! Вы уже выбрали мистера Доннингтона… очень хорошо… Прошу вас, Альф… возьмите Библию в правую руку… поклянитесь тщательно рассмотреть… дело о неизвестном трупе… да поможет вам Господь… поцелуйте Библию… садитесь… вот туда, за стол… а теперь все остальные… возьмите Библию в правую руку… в правую руку, мистер Пратт… Вы не отличаете левую руку от правой, Уолли? Прекратить смех… нельзя терять время… произнесите такую же клятву… каждый из вас… да поможет вам Господь… поцелуйте Библию… вот на эту скамью, рядом с Альфом Доннингтоном… Итак, всем вам известно, что мы собрались здесь для того, чтобы выяснить причины смерти незнакомца, найти свидетелей, которые могли бы его опознать. Что такое, старший полицейский офицер? О, понимаю… Почему вы не сказали сразу? Хорошо… сюда… прошу вас… Прошу прощения, сэр? Лорд Питер… не повторите ли еще раз… Вимзи?.. О… без буквы «вэ»… на конце «и»… род занятий… что?.. хорошо… так и запишем… а теперь, милорд, вы готовы представить нам свое свидетельство очевидца?

– Не совсем, но, думаю…

– Одну минуту… возьмите Библию в правую руку… показания… правду… и ничего, кроме правды… поцелуйте Библию… да… имя, адрес, род занятий… все это у нас есть… Если вы не успокоите своего ребенка, миссис Лич, вам придется покинуть помещение… Итак?

– Мне показали тело неизвестного, и я могу сказать, что, вероятно, видел его первого января сего года. Я не знаю, кто он такой, но, похоже, именно этот человек остановил мою машину в полумиле от моста, расположенного возле шлюза, и попросил указать ему дорогу к церкви Святого Павла. С тех пор я больше не встречал этого человека и уверен, что никогда не видел его прежде.

– Что заставляет вас думать, что это один и тот же человек?

– То обстоятельство, что он так же смугл и с бородой. К тому же, по-моему, на том незнакомце был такой же темный костюм, что и на трупе. Я говорю «по-моему», потому что на незнакомце, остановившем меня на дороге, было пальто. На вид я дал бы ему лет пятьдесят. Он говорил тихо, с лондонским акцентом. Речь правильная. Незнакомец сообщил мне, что он механик и ищет работу. Только вот я считаю, что он…

– Одну минуту. Вы говорите, что узнали бороду и костюм. Можете ли вы поклясться…

– Нет, не могу. И говорю, что мертвый мужчина очень похож на незнакомца, встреченного мной на дороге.

– Вы не можете узнать его?

– Нет. Лицо слишком сильно изуродовано.

– Что ж, хорошо. Благодарю вас. Есть еще какие-нибудь свидетели, способные опознать покойника?

Со своего места робко поднялся кузнец.

– Подойдите к столу, пожалуйста. Возьмите Библию… правду, и ничего, кроме правды… Имя Эзра Уайлдерспин. Итак, Эзра, что вы можете нам сообщить?

– Сэр, если я скажу, что узнал покойника, то солгу. Хотя не скрою, что он сильно похож на парня, который, как и пояснил его светлость, объявился в нашей деревне в первый день нового года и зашел ко мне в кузню в поисках работы. Объяснил, что раньше работал механиком. Я ответил, что с удовольствием возьму его, коли он действительно умеет управляться с моторами, и дал ему испытательный срок. Целых три дня он работал в мастерской, и, насколько я могу судить, справлялся весьма неплохо. А потом вдруг ни с того ни с сего вышел из дому ночью, и больше мы его не видали.

– Когда это случилось?

– В тот самый день, когда похоронили ее светлость.

Тут же раздался гул голосов:

– Четвертого января, Эзра! Вот когда это было.

– Верно. В субботу, четвертого января. Как звали того человека?

– Он назвался Стивеном Драйвером. О себе рассказал не много: лишь то, что давно ходит по окрестностям в поисках работы. Еще добавил, что служил в армии и с тех пор без работы.

– Он называл какие-нибудь имена, ссылался на кого-то?

– Да, сэр. Он дал адрес одного гаража в Лондоне, в котором когда-то трудился. Правда, обмолвился, что гараж обанкротился и закрылся. Однако если я напишу его хозяину, то он непременно даст ему рекомендацию.

– У вас сохранился адрес гаража и имя его хозяина?

– Да, сэр. Моя жена его спрятала.

– Вы связались с хозяином гаража?

– Нет, сэр. Видите ли, я не слишком силен в написании писем и решил подождать до воскресенья, когда у меня появится больше времени. Но вскоре мой новый работник пропал, и я об этом деле забыл. Он не оставил после себя никаких вещей, кроме старой зубной щетки. Когда он здесь появился, мне даже пришлось одолжить ему рубашку.

– Постарайтесь отыскать адрес гаража.

– Хорошо, сэр. Лиз! – зычно крикнул он. – Беги-ка домой да поищи тот клочок бумаги, что дал мне Драйвер.

Из дальнего угла комнаты раздался женский голос:

– Я принесла его с собой, Эзра!

Послышался шум, и вперед протиснулась дородная жена кузнеца.

– Спасибо, Лиз, – произнес коронер. – Мистер Таскер, Литтл-Джеймс-стрит, Лондон. Вот, господин старший полицейский офицер. Думаю, эти сведения для вас. Итак, Эзра, можете ли вы рассказать нам об этом Драйвере что-нибудь еще?

Мистер Уайлдерспин задумчиво поскреб толстым указательным пальцем покрытый щетиной подбородок.

– Нет.

– Эзра, Эзра! Неужели ты не помнишь тех странных вопросов, что он тебе задавал?

– А ведь верно, – оживился кузнец. – Моя жена права: чудные вопросы. Он сказал, что никогда не бывал в наших краях, а вот его друг эти места знает и велел ему спросить мистера Томаса. «Какого мистера Томаса? – удивился я. – Таких у нас в деревне нет и никогда не было». – «Неужели? – говорит Драйвер. – Может, у него есть еще какое-то имя? Насколько я понял, у этого мистера Томаса не все в порядке с головой. Мой друг говорил, что он вроде как дурачок». – «Ты говоришь о Дурачке Пике? Его имя Орис». – «Нет, – ответил Драйвер. – Томас. Бетти Томас. Мой друг назвал мне еще одно имя. Другого парня зовут Пол. Он вроде как портной и живет по соседству с Томасом». – «А, – догадался я, – твой друг решил над тобой подшутить. Этими именами зовут не людей, а колокола». – «Колокола?» – «Да. Это наши церковные колокола. Один называется Бетти Томас, а другой – Тейлор Пол». После этого Драйвер начал расспрашивать меня о наших колоколах. Но я ответил, что если он хочет больше узнать о Тейлоре Поле и Бетти Томасе, то ему лучше поговорить со священником. Я так и сказал ему: «Наш святой отец знает о старых колоколах все». Неизвестно, встречался ли он со священником, но однажды – это была пятница – он вернулся в мастерскую и сказал, что побывал в церкви и увидел изображение колокола на могиле аббата Томаса. Потом поинтересовался, что означает надпись на этом самом колоколе. Я снова посоветовал ему обратиться к священнику. Тогда он спросил, на всех ли колоколах имеются надписи, и я ответил, что почти на всех. Больше Драйвер об этом не заговаривал.

Однако рассказ мистера Уайлдерспина совершенно не пролил света на загадочные события. На допрос вызвали священника, и тот рассказал, что действительно несколько раз встречал мужчину по имени Стивен Драйвер, когда привозил на кузницу журналы. Только Драйвер ни разу не спрашивал его о колоколах. Святой отец также дал показания, как было найдено тело и как он послал за полицией, после чего уступил место могильщику.

Мистер Гоутубед был многословен, снова и снова пересказывая свой разговор с сыном. В общем, он в подробностях повторил то, о чем уже сообщил полиции. Еще пояснил присутствующим, что могилу леди Торп вырыли третьего января и зарыли сразу после похорон.

– Где вы храните свои инструменты, Гарри?

– В подвале, сэр.

– Где находится подвал?

– Под церковью, сэр. Там раньше хранился кокс. Немало мне пришлось потрудиться, чтобы поднять его наверх по ступеням, пронести мимо алтаря, а затем все за собой прибрать. Уж как я ни старался, а куски кокса все равно вываливались из корзины.

– Дверь подвала запирается?

– Да, сэр, я всегда ее запираю. Она располагается позади органа. В подвал не попасть, если у вас нет ключей от этой двери и еще от двери западного входа. У меня есть и тот и другой, поскольку от моего дома удобно попадать в церковь именно через эту дверь. Но я могу войти и через другую.

– Где вы храните свои ключи?

– Висят у меня в кухне, сэр.

– У кого-нибудь еще есть ключи от подвала?

– Да, сэр. У священника хранятся ключи от всех дверей.

– А еще у кого?

– Не знаю, сэр. У мистера Годфри только один ключ – от подвала.

– Ясно. Но раз ключи висят у вас в кухне, значит, доступ к ним имеют все члены семьи?

– Так-то оно так, сэр, но, я надеюсь, вы не собираетесь в чем-то обвинить меня, мою жену, Дика и детей? Я служу в этой деревне могильщиком двадцать лет после того, как занял пост старика Эзекайи, и никого из нас ни разу не заподозрили в том, что мы убиваем и хороним у себя на кладбище незнакомцев. Я теперь припоминаю, что этот Драйвер заходил ко мне однажды утром. Может, он и брал ключи. Хотя если бы такое случилось, я бы их хватился…

– Ну-ну, Гарри! Не хотите же вы сказать, что этот несчастный сам вырыл себе могилу, а потом сам себя похоронил? Не тратьте наше время.

Раздался смех и шутливые возгласы.

– Прошу тишины. Никто вас ни в чем не обвиняет. Вы когда-нибудь теряли ключи?

– Нет, сэр, – мрачно покачал головой могильщик.

– А не замечали, что ваши инструменты кто-нибудь трогал?

– Нет, сэр.

– Вы почистили их после похорон леди Торп?

– Конечно, почистил. Я всегда держу свои инструменты в чистоте.

– После этого вы их использовали?

Вопрос на мгновение озадачил могильщика, однако Дик тут же подсказал ответ:

– Малыш Мэсси.

– Не подсказывать свидетелю! – строго одернул парня коронер.

– Да, – кивнул мистер Гоутубед. – Я хоронил ребенка Мэсси, и об этом есть запись в книге. Произошло это через неделю после похорон леди Торп.

– И инструменты были чистыми и стояли на своих местах, когда вы взяли их, чтобы выкопать могилу для ребенка Мэсси?

– Ничего подозрительного я не заметил.

– А позднее?

– Нет, сэр.

– Что ж, хорошо. Достаточно. Констебль Прист.

Констебль, быстро произнеся клятву, сообщил присутствующим, как его вызвали на место происшествия, как он связался со старшим инспектором Бланделлом, как помогал поднимать тело и осматривал одежду трупа. Затем констебль уступил место старшему инспектору. Тот подтвердил показания своего коллеги и предъявил список вещей, принадлежавших покойному. Среди них были: костюм из темно-синей саржи не слишком высокого качества, изрядно попорченный из-за долгого нахождения в земле, но явно приобретенный в известной фирме, торгующей недорогим готовым платьем; довольно поношенный жилет и нижнее белье, на котором (весьма неожиданно) обнаружилась этикетка известной французской мануфактуры; сорочка цвета хаки, какие носили в британской армии; пара крепких, почти новых ботинок и дешевый галстук в горошек. В карманах трупа полицейские обнаружили белый хлопчатобумажный носовой платок, пачку сигарет «Вудбайн», двадцать пять шиллингов и восемь пенсов, карманную расческу, монетку в десять сантимов и небольшой моток крепкой проволоки с изогнутым в форме крюка концом. Пальто не было.

Французская монета, нижнее белье и проволока могли дать хоть какую-то зацепку. Снова предоставили слово Эзре Уайлдерспину, но тот так и не вспомнил, чтобы Драйвер упоминал Францию, – только войну. Когда же старший инспектор спросил кузнеца, не напоминает ли ему проволока с крючком отмычку, тот молча покачал головой.

Следующим свидетелем выступил доктор Бейнз, показания которого были действительно важными для следствия. Он сообщил следующее:

– Я осмотрел труп и произвел его вскрытие. Возраст потерпевшего примерно сорок пять – пятьдесят лет. Он был довольно упитанным и здоровым. Принимая во внимание химический состав почвы, замедляющий процесс гниения, и глубину расположения тела в земле – на два фута ниже поверхности кладбища и на четыре фута ниже верхней точки могильного кургана, – я пришел к выводу, что труп пролежал в могиле три-четыре месяца. В земле тела разлагаются медленнее, чем на воздухе, к тому же одежда на трупе замедляет процесс, а посему внутренние органы и мягкие ткани покойного вполне прилично сохранились. Проведя тщательное исследование, я не смог обнаружить каких-либо внутренних повреждений. Внешние повреждения имеются на голове, руках, запястьях и лодыжках. Лицо покойного изуродовано с помощью какого-то тупого предмета. От него практически ничего не осталось. Часть костей черепа основательно раздроблена. Я не сумел подсчитать количество ударов, однако могу утверждать, что наносились они с большой силой. При вскрытии брюшной полости…

– Одну минуту, доктор. Можно ли предположить, что смерть неизвестного наступила в результате одного из полученных ударов?

– Нет. Я не думаю, что причиной смерти послужил один из ударов.

По комнате прокатился гул голосов, а лорд Питер Уимзи с довольной улыбкой потер кончики пальцев.

– Почему вы так считаете, доктор Бейнз?

– Насколько позволяет судить мой опыт, все эти удары были нанесены потерпевшему после смерти. Запястья были отрезаны тоже после смерти каким-то коротким орудием – предположительно складным ножом.

Слова доктора вызвали очередной всплеск эмоций у присутствующих, а лорд Уимзи громко воскликнул:

– Великолепно!

Доктор Бейнз представил научное объяснение своих выводов. О том, что он прав, свидетельствовало отсутствие кровоподтеков и общее состояние кожи. Доктор не преминул скромно обмолвиться, что вовсе не является экспертом и высказывает предположения, основанные на собственном опыте.

– Но для чего кому-то так жестоко обходиться с мертвым телом?

– А вот это, – сухо произнес доктор, – не в моей компетенции. Я не специализируюсь в психиатрии.

– Итак, какова, по-вашему, причина смерти неизвестного?

– Не знаю. При вскрытии я увидел, что желудок, кишечник, печень и селезенка очень сильно разложились. Почки, поджелудочная железа и пищевод в относительно хорошем состоянии. – Здесь доктор углубился в детали. – Таким образом, я не обнаружил сколь-нибудь серьезного заболевания или признаков отравления ядом. Я изъял некоторые органы. – Доктор перечислил, какие именно. – И поместил их в герметично закрытые сосуды. – Он описал процесс. – Собираюсь отправить их для экспертизы сэру Джеймсу Лаббоку. Результаты будут готовы недели через две, возможно, раньше.

Одобрив решение доктора, коронер продолжил:

– Вы упомянули о повреждениях на запястьях и лодыжках. Какова природа этих повреждений?

– Кожа на лодыжках сильно потерта и содрана, словно ноги потерпевшего туго связали веревкой или проволокой, врезавшейся в плоть сквозь ткань носков. На руках, чуть повыше локтей, тоже имеются следы связывания. И эти раны были нанесены потерпевшему при жизни.

– Вы полагаете, что кто-то связал потерпевшего и только потом убил?

– Я думаю, что потерпевшего связывали. Это совершенно точно. Только вот вопрос: его связал кто-то другой или это сделал он сам? Вероятно, вы помните случай, когда студент одного из университетов умер при загадочных обстоятельствах, свидетельствующих о том, что он сам себя связал.

– И тогда причиной смерти явилось удушение. Правильно я понимаю?

– Да. Но это не наш случай, поскольку я не нашел никаких улик, указывающих на то, что удушение имело место.

– Вы же не хотите сказать, что потерпевший сам себя закопал?

– Нет, разумеется.

– Рад это слышать, – с сарказмом произнес коронер. – Но если человек лишил себя жизни – нарочно или предумышленно, – связав руки и ноги, то зачем…

– Связывание рук и ног не приводит к смерти.

– Позвольте мне продолжить. Если действительно все произошло так, как я сказал, то зачем кому-то уродовать ему лицо, а потом тайно закапывать в чужой могиле?

– Я могу назвать вам множество причин, но это не в моей компетенции.

– Вы совершенно правы, доктор.

Тот отвесил поклон.

– Но связав себя и не в силах освободиться, он, возможно, умер от голода.

– Есть такая вероятность. Отчет сэра Джеймса Лаббока прояснит данный момент.

– Можете ли вы сообщить нам что-либо еще?

– Только то, что может пригодиться при опознании трупа. Несмотря на сильные повреждения челюстей покойного, я тщательнейшим образом описал состояние его зубов и наличие пломб, поставленных в разное время. Свои записи я передал старшему инспектору Бланделлу.

– Благодарю вас, доктор. Ваши заметки, без сомнения, очень нам пригодятся.

Коронер замолчал, посмотрел в записи, а потом перевел взгляд на старшего инспектора полиции.

– Думаю, в сложившихся обстоятельствах будет разумнее отложить слушание дела до того момента, когда вы завершите расследование. Например, на две недели. Или же можем отложить слушание без назначения следующей даты.

– Уверен, две недели достаточный срок, мистер Комплайн.

– Что ж, джентльмены, слушание дела откладывается ровно на две недели.

Присяжные, немного озадаченные и раздосадованные тем обстоятельством, что их мнением даже не поинтересовались, начали потихоньку подниматься из-за длинного стола, обычно предназначавшегося для чаепитий, и выходить из комнаты.

– Любопытное дело! – с энтузиазмом воскликнул лорд Питер, подходя к священнику. – Я бесконечно благодарен вам за то, что обратили на него мое внимание. Я не захотел бы упустить возможность поучаствовать в расследовании. Мне очень понравился ваш доктор.

– Мы считаем его компетентным специалистом.

– Вы непременно должны меня ему представить. Чувствую, мы с ним поладим. А вот коронер, по-моему, его недолюбливает. Очевидно, пустяковая неприязнь личного характера. О, да это же мой старый приятель Эзекайя! Как поживаете, мистер Лавендер? Как Тейлор Пол?

Пока старые знакомые обменивались рукопожатиями, священник поймал за руку спешившего мимо высокого худого человека.

– Подождите минуту, Уильям, хочу представить вас лорду Питеру Уимзи. Лорд Питер, это Уильям Тодей, в колокол которого вы звонили в свой прошлый визит.

Мужчины пожали друг другу руки.

– Жаль, что мне не довелось принять участия в том перезвоне, – сказал Тодей. – Но я был сильно болен, верно, святой отец?

– Да. Вы и сейчас не совсем оправились.

– Со мной все в порядке, сэр. Только вот кашель беспокоит. Но и он исчезнет с наступлением весеннего тепла.

– Берегите себя. Как Мэри?

– Спасибо, сэр, нормально. Хотела прийти на слушание дела, но я сказал, что женщине тут делать нечего. Хорошо, что я велел ей остаться дома.

– Вы правы. Слушать показания доктора было не очень-то приятно. Дети здоровы? Замечательно. Передайте своей жене, что миссис Венаблз зайдет навестить ее через день или два. Да, чувствует себя хорошо, благодарю вас. Только вот, конечно, расстроена этим ужасным происшествием. А вот и доктор Бейнз. Доктор! Лорд Питер Уимзи хочет с вами познакомиться. Зайдите ко мне на чашечку чая. Да-да, хорошего дня, Уильям, хорошего дня! Не нравится мне, как он выглядит, – произнес священник, когда они с лордом Питером и доктором Бейнзом направились к дому. – Что вы думаете по этому поводу, доктор?

– Сегодня Тодей выглядит бледным и измученным. На прошлой неделе мне показалось, что ему гораздо лучше, но потом опять случился приступ. К тому же он нервный субъект. Кто бы мог подумать, что у работников фермы столь тонкая душевная организация? Но они такие же люди, как и все остальные.

– Тодей – замечательный человек, – произнес святой отец таким тоном, словно это качество обеспечивало человеку крепость нервной системы. – У него была своя ферма, пока не наступили тяжелые времена. Сейчас он работает на сэра Генри… вернее, работал. Честно говоря, не знаю, что теперь будет. Ведь в Красном доме девочка осталась совершенно одна. Наверное, ее опекун сдаст дом внаем или подыщет управляющего. Но, боюсь, в последнее время хозяйство совсем не приносит дохода.

В этот момент мужчин обогнал автомобиль и чуть впереди остановился. В нем сидел инспектор полиции со своими подчиненными, и священник, поспешно извинившись за собственную неосмотрительность, представил Бранделла лорду Питеру.

– Рад познакомиться с вами, милорд. Я наслышан о вас из рассказов моего старинного друга инспектора Снагга. Он вышел на пенсию – вы знали? – и поселился в небольшой симпатичном домике близ Лимхолта. Он частенько вспоминает, как вы его разыгрывали. Кстати, милорд, что вы собирались сказать, когда вас перебил коронер?

– Я хотел сказать, что этот самый Драйвер, может, был когда-то механиком, но не в последнее время. Полагаю, он трудился в Принстаунской тюрьме или каком-то другом похожем месте.

– Вот как, – задумчиво протянул старший инспектор. – У вас сложилось такое впечатление? А почему?

– Взгляд, манера говорить и вести себя весьма характерные, знаете ли.

– Ясно. Вы когда-нибудь слышали об изумрудах леди Уилбрахам, милорд?

– Да.

– А вы знаете, Нобби Крэнтон снова на свободе, но давно о себе не заявлял. В последний раз его видели в Лондоне полгода назад. Его искали местные полицейские, а нашли, возможно, мы. В общем, я не удивлюсь, если вскоре мы снова услышим об этих злосчастных изумрудах.

– Браво! – воскликнул Уимзи. – Я готов начать охоту за сокровищами. Но вся информация конфиденциальна?

– Если вам так угодно, милорд. Видите ли, коль скоро кто-то решился убить Крэнтона, да к тому же изуродовать его лицо и отрезать руки, желая избавиться от отпечатков пальцев, то в деревне живет человек, которому что-то известно. И если этот человек поймет, что мы ни о чем не догадываемся, то станет действовать смелее. Именно поэтому, милорд, я обрадовался, когда наш святой отец пригласил вас поучаствовать в расследовании. С вами местные жители будут разговаривать откровеннее, чем со мной, понимаете?

– Разумеется. В этом я настоящий профессионал. Гуляю себе по окрестностям и как бы невзначай задаю вопросы. Будет повод выпить пива.

Улыбнувшись, старший инспектор попросил лорда Питера заходить в любое время, а затем сел в машину и уехал.

Самое сложное в любом расследовании – найти отправную точку. Немного поразмыслив, лорд Питер составил список вопросов, на которые необходимо получить ответы:

А. Установление личности погибшего

1. Это Крэнтон? Нужно дождаться экспертизы зубов и отчета полиции.

2. Установить происхождение монеты в десять сантимов и белья французского производства. Бывал ли Крэнтон во Франции? Когда? Если не Крэнтон, то бывал ли кто-то из жителей деревни во Франции после окончания войны?

3. Обезображенное лицо и отсутствие кистей у трупа наталкивает на мысль, что убийца намеренно постарался сделать труп неузнаваемым. Если убитый действительно Крэнтон, то кто знал Крэнтона: а) лично, б) в лицо. Впрочем, на суде его видели многие. (Примечание: Крэнтона знал Дикон. Но Дикон мертв. Знала ли Крэнтона Мэри Тодей?)

Б. Изумрудное ожерелье леди Уилбрахам

1. Из вышесказанного следует вопрос: была ли Мэри Тодей (в девичестве Рассел) все же замешана в краже?

2. У кого на самом деле оказалось ожерелье – у Крэнтона или Дикона?

3. Где ожерелье сейчас? Появился ли Крэнтон (если это действительно был Крэнтон) в приходе церкви Святого Павла, чтобы отыскать его?

4. Если ответ на пункт 3 положительный, то почему Крэнтон ждал так долго и объявился в приходе только сейчас? Получил какую-то новую информацию? Или до недавнего времени отбывал наказание в тюрьме? (Запросить сведения у старшего инспектора.)

5. Почему Драйвер так интересовался Бетти Томасом и Тейлором Полом? Что ему дало бы изучение колоколов и выгравированных на них надписей?

В. Преступление

1. Отчего умер потерпевший? (Дождаться отчета экспертов.)

2. Кто похоронил (предварительно убив) потерпевшего?

3. Смогут ли отчеты о погоде пролить свет на точное время убийства? (Снег? Дождь? Следы?)

4. Где именно было совершено убийство? На кладбище? В церкви? В деревне?

5. Если для похорон использовались инструменты могильщика, выяснить, кто имел к ним доступ. (Драйвер – точно, но кто еще?)

Множество вопросов. И на некоторые не будет ответа до тех пор, пока полиция не получит отчеты экспертов. А вот посмотреть на колокола можно сразу. Его светлость отыскал священника и попросил у него разрешения взглянуть на книгу Вулкота «История колоколов церкви Святого Павла», о которой они когда-то говорили. Святой отец безуспешно обыскал все книжные полки в своем кабинете, а потом, заручившись помощью миссис Венаблз и Эмили, взялся за поиски с удвоенной силой. В итоге книга нашлась в небольшой комнатке, облюбованной членами клуба кройки и шитья. Мистеру Венаблзу оставалось лишь воскликнуть: «Представить не могу, как она туда попала!» В произведении Вулкота Уимзи обнаружил кое-какие факты, которые непременно заинтересовали бы археологов, но никоим образом не проливали света на убийство или пропажу драгоценности.

«Бетти Томас (№ 7, вес ок. 1500 кг, нота ре). Самый древний из колоколов из металла оригинального состава. Впервые был отлит Томасом Белльэтером из Линна в 1338 году. Заново отлит с добавлением металла аббатом Томасом (1356–1392) в 1380 году. Под руководством этого же аббата была построена колокольня и большая часть нефа, хотя окна приделов были увеличены при аббате Мартине в 1423 году.

Надписи

На плече – NOLI ESSE INCREDULUS SED FIDELIS.

На тулове – O SANCTE THOMA.

По утолщенному краю – МЕНЯ СОЗДАЛ АББАТ ТОМАС. ЗВОН МОЙ ГРОМОК И ЧИСТ. 1380.

Больше никаких записей о колоколах того времени, хотя известно, что сохранился по крайней мере еще один. Известно также, что во времена правления королевы Елизаветы звонница церкви могла похвастаться пятью колоколами, настроенными на ноту ре, один из которых – Джон (№ 3. Вес 400 кг, нота ля) – изначально считался сопрано. Его назвали в честь своего создателя – странствующего отливщика колоколов Джона Коула.

Надписи

По утолщенному краю – ДЖОН КОУЛ СОЗДАЛ МЕНЯ. ДЖОН ПРЕСВИТЕРИАНИН ЗАПЛАТИЛ ЗА МЕНЯ. ДЖОН ЕВАНГЕЛИСТ ПОЧИНИЛ МЕНЯ. MDLVII

Иерихон (№ 4, вес ок. 400 кг, нота соль) изначально исполнял роль № 2. Судя по всему, его создатель ценил его достаточно высоко.

Надписи

На плече – ОТ ИЕРИХОНА ДЖОНУ ГРОАТУ-МЛАДШЕМУ. НИКТО НЕ СРАВНИТСЯ СО МНОЙ ПО ЗВУЧАНИЮ. 1559.

О колоколе, изначально считавшемся № 4, ничего не известно. № 3 (нота фа) был не слишком хорошего качества, и извлечь из него высокий звук не представлялось возможным. Во времена правления Якова I тональность этого колокола понизили, отшлифовав его внутреннюю поверхность, а на звонницу добавили шестой колокол – тенор, исполняющий ноту до.

Тейлор Пол (№ 8, вес ок. 2050 кг, нота до). Очень благородный колокол с потрясающим, величественным звучанием. Его отлили служители церкви на Колокол-поле. Запись об этом имеется в церковной книге.

Надписи

На плече – ПОЛ МОЕ ИМЯ. ЭТО ЗНАЧИТ «СЛАВА».

По краю – ДЕВЯТЬ ПОГРЕБАЛЬНЫХ УДАРОВ НАПОМИНАЮТ, ЧТО СМЕРТЬ ПРИШЛА С АДАМОМ. 1614.

Колокола пережили беспорядки «Великого мятежа»[41], а в конце века к ним добавили еще два других, увеличив количество колоколов до восьми.

Гауде (сопрано, вес ок. 350 кг, нота до). Подарок семейства Гауди с довольно «лицемерной» надписью по краю – РАДУЙТЕСЬ, ГАУДИ, ГОСПОДУ ВО СЛАВУ!

Колокол № 2 того периода носил имя Каролус в честь реставрации монархии, однако в XVIII веке раскололся в результате удара друг о друга двух самых маленьких колоколов, и количество колоколов вновь сократилось до шести. Причем № 5 никогда не звучал чисто. В начале XIX века (период духовного упадка) деревянные балки, на которых крепились колокола, поразил древесный червь. В результате этого № 6 (№ 4 в елизаветинские времена) упал и разбился. Ничего не менялось вплоть до восьмидесятых годов, когда энергичный глава Высокой церкви[42] не обратил внимание народа на ужасное состояние церковных колоколов. Повсюду начались сборы пожертвований. Колокольню церкви Святого Павла отремонтировали – заменили балки и перелили три колокола.

Саваоф (№ 2, вес ок. 360 кг, нота си). Подарок священника.

Надписи

На плече – SANCTUS SANCTUS SANCTUS DOMINUS DEUS SABAOTH[43].

По краю – ОТЛИТ ЗАНОВО ДЖОНОМ ТЕЙЛОРОМ ИЗ ЛАФБОРО 1887.

Димити (№ 6, вес ок.700 кг, нота ми) в память о сэре Ричарде Торпе, скончавшемся в 1883 году.

Надписи

На плече – ОТЛИТ ЗАНОВО ДЖОНОМ ТЕЙЛОРОМ ИЗ ЛАФБОРО. 1887.

По краю – IN PIAM MEMORIAM RICARDI THORPE ARMIGERI NUNC DIMITTIS DOMINE SERVUM TUUM IN PACE [44].

Джубили (№ 5, вес ок. 500 кг, нота фа). Этот колокол отлили на пожертвования в ознаменование юбилея королевы.

Надписи

На плече – JUBILATE DEO OMNIS TERRA[45].

На тулове – ОТЛИТ В ГОД ПРАЗДНОВАНИЯ ЮБИЛЕЯ КОРОЛЕВЫ ДЖОНОМ ТЕЙЛОРОМ В СОТРУДНИЧЕСТВЕ С Э. ХИНКИНСОМ И Б. ДОННИНГТОНОМ СЛУЖИТЕЛЯМИ ЦЕРКВИ».

Уимзи долго размышлял над полученной информацией, но без особого результата. Даты, вес, надписи… Служило ли что-то указанием на место, где спрятано сокровище? Драйвер упоминал Бетти Томаса и Тейлора Пола, но оба этих колокола, к сожалению, не могли ничего подсказать. Вскоре Уимзи оставил попытки прийти к какому-либо умозаключению. Вероятно, имелись какие-то детали, связанные с колоколами, о которых мистер Вулкот не упомянул в своей работе. Может, что-нибудь написано на удерживающих их балках? Необходимо подняться на колокольню и все тщательно осмотреть.

Было утро воскресенья. Уимзи услышал, как колокола звонят к заутрене. Его светлость поспешил в коридор, где встретил хозяина дома, заводившего часы.

– Я завожу эти часы каждое воскресенье, когда колокола начинают звонить, – пояснил мистер Венаблз, – иначе забуду это сделать. Надеюсь, вы не чувствуете себя обязанным посещать церковь лишь потому, что вы наш гость? Я всегда говорю гостям, что они вольны поступать по собственному усмотрению. Который час? Десять тридцать семь. Поставлю стрелки на десять сорок пять. Видите ли, за неделю эти часы отстают на пятнадцать минут. Поэтому я каждый раз перевожу стрелки на несколько минут вперед, и тогда мы получаем золотую середину. Я уже заметил, что часы спешат по воскресеньям, понедельникам и вторникам, точно показывают время по средам и отстают по четвергам, пятницам и субботам. В общем, в целом на них вполне можно положиться.

Уимзи внимательно выслушал священника, а потом обернулся и обнаружил стоящего рядом с ним Бантера. В одной руке камердинер держал шляпу его светлости, а в другой – небольшой серебряный поднос с двумя молитвенниками в кожаных переплетах.

– Как видите, святой отец, мы настроены отправиться в церковь и заранее к этому подготовились. Надеюсь, это те книги, которые нужны?

– Я взял на себя смелость узнать, какие именно молитвы будут прочитаны сегодня, милорд.

– Конечно, Бантер. Как я мог усомниться? Вы всегда выясняете все заранее. Святой отец, вы что-нибудь потеряли?

– Странно… Готов поклясться, что я положил их именно сюда. Агнес, дорогая! Ты не видела моих записок?

– Что такое, Теодор?

– Я говорю о записках. С данными молодого Флейвела. Я же помню, что брал их с собой. Я делаю записи на листочке бумаги, лорд Питер. Не очень удобно постоянно носить с собой церковную книгу. Куда же, скажите на милость…

– Может, ты положил их на часы, Теодор?

– Ты, как всегда, права, дорогая! И как это получилось? Наверное, положил их туда машинально, когда заводил часы. И все же очень странно. Но теперь маленькая оплошность исправлена благодаря моей жене. Она всегда помнит, куда я кладу свои вещи. Порой мне кажется, что она даже лучше знает, как устроен мой мозг. А теперь мне нужно в церковь. Хочу прийти пораньше, чтобы расставить хористов.

Скамья священника располагалась очень удобно – почти в самом конце северного прохода. Отсюда миссис Венаблз могла обозревать южную дверь, через которую входили прихожане, а также присматривать за школьниками, рассаживающимися в северном проходе, и грозить пальцем всякий раз, когда кому-то из них приходило в голову строить рожи. Лорд Питер, ловивший на себе вопросительные и любопытные взгляды, тоже имел возможность наблюдать за входом. И вот наконец в дверях появился человек, которого ему хотелось увидеть более всего. В церковь вошел Уильям Тодей, сопровождаемый худой, невзрачно одетой женщиной и двумя девочками. Уимзи догадался, что женщине примерно сорок лет, но, как и большинство сельских жительниц, она уже потеряла половину передних зубов и выглядела гораздо старше своих лет. Впрочем, ее внешность сохранила черты сообразительной и симпатичной горничной, коей она была лет шестнадцать назад. Женщина обладала открытым честным лицом, но сегодня явно нервничала и даже испытывала тревогу. Со стороны могло показаться, будто она ждет и опасается очередного удара судьбы. Вероятно, подумал Уимзи, ее беспокойство связано со здоровьем мужа. Уильям Тодей словно готовился отразить нападение. Его исполненный тревоги взгляд скользнул по присутствующим, а затем остановился на жене. Тревога сменилась настороженностью, смешанной с теплотой. Супруги заняли свои места напротив кафедры священника, и Уимзи получил возможность незаметно наблюдать за ними. И все же у его светлости сложилось впечатление, что Тодей заметил слежку и сильно негодует. Уимзи отвел взгляд и принялся рассматривать расписанный ангелами купол, который сегодня казался еще более красивым в лучах весеннего солнца, проникающих в церковь сквозь красные и синие стеклышки витражных окон.

Скамья семьи Торп пустовала, если не считать джентльмена средних лет с прямой спиной, который, как сообщила миссис Венаблз, был дядей Хилари Торп, приехавшим из Лондона. Экономка миссис Гейтс и остальные слуги Красного дома сидели в южном проходе. Место на скамье прямо перед Уимзи занимал крепкий мужчина в опрятном черном костюме, и миссис Венаблз шепотом пояснила, что это сотрудник похоронного бюро мистер Рассел, приходящийся кузеном Мэри Тодей. Миссис Уэст, начальница почтового отделения, пришла в церковь с дочерью. Узнав Уимзи, она поприветствовала его улыбкой и кивнула. Вскоре колокола затихли, кроме одного, которому предстояло звонить еще пять минут, и звонари заняли свои места на скамьях. Школьная учительница мисс Снут заиграла на органе, и хористы с шумом высыпали из ризницы. Следом за ними свое место занял священник.

Служба прошла без происшествий, если не считать того, что мистер Венаблз опять куда-то сунул свои записи и одному из хористов, тенору, пришлось сходить за ними в ризницу. В своей речи святой отец упомянул о несчастном незнакомце, похороны которого должны были состояться на следующий день, вызвав одобрительный кивок преисполненного важности мистера Рассела. Проповедь на мгновение прервал громкий хруст, и миссис Венаблз, вымученно вздохнув, прошептала:

– Опять этот кокс. Мистер Гоутубед такой неаккуратный.

В конце службы лорд Питер оказался на крыльце вместе с миссис Венаблз, отвечая на рукопожатия и вопросы прихожан.

Мистер Рассел и мистер Гоутубед вместе вышли из церкви, сосредоточенно беседуя, и сотрудника похоронного бюро представили его светлости.

– Где его похоронят, Гарри? – поинтересовался мистер Рассел.

– С северной стороны кладбища рядом со старой Сьюзен Эдвардс, – ответил могильщик. – Вчера вечером мы вырыли могилу. Все честь по чести. Может, ваша светлость захочет взглянуть?

Уимзи выразил согласие, и все вместе они двинулись вокруг церкви.

– Гроб мы для него тоже подготовили, – с удовлетворением заметил мистер Рассел, когда присутствующие по достоинству оценили проделанную могильщиком работу. – Вообще-то покойный не из местных, и это вызвало определенные затруднения, но святой отец сказал мне: «Давайте похороним его по-человечески. Я выделю на это деньги». Так что я выбрал самые хорошие доски, хотя для него больше подошел бы свинцовый гроб, но изготовить его не так просто и я вряд ли уложился бы вовремя. А в данных обстоятельствах чем быстрее этот человек снова окажется в земле, тем лучше. К тому же свинцовый гроб гораздо тяжелее нести. Его понесут шесть человек, не меньше. Иначе все подумают, будто мы не проявили должного уважения. Я так и сказал святому отцу: «Только не эта старая повозка. Шесть носильщиков, как если бы он был одним из нас». И мистер Венаблз согласился со мной. На кладбище наверняка придет много народу, и мне хотелось бы, чтобы все прошло как положено.

– Это правильно, – кивнул мистер Гоутубед. – Я слышал, что на похороны явятся даже из соседнего прихода. Для них это своего рода развлечение.

– Священник обещал прислать венок, – продолжил вещать мистер Рассел. – И мисс Торп тоже. Школьники принесут букеты цветов. И даже «Женский институт» обещал подготовить свой венок. Моя жена самолично собрала на это деньги, едва только зашел разговор о похоронах.

– Да, это она умеет, – восхищенно произнес могильщик.

– А миссис Венаблз собрала целую гинею. Неплохое подспорье. Я рад, что будет столько красивых цветов. Они зададут мероприятию определенный тон.

– А хоралы будут?

– Ну, не совсем хоралы. Скорее гимн по усопшему. Священник сказал, что не следует говорить о понесших потерю друзьях. Это будет не совсем уместно, поскольку мы не знаем, имелись ли таковые у покойного. И тогда я спросил насчет гимна «Пути Господни неисповедимы». Святой отец ответил, что это торжественное и скорбное произведение и все в деревне его знают. А уж если и есть на свете что-либо загадочное, то это как раз совершенное в наших краях убийство.

– А, вот ты где, Боб Рассел! – раздался голос старика Лавендера. – Раньше мы ни с чем таким таинственным и не сталкивались. Все было открыто и пристойно. А как все стали образованными, так и появились загадки да тайны. Пенсию просто так не получишь. Кучу бумажек нужно заполнить.

– Может, ты и прав, Эзекайя, – проговорил могильщик, – только я думаю, что эта история началась, когда Джефф Дикон привел в Красный дом незнакомцев. После войны все перевернулось с ног на голову.

– Вот что касается войны, – возразил мистер Рассел, – то тут Джефф Дикон ни при чем. Хотя в общем вы правы. Он был дурным человеком, этот Дикон. Бедняжка Мэри до сих пор не хочет слышать о нем ничего плохого.

– С женщинами всегда так. – На лице старика Лавендера появилось хмурое выражение. – Чем хуже человек, тем больше они к нему привязываются. Слишком уж он был любезный, этот Дикон. Не доверяю я людям из Лондона, вы уж простите старика, сэр.

– Да я не в обиде, – усмехнулся Уимзи.

– Будет вам, Эзекайя! – воскликнул мистер Рассел. – Ведь когда-то Дикон вам тоже нравился. Помнится, вы восхищались тем, как быстро он разучил Кентский трезвон.

– Это другое, – запротестовал старик. – Быстро учился, не спорю. И с веревкой управлялся ловко. Только вот ловкость и доброе сердце – разные вещи. Есть много дурных и при этом способных людей. Даже Господь говорит об этом. Нынешнее поколение умнее, чем предыдущее. Сэр Чарльз привечал Дикона, доверял ему. И вот что из этого вышло.

– В общем, – произнес могильщик, – Джефф Дикон находится сейчас там, где ему самое место. И туда же отправится оказавшийся на нашем кладбище несчастный, кем бы он ни был. Не нам судить об их деяниях. Наша задача – надлежащим образом исполнить свои обязанности. Так говорится в Писании, и так скажу я. Похороним его со всеми почестями, ведь никто не знает, когда придет наша очередь.

– Это верно, Гарри. Любой из нас может оказаться на его месте. И одному Богу известно, кто позаботится о том, чтобы проводить нас в последний путь. О, да это Пик! Что тебе тут нужно?

– Ничего, ничего, Боб. Только хочу поглядеть, как вы будете хоронить мертвого. Хорошенько его поколотили, да? Совсем головы не осталось? Шмяк, шмяк! Хотел бы я на это посмотреть.

– Проваливай отсюда! – набросился на дурачка могильщик. – Противно слушать. Не смей говорить такое, а не то пожалуюсь святому отцу, и он больше не позволит тебе играть на органе. Что это ты имел в виду, когда говорил такие ужасные вещи?

– Ничего, Боб, ничего.

– Ну ладно.

Мистер Рассел с тревогой смотрел вслед уходящему Пику. Большая голова слабоумного раскачивалась из стороны в сторону, как и безвольно опущенные руки.

– С каждым днем становится все более чудным, – заметил Рассел. – Остается лишь надеяться, что его не придется упечь в психушку.

– Нет-нет, – поспешно возразил могильщик. – Пик совершенно безвреден. А в сумасшедшем доме ему будет плохо.

В этот момент к мужчинам присоединилась миссис Венаблз, чтобы забрать своего гостя.

– Бедняжка Хилари Торп даже не пришла сегодня в церковь, – вздохнула она. – Такое милое дитя. Мне бы хотелось, чтобы вы с ней познакомились. Хилари просто раздавлена. Так мне сказала миссис Гейтс. Знаете, в деревне люди никогда не пройдут мимо того, кто в беде. Непременно захотят поговорить, выразить соболезнования. Они делают это с благими намерениями, но выдержать все это не каждому под силу. На днях я отведу вас в Красный дом. А теперь идемте. Вы наверняка проголодались.

Глава 5

Лорд Питер сдает лидирующие позиции и отходит на второй план

Сопрано переходит с первого места на третье, а потом вновь возвращается на первое, в то время как колокола 4, 5, 6 и 7 пропускают удары.

Правила звона на семи колоколах

Лорд Питер смотрел, как несут гроб.

– Вот она – моя проблема, – пробормотал он себе под нос, – отправляется к месту своего упокоения на плечах шести дюжих молодцев. А я так ничего и не выяснил. Какое сборище уважаемых людей, и все явно наслаждаются происходящим. Кроме пожилого мистера Венаблза. Он расстроен искренне… От этого беспрестанного похоронного звона кости в теле начинают двигаться сами по себе… Тейлор Пол… По мистеру Полу… две смертоносные тонны бронзы… «Я есмь воскресение и жизнь…» Все это так отрезвляюще. Воскресение этого несчастного было поистине ужасным. Остается надеяться, что второго пришествия не будет. Когда же замолчит этот ужасный колокол? Тейлор Пол… Впрочем, все может повториться, если Лаббок обнаружит что-нибудь интересное… «Восставит из праха распадающуюся кожу мою…» Как странно выглядит сегодня Уильям Тодей… что-то здесь не так… Тейлор Пол… «Ибо мы ничего не принесли в мир; явно, что ничего не можем и вынести из него…» Кроме своих тайн. Их мы точно унесем с собой.

Вскоре глубокие тени, отбрасываемые церковью, поглотили священника, гроб и носильщиков, а затем и самого Уимзи, следовавшего за миссис Венаблз. Странно, что он шел рядом с этой женщиной за гробом неизвестного им человека в толпе таких же случайных скорбящих, как и они сами.

– Люди могут думать что угодно, – продолжал размышлять Уимзи, – о службах в англиканской церкви, но подборка псалмов поистине гениальна. «Чтобы я мог знать, сколько мне еще осталось жить на земле…» Ужасная молитва. Господи, не дай мне знать ничего подобного. «Когда поселится пришелец в земле вашей…» Видит бог, это факт… «И увидишь все наши злодеяния…» Вполне вероятно. Тогда зачем я, Питер Уимзи, приехал сюда и копаюсь в этом деле? Мне похвастаться нечем, коль уж на то пошло… «Вечная жизнь. Аминь». Так, а что же дальше? Полагаю, в этом месте друзья и родственники начинают плакать. Только вот здесь нет никого из них. Ни друга, ни… Впрочем, откуда мне это известно? Может, среди этих людей есть мужчина или женщина, которые опознали бы убитого, если бы преступник не обезобразил его лицо… А вот эта рыжеволосая девушка, наверное, Хилари Торп… Как любезно с ее стороны прийти сюда… Уверен, лет через пять она превратится в настоящую красавицу. «Когда боролся я с дикими зверями в Эфесе…» А это здесь при чем? «Восстает тело духовное…» Как там говорится? «Господь знает, где покоится прах каждого из нас…» Неужели собравшиеся тут люди верят в это? Верю ли я? Вообще кто-нибудь верит? Мы воспринимаем это слишком спокойно, не так ли? «Но – зов трубы и весть: Я – все, чем был Христос, ибо Он мною был, – в сей час сей шут, прореха, ветошка, нетленный сей алмаз и есть – алмаз нетленный». Неужели старые мастера, создавшие восхитительный купол с парящими ангелами, верили? Или они нарисовали эти широкие крылья и изящные руки шутки ради? Им просто так захотелось? Кстати, но ангелы выписаны так, словно их создатели действительно во что-то верили, и в этом они нас превосходят. Что дальше? А, ну конечно. Снова к могиле. Гимн триста семьдесят три… Вероятно, у нашего славного мистера Рассела развито воображение, коль он сделал такой выбор. Хотя выглядит он так, будто его в этом мире не заботит ничто, кроме консервированного лосося к чаю… «Человек, рожденный женщиной…» Мы действительно не продвинулись дальше этого. «Тебе, о, всевидящий Господи, известны тайны наших сердец…» Я знал это, знал! Уильям Тодей того и гляди упадет в обморок… Но нет, снова взял себя в руки. Необходимо как можно быстрее поговорить с этим джентльменом… «Не дай нам в наш последний час под страхом смерти отпасть от Тебя…» Проклятье! Существуют более страшные вещи… «Наш дорогой брат покинул нас…» Брат… Все мы становимся дорогими после смерти, даже если при жизни кто-то ненавидел нас настолько, что готов был связать и… Черт возьми! А что сталось с веревкой?

Мысль о веревке – какой он глупец, что не подумал о ней раньше! – настолько захватила Уимзи, что он не только позабыл присоединиться к общей молитве, но даже не бросил язвительного замечания относительно способа, с помощью которого Провидение избавило «нашего несчастного брата» от страданий, уготованных грешным миром. Как он упустил из виду столь важную улику? Ведь веревка может дать ключ к разгадке.

Откуда взялась веревка? Где именно был связан потерпевший? Человека не связывают, убивая в порыве ярости. Факт, что потерпевшего сначала связали, свидетельствует о предумышленном убийстве. Преступник явно не хотел, чтобы тот сбежал, однако, прежде чем закопать жертву, развязал веревку. Какая ужасающая бережливость… Уимзи раздраженно тряхнул головой. К чему выдумывать всякие глупости? Есть много причин на то, чтобы не оставлять веревку на теле покойного. Ее сняли до того, как он умер. Сняли и положили на место, чтобы ее исчезновение не вызвало подозрения. Веревку сняли с тела по той же самой причине, по какой изуродовали лицо, – чтобы никто не нашел и не опознал тело. И еще. Веревку сняли потому, что покойный был привязан к чему-то. И это наиболее вероятная из причин. Тело откуда-то привезли. Но как? На машине, грузовике, подводе, фургоне, тачке?

– Все прошло просто замечательно, мистер Рассел, – одобрительно произнесла миссис Венаблз.

– Да, мэм, – кивнул тут. – Рад, что вы так считаете. Сделали все, что могли.

– Уверена, если бы здесь находились его родные, то не могли бы пожелать лучших похорон.

– Верно, мэм. Жаль, что они не присутствовали. Им бы наверняка стало легче от того, что их родственника достойно проводили в последний путь. Конечно, наши похороны не такие помпезные, как в Лондоне… – Мистер Рассел с тоской посмотрел на Уимзи.

– Но тем не менее получилось лучше, – проговорил его светлость. – Как-то душевнее, что ли.

– Это вы точно подметили, – воодушевился владелец похоронного бюро. – Осмелюсь предположить, что в Лондоне приходится организовывать по три-четыре церемонии в неделю. Разве тут вложишь душу? Что ж, я, пожалуй, пойду. Тут с вами хотят поговорить, милорд.

– Нет, – решительно произнес Уимзи при виде быстро приближающегося человека в потертом твидовом костюме. – Мне нечего сказать ни «Морнинг стар», ни какой-либо другой газете. Даже и не надейтесь. У меня есть дела поважнее.

– Да-да, – подхватила миссис Венаблз, словно перед ней стоял непослушный школьник. – Ступайте своей дорогой. Видите, джентльмен занят. Какие же эти газетчики надоедливые! Способны свести с ума кого угодно. Идемте, хочу представить вас Хилари Торп. Хилари, моя дорогая, как хорошо, что ты пришла, хотя это было для тебя очень тяжело. Как поживает твой дядя? Познакомься, это лорд Питер Уимзи.

– Рада вас видеть, лорд Питер. Папа читал обо всех ваших расследованиях. Думаю, его позабавило бы то обстоятельство, что он оказался участником одного из них. Если бы только дело происходило не на могиле матери. Вот ведь загадка, правда? Отец обожал загадки. Совсем как ребенок.

– Неужели? А я полагал, загадок в его жизни хватало.

– Вы имеете в виду ожерелье? Это было просто ужасно. Бедный мой папа. Конечно, все случилось еще до моего рождения. Но он часто рассказывал мне о том происшествии. Отец всегда говорил, что из двоих преступников Дикон был хуже и хитрее. Он считал, что деду не следовало приводить его в дом. Странно, но отец симпатизировал второму человеку – лондонскому вору. Кстати, увидел он его только на суде. Сказал, что он забавный тип и скорее всего не лжет.

– Любопытно. – Внезапно лорд Питер развернулся и сурово посмотрел на молодого газетчика, по-прежнему слонявшегося поблизости. – Послушай, приятель, если ты сию же минуту не уберешься отсюда, я вынужден буду побеседовать с твоим редактором. Я не позволю, чтобы ты донимал эту юную леди. Ступай прочь. А если будешь хорошо себя вести, то я, так и быть, дам кое-какие комментарии для твоей газетенки. Понял? А теперь исчезни! Черт бы побрал этих репортеров!

– Этот репортер – настоящий прилипала, – вздохнула мисс Торп. – Едва не свел моего бедного дядю с ума. Вон он, разговаривает со священником. Он чиновник и тоже не любит прессу. Впрочем, тайны и загадки ему не по душе. Он называет их отвратительными.

– Уверен, он меня не одобряет.

– Так и есть. Дядя считает, что ваше хобби совершенно не соответствует вашему положению в обществе. Именно поэтому он так старательно избегает знакомства с вами. Мой дядя немного чудаковат, но отнюдь не сноб и очень порядочный человек. Дядя совсем не похож на моего отца. С ним вы прекрасно поладили бы. Кстати, вы ведь знаете, где похоронены мои родители? Ну конечно. Вы наверняка сразу взглянули на это место.

– Именно так я и сделал, но готов посетить его снова. Я никак не могу понять, каким образом…

– Тело попало в могилу? Я так и думала, что вас это заинтересует. Потому что мне тоже любопытно. Дядя считает, что мне не подобает интересоваться подобными вещами. Но, знаете, все становится намного проще после определенных раздумий. Я хочу сказать, когда вы долго размышляете над чем-то, это кажется не таким реальным. Хотя это не совсем точное слово.

– Не таким личным?

– Да. Вы начинаете представлять, как все случилось, и в конце концов произошедшее начинает напоминать вымысел.

– Хм! – протянул Уимзи. – Ваше мышление устроено так оригинально, что я не удивлюсь, если однажды вы станете писательницей.

– Как раз этого я и хочу! Но почему вы так решили?

– У вас очень живое воображение. Оно работает так, что вы можете абстрагироваться от собственного опыта и посмотреть на происходящее как бы со стороны. Вы счастливица.

– Правда? – На губах Хилари заиграла улыбка.

– Но удача придет к вам скорее в конце жизни, потому что другим людям не дано понять хода ваших мыслей. Они будут считать вас мечтательной и романтичной и ужасно удивятся, обнаружив, что вы можете быть жесткой и бессердечной. В итоге окажется, что они в обоих случаях ошибались. Только они не узнают об этом. И поначалу вы тоже не узнаете, и это будет сильно вас беспокоить.

– Но ведь именно это говорят мне девочки в школе. Откуда вы знаете? Хотя многие из них недалекие.

– Как и большинство людей, – серьезно произнес Уимзи. – Однако не слишком любезно говорить им об этом. А вы наверняка это делаете. Но имейте сердце. Ведь они не виноваты в том, что глупы… Вот мы и пришли. Какое уединенное место. А чей это дом, что находится к кладбищу ближе других?

– Уильяма Тодея.

– Вот как? А дальше только паб и ферма. Кстати, кому она принадлежит?

– Мистеру Эштону. Он весьма состоятельный. Один из церковных старост. Он мне нравился, когда я была совсем маленькой, потому что катал меня на своих лошадях.

– Я о нем слышал. Зимой мистер Эштон вытащил из канавы мою машину. Пожалуй, мне следует нанести ему визит и поблагодарить лично.

– И это означает, что вы станете задавать ему вопросы.

– Вы видите людей насквозь. Только вот не надо говорить им об этом открыто.

– Дядя называет это отсутствием такта. Он считает, что виной всему посещение школы и игра в хоккей.

– Очевидно, он прав. Но вас это не должно беспокоить.

– А я и не беспокоюсь. Только вот теперь дядя Эдвард стал моим опекуном, и получается, что в Оксфорде мне делать нечего. На что вы смотрите? Пытаетесь определить расстояние отсюда до южного входа?

– Вы пугающе проницательны. Да, именно это я и пытаюсь сделать. Можно привезти тело на машине и потом без особого труда отнести на кладбище. Что находится у его северной стены? Колодец?

– Да. Колодец, из которого мистер Гоутубед берет воду, чтобы вымыть крыльцо и алтарь. Он довольно глубокий. Раньше там стоял насос, и жители деревни брали воду для питья, когда деревенский колодец пересох, но мистер Венаблз положил этому конец. Сказал, что небезопасно употреблять в пищу воду из колодца, расположенного на кладбище. Насос убрали, и святой отец дал денег на то, чтобы деревенский колодец углубили и привели в порядок. Он добрый, наш священник. А мистеру Гоутубеду приходится теперь таскать воду ведром, и он постоянно ворчит, что скоро сорвет себе спину. На самом деле этот колодец расположен неудобно. Земля рядом с ним влажная, и зимой ее трудно рыть. Хотя до того, как мистер Венаблз осушил кладбище, было еще хуже.

– Похоже, он сделал для прихода очень много.

– Да. Папа часто давал пожертвования, но и мистер Венаблз всегда заботился о нуждах церкви, а миссис Венаблз помогала ему. А почему ваше внимание привлек колодец?

– Мне интересно, пользуются им или нет. Если им до сих пор пользуются, то никому и в голову не придет спрятать там что-нибудь громоздкое.

– А… Вы имеете в виду тело? Да, действительно.

– И все же… Послушайте! – воскликнул Уимзи. – Простите мое любопытство. Если бы ваш отец не скончался, какую надгробную плиту он положил бы на могилу вашей матери?

– Не знаю. Папа терпеть не мог памятники и не желал говорить на эту тему. Ужасно сознавать, что теперь памятник требуется ему.

– Вы правы. Но он мог пожелать положить на могилу плоскую плиту или же огородить место мраморным бордюром и засыпать середину мраморной крошкой.

– Нечто вроде ограды? Нет, он бы никогда так не сделал. И уж точно не мраморная крошка. Она напоминала ему сахар в сахарницах, которые стоят в некоторых пугающе модных заведениях. Папа говорил, что там все блюда подают на специальных подставках, а стаканы для вина изготовлены из цветного стекла.

– Но знал ли преступник о предпочтениях вашего отца?

– Прошу прощения, но я не понимаю, к чему вы клоните.

– Извините. Я бываю непоследовательным. Я хочу сказать, что тело можно было бы спрятать где угодно. В округе множество канав и кюветов. Так зачем рисковать и привозить труп туда, где его легко обнаружит каменщик, разравнивающий землю для оформления могилы? Да, над телом было целых два фута земли. Но ведь каменщик мог начать копать эту самую землю, чтобы установить бордюр. Поступок убийцы странный и необдуманный, однако не лишенный смысла. Ведь никому и в голову не придет искать в чьей-то могиле бесхозный труп. Преступнику просто не повезло, что могилу неожиданно вскрыли. И все же как подумаю, что ему нужно было сюда добраться, а потом рыть землю под покровом ночи… Скорее всего так и было. А отметины от веревок на руках и ногах трупа свидетельствуют о том, что сначала его связали в каком-то другом месте. В общем, преступник действовал отнюдь не порывисто. Он все тщательно спланировал.

– Только вот убийца не мог придумать этот план раньше Нового года. Ведь моя мама умерла именно тогда. Я хочу сказать, что он никак не мог рассчитывать на то, что под рукой окажется свежая могила.

– Верно. Но он мог воспользоваться могилой в любое время после Нового года.

– Нет, не в любое время, а лишь в течение недели после похорон.

– Почему? – удивился Уимзи.

– Старый Гоутубед непременно заметил бы, если бы землю потревожили после того, как она осела и утрамбовалась. Вам не приходило в голову, что преступник воспользовался могилой сразу после похорон, когда ее еще украшали венки? Они стояли здесь целую неделю, а потом поникли и испортились, так что я попросила мистера Гоутубеда убрать их.

– А ведь это идея! – воскликнул Уимзи. – Я об этом как-то не подумал. Мне пока не приходилось вникать в тонкости похоронного дела. Нужно будет поговорить с могильщиком. Вы не помните, как долго после смерти вашей матушки лежал снег?

– Снегопад закончился в новогоднюю ночь, и мистер Гоутубед расчистил дорожку к южному входу. Но оттепели не было. Вспомнила! В ночь на второе января потеплело, и снег стал мокрым. Могилу рыли на третий день, и на кладбище было слякотно. В день похорон полил дождь. Это было просто ужасно. Я никогда этого не забуду.

– И дождь смыл остатки снега.

– Да.

– Поэтому пройти к могиле, не оставив следов, было легко. Вы не заметили, чтобы венки передвигали?

– Нет. По правде говоря, я нечасто приходила сюда. Папа сильно болел, и мне нужно было оставаться с ним. Хотя и без этого мне невыносимо было думать о том, что моя мама лежит под землей. Знаете, лорд Питер, мне кажется отвратительным все, что касается могил и похорон, а вам? Но если кто-нибудь и заметил что-то необычное, то это миссис Гейтс, наша экономка. Она приходила на кладбище каждый день. Настоящая вампирша. Все пыталась поговорить со мной, а я не хотела слушать. Она довольна милая, но словно сошла со страниц романа Викторианской эпохи, где все скорбящие носят черный креп и льют слезы в чашку с чаем… О боже! Дядя Эдвард ищет меня. Я почти физически ощущаю его негодование. Хочу вас представить друг другу, чтобы смутить его. «Дядя Эдвард! Это лорд Питер Уимзи. Он был так добр: сказал, что у меня богатое воображение и мне нужно стать писательницей».

– А! Здравствуйте. – Мистер Эдвард Торп, мужчина сорока четырех лет, державшийся чопорно и официально, являлся типичным государственным служащим и всем своим видом пытался показать, что не имеет ничего общего с такими личностями, как Уимзи. – По-моему, я встречал вашего брата, герцога Денвера. Надеюсь, у него все хорошо. Приятно, что вы поинтересовались намерениями моей племянницы. Все эти юные особы стремятся вершить великие дела. Но я пытаюсь убедить ее в том, что писательство не очень надежное занятие и зачастую приносит одни неприятности. Меня расстраивает мысль, что она решит посвятить себя этому ремеслу. В ее положении жители деревни ждут, что она разделит их…

– Увлечения? – предположил ошеломленный Уимзи. Он вдруг осознал, что дядя Эдвард ненамного старше его самого, однако воспринимался окружающими как хрупкий и не поддающийся осмыслению предмет старины, на который смотрят с опасливой почтительностью.

– Разделит то, что трогает их более всего, – закончил фразу мистер Торп. Он явно не одобрял желаний племянницы и все же пытался защитить ее от нападок. – Но я хочу забрать ее ненадолго. Пусть проведет некоторое время в тишине и спокойствии. Ее тетя, к несчастью, не смогла приехать на похороны, поскольку страдает от ревматоидного артрита, однако ждет не дождется приезда Хилари.

Уимзи перевел взгляд на угрюмое лицо девочки и заметил, что глаза ее приняли мятежное выражение. Его светлость сразу понял, что за женщину взял себе в жены Эдвард Торп.

– Вообще-то, – продолжил тот, – мы уезжаем завтра. Жаль, что не сможем пригласить вас на ужин, но в сложившихся обстоятельствах…

– Я понимаю, – промолвил Уимзи.

– Только познакомились, а уже вынуждены прощаться. Был рад встрече. К сожалению, состоялась она при печальных обстоятельствах. Хорошего вам дня. Передавайте от меня привет своему брату.

«Мне дали понять, чтобы я держался подальше, – сказал себе Уимзи после того, как пожал руку Эдварду Торпу и сочувственно улыбнулся Хилари. – Интересно почему? Боится, что общение со мной испортит юное создание? Или не хочет, чтобы я копался в их семейных делах? Кто он такой, этот дядя Эдвард: темная лошадка или обыкновенный осел? Приезжал ли он на свадьбу брата? Нужно спросить у Бланделла. Кстати, где он? И свободен ли он сегодня вечером?»

Его светлость поспешил перехватить старшего инспектора, прибывшего на похороны по долгу службы, и договорился с ним о визите в Лимхолт после ужина. Вскоре паства начала расходиться. Мистер Гоутубед и его сын Дик сняли свои официальные черные одеяния и поставили лопаты у стены возле колодца.

Когда комья земли тяжело застучали по крышке гроба, Уимзи присоединился к небольшой группе прихожан, собравшихся, чтобы обсудить церемонию и прочитать карточки на венках. Его светлость лениво наклонился, чтобы получше рассмотреть красивый венок из экзотических тепличных цветов розовых и лиловых оттенков. Интересно, кто так потратился на венок неизвестному? Приглядевшись, Уимзи ошеломленно прочитал написанные на карточке слова: «С почтением и состраданием. Лорд Питер Уимзи. Сент-Люк, 6».

– Достойно, – произнес его светлость. – Бантер, вы выдающийся человек.

– Больше всего мне интересны взаимоотношения Дикона и Крэнтона, – произнес лорд Питер, удобно вытягивая ноги перед камином в доме старшего инспектора. – Как они познакомились? Ответ на этот вопрос многое прояснит.

– Вы правы, – кивнул Бланделл. – Но проблема в том, что это мы знаем только с их слов, и одному богу известно, кто из них более искусный лжец. Хотя у судьи Брамхилла возникли кое-какие догадки. Доподлинно известно одно: они знали друг друга еще в Лондоне. Крэнтон – этакий велеречивый, обладающий хорошими манерами мошенник из тех, что вьются вокруг недорогих ресторанов. У него и раньше возникали проблемы с законом, но он заявил, что исправился и даже заработал приличные деньги, написав книгу. Только вот мне кажется, что кто-то сделал это за него, а он поставил свое имя на обложке. После войны появилось много подобных личностей. Однако Крэнтон действительно был умен; я бы даже сказал, немного опережал свое время. В тысяча девятьсот четырнадцатом году ему исполнилось тридцать пять лет. Он не получил образования, но отсутствие такового восполнял острый ум, отточенный необходимостью постоянно быть начеку, если вы понимаете, о чем я.

– Прекрасно понимаю. Выпускник университета Жизнь.

– Точно подмечено и очень остроумно. Да, он был именно таким человеком. А вот Дикон совсем другой. Выше Крэнтона по положению, начитанный. Капеллан из Мейдстона отмечал, что он получил неплохое образование и обладал поэтическим воображением. Сэру Торпу Дикон пришелся по душе. Старик обращался с ним как с другом, позволял пользоваться своей библиотекой. В общем, эти двое познакомились на какой-то танцевальной вечеринке в тысяча девятьсот двенадцатом году, во время пребывания сэра Чарльза в Лондоне. Крэнтон сообщил, что одна из подружек Дикона, не пропускавшего ни одной юбки, указала на него как на автора книги, которую она сейчас читает. Выяснилось, что книга сильно заинтересовала и Дикона. Он засыпал Крэнтона вопросами о мошенниках и их образе жизни. Крэнтон утверждал, что Дикон прилип к нему точно репейник и не оставлял в покое. А вскоре начал убеждать Крэнтона в том, что тот в конце концов все равно вернется к прежней жизни. Дикон же говорил другое. Он заявил, что его интересовала лишь литературная сторона дела. Ему показалось, что если мошенник сумел написать книгу и заработать деньги, то и дворецкий сможет. По его словам, это Крэнтон от него не отставал, выпытывая подробности о месте работы Дикона. Говорил, что если в доме есть чем поживиться, то нужно это украсть и разделить поровну. Дикон должен был поработать в доме, а Крэнтон взял на себя остальное. На мой взгляд, оба хороши, и парочка из них получилась отменная.

Бланделл замолчал, чтобы сделать глоток пива из кружки, а потом продолжил:

– Вы должны понять, что эту историю они рассказали после того, как их обоих задержали за кражу. Поначалу они, конечно, лгали, точно библейский Анания[46], и клялись, что прежде в глаза друг друга не видели. Однако когда их приперли к стенке, заговорили по-другому. Едва только Крэнтон понял, что игра проиграна, тут же состряпал эту историю и стоял на своем. Мошенник признал свою вину, но сделал это скорее для того, чтобы переложить всю ответственность на Дикона и упечь его в тюрьму. Он заявил, что Дикон обманул его, а потом бросил на произвол судьбы, чтобы спасти свою шкуру. Только есть ли в тех словах правда, никто не знает. Вероятно, Крэнтон просто хотел выставить себя невинной жертвой соблазна. Впрочем, у присяжных и судьи на этот счет свое мнение.

Так вот. В апреле тысяча девятьсот четырнадцатого года состоялась свадьба мистера Генри, и все прекрасно знали, что на ней будет присутствовать миссис Уилбрахам в изумрудном ожерелье. В Лондоне нет ни одного вора, который бы не знал об этой женщине и ее драгоценностях. Торпам она приходится родственницей, вроде бы кузиной. Она обладает солидным состоянием и скупостью пятидесяти тысяч евреев, вместе взятых. Говорят, в свои восемьдесят семь лет она превратилась в капризного ребенка, но в те дни, когда в доме Торпов разворачивались события, слыла весьма эксцентричной особой. Странноватая старая леди с прямой, точно шомпол, спиной, всегда одетая в старомодные черные шелка и атлас, увешанная драгоценностями – браслетами, брошами, ожерельями. Это одна из ее причуд. А другая заключается в том, что она не доверяет страховкам и сейфам. Вообще-то в ее доме есть сейф, в котором она хранит драгоценности. Только вот дело в том, что сейф этот установил ее ныне покойный муж. Сама бы она не сделала этого никогда в жизни. Дама слишком скупа, чтобы тратить деньги на такую, по ее мнению, бесполезную вещь. Когда же она приезжала куда-то с визитом, то полагалась исключительно на собственную хитрость. Совершенно безумная особа. Вы даже не представляете, сколько в мире таких вот сумасшедших старух. Но, конечно, никто и не думал давать ей советов, поскольку она была до безобразия богата и могла распоряжаться своей собственностью как ей хочется. Торпы – ее единственные родственники, поэтому она была приглашена на свадьбу сэра Генри. Хотя, по-моему, один ее вид был непереносим всем присутствующим. Не получив приглашения, она непременно обиделась бы. А обижать богатых родственников нежелательно.

Лорд Питер наполнил свою кружку пивом и произнес:

– Ни при каких условиях.

– И вот тут показания Дикона и Крэнтона снова расходятся. По словам Дикона, он получил письмо от Крэнтона сразу после того, как было объявлено о свадьбе. В письме Крэнтон приглашал его встретиться в Лимхолте и обсудить план похищения изумрудов. Крэнтон же утверждал, что это Дикон ему написал. Доказательств своей правоты ни один представить не сумел, однако было установлено, что они действительно встречались в Лимхолте, и в тот же день Крэнтон приехал посмотреть на дом.

У миссис Уилбрахам была служанка, и если бы не она и Мэри Дикон, то никакой кражи, возможно, и не было бы. Вы наверняка помните, что Мэри Тодей тогда носила фамилию Дикон. Она служила в Красном доме горничной и вышла замуж за Дикона в конце тысяча девятьсот тринадцатого года. Сэр Чарльз был к молодоженам очень добр. Он выделил им отдельную спальню рядом с кладовой, в которой хранилось столовое серебро и которой распоряжался Дикон, так что у них получилось нечто вроде своей маленькой квартирки.

А теперь что касается служанки миссис Уилбрахам. Ее звали Элси Брайант. Довольно бойкая и смышленая девица. Случилось так, что она обнаружила, как ее хозяйка поступает с драгоценностями, которые возит с собой. Полагаю, что старуха казалась себе чрезвычайно умной или же просто начиталась детективных историй. В общем, она вбила себе в голову, что украшения не следует хранить в шкатулке или сейфе: ведь вор сразу заглянет именно туда, – а лучше выбрать для этого какое-то совершенно неподходящее место, куда никто не додумается заглянуть. Прошу прощения, милорд, но в качестве потайного места эта старая чудачка выбрала один из ночных горшков. Вам наверняка смешно. В суде смеялись все, кроме судьи, которого внезапно разобрал такой кашель, что он вынужден был прикрыть лицо носовым платком. Уверен, он сделал это для того, чтобы никто не увидел его реакции. Так вот: эта самая Элси была ужасно любопытна, как, впрочем, и все молоденькие девушки. В один из дней незадолго до свадьбы она заглянула в замочную скважину и заметила, как ее хозяйка прячет драгоценности. Конечно, молчать о таком она не могла. Дело в том, что по прибытии в дом Торпов Элси свела дружбу с Мэри Дикон, которой и выложила все как на духу. Мэри же, в свою очередь, будучи преданной и любящей женой, поделилась забавной информацией с мужем, чтобы с ним вместе посмеяться над чудачествами старой дамы. Хочу сказать, это вполне естественное желание. Во всяком случае, защита делала упор именно на это. Так что ночной горшок спас Мэри и Элси от тюрьмы. «Джентльмены, – обратился адвокат к присяжным, – я вижу, вы улыбаетесь и сгораете от желания по возвращении поделиться этой историей со своими женами. И если это действительно так, то вам должны быть понятны чувства моей подзащитной Мэри Дикон и ее подруги. Вы сами видите, каким невинным образом тайна была раскрыта человеку, который, как ожидалось, должен был ее сохранить». Адвокат был опытным, и в конце процесса присяжные буквально ели у него с руки.

А вот о том, что случилось дальше, мы снова можем лишь догадываться. Крэнтону была отправлена телеграмма из Лимхолта. Этот факт мы сумели доказать. Крэнтон утверждал, что ее отправил Дикон. А Дикон, в свою очередь, заявил, что это дело рук Элси Брайант. В тот день и Дикон, и служанка приезжали в Лимхолт. Однако служащая почтового отделения не опознала никого из них. К тому же телеграмма была написана печатными буквами. На мой взгляд, это указывает на Дикона, поскольку девушке не хватило бы ума придумать подобное. Нет смысла говорить, что, когда взяли образцы почерка обоих, они не совпали с тем, каким была написана телеграмма, поэтому автора мы так и не установили. Либо этот человек очень умен, либо просто попросил кого-то отправить телеграмму вместо него.

Вы говорите, что уже слышали о событиях той ночи в доме Торпов, поэтому я перескажу только показания Дикона и Крэнтона. Тут Крэнтон проявил себя с лучшей стороны, изложив довольно последовательную историю. По его словам, план похищения изумрудов от начала и до конца придуман Диконом. Крэнтону нужно было подъехать к дому на машине и ждать под окном спальни миссис Уилбрахам в указанное в телеграмме время. Дикон должен был выбросить ожерелье в окно, а Крэнтон – сразу ехать с ним в Лондон, продать по частям, а выручку поделить пополам, не считая пятидесяти фунтов, которые он уже отдал Дикону в качестве аванса. Однако Крэнтон заявил, что его подельник выбросил из окна пустой футляр, забрав содержимое себе, а потом поднял на ноги весь дом, чтобы свалить вину на него. План хорош, если он действительно принадлежит Дикону: и ожерелье получил, и похвалу от хозяина заработал.

Проблема заключалась в том, что все это выяснилось лишь через некоторое время после ареста Крэнтона, поэтому, когда взяли Дикона, он еще не знал, с чем ему предстоит столкнуться. Его первая версия была простой и ясной, только не имевшей ничего общего с правдой. Якобы он проснулся ночью оттого, что кто-то ходил в саду, и тут же сказал жене: «По-моему, кто-то хочет стащить столовое серебро». Дикон спустился вниз, отпер заднюю дверь, выглянул наружу и увидел какого-то человека под окнами спальни миссис Уилбрахам. Затем, по его словам, он бросился наверх, чтобы схватить вора, влезавшего в окно старой дамы.

– Миссис Уилбрахам не заперла дверь спальни?

– Нет. Она никогда этого не делала: боялась, что не выберется из комнаты в случае пожара. Дикон сказал, что громко закричал, чтобы проснулись слуги. Вот тогда-то старая леди и увидела его возле окна. А тем временем вор спустился вниз по плющу и был таков. Дикон снова побежал вниз и возле задней двери столкнулся с лакеем. История с задней дверью полна неувязок, поскольку изначально Дикон не мог объяснить, как попал в спальню миссис Уилбрахам. Сэру Чарльзу он рассказал, что вышел на улицу, услышав шум в саду. А когда оказался в руках полиции, начал изворачиваться и неувязки в своем рассказе объяснил тем, что либо он был слишком расстроен и не смог выразиться ясно, либо все остальные были расстроены и не поняли его. Эта история годилась лишь до тех пор, пока полиция не узнала о дружбе Дикона с Крэнтоном, телеграмме и других фактах. Сообразив, что игра проиграна, Крэнтон рассказал все начистоту. Теперь уже Дикон не мог отрицать своего знакомства с лондонским мошенником, однако продолжал настаивать на том, что именно Крэнтон уговорил его украсть изумруды. Дикон также отрицал свое отношение к телеграмме, сваливая вину на Элси. Получение пятидесяти фунтов он тоже категорически отвергал.

Разумеется, полицейские подвергли его перекрестному допросу. Прежде всего они хотели выяснить, почему он не сообщил сэру Чарльзу о Крэнтоне. Ну и причину, по которой Дикон состряпал лживую историю. Он объяснил это тем, что подумал, будто Крэнтон оставил мысль о краже, и не хотел никого пугать, однако, услышав шум в саду, сразу догадался, что происходит. По словам Дикона, он боялся признаться, что был знаком с Крэнтоном. Ведь тогда его обвинили бы в пособничестве. Только вот вся эта история не выдерживала никакой критики, и ни судья, ни присяжные не поверили Дикону. После вынесения приговора лорд Брамхилл разговаривал с ним очень строго. Дикону просто повезло, что он впервые предстал перед судом, иначе ему назначили бы самое суровое наказание. По мнению судьи, это преступление усугублялось тем, что совершил его дворецкий, которому бесконечно доверяли. Он не просто предал своего хозяина, открыв окно подельнику, но и активно сопротивлялся аресту. В итоге Дикону присудили восемь лет каторжных работ, сказав, что он еще легко отделался. Крэнтон, будучи рецидивистом, мог бы получить гораздо больше, но судья не захотел наказывать его строже, чем Дикона, так что его отправили за решетку на десять лет. Вот такие дела. Крэнтон оказался в Дартмуре и отбыл полный срок, ведя себя примерно и не доставляя окружающим неприятностей. Дикон же, осужденный впервые, отбывал наказание в Мейдстоне. Он стал одним из тех заключенных, к которым нельзя поворачиваться спиной. От таких только и жди какой-нибудь пакости. Отсидев четыре года, этот некогда утонченный и воспитанный заключенный совершил нападение на охранника и сбежал из тюрьмы. Случилось это в начале тысяча девятьсот восемнадцатого года. Охранник скончался от полученных ран, а Дикона искали повсюду, только без особого успеха. В этом сыграла роль война, поскольку охранников в тюрьмах не хватало. В общем, Дикона не нашли, и в течение двух лет он считался чуть ли не единственным из тех, кому удалось успешно сбежать из заключения. А вскоре его останки обнаружили в лесу Северного Кента, так что успешным его побег все же не назовешь. На Диконе была тюремная роба. Очевидно, он споткнулся в темноте и упал, разбив голову о камни. Случилось это через день или два после его побега. Вот таков конец бывшего дворецкого из Красного дома.

– Полагаю, в его виновности никто не сомневался, – произнес Уимзи.

– Ни на секунду. Второго такого лгуна не сыскать. Кстати, плющ под окнами дома осмотрели и не нашли никаких следов пребывания человека. Впрочем, весь рассказ Дикона был шит белыми нитками. Он был дурным человеком, да к тому же убийцей. Нам всем просто повезло, что он погиб. Что же касается Крэнтона, то после освобождения из тюрьмы он некоторое время вел себя тихо и примерно, а потом попался на сбыте краденого и опять отправился за решетку. Крэнтон вышел на свободу в июне прошлого года, не выпадал из поля зрения полиции до сентября, а после этого исчез и до сих пор не объявился. В последний раз его видели в Лондоне, но я не удивлюсь, если на самом деле последними его видели мы сегодня утром. Я всегда был уверен, что колье осталось у Дикона, но куда он его дел, никому не известно. Выпейте еще кружечку пива, милорд. Оно вам не повредит.

– Как думаете, где находился Крэнтон в период с сентября по январь?

– А бог его знает. Но если это его мы сегодня похоронили, то, надо полагать, во Франции. Он водил дружбу со всем жульем Лондона и вполне мог выправить себе паспорт.

– Есть ли у вас фотография Крэнтона?

– Да, милорд. Только получил. Хотите взглянуть?

– Очень!

Бланделл принес фотографию Крэнтона из бюро, стоявшего в углу комнаты и заполненного аккуратными стопками документов. Уимзи внимательно изучил снимок.

– Когда он был сделан?

– Около четырех лет назад, милорд, когда Крэнтон отбывал последний срок.

– Тогда у него не было бороды. А в сентябре?

– Нет, милорд. Но за четыре месяца ее вполне можно отрастить.

– Вероятно, именно за этим он уезжал во Францию.

– Не исключено, милорд.

– Вот что я скажу. Не могу быть уверенным на все сто, но, по-моему, именно этого человека я видел первого января.

– Любопытно.

– Вы показывали эту фотографию жителям деревни?

Бланделл печально улыбнулся:

– Сегодня днем зашел к Уайлдерспинам, но там меня ждало разочарование. Жена опознала человека на снимке, а Эзра начал кричать, что он «совсем не похож на того парня». Более того, кое-кто из соседей согласился с Эзрой, а другие поддержали его жену. Единственный выход – подрисовать бороду и показать фотографию еще раз. Борода сильно меняет внешность. И мало кто сможет узнать безбородого в бородатом человеке.

– Хм, вы правы. «Измени лицо свое поддельной бородой»[47]. А отпечатков пальцев у вас нет из-за отсутствия у трупа кистей.

– Совершенно верно, милорд, и это является своеобразным камнем преткновения. У нас попросту нет оснований утверждать, что это труп Крэнтона.

– Если это действительно Крэнтон, то он вернулся в деревню за ожерельем, предварительно отрастив бороду, чтобы его никто не узнал.

– Согласен, милорд.

– Крэнтон не возвращался раньше, поскольку ему было необходимо отрастить бороду. Наверное, в последние несколько месяцев он получил какое-то известие. Только вот я никак не пойму, какое отношение ко всему этому имеют Тейлор Пол и Бетти Томас. Я пытался отыскать подсказку в надписях на колоколах, но это ни к чему не привело. «Похоронный слышен звон, долгий звон! Звук железный возвещает о печали похорон!»[48] Кстати, не уверен, что колокола отливают из железа. А вы, случайно, не знаете, приезжал ли на свадьбу брата мистер Эдвард Торп?

– Да, милорд, приезжал. И страшно поссорился с миссис Уилбрахам после кражи. Эта ссора расстроила старого сэра Чарльза. Мистер Эдвард заявил пожилой леди, что она сама во всем виновата и он не желает слышать ни одного дурного слова о Диконе. Мистер Эдвард был уверен, что все провернули Крэнтон и Элси Брайант. Я бы ни за что не поверил, что миссис Уилбрахам может быть настолько грубой, но она очень упряма. И чем настойчивее мистер Эдвард обвинял Элси, тем яростнее она настаивала на том, что во всем виноват Дикон. Видите ли, именно мистер Эдвард порекомендовал Дикона своему отцу…

– Ах вот как?

– Да. В то время мистер Эдвард работал в Лондоне и был совсем мальчишкой – всего двадцать три года. И когда услышал, что отцу нужен дворецкий, послал к нему Дикона.

– Что он знал об этом человеке?

– Только то, что он хорошо работает и кажется довольно смышленым. Дикон служил официантом в клубе, членом которого был мистер Эдвард. Судя по всему, однажды в разговоре Дикон упомянул о том, что хотел бы устроиться на работу в частный дом. Вот мистер Эдвард о нем и вспомнил. Как после этого не защищать своего протеже? Не знаю, встречались ли вы с мистером Эдвардом Торпом, милорд, но он всегда считал, что все принадлежащее ему идеально. Мистер Эдвард снискал репутацию человека, никогда не совершающего ошибок. И, уж конечно, он не мог ошибиться в отношении Дикона.

– Неужели? Я с ним встречался. Законченный осел. Такие иногда полезны. Их легко обработать. Пять минут перед зеркалом каждый день – и вы тоже научитесь этому отсутствующему взгляду, столь характерному для мошенников, детективов и государственных служащих. Впрочем, не будем сейчас обсуждать Эдварда Торпа. Давайте вернемся к нашему трупу. Потому что, Бланделл, если это все-таки Крэнтон, вернувшийся в деревню за изумрудами, то кто убил его и почему?

– Предположим, он нашел изумруды, а кто-то стукнул его по голове и забрал их себе. Чем не версия?

– Потерпевший умер не от удара по голове.

– Так говорит доктор Бейнз, но мы не знаем, прав он или нет.

– Но тем не менее потерпевший был каким-то образом убит. Только вот зачем преступнику его убивать, если изумруды он уже отобрал?

– Чтобы не закричал. Стоп! Я знаю, что вы хотите сказать. Крэнтон находился не в том положении, чтобы кричать, но позвать на помощь вполне мог, неужели вы не понимаете? Крэнтон уже отсидел свое, и ему больше ничто не грозило. К тому же в данном случае ему было выгодно все рассказать полиции. Он вполне мог сыграть роль невинной жертвы, заявив: «А я всегда говорил, что ожерелье забрал Дикон, поэтому, как только смог, приехал в приход, нашел его и собирался, как примерный мальчик, отнести в полицию, когда Том, или Дик, или Гарри стукнул меня по голове и отобрал драгоценность. Вот я и пришел заявить об этом, а когда вы задержите Тома (или Дика, или Гарри), не забудьте, что именно я указал вам на них». Да, он поступил бы именно так, и мы ничего не смогли бы ему предъявить, кроме того, что он не сообщил о своих намерениях раньше. А если бы по подсказке Крэнтона мы нашли изумруды, то он и вовсе вышел бы сухим из воды. Нет, тот, кому нужны были изумруды, сделал бы все, чтобы заставить Крэнтона замолчать. Это ясно. Только вот кто этот человек?

– Есть еще один вопрос. Как убийца узнал, что Крэнтону известно местонахождение изумрудов? И откуда это знал сам Крэнтон? Может, ожерелье забрал действительно он и спрятал где-то в деревне, вместо того чтобы забрать с собой в Лондон. Если это так, то Крэнтон самый настоящий вор и негодяй.

– Да. Как он узнал о местонахождении ожерелья? Ему не мог рассказать кто-то из жителей. Этот человек сразу забрал бы украшение себе и не стал бы дожидаться возвращения Крэнтона. Времени было предостаточно. Только вот если ожерелье взял Крэнтон, то почему оставил его здесь?

– Из-за погони. Крэнтон не хотел, чтобы у него нашли краденое. Он вполне мог спрятать его где-нибудь по дороге, чтобы вернуться и забрать позднее. Этого мы уже не узнаем. И все же чем дольше я смотрю на фотографию, тем сильнее убеждаюсь, что в тот зимний день я встретил именно Крэнтона. Составленное в полиции описание тоже подходит, но если все же убитый не он, то что сталось с Крэнтоном?

– Пока неизвестно, – произнес Бланделл. – Не можем двигаться дальше до тех пор, пока не получим отчеты из Лондона. Зато мы сумели установить, когда именно потерпевший оказался в могиле. Что вы скажете насчет идеи мисс Торп, касающейся венков? По-моему, она не лишена смысла. Нужно побеседовать с миссис Гейтс. Кто это сделает – вы или я? Думаю, вам лучше взять на себя мистера Эштона. У вас есть замечательный повод для визита к нему. Если же я навещу его в качестве официального лица, он может насторожиться. Очень неудобно, что кладбище расположено так далеко от деревни. Даже из дома священника его почти не видно. Кустарник закрывает весь обзор.

– Я не сомневаюсь, что убийца тоже это знал. Не надо наступать на горло собственной песне. Чтобы получить удовольствие, необходимо потрудиться.

– Удовольствие? Это не про меня, милорд. А что насчет миссис Гейтс?

– К ней лучше отправиться вам. Завтра мисс Торп уезжает, так что мое появление будет не слишком уместным. К тому же я не нравлюсь мистеру Торпу. Он отдал приказ: никакой информации. А вот вы – совсем другое дело. Вы представитель закона, с которым спорить нежелательно.

– Ну, не так уж много я могу, но обещаю попробовать. А еще нужно задать пару вопросов…

– Да, Уильяму Тодею.

– Верно. Но если мисс Торп права, он тут совсем ни при чем. В канун Нового года его сразил грипп, и он пролежал в постели вплоть до четырнадцатого января. Это я знаю наверняка. Но кто-то из его домочадцев мог что-нибудь заметить. Впрочем, узнать у них что-либо будет непросто. Они уже сталкивались с полицией и сильно испугаются, увидев меня на пороге своего дома.

– Насчет этого можете не беспокоиться. Они и так уже напуганы. В общем, ступайте. Прочитайте им заупокойную службу и понаблюдайте за их реакцией.

– Ладно, я попробую. Только бы не упомянуть об этом треклятом ожерелье! Ведь в последнее время моя голова забита мыслями о нем, так что мне повезет, если я не проговорюсь.

Что ж, полицейские тоже люди и частенько идут на поводу у своего подсознания.

Глава 6

Лорд Питер и старший инспектор Бланделл действуют сообща

Пропуская удар, колокол отклоняется назад или в сторону, уступая очередь другому колоколу.

Тройт. Искусство колокольного звона

– Итак, мэм, – произнес старший инспектор Бланделл.

– Итак, офицер, – не осталась в долгу миссис Гейтс.

Говорят, что простой полицейский считает обращение «офицер» более лестным, нежели «констебль», но, с другой стороны, незаслуженно называть простого полицейского сержантом тоже не стоит. Однако когда утонченная леди с блестящими серыми глазами, одетая в серое атласное платье, решает разжаловать старшего офицера полиции в обычные офицеры, это свидетельствует лишь о том, что настроена она отнюдь не дружелюбно. Появление мистера Бланделла не произвело на миссис Гейтс должного эффекта, и он подумал, что мог бы с таким же успехом прислать сюда одного из своих подчиненных.

– Мы были бы очень благодарны вам, мэм, – начал Бланделл, – за помощь в нашем небольшом деле.

– В вашем небольшом деле? – усмехнулась миссис Гейтс. – С каких это пор убийство и святотатство считается в Лимхолте чем-то незначительным? Учитывая, что в последние двадцать лет вы только и делаете, что усмиряете пьяниц, меня совершенно не удивило ваше слишком уж спокойное отношение к тому, что стряслось в нашем приходе. Лично я считаю, что вам нужно обратиться за помощью в Скотленд-Ярд. Но, полагаю, поскольку вам благоволит местная аристократия, вы мните себя вполне компетентным в такого рода проблемах.

– Не я принимаю решения относительно того, обратиться в Скотленд-Ярд или нет, мэм. Это в компетенции начальника полиции.

– Вот как? – вскинула брови пожилая леди, которую совершенно не смутили слова мистера Бланделла. – В таком случае почему начальник полиции не займется этим самолично? Я бы предпочла иметь дело с ним.

Старший инспектор терпеливо объяснил пожилой даме, что допрос свидетелей не входит в обязанности начальника полиции.

– А с какой стати я должна выступать в роли свидетеля? Ничего не знаю об этой отвратительной процедуре.

– Я и не предлагаю вам выступить в этой роли. Просто нам необходима кое-какая информация о могиле леди Торп. Мы подумали, что такая наблюдательная леди, как вы, окажет нам неоценимую помощь.

– Каким же образом?

– Из полученной нами информации следует, что осквернение могилы было совершено почти сразу после похорон леди Торп. Насколько я понял, после печальных событий вы часто навещали место ее упокоения…

– Да? И кто же вам это сказал?

– Просто у нас появилась такая информация, мэм.

– Кто вам ее сообщил?

– Я не могу разглашать имен, мэм, – произнес Бланделл, понимая, что упоминание имени Хилари лишь осложнит ситуацию. – Я так полагаю, это правда.

– А почему это не должно быть правдой? Усопшим необходимо воздавать почести.

– Совершенно с вами согласен, мэм. А теперь не могли бы вы припомнить, не показалось ли вам во время одного из визитов, что венки стоят не на своем месте? Или вы заметили еще какую-нибудь странность?

– Ничего я не заметила. Если только вы не имеете в виду невероятно грубое и непочтительное поведение миссис Коппинс. Учитывая, что она нонконформист, можно было бы ожидать, что у нее хватит такта вовсе не появляться на кладбище, принадлежащем англиканской церкви. Да и венок у нее невероятно безвкусный. Конечно же, она имела право отдать дань памяти члену семьи, так много для нее сделавшей. И все же я считаю, что не следовало заказывать столь нарочито пышный и большой венок. Розовые тепличные лилии смотрятся абсолютно неуместно в середине зимы. Для женщины ее положения было бы достаточно букета хризантем. Так нет, она решила привлечь внимание к своей персоне.

– Совершенно с вами согласен, мэм.

– Я тоже вполне могла бы позволить себе столь же большой и дорогой венок, хотя и нахожусь в зависимом положении в этой семье. И все же несмотря на то, что сэр Чарльз с супругой, сэр Генри и леди Торп относились ко мне скорее как к другу, а не как к прислуге, я свое место знаю. Мне и в голову бы не пришло выказывать свое превосходство, ставя себя на одну ступень с членами семьи.

– Конечно, мэм, – кивнул Бланделл.

– Не знаю, что вы хотите сказать этим своим «конечно, мэм»! Хотя члены семьи не были бы против, ведь они всегда относились ко мне как к ровне. Я служу экономкой в этом доме тридцать лет, так что подобное отношение совсем не удивительно.

– Абсолютно с вами согласен, мэм. Я лишь хотел заметить, что такая леди, как вы, может служить для окружающих примером прекрасного вкуса и безупречного воспитания. Моя жена, – вдохновенно солгал он, – всегда говорит нашим девочкам, что вы – образец истинной леди и что они во всем должны брать пример с миссис Гейтс из Красного дома. – Сообразив, что дама немного обиделась, Бланделл поспешно добавил: – Я вовсе не хочу сказать, что наши Бетти и Энн должны считать себя ровней вам. Ведь одна из них работает на почте, а вторая трудится клерком в конторе мистера Комплайна. И все же молодым людям не повредит, если они будут равняться на тех, кто стоит выше их. Моя жена часто напоминает девочкам, что нужно быть такой же, как наша королева Мария. Но с ее величеством они не знакомы, а вы всегда перед глазами. Если наши дочери вырастут похожими на вас, мы по праву сможем ими гордиться.

Тут мистер Бланделл, являвшийся убежденным сторонником политика Дизраэли, откашлялся. Впрочем, собственная речь показалась ему весьма пылкой и убедительной. Миссис Гейтс немного смягчилась, и он понял, что дальше разговор пойдет как по маслу. Ему не терпелось поведать об этой встрече жене и дочерям. Лорда Питера рассказ тоже позабавит. Бланделлу нравился этот джентльмен с отличным чувством юмора.

– Так что же случилось с венком, мэм? – вернулся он к интересующей его теме.

– Это просто отвратительно, что миссис Коппинс хватило дерзости убрать с могилы мой венок и положить свой на его место. Вообще-то там было много венков, некоторые невероятно красивы. Я была бы довольна, если бы мою скромную дань уважения положили на могилу рядом с букетами других жителей деревни, но мисс Торп и слышать об этом не захотела. Она всегда такая предупредительная.

– Славная юная леди, – заметил мистер Бланделл.

– Мисс Торп – член семьи, – продолжила миссис Гейтс. – Они всегда внимательны к чувствам других людей. Таковы все истинные аристократы в отличие от нуворишей.

– Я с вами полностью согласен, мэм, – произнес старший инспектор столь искренне, что сторонний наблюдатель наверняка поверил бы, что пожилая леди озвучила его собственную точку зрения.

– Мой венок положили на гроб, – продолжила миссис Гейтс, – рядом с венками остальных членов семьи. Там были венки от мисс Торп, сэра Генри, мистера Эдварда Торпа и миссис Уилбрахам. Оказалось непросто поместить их все на крышку гроба, и я выразила пожелание, чтобы мой венок убрали в другое место, но мисс Торп настояла. Таким образом, венок миссис Уилбрахам расположился в изголовье, венки сэра Генри, мистера Эдварда и мисс Торп – на крышке, а мой – в ногах. Но это все равно что на самой крышке. Венки от слуг и «Женского института» расставили по одну сторону от могилы, а венки от святого отца и лорда Кенилуорта – по другую. Вокруг них разложили букеты.

– Не сомневаюсь, что все выглядело должным образом, мэм.

– Когда гроб опустили в землю, мистер Гоутубед предложил поместить венки от членов семьи, включая мой, на могильный холм. Я попросила шофера Джонсона помочь, поскольку лил дождь и негоже было поручать это кому-либо из девушек. Джонсон заверил меня, что все было сделано надлежащим образом. Я всегда считала этого парня серьезным и добросовестным и бесконечно ему доверяла. Он детально описал расположение венков, и у меня не возникло причин сомневаться в его словах. На следующий день я расспросила и мистера Гоутубеда, и он все подтвердил.

«Конечно, подтвердил, – подумал Бланделл. – На его месте я поступил бы так же. Кому же хочется ссориться с этой старой грымзой?»

Однако вслух он ничего не сказал.

– И вот на следующий день после утренней службы, – продолжила миссис Гейтс, – я пришла на кладбище, чтобы проверить, все ли в порядке. Представьте мое удивление, когда я увидела венок миссис Коппинс не в стороне, где ему и место, а на самой могиле, словно она какая-то важная персона! Мой же венок отбросили в сторону и закидали цветами так, чтобы не было видно карточки. Как же я рассердилась! Нет, меня нисколько не заботило расположение моего скромного свидетельства скорби, поскольку никому нет до этого дела. Меня возмутила дерзость этой женщины. А поступила она так скорее всего потому, что однажды я сделала замечание ее детям за то, что те дурно вели себя на почте. Излишне говорить, что в ответ я получила лишь исполненный презрения взгляд.

– Это случилось пятого января?

– На следующее утро после похорон. Однако я не стала выдвигать бездоказательных обвинений. Я снова побеседовала с Джонсоном и расспросила Гоутубеда. Оба подтвердили, что накануне расположение венков было иным.

– А вы не допускаете мысли, мэм, что в полночь на могиле похозяйничали местные мальчишки?

– Я бы не удивилась подобному повороту событий, потому что школьники в наше время крайне невоспитанны, – ответила миссис Гейтс. – Я частенько жалуюсь на них мисс Снут. Но в данном случае уязвить хотели именно меня. Все указывало на это. Никак не могу взять в толк, откуда у жены простого фермера такое самомнение. Когда я была ребенком, деревенские жители знали свое место.

– Согласен, что раньше все мы были счастливее, – промолвил Бланделл. – А после этого случая вы больше не замечали ничего странного, мэм?

– По-моему, и одного раза вполне достаточно. С тех пор я внимательно присматривала за могилой, и если бы подобное безобразие повторилось, я бы непременно пожаловалась полиции.

– Ну, как видите, нам в итоге все стало известно. Я поговорю с миссис Коппинс, мэм. Будьте уверены, что больше такого не повторится.

«Мегера, – подумал Бланделл, шагая по пустынной улице, поросшей молодыми каштанами. – Пожалуй, мне следует пообщаться с миссис Коппинс».

Найти ее было несложно. Эта светловолосая женщина с горящими вызовом глазами славилась сварливостью.

– Вот, значит, как? – воскликнула она. – У миссис Гейтс хватило наглости заявить, что это сделала я? Тронула ее презренный венок. Она считает себя леди. Только вот ни одной леди и в голову не придет проверять, где лежит ее венок. Разговаривает со мной так, словно я пыль под ее ногами. А почему, собственно, мы не могли принести на могилу леди Торп дорогой венок? Она была славной женщиной и настоящей леди. Они с сэром Генри нам очень помогли, когда мы только обзавелись этой фермой и испытывали трудности. Не то чтобы это были какие-то серьезные проблемы: мистер Коппинс весьма осторожный и экономный человек, – но у нас на руках не было всей суммы, и сэр Генри нам помог. Вообще-то мы уже выплатили долг и проценты тоже. Сэр Генри не хотел брать проценты, но мистер Коппинс не отступился. Да, это случилось пятого января, сэр, и я абсолютно уверена, что никто из детей не был на кладбище, потому что я их спрашивала. Хотя они могли и слукавить. Вы ведь знаете этих сорванцов. Венок миссис Гейтс действительно лежал на могиле вечером в день похорон. Я собственными глазами видела, как его положили туда мистер Гоутубед и шофер Торпов. Они вам это подтвердят.

Могильщик и шофер действительно подтвердили слова миссис Коппинс, и теперь оставалось узнать, не пошалили ли на кладбище школьники. Тут мистер Бланделл заручился помощью мисс Снут. Учительница заверила, что никто из ее детей венок не трогал, поскольку она поговорила со всеми сразу после инцидента. Подобная проделка в духе Томми Уэста, но тот как раз сломал руку, свалившись с забора, и оказался вне подозрений. Мисс Снут назвала время, когда могла произойти подмена венка.

– В тот вечер у нас состоялась репетиция хора. А когда она закончилась – примерно в половине восьмого, – дождь немного утих, и я решила еще раз взглянуть на место упокоения миссис Торп. Взяла фонарик и отправилась на кладбище. Венок миссис Коппинс стоял сбоку, ближе к церковной стене. Я еще подумала, что он очень красивый и жаль, что дождь его испортит.

Бланделл остался доволен рассказом учительницы. Конечно же, он усомнился в том, что миссис Коппинс или кто-либо другой отправился на кладбище в темную дождливую ночь, чтобы поменять местами венки. Скорее всего их переставил убийца, после того как закопал тело в свежую могилу. И если это так, то сделал он это между 19.30 субботы и 8.30 воскресенья. Бланделл поблагодарил мисс Снут и, взглянув на часы, решил, что пора заглянуть к Уильяму Тодею. Он наверняка застанет дома Мэри, а если повезет, то и самого Уильяма. Дорога пролегала мимо кладбища, и, немного притормозив, старший инспектор увидел лорда Питера Уимзи, сидевшего на одной из могильных плит.

– Доброе утро! – весело окликнул его Бланделл. – Доброе утро, милорд!

– Привет! – отозвался его светлость. – Зайдите сюда на минутку. Вы именно тот, кто мне сейчас нужен.

Старший инспектор припарковался возле входа, с кряхтением выбрался из машины (в последнее время он стал довольно тучным) и направился к его светлости.

Уимзи сидел на большой плоской могильной плите и, к удивлению Бланделла, держал в руках моток крепкой веревки, к концу которой не слишком умело прилаживал три прочных рыболовных крючка.

– Ну и ну! – воскликнул старший инспектор. – Да вы, как я погляжу, оптимист. В нашей речке никогда не водилось ничего, кроме сорной рыбы.

– Тише! Пока вы болтали с миссис Гейтс, где, по-вашему, находился я? В гараже. Склонял нашего друга Джонсона к воровству. Из кабинета сэра Генри. Никому ни слова.

– В последний раз он ходил на рыбалку много лет назад, бедняга, – с сочувствием произнес Бланделл.

– Но тем не менее его снасти в отличном состоянии, – сообщил Уимзи, завязывая замысловатый узел и затягивая его зубами. – Вы заняты, или у вас все же найдется немного времени, чтобы составить мне компанию?

– Вообще-то я собирался нанести визит Уильяму Тодею. Но его можно отложить. К тому же у меня есть новости.

Уимзи выслушал рассказ о венках.

– Звучит правдоподобно. – Лорд Питер порылся в кармане, достал пригоршню свинцовых грузил и принялся прилаживать их к своей импровизированной удочке.

– Что вы собираетесь поймать на такую удочку? – поинтересовался Бланделл. – Кита?

– Угрей. – Его светлость взвесил конструкцию на руке и добавил еще одно грузило.

Мистер Бланделл с интересом наблюдал за происходящим.

– Теперь достаточно, – сказал Уимзи. – Если только угри не окажутся глубже, чем я предполагаю. А теперь идемте. Я позаимствовал у мистера Венаблза ключи от церкви. Он опять потерял их, но, к счастью, они нашлись в клубе кройки и шитья.

Уимзи направился к кладовой для хранения кокса и отворил дверь.

– Я тут болтал с нашим приятелем Джеком Годфри. Приятный малый. Он рассказал, что веревки всех колоколов заменили в декабре прошлого года. Одна или две немного истерлись, однако предстоял новогодний перезвон и звонари не захотели рисковать: поменяли все веревки до единой, – но старые не выбросили и на всякий случай хранят в кладовой. Все они аккуратно свернуты и уложены. Вот эта огромная – от Тейлора Пола. Поднимайте осторожно. В ней целых восемьдесят футов, и она с легкостью запутается. Бетти Томас. Димити. Джубили. Джон. Иерихон. Саваоф. Но где же веревка малыша Гауде? Где она? С ее коротким утолщенным концом? Куда она подевалась? В сундуке больше ничего нет, кроме нескольких старых ковриков и емкостей из-под масла. Gaudeamus igitur, juvenes dum sumus[49]. Тайна пропавшей веревки от колокола. Et responsum est ab omnibus: Non est inventus[50].

Старший инспектор поскреб затылок и оглядел церковь.

– В печи нет, – предвосхитил его вопрос Уимзи. – Об этом я подумал в первую очередь. Если бы труп зарыли в субботу днем, веревки возможно было бы сжечь, но ночью печи не топят и веревка не успела бы сгореть полностью. А преступник не хотел, чтобы утром мистер Гоутубед обнаружил в печи нечто странное. Тот рассказал мне, что каждое утро воскресенья открывает заслонку и смотрит, не забился ли дымоход. Затем вычищает из печки золу и растапливает печь заново. Нет, вряд ли веревка оказалась в печи. Во всяком случае, надеюсь на это. По-моему, убийца связал тело, чтобы его было удобно нести, и снял с него веревки только возле могилы. Именно для этого мне нужны рыболовные крючки.

– Колодец? – догадался Бланделл.

– Да, – кивнул Уимзи. – Ну что, отправимся на рыбалку?

– Я с вами.

– В ризнице есть лестница. Помогите мне ее донести. Вот сюда, через дверь. Шире шаг, веселее! О, простите, я забыл, что мы ступаем по священной земле. Минуточку. Нужно принести в жертву богам колодца половинку кирпича. Слышали всплеск? Похоже, колодец не слишком глубокий. Если положим лестницу на края колодца, то сумеем опустить нашу веревку с крючками под прямым углом.

Уимзи лег на живот, взял катушку в левую руку и начал осторожно ее разматывать, в то время как Бланделл освещал поверхность воды фонариком.

Воздух в колодце был холодным и влажным. Далеко внизу луч фонарика выхватывал из темноты отражавшееся в воде небо и медленно опускавшуюся вниз веревку с крюками. Затем темная поверхность на мгновение всколыхнулась, когда ее коснулись крючки. Воцарилась тишина, которую нарушало лишь тихое шуршание разматывающейся катушки.

– Колодец глубже, чем я думал, – произнес Уимзи. – Где там мои грузила? Давайте попробуем еще раз.

Снова тишина, а потом возглас:

– Клюет! Клюет! Только бы не какой-нибудь старый башмак. Для веревки груз слишком легкий. Ну да ладно. Поднимаем! Свистать всех наверх! Прошу прощения, я опять забылся. Так, так, так! Что это? Не ботинок, но что-то вроде того. Шляпа! Вы измерили голову трупа? Да? Отлично! Значит, нам не придется откапывать его снова, чтобы примерить шляпу. Встаньте рядом с багром наготове. Вот она. Мягкий фетр. Довольно потрепанная. Массовое производство. Изготовлена в Лондоне. Отложите ее в сторону. Пусть посохнет. Делаем второй заход. Вниз… и вверх. Еще одна мелкая рыбешка. Черт возьми! Что это такое? Похоже на немецкую сосиску. Только это вовсе не сосиска, а конец веревки. Отрада моего сердца. Толстый конец веревки малыша Гауде. Так, осторожно. Не уроните. Где конец, там и сама веревка. Так, так… Подхватил… Она за что-то зацепилась. Нет-нет, не тяните слишком сильно, иначе крючок оторвется. Держите. Проклятье! Прошу прощения, не проклятье… Хочу сказать, досадно, что она соскользнула… Вот теперь подцепил… Это лестница трещит или мои ребра? У нее ужасно острые перекладины… Вот он! Вот наш угорь! Сильно запутался. Держите. Ура!

– Но здесь не вся веревка, – заметил Бланделл, перекидывая скользкую массу через обод колодца.

– Наверное, – кивнул Уимзи. – Но это одна из частей, которую использовали для связывания. Преступник ее разрезал, а узлы оставил.

– Да. Лучше не трогать узлы, милорд. Они могут рассказать нам о том, кто их завязывал.

– Вы правы. Итак, забрасываем удочку снова.

Вскоре возле колодца лежало пять частей веревки, включая толстый конец.

– Руки и лодыжки преступник связал по отдельности. Само тело привязал к чему-то, а лишнее отрезал. От толстого конца тоже избавился, поскольку тот мешал завязывать узлы. Хм! – протянул Бланделл. – Не слишком профессионально, но эффективно. Интересная находка, милорд. Только вот теперь у нас возникли новые вопросы, и преступление представляется в ином свете, вы так не думаете?

– Вы совершенно правы, Бланделл. Однако нужно быть готовым к любым неожиданностям. Эй, какого…

Над кладбищенской оградой мелькнула чья-то голова, но через мгновение исчезла из виду.

– Что тебе здесь нужно, Пик? – строго спросил старший инспектор.

– Ничего, – ответил тот. – Ничего не нужно. Кого вы собираетесь повесить на этой веревке, мистер? Это ведь веревка. На колокольне их целых восемь. Святой отец больше не позволяет мне туда подниматься, потому что они не хотят, чтобы кто-то знал. Но Дурачок Пик знает. Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь… Все подвешены за шею. Старый Пол самый большой… Тейлор Пол… А должно быть девять. Я умею считать. Дурачок Пик умеет считать. Я могу пересчитать их все на пальцах. Их восемь. И еще девятый. И десятый. Только я не скажу, как его зовут. О нет. И он ждет девяти погребальных ударов. Один, два, три, четыре…

– А ну-ка вали отсюда! – крикнул Бланделл. – И не попадайся мне больше на глаза!

– Кто попался? Послушайте, вы расскажете мне, а я расскажу вам. Вскоре появится девятый, а это веревка – чтобы его повесить, да, мистер? Их девять. Восемь уже висят. Пик знает. Пик может рассказать. Но не расскажет. О нет! Кто-то может услышать. – Лицо слабоумного приобрело привычное отсутствующее выражение, и он слегка приподнял шапку. – Хорошего вам дня, сэр. Хорошего дня, мистер. Мне нужно накормить свиней. Это работа для Пика. Да-да, свиньи хотят есть. Доброго утра, сэр. Доброго утра, мистер. – И он неуклюже поковылял через поле.

– Ну вот! – досадливо воскликнул старший инспектор. – Теперь он всем расскажет про веревку. Его мать повесилась в коровнике, когда он был ребенком. Он ее обнаружил и после этого повредился умом. Это случилось тридцать лет назад. В Литтл-Дикси. Я отвезу эти куски в полицейский участок, а потом навещу Уильяма Тодея. Он наверняка уже пообедал.

– А вот я на обед опоздал, – вздохнул Уимзи, когда часы пробили четверть второго. – Теперь придется извиняться перед миссис Венаблз.

– Видите ли, миссис Тодей, – вкрадчиво начал Бланделл, – если кто-то и может помочь нам в этом запутанном деле, так это вы.

Мэри Тодей покачала головой.

– Разумеется, я помогла бы вам, мистер Бланделл, но всю ночь провела без сна рядом с Уиллом. Почти неделю не ложилась спать. А в ночь после похорон несчастной леди Торп Уиллу стало совсем плохо. Простуда перешла в пневмонию, и мы уж думали, что он не выкарабкается. Никогда мне не забыть той ночи. Я сидела возле постели мужа, слушала, как Тейлор Пол звонит по усопшей леди Торп, и раздумывала над тем, не будет ли Уилл следующим.

– Ну-ну! – смущенно оборвал женщину супруг, выливая на кусок лосося слишком много уксуса. – Все давно позади, так что и говорить не о чем.

– Конечно, конечно, – поспешил успокоить хозяина дома Бланделл. – Нелегко вам пришлось, да, Уильям? Слышал, вы бредили. Я знаю, что такое пневмония, ведь в тысяча девятьсот двадцать втором году она унесла жизнь моей тещи. За такими больными тяжело ухаживать.

– Верно, – кивнула миссис Тодей. – В ту ночь Уилл был очень плох. Все пытался встать и пойти в церковь. Он думал, что перезвон начали без него, хотя я повторяла, что новый год уже наступил. Я с трудом с ним справлялась, и никто не мог мне помочь. Джим уехал рано утром. С ним-то мне было гораздо проще, но он должен был вернуться на корабль. Он и так пробыл дома довольно долго. Только ведь Джим себе не хозяин.

– Он служит на торговом судне? – спросил Бланделл. – Как у него дела? Не писал ли он вам в последнее время?

– На прошлой неделе мы получили открытку из Гонконга, – ответила Мэри, – но он почти ничего не написал. Просил передать привет девочкам и сообщил, что у него все хорошо. В этот раз он присылает только открытки. Вероятно, очень занят, хотя обычно любит писать письма.

– Наверное, рабочих рук не хватает, – предположил Уильям. – Сейчас у тех, кто занимается грузоперевозками, нелегкие времена. А все из-за экономического спада.

– Да. Когда вы ожидаете Джима в следующий раз?

– Этого мы не знаем, – ответил Уильям, и Бланделл бросил на него внимательный взгляд: слишком уж радостно прозвучал голос хозяина дома. – Если торговля пойдет бойко, то не скоро. Его корабль не совершает регулярных рейсов. Они курсируют из порта в порт в поисках грузов.

– Я понял. Как называется корабль?

– «Ханна Браун», – ответила Мэри. – Он принадлежит компании «Лэмпсон энд Блейк» из Гулля. Джим отлично справляется со своей работой, и у хозяев на него большие планы. Если что-нибудь случится с капитаном Вудсом, наш Джим займет его место. Правда, Уилл?

– Так он говорит. Но в наши дни не следует слишком на что-либо рассчитывать.

«Значит, у них разлад из-за Джима. Это многое объясняет. Однако в моем деле это не поможет, так что лучше сменить тему разговора».

– В ту ночь вы не заметили, чтобы в церкви происходило что-нибудь странное? – спросил Бланделл. – Может, вспыхивали какие-то огни?

– Я всю ночь не отходила от постели Уилла, – ответила миссис Тодей, нерешительно взглянув на мужа. – Он был так плох, что стоило мне отлучиться, как он сбрасывал одеяло и пытался встать. Если Уилл не думал о перезвоне, то вспоминал о тех давних неприятностях…

– Краже ожерелья?

– Да. В голове у него все перепуталось. Ему казалось, что снова будет суд и ему придется защищать меня.

– Хватит! – внезапно закричал Тодей, отодвинув от себя тарелку с такой силой, что вилка и нож со звоном упали на стол. – Не желаю больше ничего слышать. Все это в прошлом и давно забыто. И если я вспомнил о давних делах в бреду, то в том нет моей вины. Я ничего не мог с собой поделать. Вы должны это понимать.

– Я не осуждаю тебя, Уилл.

– Не хочу, чтобы в моем доме вспоминали о том случае. Для чего вы вообще пришли сюда, мистер Бланделл? Зачем тревожите мою жену? Она уже сказала вам, что ничего не знает о найденном на кладбище человеке. А то, что я сказал или сделал во время болезни, не стоит и ломаного гроша.

– Совершенно с вами согласен, – кивнул старший инспектор. – Мне жаль, если мой визит пробудил неприятные воспоминания. Что ж, не стану вам докучать. Не могу сказать, что я не разочарован, но работа полицейского сплошь состоит из разочарований, так что я привык мужественно встречать невзгоды. А теперь позвольте попрощаться, чтобы ваши дети могли попить чаю. Кстати, что с вашим попугаем?

– Отнесли его в другую комнату, – ответил Уильям, сдвинув брови. – Он кричит так, что голова вот-вот лопнет.

– Да, это самое ужасное качество попугаев, – заметил Бланделл. – Но он у вас здорово болтает. Никогда не слышал ничего подобного.

Пожелав хозяевам приятного вечера, старший инспектор вышел на улицу. Девочки гуляли во дворе, поскольку родители сочли разговор с офицером полиции не подходящим для их детских ушей, и с готовностью распахнули перед гостем калитку.

– Добрый вечер, Роуз, – обратился к девочке Бланделл, не забывавший ни одного имени. – Добрый вечер, Эвви. Ты хорошо ведешь себя в школе?

Однако в этот момент детей позвала мать, и старший инспектор получил на свой вопрос лишь короткий ответ.

Мистер Эштон был фермером старой школы. Ему можно было дать как пятьдесят лет, так и шестьдесят или даже семьдесят. Разговаривал он неприветливо и отрывисто, а держался настолько прямо, что казалось, будто проглотил кочергу. Взглянув на его руки с воспаленными шишковатыми суставами, Уимзи пришел к выводу, что это вызвано скорее хроническим артритом, а вовсе не аскетизмом. Жена была его противоположностью и явно моложе. Пухлая, энергичная, веселая и разговорчивая в отличие от худощавого, неторопливого, молчаливого и мрачноватого мужа. Супруги тепло приняли его светлость и предложили стакан домашнего вина из примулы.

– Сейчас мало кто делает такое, – пояснила миссис Эштон. – Рецепт мне достался от матушки, и пока я жива, буду непременно делать домашнее вино. Оно не сравнится с теми отвратительными напитками, что продаются в магазинах.

– Хм! – одобрительно изрек мистер Эштон.

– Совершенно с вами согласен, миссис Эштон, – сказал его светлость. – Вино отменное. – И он не кривил душой. – За него я вам тоже признателен. – Лорд Питер еще раз сердечно поблагодарил хозяина дома за помощь, оказанную ему в январе.

– Хм! – снова изрек мистер Эштон. – Рад был помочь.

– Я уже не раз слышал, что ваш супруг всегда готов прийти на помощь, – продолжил его светлость. – Полагаю, это он был тем добрым самаритянином, что привез Уильяма Тодея домой из Уолбича, когда тот заболел.

– Хм! – крякнул мистер Эштон. – Ему повезло, что мы его заметили. Хм! Очень скверная погода тогда стояла. Хм! А грипп – вещь опасная.

– Ужасная, – закивала миссис Эштон. – На бедняге просто лица не было, когда он вышел из банка. Я так и сказала мистеру Эштону: «Посмотри, как ужасно выглядит несчастный Уильям! Сам он до дома точно не доберется». И правда: не успели мы отъехать от города милю или чуть больше, как увидели стоявшую у обочины машину Уильяма и его самого в совершенно беспомощном состоянии. Это просто милость Божья, что он не свалился в какую-нибудь канаву. Да еще с такими деньгами! Господи! Уильям словно напрочь лишился рассудка. Постоянно пересчитывал деньги, рассыпав их по всей машине. Я сказала ему, чтобы он убрал деньги в карман и успокоился, а мы отвезем его домой. Заверила, что ему не следует беспокоиться из-за автомобиля, потому что по дороге мы заедем к Тернеру и попросим отогнать его в деревню. Тернер с радостью согласился, сказав, что вернется на автобусе. В конце концов Уильям послушался, мы посадили его в свою машину и привезли домой. Да, нелегко ему пришлось. В церкви молились за него в течение двух недель.

– Хм! – только и промолвил мистер Эштон.

– Никак не могу взять в толк, зачем он вообще вышел из дома в такую погоду, – продолжила миссис Эштон. – День был не базарный. Мы бы и сами никуда не поехали. Только вот мистеру Эштону необходимо было встретиться со своим адвокатом насчет договора об аренде, и если уж Уильяму что-то понадобилось, то мы бы ему помогли. Он мог бы довериться нам, даже если ему потребовалось заглянуть в банк. Две сотни фунтов или даже две тысячи, коль уж на то пошло, были бы у мистера Эштона в полной сохранности. Но Уильям Тодей всегда слыл очень скрытным в том, что касалось дел.

– Дорогая моя! – воскликнул мистер Эштон. – Может, он поехал в банк по делам сэра Генри. Так почему должен рассказывать нам о чужих делах?

– А с каких это пор, мистер Эштон, – подбоченилась его жена, – семья сэра Генри хранит деньги в Лондоне и Восточной Англии? К тому же сэр Генри не из тех, кто пошлет больного человека с поручением в ненастье. Я сразу тебе сказала, что те две сотни фунтов не имели никакого отношения к сэру Генри. Рано или поздно ты поймешь, что я была права. Впрочем, я всегда права. Не так ли?

– Хм! – ответил супруг. – Ты слишком много говоришь, дорогая, и иногда оказываешься права. Хотя ничего удивительного в этом нет. Все мы время от времени оказываемся правы. Хм! Только вот тебе не должно быть никакого дела до денег Уильяма Тодея. Пусть сам с ними разбирается.

– Верно, – с готовностью согласилась миссис Эштон. – Я действительно слишком много болтаю. Надеюсь, ваша светлость простит меня.

– Ничего страшного, – милостиво произнес Уимзи. – Ваша деревня расположена так уединенно, о чем тут еще говорить, как не о соседях? А ведь семья Тодей ваши ближайшие соседи, верно? Им повезло. Не сомневаюсь, что вы им помогали, пока Уильям болел.

– Не так много, как мне хотелось бы, – возразила миссис Эштон. – Моя дочь заболела в это же время. Хотя тогда слегла половина деревни. Нет, я, конечно, забегала к соседям, а как же иначе? А наша служанка помогала Мэри готовить. Я почти не спала ночью.

Уимзи понял, что разговор повернулся в нужную сторону. Ненавязчиво задавая вопросы, он попытался выяснить хоть что-нибудь относительно света в церкви.

– А как же! – воскликнула миссис Эштон. – Я всегда говорила, что в этой истории, которую рассказала Роуз Тодей нашей Полли, есть доля правды. Но ведь дети так часто выдумывают всякие небылицы, что не сразу и поверишь.

– Вот как? И что же это за история? – подался вперед Уимзи.

– Хм! Сущая чепуха, – усмехнулся мистер Эштон. – Привидения и прочая дребедень.

– Да, все это звучит нелепо, – возразила его жена, – но ты прекрасно знаешь, Люк Эштон, что ребенок может говорить правду. Видите ли, в чем дело, ваша светлость. Моей дочери Полли уже шестнадцать лет, и следующей осенью она поступит на службу. Что бы там ни говорили люди и что бы ни воображали, я все равно буду стоять на своем, поскольку считаю, что из хороших служанок получаются хорошие жены. Я так и сказала миссис Уоллес на прошлой неделе. Ведь если находиться за прилавком, продавая ленты и купальные костюмы, если это изделие с открытой спиной и декольте вообще можно назвать костюмом, не научишься готовить рассыпчатый картофель. Я уж не говорю о том, что на этой работе недолго заполучить варикоз. Этого миссис Уоллес не может отрицать, поскольку сама страдает от болей в ногах.

Лорд Питер выразил согласие с мнением хозяйки дома и мягко напомнил ей о том, что она собиралась рассказать о своей дочери Полли.

– Да, конечно. Моя Полли хорошая девочка, а Роуз Тодей всегда была вроде ее любимой игрушки с тех самых пор, как она появилась на свет. Тогда моей Полли исполнилось семь лет. Так вот история, о какой я веду речь, произошла некоторое время назад. Когда это было, Люк, ты не помнишь? По-моему, в январе. В шесть часов было совсем темно. Да, пожалуй, дело было в конце января. Так вот. Полли случайно столкнулась с Роуз и Эвви. Девочки сидели под живой изгородью возле своего дома и плакали навзрыд. Полли поинтересовалась, в чем дело. Роуз ответила, что ничего такого, и попросила Полли проводить их до дома священника, поскольку отец попросил их отнести ему записку. Полли согласилась, хотя не понимала, почему девочки плачут. Ей потребовалось время, чтобы их разговорить. Вы же знаете, сколь неохотно дети рассказывают о своих страхах. Так вот, они поведали Полли, что боятся ходить мимо церкви в темноте. Полли, умница моя, объяснила, что бояться совершенно нечего, поскольку мертвые находятся во власти Всевышнего и не могут восставать из могил и причинять зло кому-либо. Однако эти слова не успокоили Роуз, и тогда Полли начала расспрашивать ее снова. Выяснилось, что ей привиделся дух покойной леди Торп, витающий над могилой. Это было в день похорон.

– Господи! – воскликнул лорд Уимзи. – Что именно она увидела?

– Какой-то свет. Это все, что удалось выяснить Полли. В ту ночь Уильяму Тодею было особенно плохо, и Роуз помогала матери, поскольку она очень хорошая и добрая девочка. Она выглянула в окошко и увидела, как над могилой леди Торп поднимается пятно света.

– Она сообщила об этом родителям?

– Не сразу. Роуз не хотела этого делать. Помню, в детстве я была такой же. Только мне чудилось, будто в прачечной кто-то рычит. Я решила, что это медведь, но скорее умерла бы, чем рассказала кому-нибудь о своих страхах. Правда открылась в тот вечер, когда отец послал ее с донесением к священнику. Роуз пыталась отказаться, но Уильям разозлился и пригрозил отшлепать ее. Хотя, думаю, он этого не сделал бы. На самом деле Уильям добрый человек, просто не совсем оправился после болезни и порой бывал раздражительным, как все больные люди. Вот тогда-то Роуз и решилась все ему рассказать. А он разозлился еще больше и велел никогда больше не говорить с ним о привидениях и подобной ерунде. Вот если бы Мэри была дома. Но она уехала за лекарством к доктору Бейнзу и должна была вернуться на автобусе лишь в половине восьмого. Уильяму же необходимо было срочно доставить сообщение священнику. Я уж не помню, что происходило. Полли сказала девочке, что она не могла видеть дух леди Торп. Но даже если бы это был он, то наверняка не причинил бы ей никакого вреда. Полли попыталась убедить Роуз, что та видела фонарь мистера Гоутубеда. Только вот девочка заметила свет в начале второго ночи. Ах ты господи! Если бы я знала тогда то, что знаю сейчас, ни за что не пропустила бы эту историю мимо ушей.

Бланделл не очень обрадовался, когда лорд Питер пересказал ему эту историю.

– Тодею и его жене следовало вести себя осторожнее, – произнес он.

– Они сказали вам абсолютную правду.

– Мне не нравится, когда свидетели так уверены в том, что говорят правду. Они ведь могут взять свои слова обратно, и с чем мы останемся? Я хотел пообщаться с Роуз, но мать вовремя позвала ее домой. К тому же не в моих правилах выведывать у детей информацию об их родителях. Всегда представляю на их месте своих Бетти и Энн.

Лорд Питер не усомнился в правдивости слов старшего инспектора, поскольку тот был очень добрым человеком.

Глава 7

Тейлор Пол исполняет сольную партию

Информацию о канале преступно игнорировали. Каждый год наша семья писала в столицу о заиленных наносами каналах и осыпавшихся дамбах в округе. Мой муж и отец Мейды недавно имели честь беседовать с нашим нынешним президентом. Их приняли очень вежливо и любезно, и все же они пришли к выводу, что желаемого результата беседа не принесла.

Нора Уолн. Дом изгнания

Лорд Питер Уимзи сидел в классной комнате дома священника и рассматривал нижнее белье убитого. Эта классная комната не использовалась по прямому назначению почти двадцать лет, а название свое сохранила с тех времен, когда здесь учились дочери священника, уехавшие впоследствии в закрытый пансион. Теперь помещение использовалось для нужд прихожан, хотя тут еще витал дух давно исчезнувших гувернанток в тесных корсетах, платьях с высокими воротниками и рукавами-колокольчиками, укладывавших волосы в стиле мадам Помпадур. На полках стояли потрепанные учебники истории и алгебры, а на стене висела выцветшая карта Европы. Лорд Питер мог свободно пользоваться классной комнатой за исключением тех дней, когда здесь собирались члены клуба кройки и шитья.

Белье было разложено на столе так, словно дамы из вышеозначенного клуба намеревались починить его, но так и не удосужились. Вещи были выстираны, и теперь стало отчетливо видно, как они обесцветились и кое-где сгнили от долгого нахождения в земле на разлагающемся теле. Из распахнутого окна веяло траурным ароматом жонкилий.

Тихонько насвистывая себе под нос, Уимзи рассматривал подвергшиеся тщательной, но экономной починке вещи. Его озадачил факт, что на Крэнтоне, которого последний раз видели в Лондоне в сентябре, было сильно поношенное и аккуратно заштопанное французское белье. Рубашка и остальная одежда, выстиранная и сложенная, лежали на стуле рядом. Также изрядно поношенная, она оказалась английского производства. Почему Крэнтон надел нижнее французское белье, да к тому же поношенное?

Уимзи понимал, что бесполезно пытаться проследить судьбу одежды с помощью производителя. Нижнее белье этой марки и качества производилось в Париже сотнями тысяч штук и разлеталось по провинциям. Оно стопками лежало на полках недорогих магазинов, где его покупали для своих мужей экономные домохозяйки. Отметки прачечной не было, а значит, его стирали дома: жена или служанка. Прорехи были умело заделаны, под мышками виднелись заплаты, края обтрепавшихся манжет обшиты, а пуговицы на штанах заменены на новые. А почему бы и нет? Многие вынуждены экономить, хотя и не настолько, чтобы покупать такую рвань в магазине поношенных вещей. Но, с другой стороны, даже самый активный человек не смог бы заносить одежду и белье до такого состояния за четыре месяца.

Лорд Питер, запустив пальцы в свои гладкие, соломенного цвета волосы, ерошил их до тех пор, пока не встали дыбом.

«Господи!» – мысленно воскликнула миссис Венаблз, питавшая к своему гостю теплые материнские чувства.

– Не хотите кружку молока, стаканчик виски с содовой или тарелку крепкого мясного бульона? – радушно предложила она.

Уимзи рассмеялся, поблагодарил женщину, однако от угощения отказался.

– Надеюсь, вы не подцепите от этой отвратительной старой одежды какой-нибудь заразы, – произнесла миссис Венаблз.

– Не беспокойтесь. Если мне что и грозит, то только воспаление мозга, – ответил он и, заметив отразившееся на лице миссис Венаблз беспокойство, добавил: – Просто я никак не пойму, что не так с этим бельем. Может, у вас появятся какие-нибудь мысли.

– Ну, не знаю… – протянула она, с опаской осмотрев лежавшие перед ней предметы одежды. – Я не Шерлок Холмс, но сказала бы, что у погибшего была хорошая, работящая жена.

– Да, однако это не дает ответа на вопрос, почему он купил белье во Франции. Ведь остальная одежда английского производства. Смущает еще и наличие монетки в десять сантимов, обнаруженной в кармане. Но в Англии подобные монеты не такая уж редкость.

Миссис Венаблз присела на стул и произнесла:

– Мне приходит в голову только одно объяснение. Он надел английскую одежду в качестве маскировки. Вы же сами предположили, что он попытался изменить внешность. А белья никто не увидит. Вот он и не стал его менять.

– Но это означает, что он прибыл сюда из Франции.

– Может, он француз. Они носят бороды?

– Да. Но мужчина, которого я встретил на дороге, не был французом.

– Вы же не знаете, тот ли это человек, кого вы встретили. Он может оказаться кем-то другим.

– Не исключено.

– Полагаю, другой одежды у него с собой не было?

– Нет. Совсем ничего. Он потерял работу. Во всяком случае, так он объяснил. На нем было длинное непромокаемое пальто английского производства. Кузнец сказал, что с собой у него была только зубная щетка. Ее он оставил. Можно ли извлечь из этого факта какую-либо информацию? Например, он не собирался уходить от кузнеца. Ведь в этом случае забрал бы щетку с собой. И если труп – именно тот человек, которого я встретил, то где его пальто? На убитом пальто не было.

– Не представляю, – пожала плечами миссис Венаблз. – Кстати, если захотите прогуляться в саду, будьте осторожны. Грачи вьют гнезда, и сверху летит много всякого мусора. Я бы на вашем месте надела шляпу. Или же можете взять в беседке старый зонтик. Шляпу неизвестный тоже оставил?

– В каком-то смысле, – ответил Уимзи. – Мы обнаружили ее в довольно странном месте. Только это нам не помогло.

– О! – всплеснула руками миссис Венаблз. – Как же это все утомительно. Уверена, что вы с этим делом голову себе сломаете. Вы уж постарайтесь не переутомляться. Мясник доставил нам свежую телячью печенку. Только вот я не знаю, едите вы такое или нет. Теодор просто обожает печень с беконом, а я считаю это блюдо слишком жирным. Кстати, хотела сказать, что со стороны вашего камердинера было весьма любезно так замечательно начистить серебро. Хотя ему не следовало беспокоиться. Эмили прекрасно с этим справляется. Надеюсь, ему здесь не очень скучно. Насколько я поняла, он хорошо готовит и играет на музыкальных инструментах. Кухарка сказала, что его кулинарные способности ничуть не уступают его красноречию.

– Вот как? – вскинул брови Уимзи. – Понятия об этом не имел. Впрочем, из фактов, которых я не знаю о своем камердинере, можно составить целую книгу.

Уимзи отложил в сторону белье, набил трубку свежим табаком и вышел в сад, сопровождаемый миссис Венаблз со старой шляпой в руках, принадлежащей ее мужу. Шляпа была слишком маленькой, но то обстоятельство, что Уимзи сразу водрузил ее себе на голову, выразив свою признательность, еще больше растопило сердце впечатлительной пожилой дамы. А вот Бантер испытал шок, когда его хозяин предстал перед ним в нелепом головном уборе и попросил составить ему компанию на прогулке по окрестностям.

– Очень хорошо, милорд, – ответил Бантер. – Сегодня ветер довольно прохладный.

– Тем лучше.

– Разумеется, милорд. Да будет мне позволено заметить, что твидовая кепка или серая фетровая шляпа больше соответствуют погодным условиям.

– Да? Что ж, вы правы, Бантер. Будьте так любезны вернуть этот головной убор на место. А если вдруг встретите миссис Венаблз, передайте ей, что ее забота о моей безопасности поистине бесценна. Кстати, Бантер, я надеюсь, вы сможете держать под контролем свое обаяние донжуана и не оставите после нашего отъезда разбитых сердец.

– Естественно, милорд.

Вернувшись с серой фетровой шляпой в руках, Бантер обнаружил, что машина стоит у крыльца, а его светлость уже занял место за рулем.

– Я собираюсь предпринять длительную поездку, Бантер. И начнем мы с Лимхолта.

– Как скажете, милорд.

Они проехали по главной дороге, свернули налево вдоль дамбы, без приключений пересекли Фрогс-Бридж и преодолели двенадцать или тринадцать миль, отделявших их от городка Лимхолт. Был базарный день, и «даймлеру» пришлось в буквальном смысле слова прокладывать себе путь среди овец и свиней, а также их хозяев, беззаботно стоявших посреди дороги и не делавших попыток отойти в сторону до тех пор, пока их бедер не касалось крыло автомобиля. Чуть в стороне от площади находилось почтовое отделение.

– Зайдите внутрь, Бантер, и поинтересуйтесь, нет ли письма для мистера Стивена Драйвера, до востребования.

Лорд Питер ждал возвращения камердинера, в то время как свиньи топтались возле его машины, а бычки буквально дышали в затылок. Вскоре с пустыми руками вернулся Бантер. Письма не было, хотя поисками занялись три сотрудницы и лично начальник отделения.

– Ну, ничего, – промолвил его светлость. – В Лимхолте самое большое почтовое отделение, поэтому я поехал сюда в первую очередь. Но на этой стороне дамбы есть еще Холпорт и Уолбич. Однако Холпорт расположен достаточно далеко, так что мы направимся в Уолбич. Туда ведет прямая дорога. Насколько, конечно, может быть прямой дорога, пролегающая по болотам. Господь мог бы придумать животное глупее овцы, но у него это не получилось. Разве только коровы глупее. А ну, кыш, кыш! Пошли вон!

Миля за милей исчезала позади ровная широкая дорога. Тут – одинокая мельница, там – уединенная ферма, ровный ряд тополей вдоль поросшей камышом дамбы. Поля сменяли одно другое – пшеница, картофель, свекла, горчица, опять пшеница, картофель, люцерна, пшеница, свекла, горчица. Длинная улица со старинной церковью и колокольней из серого камня, кирпичная часовня, дом викария в окружении вязов и каштанов, а затем снова дамба, мельница, поля пшеницы, горчицы и пастбища. По мере того как путешественники продвигались вперед, местность становилась более плоской, если такое вообще возможно. Мельницы стали попадаться чаще, и с правой стороны вновь засверкала серебристая лента реки Вейл. Здесь ее русло было шире и полноводнее, подпитываясь водой из Тридцатифутовой дамбы, водостока Харпера и Сент-Саймон-Эу. Река величаво и неспешно катила свои воды. Вскоре на линии горизонта возникли многочисленные шпили и крыши, верхушки деревьев и проглядывавшие из-за них мачты. Таким образом, проезжая мост за мостом, путешественники прибыли в Уолбич. Раньше это был довольно большой порт. Теперь же берега затянуло илом, превратив их в непроходимую топь в устье реки, хотя заброшенные причалы и названия пабов и гостиниц все еще напоминали гостям города о его морском прошлом.

На площади, где находилось почтовое отделение, царила блаженная тишина, поскольку Уолбич давно стал одним из таких провинциальных городков, где все дни за исключением базарных напоминают шабат. Бантер какое-то время отсутствовал, а когда появился, от его привычной уравновешенности не осталось и следа, а на обычно бледном лице играл яркий румянец.

– Нам улыбнулась удача? – добродушно поинтересовался Уимзи.

Однако, к его удивлению, Бантер приложил палец к губам, призывая к молчанию. Дождавшись, пока слуга сядет в машину, его светлость задал еще один вопрос:

– Что случилось?

– Давайте поскорее поедем, милорд. Поскольку мой маневр в итоге все же увенчался успехом, сохраняется возможность, что я обокрал почтовую службу его величества, назвавшись вымышленным именем и забрав письмо, адресованное не мне.

Его светлость не нужно было просить дважды, и через минуту «даймлер» уже катил по тихой улочке позади церкви.

– Что вы натворили, Бантер?

– Я спросил о письме, отправленном до востребования мистеру Стивену Драйверу и пролежавшем на почте некоторое время. Когда юная сотрудница почтового отделения поинтересовалась, как долго лежало письмо, я ответил, что должен был посетить Уолбич несколько недель назад, но не смог, поэтому письмо пролежало дольше, чем ожидалось.

– Очень хорошо, – одобрительно кивнул Уимзи. – Вы поступили правильно.

– Юная сотрудница, милорд, отперла сейф, просмотрела его содержимое, после чего вернулась с письмом в руке и еще раз спросила имя, на которое оно адресовано.

– Да? Эти девочки на почте глуповаты. Так что я бы удивился сильнее, если бы она не задала подобного вопроса.

– Совершенно с вами согласен, милорд. Я повторил, что имя адресата Стивен – или Стив – Драйвер, и успел заметить голубой штамп на конверте, который девушка держала в руках. Нас разделяла небольшая стойка, милорд, но, как вы знаете, природа наградила меня превосходным зрением.

– Да уж, вам крупно повезло.

– Осмелюсь заметить, что я действительно везучий человек, милорд. При виде этого голубого штампа я, припомнив обстоятельства дела, быстро добавил, что письмо пришло из Франции.

– Замечательно.

– Это озадачило юную персону. С сомнением в голосе она сообщила мне, что на почте вот уже три недели лежит письмо из Франции, однако оно адресовано совсем другому человеку.

– Вот черт!

– Да, милорд. Именно такая мысль промелькнула и у меня. И тогда я спросил, не ошиблась ли юная мисс. К счастью, сотрудница была молодой и неопытной и избрала самую примитивную стратегию: поспешно ответила, что имя написано печатными буквами: мистеру Полу Тейлору. И в этот момент…

– Пол Тейлор! – воскликнул Уимзи, разволновавшись. – Да ведь это же имя…

– Совершенно верно, милорд. Вы перебили меня как раз в тот момент, когда я хотел сообщить вам, что принял решение действовать быстро. Я тотчас сказал: «Пол Тейлор? Это же имя моего шофера». Прошу прощения, милорд, если мои слова показались вам неуважительными, поскольку в данное время вы занимаете место вышеозначенного человека. Однако в момент глубокого волнения, милорд, я был не в том положении, чтобы мыслить чуть более ясно…

– Бантер, – перебил слугу Уимзи, – предупреждаю, что начинаю закипать. Говорите немедленно, вы заполучили письмо или нет?

– Да, милорд, заполучил. Я сказал, что поскольку письмо для моего шофера лежит здесь, то я с радостью передам его ему. Также отпустил несколько шутливых замечаний и доверительно поведал юной персоне, что мой шофер настоящий покоритель дамских сердец и наверняка завел очередную подружку, когда мы путешествовали за границей. В общем, мы весело посмеялись, милорд.

– Ах вот как?

– Да, милорд. Потом я выразил беспокойство относительно того, что мое собственное письмо куда-то затерялось, и попросил юную девушку поискать еще. Она с неохотой подчинилась, но в итоге я ушел прочь, сетуя на то, что почтовая служба в нашей стране крайне ненадежна и мне следует непременно написать об этом инциденте в «Таймс».

– Отлично. Это противозаконно, но мы попросим Бланделла все уладить. Я мог бы посоветовать ему отправиться на поиски письма вместо нас, но это был, так сказать, выстрел наугад и он счел бы мою затею пустой. Собственно, я и сам не очень верил в то, что нам улыбнется удача. Как бы то ни было, это моя идея, и мне хотелось, чтобы мы с вами хорошенько повеселились. Достаточно, не нужно больше извиняться. Вы отлично справились со своей задачей, и я вами доволен. Так, что там у вас? Неужели то, что нам нужно? Черт возьми! Да, это то самое письмо. А теперь давайте отправимся в местный паб «Кот и скрипка», где подают замечательный портвейн и не менее замечательный кларет, чтобы выпить за наше безрассудство и отпраздновать успех нашего черного дела.

Вскоре путешественники уже сидели в полутемном помещении, выходящем окнами на приземистую квадратную колокольню, вокруг которой с криками вились грачи и чайки. Его светлость заказал жареного ягненка и бутылку весьма недурного кларета и вскоре завязал непринужденную беседу с официантом.

– В нашем городке действительно тихо, – произнес тот, – но не так, как раньше, сэр. Тут неподалеку роют канал, и в город понаехало множество наемных рабочих. О да, сэр, работы почти завершены. Поговаривают, будто открытие состоится в июне. Этот новый канал поможет осушению местности. Все надеются, что с его помощью русло реки углубится футов на десять и позволит приливу добраться до Тридцатифутовой дамбы, как в прежние времена. Конечно, я ничего об этом не знаю, сэр. То было при Оливере Кромвеле, а я живу в этих местах только двадцать лет. Но так сказал главный инженер. Канал находится всего в миле от города, сэр. В начале июня состоится грандиозное открытие с гала-концертом, матчем по крикету и другим видам спорта для молодежи, сэр. На церемонию открытия пригласили самого герцога Денвера, однако неизвестно, приедет он или нет.

– Обязательно приедет, – заверил Уимзи. – Черт возьми, он просто обязан приехать. Делать ему все равно нечего, а тут такое развлечение.

– Вы так думаете, сэр? – с сомнением спросил официант, не зная причины этой уверенности и не желая обидеть гостя. – В городе ему будут очень признательны, если он все же сможет присутствовать на открытии. Хотите еще картофеля?

– Да, спасибо, – ответил Уимзи. – Я непременно постараюсь уговорить Денвера исполнить свой долг. Мы все приедем. Нельзя пропустить такое веселье. Денвер вручит золотые кубки победившим, а я – серебряных кроликов проигравшим. А если повезет, кто-нибудь непременно свалится в реку.

– Да, это доставит удовольствие всем.

Лишь когда принесли бутылку портвейна «Так Холдсворт» 1908 года, Уимзи достал из кармана письмо и принялся его читать. Адрес на нем свидетельствовал о том, что писал иностранец: «М. Пол Тейлор, до востребования, Уолбич, Линкольншир, Англия». Причем название страны было написано на французский манер.

– Члены моей семьи, – произнес лорд Питер, – частенько обвиняли меня в несдержанности и недостатке самообладания. Плохо они меня знают. Вместо того чтобы вскрыть письмо немедленно, я сохраню его для старшего инспектора Бланделла. Вместо того чтобы помчаться к нему в участок, я спокойно сижу в пабе и ем жареного ягненка. Хотя мистера Бланделла все равно нет сегодня в Лимхолте. В общем, я ничего не выиграл бы от своего спешного возвращения. Так-так, посмотрим. Почтовый штамп наполовину стерся. Судя по сохранившимся буквам, письмо отправили из почтового отделения какого-то населенного пункта, заканчивающегося на «и» и находящегося в департаменте Марна или Сены и Марна – многие помнят эти места как политые кровью поля сражений, изрытые траншеями и воронками от снарядов. Конверт не слишком высокого качества, хуже, чем большинство французских конвертов. Почерк на нем свидетельствует о том, что писали скорее всего имевшимся на почте пером, а писавший адрес человек не привык к упражнениям подобного рода. Впрочем, состояние пера и качество чернил не так уж важны. Во Франции я не встречал пера и чернил, которыми бы человек мог писать нормально. И все же почерк весьма примечателен. Образование в этой стране таково, что большинство французов пишут отвратительно. Но в данном случае адрес написан более чем отвратительно. Буквы так и пляшут перед глазами. Дату разобрать нельзя. Но поскольку мы знаем, когда приблизительно это письмо прибыло в Англию, можно вычислить примерную дату отправления. Можем ли мы выжать из этого конверта что-нибудь еще?

– Если мне будет позволено высказать свое скромное мнение, милорд, я замечу, что на обратной стороне конверта нет ни адреса, ни имени человека, отправившего данное письмо.

– Ценное наблюдение. Да, Бантер, французы не подписывают адрес отправителя в верхнем углу конверта, как это принято в Англии, хотя порой делают бесполезные надписи внизу, такие как «Париж» или «Леон», без указания номера дома или названия улицы. Однако они частенько помещают подобную информацию на клапан конверта в надежде на то, что она будет утеряна навсегда, если письмо вдруг попадет в огонь и не будет прочитано.

– Иногда мне приходило в голову, что это странная привычка, милорд.

– Вовсе нет, Бантер. Она вполне логична. Для начала скажу: французы твердо уверены, что большинство писем теряется во время пересылки. Они не доверяют государственным учреждениям, и неспроста, но все же надеются, что в случае, если почтовое отделение не доставит письмо адресату, оно рано или поздно вернется к человеку, его пославшему. Однако надежды на это почти никакой, и они снова правы. Ведь к этому нужно приложить немало усилий. Англичанин же не станет возражать, если в аналогичной ситуации сотрудники почтового отделения сломают печати, внимательно прочитают содержание письма, вычислят имя и адрес, а потом вложат его в чистый конверт и отправят по адресу, подписавшись каким-нибудь забавным именем на потеху местному почтальону. Французы, будучи в высшей степени благопристойными и весьма скрытными, предпочитают хранить всю личную информацию в тайне, размещая ее внутри конверта. Было бы неплохо, если бы наш отправитель написал имя и адрес и внутри, и снаружи. Но он не сделал этого. А это означает лишь одно: он не хочет, чтобы его местонахождение обнаружили. И самое ужасное то, Бантер, что внутри адреса тоже не окажется. Готов биться об заклад. Ну да ладно. Отличный портвейн. Сделайте одолжение, Бантер, допейте все, что осталось в бутылке. Жаль, если такой хороший напиток пропадет. Я не смогу вам помочь, иначе засну за рулем.

Обратно путешественники возвращались по прямой дороге, тянувшейся по берегу реки.

– Если бы эту местность осушали последовательно и с умом, – заметил Уимзи, – сделав так, чтобы вода из каналов попадала в реки, а не наоборот, Уолбич до сих пор был бы портом, а ландшафт не напоминал бы лоскутное одеяло. Однако семь сотен лет постоянной вражды между приходами, семь сотен лет господства жадности, подкупов и лени, а также ошибочное мнение, что на болотах можно поступать с угодьями как в Голландии, сделали свое дело. Да, коммуникации служат своей цели, но все могло бы быть гораздо лучше. Вот здесь мы встретили Крэнтона, если это действительно был он. Интересно, видел ли что-нибудь сторож на шлюзе? Давайте остановимся и узнаем. Люблю смотреть на шлюзы.

Уимзи проехал по мосту и остановил автомобиль рядом с домом смотрителя. Мужчина вышел взглянуть, кто к нему пожаловал, и был легко втянут в светскую беседу об урожае и погоде, новом канале и реке. Вскоре Уимзи уже стоял на узеньком деревянном мостике, расположенном над шлюзом, и внимательно смотрел в зеленую воду. Уровень воды опустился, и сквозь полуоткрытые ворота шлюза тоненьким ручьем лениво пробивалась река, несущая свои воды к морю.

– Очень живописно, – заметил Уимзи. – Сюда когда-нибудь приезжали художники? Этот пейзаж так и просится на полотно.

Смотритель шлюза не мог дать ответа на этот вопрос.

– Только вот опоры не мешало бы подновить, – продолжил Уимзи. – Да и ворота довольно старые.

– А! – откликнулся смотритель. – Ваша правда. – Он сплюнул в реку. – Шлюзу и впрямь нужен ремонт. Двадцать лет стоит. Даже больше.

– Так почему же этого не делают?

– А! – отмахнулся смотритель.

Он на время погрузился в размышления, и Уимзи ему не мешал. Затем мужчина снова заговорил – тяжело и натужно:

– Похоже, никто не знает, на ком лежит ответственность за этот шлюз. Местные власти считают, что его должен ремонтировать комитет по охране реки Вейл. А те валят на местные власти. Недавно они договорились передать его в ведение комитета водного сообщения, но пока не сделали этого. – Он снова сплюнул.

– А выдержат ли ворота напор воды? – спросил Уимзи.

– Может, выдержат, а может, и нет, – пожал плечами смотритель. – Хотя воды в реке не так уж много. Во времена Оливера Кромвеля все было иначе.

Уимзи уже привык к постоянному упоминанию лорда-протектора и рассказам о его вмешательстве в дело осушения болот. Но в данном случае влияние Кромвеля казалось ему несколько преувеличенным.

– Я слышал, этот шлюз построили голландцы. Так ли это? – спросил Уимзи.

– Да, – кивнул смотритель. – Его построили, чтобы сдерживать воду. Во времена Оливера Кромвеля окрестности зимой полностью затапливало. Вот и решили построить шлюз. Хотя нынче река уже не такая полноводная.

– Скоро все изменится, ведь вот-вот заработает новый канал.

– А! Так говорят. Но я не знаю. Одни считают, будто ничего не изменится, а другие утверждают, что канал затопит всю землю вокруг Уолбича. Лично я знаю лишь то, что на эту затею потратили уйму денег. А откуда они взялись? По мне, у нас и так все хорошо.

– В чьем ведении находится новый канал?

– За него будет отвечать комитет по охране реки.

– Но строители не могут не понимать, что изменения коснутся и шлюза. Почему же они его не ремонтируют?

Смотритель посмотрел на Уимзи с сочувствием, как на умалишенного.

– Вы не слышали, что я вам сказал? Никто не знает, из чьего кармана платить за ремонт. Но зато, – в голосе смотрителя прозвучала гордость, – приняли целых пять законов относительно этого шлюза. А один даже представили в парламенте. Это стоило очень больших денег. Да.

– Но ведь это же нелепо. Тем более при нынешнем уровне безработицы. Много ли людей забредает в ваши края в поисках работы?

– Когда как.

– Помню, когда я был в ваших краях в последний раз, на берегу реки мне встретился мужчина. Это случилось сразу после Нового года. Мне он показался твердым орешком.

– Он-то? Да. Его взял к себе Эзра Уайлдерспин, только он там долго не задержался. Видимо, испугался тяжелой работы. Многие боятся. Он постучался ко мне в дверь: попросил чашку чая, – но я прогнал его прочь. Не чай ему был нужен. Знаю я таких.

– Он шел из Уолбича?

– Он мне так и сказал. Хотел найти работу на строительстве канала.

– А мне он представился автомехаником.

– А! – Смотритель смачно сплюнул в бурлящую внизу воду. – Такие, как он, что угодно могут сказать.

– Похоже, этот человек много работал руками. Так почему для него не нашлось места на строительстве?

– Ох, сэр, сказать можно все, что угодно. У нас в городе полно мастеров своего дела, желающих работать. Так зачем принимать на работу какого-то бродягу?

– Ваши власти и комитет по охране реки могли бы нанять таких людей, как он, для установки новых ворот. Впрочем, это не мое дело.

– А! – снова отмахнулся смотритель. – Новые ворота, говорите? А!

Уимзи и Бантер сели в машину и уже собрались тронуться с места, когда смотритель подошел к ним.

– Послушайте, – произнес он, наклоняясь так низко, что Уимзи поспешно убрал ноги в ожидании очередного плевка, – вот что я подумал. Почему они не отдадут шлюз Женеве? Почему, а? Женева начнет разоружаться, а мы получим свой шлюз обратно.

– Ха-ха-ха! – рассмеялся Уимзи над ироничным замечанием смотрителя. – Отличная мысль! Я расскажу о ней своим друзьям. И правда – почему бы не передать шлюз Женеве?

– Вот и я говорю. Почему?

– Восхитительно! – воскликнул Уимзи. – Этого я не забуду точно.

Он мягко прикрыл дверцу автомобиля и тронулся с места. Когда же они с Бантером отъехали на некоторое расстояние, он обернулся и увидел, как смотритель продолжает радоваться собственному остроумию.

Недобрые предчувствия лорда Питера относительно письма подтвердились. Он честно передал его нераспечатанным старшему инспектору Бланделлу, когда тот вернулся из суда, где провел целый день. Бланделла немного насторожил способ, коим лорд Питер добыл вышеозначенное письмо, однако вскоре он простил доморощенного детектива, не в силах устоять перед его усердием и недюжинным умом. Вместе они вскрыли конверт. Письмо без обратного адреса было написано на тонкой бумаге такого же дурного качества, что и конверт. Начиналось оно словами: «Mon cher mari…»

– Эй! – воскликнул мистер Бланделл. – Что это значит? Я не силен во французском, но вроде «mari» означает «муж».

– Да, именно так. «Мой дорогой муж…»

– Я и не знал, что у Крэнтона… Черт! Как это случилось? Не слышал, чтобы у него была жена, тем более француженка.

– Неизвестно, имеет ли это письмо какое-то отношение к Крэнтону. Он явился в приход и спросил мистера Пола Тейлора. И это письмо адресовано, как мы видим, Полу Тейлору.

– Но ведь Пол Тейлор – колокол.

– Тейлор Пол – колокол, а вот Пол Тейлор вполне может оказаться реальным человеком.

– Кто же он такой?

– Некто, у кого имеется жена во Франции.

– А тот, другой – Бетти Как-Бишь-Его? Он человек?

– Нет. Это колокол. Но, наверное, и человек.

– Не могут же оба они быть реальными людьми! – возмутился Бланделл. – Это бессмысленно. И где, скажите на милость, этот самый Пол Тейлор?

– Может, это найденный нами труп?

– В таком случае куда подевался Крэнтон? Не могут же они оба быть трупами. Это тоже бессмысленно.

– Вероятно, Крэнтон назвался Уайлдерспину одним именем, а своему корреспонденту – другим.

– Тогда что он имел в виду, разыскивая Пола Тейлора в приходе церкви Святого Павла?

– Полагаю, его все же интересовал колокол.

– Мне это представляется бессмыслицей. Этот Пол Тейлор – или Тейлор Пол – не может быть одновременно и колоколом, и человеком. Бред какой-то.

– Только не впутывайте сюда Бетти. Бетти – колокол. Тейлор Пол – колокол. А вот Пол Тейлор – человек. Потому что колокола не получают писем. Если вы станете утверждать обратное, вас сочтут сумасшедшим. О господи! Как же все запуталось.

– Я не понимаю, – произнес старший инспектор. – Стивен Драйвер – человек. Вы же не называете его колоколом. Так вот я хочу знать, кто из них Крэнтон. Если он обзавелся во Франции женой в период с сентября по сегодняшний день… вернее, с января по сегодняшний день… Нет, не так… В период с сентября по январь… Теперь и я запутался, милорд. Давайте уже прочитаем письмо. Сможете сразу перевести его на английский язык? Боюсь, во французском я не силен.

«Мой дорогой муж, ты просил меня не писать тебе без особой надобности, но прошло три месяца, а я так и не получила от тебя вестей. Я очень беспокоюсь и постоянно спрашиваю себя, не забрали ли тебя военные власти. Ты заверял меня, что они уже не могут тебе ничего предъявить, потому что война давно закончилась. Но я знаю, как строги в этом смысле англичане. Умоляю тебя, напиши хотя бы пару строк. Сообщи, что с тобой все в порядке. Мне становится труднее работать на ферме в одиночку. Еле-еле засеяли по весне поле. Да еще рыжая корова сдохла. Я вынуждена сама возить птицу на рынок, только вот дают за нее совсем мало. Малыш Пьер помогает мне как может, но ведь ему лишь девять лет. У Мари коклюш, и она заразила кроху. Прости, что пишу тебе так открыто, но я действительно очень беспокоюсь. Пьер и Мари передают своему папочке привет и крепко целуют его. Твоя любящая жена Сюзанна».

Бланделл ошеломленно слушал, а потом выхватил письмо из рук Уимзи, словно не поверив его переводу, и вознамерился прочитать там что-то другое.

– Малыш Пьер… Девять лет… Крепко целуют своего папочку… И рыжая корова сдохла… Ничего себе! – Он сделал кое-какие вычисления. – Девять лет назад Крэнтон сидел в тюрьме.

– Возможно, имеется в виду отчим? – предположил Уимзи.

Однако старший инспектор не обратил на его слова никакого внимания.

– Весенний сев… С каких это пор Крэнтон стал фермером? И при чем здесь военные власти? И война, если уж на то пошло? Крэнтон не воевал ни одного дня. Что-то у меня не сходятся концы с концами. Послушайте, милорд, вряд ли речь идет о Крэнтоне. Глупость какая-то.

– А мне все это уже не кажется глупостью, – возразил Уимзи. – И я по-прежнему считаю, что в тот новогодний день встретил на дороге именно Крэнтона.

– Пожалуй, позвоню в Лондон. А затем нужно посетить начальника полиции, выяснить, что все это означает. Драйвер исчез, а потом было обнаружено тело похожего на него человека. С этим нужно что-то делать. Но Франция… Не представляю, как мы разыщем эту Сюзанну! Ведь поездка будет стоить уйму денег.

Глава 8

В игру вступает мсье Розье

Оставшийся колокол повторяет простые колебания, или, как говорят, «следует за сопрано».

Тройт. Искусство колокольного звона

В работе сыщика есть дела посложнее, чем прочесывание двух французских департаментов в поисках деревни, название которой заканчивается на «и», жены фермера по имени Сюзанна, у которой имеется сын Пьер девяти лет, дочь Мари, грудной ребенок неизвестного пола и муж-англичанин. На самом деле названия почти всех деревень, расположенных в Марне, заканчиваются на «и», а имена Сюзанна, Пьер и Мари являются самыми распространенными. Но вот муж-англичанин – это уже кое-что. Человека по имени Пол Тейлор найти нетрудно, только вот и лорд Питер Уимзи, и старший инспектор Бланделл были уверены, что имя это вымышленное.

Примерно в середине мая французская полиция прислала отчет, оказавшийся более обнадеживающим, нежели предыдущие. Составил его комиссар Розье из Шато-Тьерри, что в департаменте Марна. Отчет был настолько многообещающим, что даже начальник полиции Лимхолта – весьма экономный человек, переживающий из-за любых непредвиденных трат, – согласился, что дело нужно расследовать на месте.

– Но я не знаю, кого отправить, – проворчал он. – Слишком уж дорогое предприятие. И потом, язык. Вы говорите по-французски, Бланделл?

Старший инспектор застенчиво улыбнулся:

– Ну, сэр, не то чтобы хорошо: могу заказать вина в estaminet[51] или поругаться на официанта, – но допрос свидетелей совсем другое дело.

– Я поехать не могу, – заявил начальник полиции, чтобы сразу закрыть эту тему. – Об этом не может быть и речи. – Он принялся барабанить пальцами по столешнице, рассеянно глядя поверх головы старшего инспектора на ворон, вьющихся над вязами в дальнем углу сада. – Вы сделали все от вас зависящее, Бланделл, но, думаю, нужно передать расследование в другую инстанцию и забыть о его существовании. В Скотленд-Ярд, например. Жаль, что мы не сделали этого раньше.

На лице старшего инспектора отразилось разочарование. Лорд Питер, заглянувший в участок на случай, если потребуется снова перевести письмо, а также не желавший пропустить ни слова из этой беседы, деликатно откашлялся.

– Если вы решитесь доверить допрос мне, сэр, – промолвил он, – я вашего доверия не обману. Отправиться во Францию я готов за свой счет, – поспешно добавил его светлость.

– Боюсь, это будет не по правилам, – заметил начальник полиции с видом человека, которого совсем не сложно уговорить.

– Я надежнее, чем может показаться на первый взгляд, – продолжил лорд Питер. – К тому же хорошо говорю по-французски. Наверное, вы сможете назначить меня констеблем для специального поручения[52]. Ведь они нужны именно для таких вот деликатных целей, не правда ли?

– Ну, не знаю… – протянул начальник полиции. – Ладно, я готов пойти на уступки. – Он многозначительно посмотрел на Уимзи. – Полагаю, вы поедете во Францию в любом случае.

– Ничто не может помешать мне совершить частную поездку по местам боевой славы. И если я вдруг встречу одного из своих приятелей из Скотленд-Ярда, то непременно к нему присоединюсь. Я считаю, что в нынешние непростые времена следует подумать о бюджете государства, не так ли, сэр?

Начальник полиции молчал. Вообще-то ему совсем не хотелось звонить в Скотленд-Ярд. Он был уверен, что их сотрудник лишь мешался бы под ногами. Вскоре начальник полиции сдался, и уже через два дня лорда Питера Уимзи радушно принимал у себя комиссар Розье, который не мог не оказать теплого приема джентльмену, состоявшему в дружеских отношениях с его начальством и превосходно говорившему по-французски. Мсье Розье поставил на стол бутылку превосходного вина, попросил гостя чувствовать себя как дома и начал рассказ.

– Честно говоря, я не удивился, милорд, когда меня попросили провести расследование, касающееся супруга Сюзанны Легро. Я давно подозревал, что у этого семейства есть какая-то чудовищная тайна. На протяжении десяти лет я повторял себе: «Аристид Розье, придет день, и все наконец поймут, что твои предостережения относительно так называемого “Жана Легро” были небеспочвенны». Полагаю, этот день настал, и мне остается поздравить самого себя.

– Вероятно, – кивнул Уимзи. – Вы обладаете исключительной проницательностью, господин комиссар.

– Чтобы вы более ясно представили обстоятельства дела, позвольте вернуться к событиям лета тысяча девятьсот восемнадцатого года. Милорд служил в британской армии? Ну, тогда милорд помнит отступление в июле. Quelle historie sanglante![53] Армия беспорядочно отступала по всему департаменту Марна, и на ее пути лежала деревенька, расположенная на левом берегу реки. Сама деревня, милорд, избежала жестоких бомбардировок, поскольку находилась за линией фронта. Там жил престарелый Пьер Легро со своей внучкой Сюзанной. Этот восьмидесятилетний старик отказался покидать свой дом. Его двадцатисемилетняя внучка, будучи девушкой энергичной и работящей, в одиночку управлялась с фермой на протяжении всего конфликта. Ее отец, брат и жених погибли.

Через десять дней после отступления была получена информация, будто на ферме старика Легро объявился гость. Соседи начали судачить, и наш кюре, преподобный Латуш, мир праху его, счел своим долгом известить об этом власти. В то время я служил в армии, но мой предшественник, мсье Дюбуа, решил расследовать это дело и выяснил, что на ферме находится пострадавший. Он получил серьезное ранение в голову. Допрошенные Сюзанна Легро и ее дед дали абсолютно одинаковые показания.

Сюзанна рассказала, что на вторую ночь после отступления пошла на край деревни и обнаружила мужчину, охваченного лихорадкой. Он лежал на земле в одном нижнем белье с кое-как перевязанной головой. Все его тело покрывали грязь и запекшаяся кровь, на белье ил и водоросли, словно он недавно побывал в реке. С помощью деда Сюзанна сумела перенести незнакомца к себе домой, промыла его раны и ухаживала за ним. Ферма расположена в двух километрах от деревни, и послать за помощью не представлялось возможным. Сначала, по словам Сюзанны, раненый бредил на французском языке, вспоминая бой, а потом впал в тяжелейший ступор, из которого она никак не могла его вывести. Когда на него пришли взглянуть комиссар и кюре, он был без сознания и тяжело дышал.

Сюзанна показала одежду, в которой его нашла: нижнюю сорочку, панталоны, носки и рубашку солдата регулярной армии, – всю изрядно порванную и перепачканную. Помимо этого больше ничего – ни мундира, ни ботинок, ни медальона, ни документов. Похоже, он участвовал в отступлении и был вынужден переплыть через реку. Именно этим мы объяснили отсутствие обуви и всего остального. На вид я дал ему лет тридцать пять. А к тому времени, как он предстал перед властями, его лицо наполовину скрывала недельная щетина.

– Потом его побрили?

– Да, милорд. Из города приехал доктор, но сказал лишь, что больной получил серьезное ранение в голову, и прописал какие-то лекарства Только они не очень-то помогли. Впрочем, чего еще ждать от неопытного студента, освобожденного от службы в армии по причине слабого здоровья? Сейчас его уже нет в живых.

Сначала мы надеялись все-таки узнать, кто он такой, однако раненый пролежал без сознания еще три недели, а когда начал постепенно возвращаться к жизни, выяснилось, что он потерял не только память, но и речь. Со временем речь начала восстанавливаться, и солдат уже мог как-то изъясняться. Правда, говорил он медленно и непонятно. Судя по всему, ранение затронуло речевые центры. Когда же ему стало гораздо лучше, его попытались допросить, однако он ничего не помнил: ни своего имени, ни адреса. Не помнил, что был на войне. Для него жизнь началась на ферме близ деревни С-и.

Комиссар Розье замолчал, а на лице Уимзи отразилось удивление.

– Как вы понимаете, милорд, мы сразу обратились к армейским властям. Фото нашего неизвестного показывали офицерам, но ни один из них его не узнал. Описание этого человека разослали в различные военные части, и тоже безрезультатно. Сначала мы подумали, будто он англичанин или даже немец. И данное обстоятельство не слишком нас порадовало. Впрочем, против этого свидетельствовал тот факт, что, когда Сюзанна обнаружила его, он бессвязно бормотал по-французски. Вся одежда на нем была также французского производства. И тем не менее его описание отправили в военное ведомство Британии. И снова ничего. После подписания соглашения о перемирии фото нашего неизвестного переправили в Германию, но и там о нем ничего не слышали. Все это заняло время, поскольку в Германии была революция и в стране царил хаос. А тем временем раненому нужно было где-то жить. Его отправляли в госпиталь – и не в один, – где с ним могли поработать психиатры, однако результата они так и не добились. Врачи пытались поймать его на чем-нибудь. Неожиданно выкрикивали команды на немецком, французском и английском языках в надежде, что он машинально откликнется. Создавалось впечатление, что воспоминания о войне стерлись из его сознания без следа.

– Счастливчик! – с чувством произнес Уимзи.

– Je suis de votre avis[54]. Врачи хотели добиться от него хоть какой-нибудь реакции, но время шло, а лучше ему не становилось, поэтому его прислали обратно. Вы же понимаете, милорд, что нельзя вернуть на родину человека, не имеющего национальности. Его не приняла бы ни одна страна. Этот несчастный не был нужен никому, кроме Сюзанны и ее деда. Они нуждались в помощнике, а этот парень, несмотря на то что потерял память, быстро восстановился физически и мог выполнять тяжелую работу. Кроме того, девушка в него влюбилась. Вы же знаете, как это случается с женщинами. Когда они ухаживают за мужчиной, он становится для них кем-то вроде ребенка. Старик Пьер Легро испросил разрешения усыновить этого неизвестного. Разумеется, с этим возникли трудности, но старик такое разрешение все-таки получил. С парнем нужно было что-то делать. А он вел себя тихо и спокойно. Ему оформили документы на имя Жана Легро. Соседи начали привыкать к нему. В деревне у Сюзанны был ухажер, который постоянно обзывал Жана грязным немцем. Но однажды тот побил его, и в деревне больше никто не слышал обидного прозвища. Через несколько лет стало ясно, что Сюзанна хочет выйти замуж за Жана. Однако старый кюре воспротивился этому браку, мотивируя свой отказ тем, что мужчина, возможно, женат. Но вскоре он умер. А новый кюре не знал обстоятельств появления в деревне Жана Легро. К тому же Сюзанна уже перешла границы дозволенного. Такова уж человеческая природа. Гражданские власти умыли руки, решив, что лучше легализовать их отношения. В общем, Сюзанна вышла замуж за Жана Легро, и теперь их старшему сыну девять лет. С тех пор с этим семейством проблем не возникало. Только вот Жан до сих пор не помнит, кто он и откуда.

– В своем письме вы сообщили, что Жан Легро пропал, – произнес Уимзи.

– Уже пять месяцев, милорд. Говорят, будто бы он в Бельгии покупает свиней, коров и еще бог знает что, но с тех пор ни разу не написал и его жена очень волнуется. У вас есть какая-то информация о нем?

– У нас есть труп, – ответил Уимзи. – И имя. Но если этот самый Жан Легро вел себя так, как вы описываете, то имя ему не принадлежит, поскольку человек, чье имя у нас имеется, в тысяча девятьсот восемнадцатом году сидел в тюрьме.

– А, значит, Жан Легро вас больше не интересует?

– Напротив. Нам ведь необходимо идентифицировать труп.

– A la bonne heure[55], – улыбнулся мсье Розье. – Труп – это уже кое-что. У вас есть фотография? Или описание? Какие-нибудь особые приметы?

– Фотография тут была бы абсолютно бесполезна. Труп пролежал в земле несколько месяцев, к тому же у него сильно изуродовано лицо. Более того, ему отрезали кисти. Но у нас есть его параметры и два медицинских отчета. В самом последнем, полученном из Лондона, есть информация, что на голове покойного имеется застарелый шрам наряду со свежими ранами.

– Ага! Пожалуй, это кое-что значит. Ваш неизвестный был убит ударом по голове?

– Нет, – ответил Уимзи. – Все раны на голове появились уже после его смерти. В данном случае мнение эксперта совпадает с мнением полицейского врача.

– Тогда от чего же он умер?

– Загадка. Нет никаких признаков смертельных ран или отравления ядом. Нет следов удушения или серьезных заболеваний. Сердце крепкое. Содержимое кишечника свидетельствует о том, что он плотно поел за несколько часов до смерти. В общем, умер он точно не от голода.

– Может, паралич?

– Мозг изрядно разложился, так что сложно сделать какие-то выводы. Хотя кое-что указывает на то, что все же имело место кровоизлияние в мозг. Но вы должны понять, что если бы человек умер от апоплексического удара, его вовсе не нужно было бы закапывать.

– Вы совершенно правы. Итак, мы едем на ферму Жана Легро.

Ферма оказалась маленькой и вовсе не процветающей. Сломанная ограда, полуразрушенный флигель, заросшие сорняками поля свидетельствовали о том, что семья нуждается не только в средствах, но и в рабочей силе. Гостей приняла хозяйка дома – крепкая, мускулистая женщина лет сорока, державшая на руках девятимесячного младенца. При виде комиссара и сопровождающего его жандарма в ее глазах мелькнула тревога, однако лицо почти сразу приобрело выражение ослиного упрямства, столь характерного для французских крестьян.

– Мсье комиссар Розье?

– Он самый, мадам. А этот джентльмен – милорд Уимзи, приехавший из Англии, чтобы задать вам несколько вопросов. Можно войти?

Хозяйка пригласила гостей в дом, однако при слове «Англия» в ее глазах вновь вспыхнула тревога, что не укрылось ни от комиссара, ни от лорда Питера.

– Ваш муж, мадам Легро… – сразу перешел к делу комиссар. – Как давно он отсутствует?

– С декабря, мсье комиссар.

– И где же он?

– В Бельгии.

– Где именно?

– По-моему, в Диксмуде, мсье.

– Вы не знаете наверняка? Вы не получали от него писем?

– Нет, мсье.

– Странно. Зачем он поехал в Диксмуд?

– Он предположил, что его родные, вероятно, живут в этом городе. Вы же знаете, что он потерял память. И вот однажды в декабре он мне и говорит: «Сюзанна, заведи-ка граммофон». Я поставила пластинку с песней «Колокольный звон» на стихи Верхарна. Приятная музыка. И в тот момент, когда раздался перезвон колоколов, мой муж вдруг закричал: «Диксмуд! Есть ли в Бельгии город Диксмуд?» Я ответила, что есть. Тогда мой муж сказал: «Это название мне знакомо. Я уверен, Сюзанна, что моя любимая матушка живет в Диксмуде. И я не успокоюсь до тех пор, пока не съезжу туда и не наведу справки». Мсье комиссар, он уехал, забрав с собой наши скудные сбережения, и с тех пор я о нем не слышала.

– Histoire tres touchante[56], – сухо произнес комиссар. – Позвольте выразить вам сочувствие, мадам, но мне почему-то не верится, что ваш муж – бельгиец. Бельгийские войска не принимали участие в боях при Марне.

– А если его отец женился на бельгийке, мсье? В таком случае у него должны быть родственники в Бельгии.

– C’est vrai[57]. Он не оставил адреса?

– Нет, мсье. Сказал, что напишет, когда прибудет на место.

– На чем же он уехал? На поезде?

– Да.

– И вы не наводили справки? У мэра Диксмуда, например?

– Поймите, мсье, я была сбита с толку. Даже не знала, откуда начинать поиски.

– Разве не для этого существует полиция? Почему вы не обратились к нам?

– Мсье комиссар, но ведь я не знала… не представляла, чем это закончится. Я все повторяла себе: «Завтра он обязательно напишет». И ждала. Et enfin…[58]

– Et enfin… вы решили написать сами. Почему вы подумали, что ваш муж находится в Англии?

– В Англии, мсье?

– В Англии, мадам. Вы написали ему на имя Пола Тейлора, разве нет? В город Валбеш в графстве Линколонне[59]. – Комиссар превзошел себя, пытаясь выговорить сложные иностранные названия. – Написали, написали, мадам. И не надо мне говорить, будто вы считали, что муж находится в Бельгии. Вы же не станете отрицать, что это ваш почерк? К тому же в письме указаны имена ваших детей и тот факт, что умерла ваша корова.

– Мсье…

– Как же так, мадам? Все эти годы вы лгали полиции? Вы же прекрасно знали, что ваш муж никакой не бельгиец, а англичанин. И его настоящее имя Пол Тейлор. И он вовсе не терял память. Думаете, у вас получится обмануть полицию? Нет, мадам, дело, как выяснилось, очень серьезное. Вы подделали документы, а это преступление!

– Мсье, мсье…

– Это ваше письмо?

– Раз уж вы его нашли, что толку отрицать? Но…

– Хорошо, что вы признались. А что вы имели в виду, когда упомянули военные власти?

– Не помню, мсье. Мой муж… Умоляю вас, скажите, где он.

Комиссар Розье посмотрел на Уимзи, и тот произнес:

– У нас есть опасения, что ваш супруг мертв.

– Ah, mon dieu! Je le savais bien[60]. Будь муж жив, он непременно написал бы мне.

– Если вы поможете нам и расскажете правду, мы сможем идентифицировать его личность.

Женщина стояла, переводя взгляд с одного мужчины на другого, и наконец повернулась к Уимзи:

– Вы, милорд, не пытаетесь загнать меня в ловушку? Вы уверены, что мой муж мертв?

– Да какая разница! – воскликнул комиссар. – Вы должны рассказать правду, иначе вам же будет хуже.

Уимзи открыл чемоданчик и достал оттуда нижнее белье, снятое с трупа.

– Мадам, мы не знаем, ваш ли муж тот человек, с которого мы это сняли, но клянусь вам честью, что мужчина, на ком была эта одежда, действительно мертв.

Сюзанна Легро взяла вещи в руки и медленно ощупала своими натруженными пальцами каждую заплатку и заштопанную прореху. А потом, словно при виде этих вещей что-то сломалось у нее внутри, упала на стул, уткнулась лбом в заштопанные вещи и разрыдалась.

– Вы узнаете одежду? – мягко спросил комиссар.

– Да, она принадлежит моему мужу. Я сама ее латала. Значит, он действительно умер?

– В этом случае вы не навредите ему, если все объясните, – заметил Уимзи.

Немного придя в себя, Сюзанна Легро решила сделать заявление, и комиссар позвал своего помощника, чтобы тот записывал показания.

– Это правда, что мой муж не француз и не бельгиец. Он англичанин. Но муж действительно был ранен в тысяча девятьсот восемнадцатом году во время отступления. Он потерял много крови и совсем обессилел, однако памяти не терял. Он умолял помочь ему и спрятать, потому что не хотел больше воевать. Я ухаживала за ним до тех пор, пока ему не стало лучше, а потом мы придумали, что будем говорить людям.

– Стыдно, мадам, покрывать дезертира.

– Я это прекрасно понимала, мсье. Но войдите в мое положение. Отец умер, оба брата убиты. Помочь по хозяйству некому. Жана Мари Пикара, за которого я должна была выйти замуж, тоже убили. Во Франции осталось мало мужчин, а война шла так долго. К тому же, мсье, я полюбила Жана. А у него нервы совсем расшатались. Он больше не мог воевать.

– Он должен был обратиться в свое подразделение и испросить отпуск по болезни, – произнес Уимзи.

– Но тогда его отослали бы обратно в Англию и разлучили нас. К тому же в Англии весьма суровые законы. Его могли бы счесть трусом и казнить.

– Судя по всему, эту мысль внушил вам муж, – предположил комиссар Розье.

– Да, мсье. Мы оба так считали. Вот и придумали, что скажем всем, будто он потерял память. А поскольку его французский был с акцентом, то мы придумали еще и то, что ранение повлияло на речь. Мундир и документы я сожгла в печи.

– Кто сочинил эту историю – он или вы?

– Он, мсье. Мой муж был очень умным. Просчитал все до мелочей.

– И имя?

– Да.

– А какое настоящее?

Женщина замялась:

– Его документы сгорели, а он сам никогда о себе не рассказывал.

– То есть имени его вы не знаете. Но он не Пол Тейлор?

– Нет, мсье. Он назвался этим именем, когда поехал в Англию.

– А с какой целью?

– Мы были очень бедны, но Жан объяснил, что в Англии у него имеется собственность, которую можно продать за приличные деньги. Только вот нужно добраться до места неузнанным. Ведь если его опознают, то непременно пристрелят как дезертира.

– Но после войны все дезертиры попали под амнистию.

– Только не в Англии, мсье.

– Это он вам так сказал? – спросил Уимзи.

– Да, милорд. Поэтому было важно, чтобы его никто не узнал. К тому же существовали какие-то сложности с продажей вещей, о которых муж мне не рассказывал. В общем, ему было необходимо заручиться помощью друга. Он ему написал и вскоре получил ответ.

– Письмо сохранилось?

– Нет, мсье. Муж сжег его, даже не показав мне. Этот друг о чем-то просил Жана. Я не совсем поняла, о чем именно. Что-то вроде гарантии. На следующий день Жан заперся в комнате на несколько часов, чтобы написать ответ. Но его мне тоже не показал. Друг написал снова. В письме он предупреждал, что Жану не следует показываться в Англии ни под собственным именем, ни под именем Легро. Поэтому он выбрал имя Пол Тейлор и долго смеялся, что ему пришла в голову подобная мысль. Вскоре друг выслал Жану документы на имя британского подданного Пола Тейлора. Я видела их собственными глазами. Паспорт с фотографией моего мужа. Правда, на ней он был не слишком похож на самого себя, но Жан сказал, что на это никто не обратит внимания. Ведь на фотографии почти такая же борода.

– Когда вы познакомились, у вашего мужа была борода?

– Нет. Он был чисто выбрит, как все англичане, но за время болезни борода отросла. Она сильно изменила его внешность, поскольку у него маленький подбородок, который под бородой стал казаться больше. Жан не взял с собой никакого багажа: объяснил, что купит одежду в Англии, чтобы выглядеть как англичанин.

– И вы не знаете, что за собственность имеется у него в Англии?

– Нет, мсье.

– Земля, ценные бумаги, драгоценности?

– Неизвестно. Я часто расспрашивала Жана, но он молчал.

– Вы думаете, мы поверим, что вам неизвестно настоящее имя мужа?

И снова женщина замялась, а потом ответила:

– Но это правда, мсье: неизвестно. Да, я видела его на документах, но не могу припомнить. Вроде оно начинается на букву «ка». Я непременно его узнаю, если опять увижу.

– Крэнтон? – произнес Уимзи.

– Нет. Когда Жан оправился после болезни, сразу попросил принести документы. Я поинтересовалась, как его зовут. Имя было сложное, и я не запомнила, а он заявил, что это не важно: я могу звать его как заблагорассудится. Тогда я и стала звать его Жаном. Это имя моего погибшего жениха.

– Понятно, – протянул Уимзи, а затем достал из кармана фотографию Крэнтона и положил перед женщиной. – Это ваш муж?

– Нет, милорд. Ничего общего. – Ее лицо потемнело. – Вы меня обманули. Мой муж не умер, и получается, я предала его.

– Он умер. А вот этот человек на фотографии жив.

– Ну что ж, – вздохнул Уимзи, – мы ничуть не приблизились к разгадке.

– Она еще не все нам рассказала. Женщина нам не доверяет. Подождите немного, и мы найдем способ разговорить ее. Она надеется, что муж жив. Мы ее переубедим. Нужно проследить путь этого человека. Правда, исчез он несколько месяцев назад, но, думаю, трудностей у нас не возникнет. Я уже выяснил, что он действительно уехал на поезде, следующем в Бельгию. А в Англию отплыл наверняка из Остенде, если только… Послушайте, милорд, а что это за собственность, о которой он упоминал?

– Вероятно, речь идет об изумрудном ожерелье стоимостью несколько тысяч фунтов.

– Ах вот оно что! Ради такого стоило рискнуть. Но этот человек, по вашему мнению, не тот, на кого вы думали. Но если тот, другой, и есть вор, то каким образом в деле замешан наш Жан?

– В этом-то и заключается проблема. В краже были замешаны два человека: один – лондонский вор, а второй – слуга. Мы не знаем, кто из них забрал драгоценность. Не стану вас утомлять этой долгой историей. Но вы сами слышали, что Жан Легро написал письмо своему другу в Англию, и этим другом вполне может быть Крэнтон. Но Легро не может быть замешанным в краже слугой, поскольку тот тоже мертв. Однако перед смертью он, допустим, сообщил Легро о месте захоронения драгоценности, а также рассказал ему о Крэнтоне. Легро написал Крэнтону, чтобы заручиться его помощью в поиске изумрудов. Крэнтон не поверил ему и потребовал доказательство того, что Легро действительно что-то знает. Легро отправил письмо, которое убедило Крэнтона, и тот изготовил для Легро необходимые документы. После этого Легро поехал в Англию и встретился с Крэнтоном. Они отправились в приход и забрали изумруды. Крэнтон убил своего подельника, чтобы взять все себе. Как вам такая версия, мсье? Ведь Крэнон тоже исчез.

– Версия вполне подходящая, милорд. В таком случае и драгоценность, и убийца находятся в Англии, или где там еще решил спрятаться Крэнтон. Вы полагаете, что второй грабитель – погибший слуга – рассказал кому-то, где спрятано ожерелье? Но кому?

– Очевидно, одному из сокамерников.

– Но зачем он это сделал?

– Чтобы тот помог ему сбежать из тюрьмы. И он действительно сбежал, а вскоре его тело нашли в яме довольно далеко от тюрьмы.

– Ага! Дело постепенно вырисовывается. А этот слуга… Каким образом он погиб?

– Похоже, оступился в темноте и упал в яму. Но я начинаю думать, что его убил Легро.

– Милорд, мы с вами мыслим одинаково, поскольку эта история о дезертирстве и преследовании властями не выдерживает никакой критики. Имя наш Жан сменил вовсе не потому, что боялся британской полиции и обвинения в дезертирстве. За этим явно что-то кроется. Однако если этот человек рецидивист и уже совершал убийство, то все становится на свои места. Он дважды менял имя, чтобы его не могли выследить даже во Франции, потому что он, Легро, был завербован на военную службу под своим английским именем сразу после освобождения из тюрьмы. Только вот если он находился в армии, как ему удалось спланировать побег своего товарища и последующее убийство? Вопросы остаются. Но в целом суть дела мне понятна и теперь мы знаем, в каком направлении двигаться дальше. А пока я наведу справки здесь и в Бельгии. Думаю, нам следует ограничиться обычными пассажирскими маршрутами, провести расследование на железнодорожных станциях и в портах. Наш Жан вполне мог уплыть на моторной лодке. Британская полиция тоже проведет расследование. Когда же мы полностью проследим путь Легро от двери собственного дома до могилы в Англии, мадам Сюзанна наверняка станет сговорчивее. А теперь, милорд, позвольте выразить надежду, что вы разделите с нами ужин. Моя жена отменно готовит, если, конечно, вы снизойдете до нашей кухни c дополнением в виде весьма сносного бургундского вина. Мсье Делавинь из полицейского управления сообщил мне, что вы снискали репутацию настоящего гурмана, и я бы никогда не дерзнул пригласить вас на ужин, но своим визитом вы доставите несказанное удовольствие мадам Розье, мечтающей познакомиться с вами.

– Мсье, – улыбнулся лорд Питер, – я безгранично обязан вам обоим.

Глава 9

Расследование продолжается

Сначала Лука Смертный, потом Темная Земля, далее Тартар, после него Земля Забвения, затем Эреб, Бездна, Геенна и, наконец, Озеро Огненное.

Шеридан Ле Фаню[61]. Рука Уолдера

– Что ж, – произнес Бланделл, – если все так, как вы рассказали, нам необходимо разыскать Крэнтона. Хотя мне странно это слышать. Ведь судя по тому, что я о нем узнал, Крэнтон не из тех, кто пойдет на такое. Его никогда не подозревали в убийстве, да и не похож он на преступника. Знаете, милорд, воры редко изменяют своим привычкам и покушаются на чью-либо жизнь. Нет в них склонности к жестокости, если вы понимаете, о чем я. Да, он сцепился с Диконом на суде, но это была просто драка. Вряд ли он хотел убить его. А если с Крэнтоном расправился тот, другой парень? А одежду заменил, чтобы запутать следствие?

– Не исключено. Но как быть с застарелым шрамом на голове трупа? Он очень подходит парню, которого зовут Жан Легро. Если только у самого Крэнтона не было похожего шрама.

– В сентябре никакого шрама у него не было. Вы правы, некоторые замеры трупа немного отличаются от тех, что вы мне предоставили. Но ведь обмерять труп совсем не то же самое, что живого человека. Многие зубы отсутствуют, так что провести идентификацию по ним будет довольно сложно. Нет, нам необходимо разыскать Крэнтона. Вероятно, это его рук дело.

Разговор этот состоялся на кладбище, где Бланделл пытался обнаружить еще какие-нибудь улики. Он рубанул рукой по крапиве и продолжил:

– У нас еще остается Уильям Тодей. Я не могу сбрасывать его со счетов. Уверен, он что-то знает. Только вот что? Одно известно наверняка: когда происходили все эти события, он был тяжело болен. Тодей держится за это, как утопающий за соломинку, и твердит, что ничего не знает. Ну и как разговаривать с таким человеком? Что же касается его жены, то она не смогла бы связать мужчину и закопать. У нее не хватило бы на это сил. Я также побеседовал с детьми. Вообще-то это против моих правил, но сделать это было необходимо. Они в один голос утверждают, что родители всю ночь провели дома. Есть еще один человек, который может что-то знать. Джеймс Тодей. Знаете, милорд, есть тут одна странность. Брат Уильяма Тодея уехал из прихода рано утром четвертого января, чтобы вернуться на свой корабль. Начальник железнодорожной станции видел, как он уезжал. Только вот в Гулле он в этот день так и не появился. Я побывал в конторе «Лэмпсон энд Блейк», и там мне сообщили, что получили от него телеграмму. В ней он сообщал, что не сумеет вернуться вовремя, но в воскресенье вечером будет на месте. Собственно, так и случилось. Свою задержку Джеймс объяснил внезапной болезнью, и в конторе подтвердили, что выглядел он действительно неважно. Я попросил их связаться с ним как можно скорее.

– Откуда послали телеграмму?

– Из Лондона. Почтовое отделение близ Ливерпуль-стрит. Телеграмма была отправлена примерно в то время, когда поезд из Дикси прибыл в Лондон. Как-то все это странно.

– Он мог заразиться гриппом от брата.

– Да. Однако уже на следующий день Джеймс отправился в плавание. Вам это не кажется странным? У него было достаточно времени, чтобы съездить в Лондон и отправить телеграмму, а потом вернуться сюда. В Дикси он вряд ли поехал бы, но вполне мог проделать часть пути на поезде, а далее – на автомобиле или мотоцикле, например.

– Вы считаете, они с Уильямом были заодно? – уточнил Уимзи. – Так-так, я понимаю ход ваших мыслей. Сначала Уильям сговорился с Легро, а потом заболел и не смог лично участвовать в поисках изумрудов, поэтому послал вместо себя брата. Затем Джеймс убил Легро, закопал его, забрал изумруды и уплыл вместе с ними в Гонконг. Эта версия объясняет, почему проклятые изумруды не появились на европейском рынке. Джеймс вполне мог отделаться от них на востоке. Но каким образом Уильям Тодей вступил в контакт с Легро? В случае с Крэнтоном все просто: тот обеспечил Легро поддельными документами с помощью своих лондонских друзей. Но вы ведь не думаете, что то же самое мог провернуть Уильям Тодей?

Мистер Бланделл покачал головой:

– Не забывайте о двух сотнях фунтов.

– Верно. Однако речь о них зашла после того, как Легро выехал из Франции.

– А когда Легро убили, деньги вернулись в банк.

– Вот как?

– Да. Я беседовал с Тодеем. Он ничего не отрицал. Сказал, что собирался прикупить земли под собственную ферму, но, заболев, оставил эту идею, решив, что у него не хватит на это сил. Он позволил мне проверить его счет в банке. Никаких подозрительных движений средств. Уильям снял двести фунтов тридцать первого декабря и вернул их обратно в январе, как только немного оправился после болезни. И насчет земли тоже правда. Тодей действительно задумывался о покупке. И все же двести фунтов…

Внезапно старший инспектор осекся и бросился к высокому надгробному камню. Раздался вопль и шум борьбы. Вскоре он появился из-за камня. Его крупная рука крепко держала за шкирку Дурачка Пика.

– А теперь проваливай! – велел Бланделл, встряхнув слабоумного. – Ты когда-нибудь навлечешь на свою голову неприятностей, если будешь шататься по кладбищу и подслушивать чужие разговоры. Понял?

– Ах! – воскликнул Дурачок. – Не надо душить парня. Не надо душить несчастного Пика. Если бы вы знали то, что знает Пик…

– Что именно?

Глаза Пика вспыхнули хитрым блеском.

– Я видел его… Номер девятый… Видел, как он разговаривал в церкви с Уильямом. Видел его с веревкой. Он схватил его. Схватит и вас. Пик знает. Пик не просто так ходил все эти годы в церковь.

– Кто разговаривал с Уильямом в церкви?

– Он! – Дурачок Пик кивком указал на могилу Торпа. – Его нашли тут. Человека с черной бородой. Восемь на колокольне, а один в могиле. Всего получается девять. Вы думаете, Пик не умеет считать? Как бы не так. Но вы его не поймаете, не поймаете, нет!

– Послушай, Пик, – обратился к нему Уимзи, – ты же умный парень. Когда ты видел, как Уильям разговаривает с бородатым человеком? Посмотрим, умеешь ли ты считать на самом деле.

Дурачок Пик улыбнулся:

– Пик отлично считает. – Он начал загибать пальцы. – Ага! Это было в понедельник вечером. Пик ел на ужин холодную свинину и бобы. Бобы и свинина – это вкусно. Святой отец благодарил Господа и мне велел. На Рождество была жареная птица, а в воскресенье – вареная свинина и зеленый горошек. И святой отец сказал мне, что я должен быть благодарен за это Господу. Пик встал ночью и пошел воздавать благодарность. Чтобы воздать благодарность, нужно обязательно пойти в церковь. Правильно, сэр? Дверь в церкви была открыта, и Пик осторожно прокрался внутрь. В ризнице горел свет. Пик ужасно испугался. Там ведь висят разные вещи. Пик спрятался за Бетти Томасом. А потом в церковь зашел Уильям Тодей, и Пик услышал в ризнице разговор. «Деньги», – произнес Уильям. Деньги – это настоящий грех. А затем Уильям Тодей как закричит, как выхватит веревку из сундука и… А! Пику страшно. Он думает про повешение. Пик не хочет видеть, как кого-то повесят. Пик бежит прочь. Он заглядывает в окно ризницы. Там на полу бородатый человек, а Уильям стоит над ним с веревкой. Ох ты господи! Пик не любит веревки. Пику они видятся везде. Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь… И этот девятый. Пик видел, как его повесили.

– По-моему, тебе просто приснился сон, – усмехнулся старший инспектор. – Я точно знаю, что в церкви никого не вешали.

– Я видел, как он висит, – упорствовал дурачок. – Ужасно. Но вы не обращайте внимания. Это лишь сон несчастного Пика. – Выражение его лица внезапно изменилось. – Отпустите меня, мистер, мне нужно кормить свиней.

– О господи! – вздохнул Бланделл. – Ну и что нам делать с этой информацией?

Уимзи покачал головой:

– Похоже, Пик что-то заметил. Иначе откуда он узнал, что веревку взяли из сундука? Но что касается повешения… Это его больное место. Своего рода фобия. Ведь нашего убитого никто не вешал. Кстати, какой понедельник имел в виду Пик?

– Это ведь не может быть шестое января, верно? Тело зарыли четвертого, насколько нам удалось выяснить. Но это и не тридцатое декабря, поскольку Легро приехал сюда лишь первого января. Если вы видели именно его. К тому же я не понял, говорил Пик о воскресенье или о понедельнике. Он совсем меня запутал с этой своей свининой!

– Вареную свинину и зеленый горошек он ел в воскресенье, и священник велел ему поблагодарить Господа, что Пик и сделал. А в понедельник он ел холодную свинину и бобы. Наверное, консервы, если я правильно разобрался в сельских блюдах. После трапезы он вновь решил, что должен поблагодарить Господа. И для этого отправился в церковь. Если в ризнице зажгли свет, значит, дело было вечером.

– Пик проживает с престарелой теткой. Славная пожилая дама, но, к сожалению туговата на ухо. Пик всегда сбегает из дома по ночам. Эти сумасшедшие такие хитрецы. Только вот вечером какого дня это было?

– На следующий день после того, как священник прочитал проповедь о благодарности, – сказал Уимзи. – Благодарность за Рождество. Получается тридцатое декабря. А почему бы и нет? Вы же не знаете точно, когда в деревню прибыл Легро. Полагаю, тогда же, когда и Крэнтон.

– Но я думал, что мы исключили Крэнтона, – возразил Бланделл, – и заменили его Уильямом Тодеем.

– Тогда кого я встретил на дороге?

– Вероятно, Легро.

– По-моему, это был Крэнтон или его брат-близнец. Но если первого января я встретил Жана Легро, он никак не мог быть повешенным Уильямом Тодеем тридцатого декабря. Его вообще никто не вешал. К тому же, – добавил Уимзи, – мы до сих пор не выяснили, отчего он умер!

Бланделл тяжело вздохнул:

– В любом случае нам нужно отыскать Крэнтона. Но как вы можете быть уверены насчет тридцатого декабря?

– Я спрошу у святого отца, когда он читал вышеозначенную проповедь. Или у миссис Венаблз. Уж она-то точно вспомнит.

– А мне надо еще раз навестить Уильяма Тодея. Хотя я не верю ни единому слову Пика. И как поступить с Джимом Тодеем? Какова его роль в этом деле?

– Не знаю. Но в одном я уверен: узлы на веревке завязывал не моряк. Готов поклясться чем угодно.

– Что ж, ладно! – кивнул старший инспектор.

Уимзи вернулся домой и нашел священника в своем кабинете. Тот увлеченно записывал последовательность ударов звона в три приема.

– Одну минуту, – произнес он, подвигая гостю табакерку. – Одну минуту. Записываю коротенький перезвон, чтобы показать Уолли Пратту, как это делается. Он, по его словам, запутался. Так… Посмотрим… 51732468, 15734286… третьи и четвертые цифры на месте. 51372468, 15374286… Тут тоже все верно… 13547826… Ага! Вот где закралась ошибка. Восьмая цифра должна быть вначале. Что случилось? О, ну что за дурья башка! Он опять забыл поменять порядок. – Святой отец провел под столбиками цифр красную линию и вновь начал энергично писать. – Вот! 51372468, 15374268 и вот только теперь 13572468. Вот так-то лучше. Теперь все правильно. Только проверю еще раз. Вторую цифру вместо пятой, третью – вместо второй, да, да, получается 15263748. Я быстренько запишу для него. Вторую вместо третьей, третью вместо пятой, четвертую вместо второй, пятую вместо седьмой, шестую вместо четвертой, седьмую вместо восьмой, восьмую вместо шестой… Не понимаю, почему красные чернила так сильно пачкают. Вот видите? Какое огромное пятно на манжете. Два умеренных удара, вперед, в сторону и назад. Повторять дважды. Чудесно. – Святой отец отодвинул в сторону исписанные колонками цифр листы бумаги и тут же испачкал чернилами штанину. – Как у вас дела? Могу вам чем-нибудь помочь?

– Да, святой отец. Вы можете сказать мне, в какое из воскресений читали проповедь о благодарности.

– Проповедь о благодарности? Это моя любимая тема. Знаете, люди любят жаловаться, но от этого не становятся счастливее. На последнем празднике урожая я так и сказал… Вы же спросили о проповеди. Я читаю проповедь о пользе благодарности почти на каждом празднике урожая. Вас интересуют последние несколько месяцев? Боюсь, на мою память уже нельзя положиться… – Священник шагнул к двери. – Агнес, дорогая! Не могла бы ты подойти на минуту? Моя жена наверняка помнит. Извини, что отвлекаю тебя от дел, но не могла бы ты припомнить, когда в последний раз я читал проповедь о благодарности? Я затронул эту тему, когда беседовал с прихожанами о церковной десятине. Нет, в приходе с этим не возникает проблем. Наши фермеры очень благоразумны. Ко мне тут приходил человек из прихода церкви Святого Петра, чтобы обсудить данную тему, но я ответил, что поправка тысяча девятьсот восемнадцатого года была внесена в интересах фермеров. И если у них появились причины для жалоб, то пусть что-то делают. Закон есть закон. В том, что касается церковной десятины, я непреклонен.

– Да, Теодор, – усмехнулась миссис Венаблз. – Если бы ты не ссужал людям деньги на выплату церковной десятины, то, вероятно, они не были бы такими благоразумными, как теперь.

– Это другое, – поспешно возразил святой отец. – Дело принципа. И небольшая ссуда не имеет к этому никакого отношения. Даже лучшие из женщин не всегда понимают важность правового принципа, не правда ли, лорд Питер? Моя проповедь тоже касалась принципов. Порой я не понимаю, как относиться к Дару королевы Анны[62], и мне кажется, что отделение церкви от государства и лишение ее пожертвований…

– Вы хотите сказать, что это сродни кесареву сечению? – предположил Уимзи.

– Да! Точное сравнение. Нужно непременно рассказать об этом епископу. Или лучше не надо. Он такой пуританин. Ах если бы только можно было разделить мирское и духовное! Однако я часто задаю себе вопрос, что в таком случае сталось бы с нашей прекрасной церковью и другими церквями.

– Дорогой, – промолвила миссис Венаблз. – Лорд Питер спрашивал тебя о проповеди. По-моему, ты читал ее в воскресенье после Рождества. Текст был взят из одного из посланий апостолов. «Так что ты уже не раб, а сын». В проповеди говорилось о том, как счастливы мы должны быть детьми Господа, и о том, что нужно взять за привычку благодарить Отца нашего за все хорошее и приятное, что происходит в жизни. В своей проповеди ты также призывал всех быть кроткими и мягкими и обучать этому своих детей. Я хорошо запомнила ту службу, потому что Джеки и Фред Холидей начали ссориться и ты вынужден был отослать их прочь.

– Совершенно верно, дорогая. Ты всегда все помнишь. Да, лорд Питер, я читал эту проповедь в воскресенье после Рождества. После службы меня остановила на крыльце миссис Гиддингс и пожаловалась на то, что в ее рождественском пудинге было мало слив.

– Миссис Гиддингс неблагодарная старая негодница! – заявила миссис Венаблз.

– Значит, на следующий день было тридцатое декабря, – подвел итог Уимзи. – Благодарю вас, святой отец. Вы мне очень помогли. А вы, случайно, не помните, не приходил ли Уильям Тодей повидать вас в тот понедельник вечером?

Священник беспомощно посмотрел на жену, и та с готовностью ответила:

– Конечно, приходил. Хотел спросить что-то про новогодний перезвон. Разве ты не помнишь, Теодор, как сказал ему, что у него больной вид? Наверное, он уже тогда заболел, бедняга. Пришел поздно, около девяти часов вечера, и ты удивился, что он не стал ждать до утра.

– Верно, верно, – закивал священник. – Уильям Тодей действительно приходил ко мне в понедельник вечером. Надеюсь, вы не… О! Я не должен задавать подобных вопросов.

– Не должны, если я не знаю на них ответов, – улыбнулся Уимзи и покачал головой. – Теперь я хочу спросить вас о Дурачке Пике. Насколько он адекватен? Можно ли доверять тому, что он говорит?

– Иногда можно, – промолвила миссис Венаблз, – а иногда – нет. Сознание у него спутанное. Порой он говорит чистую правду, но временами выдумывает всякие истории и выдает их за действительность. Однако нельзя верить тому, что он говорит о веревках и повешении. Это его… как бы поточнее выразиться… особенность. Но что касается свиней или органа, то тут он вполне разумен.

– Явно. Он действительно много говорил о веревках и повешенных людях.

– Не верьте ни одному слову! – воскликнула миссис Венаблз. – Господи! Это же старший инспектор Бланделл на подъездной аллее. Полагаю, он ищет вас.

Уимзи перехватил Бланделла в саду и направился с ним прочь от дома священника.

– Я заходил к Тодею, – сообщил тот. – Разумеется, он все отрицает и говорит, что Пику это привиделось.

– А как же веревка?

– Пик прятался за стеной кладбища, когда мы с вами обнаружили в колодце веревку. Трудно сказать, что именно из нашего разговора он услышал. В общем, Тодей все отрицает. Обвинить мне его не в чем, так что пришлось поверить на слово. Вы же знаете эти проклятые правила. Нельзя давить на свидетелей. К тому же Тодей не мог закопать тело. Думаете, присяжные выдвинут обвинение на основании показаний деревенского сумасшедшего? Нет. Так что мы ничего не можем сделать. Кроме как разыскать Крэнтона.

Вечером того же дня Уимзи получил письмо:

«Уважаемый лорд Питер, я тут подумала, что вам следует узнать об одной странности. Правда, неизвестно, имеет ли она какое-то отношение к убийству. Но в детективах сыщики хотят знать обо всех странностях, поэтому я высылаю вам свою находку. Дяде Эдварду не понравится, что я вам пишу. Он считает, что вы подстрекаете меня к писательской деятельности и участию в полицейских расследованиях. Он действительно старый глупый человек. Мисс Гарстэрс тоже вряд ли позволила бы мне отослать это письмо (это наша старшая горничная), поэтому я вложила свое послание в письмо, адресованное Пенелопе Дуайт. Надеюсь, она ничего не перепутает и перешлет его вам.

Я нашла этот клочок бумаги на колокольне в субботу, перед Пасхой. Его содержание так удивило меня, что я собиралась показать его миссис Венаблз, а потом умер папа и я обо всем забыла. Сначала я подумала, что эту чепуху написал Дурачок Пик, но мистер Годфри сказал, что почерк не его, а вот содержание вполне в его духе. В общем, я решила, что вам захочется взглянуть на него. Интересно, откуда Пик взял иностранную бумагу?

Надеюсь, ваше расследование продвигается успешно. Вы все еще в нашем приходе? Я сочиняю поэму о создании Тейлора Пола. Мисс Боулер говорит, что получается весьма недурно. Надеюсь, мое творение напечатают в школьном журнале. Дядя Эдвард будет ужасно разочарован. Но он не может запретить мне печататься в школьном журнале. Если у вас появится время, напишите мне, пожалуйста, что вы думаете о присланной мною записке.

Искренне ваша, Хилари Торп».

– Коллега, как сказал бы Шерлок Холмс, – пробормотал лорд Питер, разворачивая вложенный в письмо листок. – Господи! «Я надеялся отыскать в полях фей». Утраченное произведение сэра Джеймса Барри[63], не иначе! «Но увидел лишь злобных слонов с черными спинами». Ни рифмы, ни смысла. Хм! Звучит мрачно. Действительно в стиле Дурачка Пика. Однако нет ни слова о повешении, из чего я делаю заключение, что писал не он. Бумага иностранного производства… По-моему, я уже видел такую. Господи! Письмо Сюзанны Легро! Похоже, бумага из одной упаковки. А если эту записку послал Крэнтону Жан Легро? Или не Крэнтону, а Уиллу Тодею или кому-нибудь еще? Бланделл должен на это взглянуть. Бантер, подгоните машину! Кстати, что вы об этом думаете?

– Об этом, милорд? Я бы сказал, что это писал человек с определенными литературными способностями, начитавшийся произведений Шеридана Ле Фаню и, простите за столь вульгарное выражение, тронувшийся умом.

– А вы не считаете, что это шифр?

– Стиль весьма своеобразный, но мысли изложены последовательно, как если бы это действительно было литературное произведение.

– Пожалуй, вы правы, Бантер. Язык и впрямь не слишком простой. И на шифровку не слишком похож. Кроме прилагательного «золотой» здесь нет ни одного слова, которое можно было бы считать ключевым. А вот описание месяца талантливо. «Такой хрупкий и бледный, точно изогнутая соломинка». Мне нравится. «А потом пришли менестрели с золотыми трубами, арфами и барабанами. Они играли очень громко и разрушили чары». Тот, кто писал это, явно обладает чувством ритма. Ле Фаню, говорите? Неплохая идея, Бантер. Это напомнило мне изумительный отрывок из «Руки Уолдера», где описывается сон дядюшки Лорна.

– Именно этот отрывок я и имел в виду, милорд.

– Да. Там говорится, что жертва была «вновь возвращена на поверхность, преодолев тысячу сто одиннадцать черных мраморных ступеней». Так ведь, Бантер?

– Из могилы, милорд. Совсем как наш неизвестный.

– Да. Далее автор пишет: «Земля разверзлась, и взору открылся Эреб. Смерть ждет меня в конце пути». О чем это?

– Не могу сказать, милорд.

– Слово «Эреб» встречается в отрывке из произведения Ле Фаню. Правда, там его написание немного отличается. Если писавший эту записку человек черпал вдохновение из произведения вышеозначенного автора, то наверняка знает, что у слова «Эреб» есть два способа написания. Все это любопытно, друг мой Бантер. Давайте съездим в Лимхолт и сравним два листка бумаги.

На болотах дул сильный ветер, гнавший огромные белые облака по голубому небу. Остановившись возле полицейского участка, Уимзи и его камердинер увидели Бланделла, садившегося в автомобиль.

– Приехали ко мне, милорд?

– Да. А вы хотели навестить меня?

– Да.

Уимзи рассмеялся:

– Какое совпадение. Что у вас?

– Нашли Крэнтона.

– Нет!

– Именно так, милорд. Он прятался в Лондоне. Мне доложили об этом сегодня утром. Судя по всему, он очень болен. Но теперь Крэнтон у нас в руках, и я намерен допросить его. Хотите поехать со мной?

– Очень! Давайте подкину вас до города. Сэкономим вашему ведомству деньги на железнодорожные билеты. К тому же на машине получится быстрее и удобнее.

– Благодарю вас, милорд.

– Бантер, телеграфируйте мистеру Венаблзу. Сообщите, что я уехал в город. Садитесь, старший инспектор. Вы увидите, насколько удобны современные средства передвижения, когда нет ограничения скорости. Хотя подождите. Пока Бантер отправляет телеграмму, взгляните-ка на это. Получил сегодня утром.

Уимзи передал ему письмо Хилари Торп и вложенную в него записку.

– Злобные слоны? – удивленно воскликнул Бланделл. – Что, черт возьми, это такое?

– Надеюсь, ваш друг Крэнтон все объяснит.

– Но это же безумие какое-то!

– Если вы имеете в виду Дурачка Пика, то вряд ли он способен на подобное. Нет-нет, не объясняйте. Я понимаю, что вы хотели сказать. Однако обратите внимание на бумагу!

– А что с ней? Вы думаете, ее взяли там же, где и ту, на которой Сюзанна Легро написала письмо? Зайдите в участок, и мы сравним образцы. Клянусь богом, милорд, вы действительно правы! Словно из одной пачки. Валялась на колокольне, говорите? И что, по-вашему, все это значит?

– Наверное, эту записку Легро послал своему приятелю в Англию в качестве гарантии. Он сочинял ее, запершись в комнате на несколько часов. Уверен, в ней содержится ключ к месту, где спрятаны изумруды. Шифр или нечто в этом роде.

– Шифр? Вы можете прочитать его?

– Нет. Но попробую. Или же нам нужно найти того, кто сможет его прочитать. Надеюсь, таким человеком будет Крэнтон. Только мне кажется, он не станет нам помогать. К тому же я боюсь, что расшифровка ничего нам не даст.

– Почему?

– Изумруды уже забрал тот, кто убил Легро: Крэнтон, Тодей или кто-то, о ком мы пока не знаем.

– Вероятно. И все же, милорд, если мы разгадаем шифр, отыщем потайное место и увидим, что драгоценности в нем нет, это будет означать лишь одно: мы движемся в правильном направлении.

– Пожалуй. Но, – добавил Уимзи, когда автомобиль на полной скорости отъехал от полицейского участка, заставив Бланделла испуганно охнуть, – если мы не обнаружим изумрудов, а Крэнтон заявит, что не брал их, мы не сумеем доказать обратное, не сможем узнать настоящее имя Легро и имя его убийцы. И что тогда делать?

– Тогда мы окажемся там, откуда начали поиски, – вздохнул Бланделл.

– Да. Это все равно что блуждать по Зеркальному королевству. Проделать огромный путь, чтобы понять, что очутился там, где был в самом начале.

Старший инспектор посмотрел в окно. Мимо проносились плоские, как шахматная доска, болота, разбитые на квадраты дамбами и каналами.

– Да, очень похоже на Зеркальное королевство, – промолвил он. – Что же касается того места, с которого начали, позвольте не согласиться, милорд. По-моему, мы все же сдвинулись с мертвой точки.

Глава 10

Лорд Питер следует намеченному плану

Юному дирижеру очень полезно записывать отрывки или даже целые мелодии перезвонов, чтобы как можно глубже вникнуть в суть искусства колокольного звона.

Тройт. Искусство колокольного звона

– Конечно, я не стану ничего отрицать, – произнес лежавший в постели Крэнтон, печально улыбнувшись лорду Питеру. – Ведь вы, ваша светлость, узнали меня. Расскажу все как на духу. На Новый год я действительно находился в приходе церкви Святого Павла. Не слишком приятное место, чтобы встретить праздник, должен заметить. Это верно, что я не показывался на глаза властям с сентября прошлого года. А то, что фараоны не смогли найти меня, не моя проблема. Не знаю, зачем только мы платим налоги.

Он замолчал и попытался лечь поудобнее.

– Давайте не будем тратить время на пустословие, – проговорил главный инспектор управления уголовных расследований Скотленд-Ярда Паркер. – Когда вы начали отращивать бороду? В сентябре? Я так и думал. Для чего? Ведь не потому, что она вам идет?

– Хотел изменить внешность. Я подумал: «Никто не узнает Нобби Крэнтона, если его красота скроется под этими ужасными черными волосами». Так что в определенном смысле я пошел на жертвы. Хотя теперь борода уже не кажется мне ужасной. Я привык к ней. Но когда она отрастала, ощущения были не самыми приятными. Я даже вспомнил о том прекрасном времени, когда жил на попечении его величества. Только посмотрите на мои руки. Они этого не перенесли. Как, я вас спрашиваю, мне, джентльмену, продолжать заниматься своим делом, после стольких лет тяжелого физического труда? Это все равно что выхватывать изо рта кусок хлеба.

– Значит, вы задумали какую-то игру. И случилось это в сентябре, – терпеливо произнес Паркер. – Ну и что же это за игра? Она как-то связана с изумрудами Уилбрахамов?

– Если честно, то да, – ответил Нобби Крэнтон. – Расскажу вам, как все было. Я никогда не возражал – и не возражаю – против того, что меня упекли за решетку. Однако истинному джентльмену оскорбительно, когда его слова подвергаются сомнению. И если я говорю, что не брал изумрудов, то так оно и есть. Я даже в руках их не держал, и вам это известно. Ведь будь драгоценности у меня, я бы не жил в этой дыре, а купался в роскоши, как настоящий джентльмен. Господи! Да я бы разобрал ожерелье и продал по частям. Вы бы и глазом моргнуть не успели. Если бы камни продавал я, вы никогда бы их не нашли.

– Полагаю, вы приехали в приход, чтобы попытаться отыскать ожерелье? – поинтересовался Уимзи.

– Да, именно за этим. Почему, спросите вы? Да потому, что знал: оно где-то в деревне. Эта свинья… Ну, вы понимаете, кого я имею в виду…

– Дикон?

– Он самый. – Лицо больного исказила странная гримаса: то ли страх, то ли гнев. – Он ведь не покидал деревню. И избавиться от ожерелья наверняка не успел. Вы следили за его корреспонденцией, верно? Так что если бы он решил отправить ожерелье по почте, вы наверняка перехватили бы посылку. Дикон спрятал ожерелье в деревне. Только вот я не знал, где именно, но собирался найти его. Да, найти, а потом принести в участок и показать, чтобы вы взяли обратно свои слова. Вы бы выглядели довольно глупо, если бы поняли, что я оказался прав.

– Неужели? – усмехнулся Паркер. – Вы собирались так поступить? Хотели отыскать ожерелье и принести в полицию?

– Точно.

– И даже не думали забрать ожерелье себе?

– Нет, – ответил Крэнтон.

– Однако вы не явились к нам в сентябре с просьбой помочь вам.

– Не явился. Не желал, чтобы кучка неуклюжих полицейских мешалась у меня под ногами. Это была моя маленькая игра, понимаете? Моя собственная работа, как говорят уличные художники.

– Ясно, – кивнул Паркер. – Что заставило вас думать, что вы найдете тайник?

– Однажды Дикон обронил фразу, которая навела на определенные мысли. Только это оказалось очередной ложью. Никогда в жизни не встречал такого лгуна. Он настолько изворотлив. Настоящий уж. А мне поделом за то, что связался с мерзавцем. Подлый, без чести и достоинства.

– Тут вы правы. Кто такой Пол Тейлор?

– Вот! – торжествующе воскликнул Крэнтон. – Дикон сказал мне…

– Когда?

– Э… тогда, на скамье подсудимых. Простите, что упоминаю столь вульгарное место. «Хочешь узнать, где спрятаны стекляшки? – спросил он. – Поинтересуйся у Пола Тейлора или Бетти Томаса». И заулыбался. Я поинтересовался, кто они такие. Он заулыбался еще шире и сказал, что я найду их в приходе церкви Святого Павла. «Только вот попадешь ты туда еще не скоро», – усмехнулся Дикон. Ну я и врезал ему разок – прошу прощения за грубость, – но тут вмешался охранник.

– В самом деле? – недоверчиво переспросил Паркер.

– Клянусь. Однако когда я все же добрался до прихода, людей с такими именами не обнаружил. Все несли какой-то бред о колоколах. И я выбросил это из головы.

– В субботу вечером вы улизнули из деревни. Почему?

– В деревне жила некая особа, которая на меня странно поглядывала. Я побоялся, что она узнает меня, несмотря на маскировку. Мне не хотелось публичной ссоры – это не по-джентльменски, – поэтому я решил исчезнуть.

– Кто же эта любопытная особа?

– Жена Дикона. Мы же с ней стояли плечом к плечу, если можно так выразиться, при весьма неприятных обстоятельствах. Неудивительно, что мне не хотелось возобновлять знакомство. Я не ожидал увидеть ее в деревне. То, что она решила туда вернуться, свидетельствует лишь о ее дурном вкусе.

– Она вернулась, когда вышла замуж за мужчину по фамилии Тодей, – пояснил Уимзи.

– Снова вышла замуж? – прищурился Крэнтон. – Ну, теперь понятно. Я этого не знал. Вот черт!

– Что вас так удивило?

– Что? Ну… просто кто-то весьма неразборчив. Вот и все.

– Послушайте, – произнес Паркер. – Вам лучше сказать правду. Эта женщина имела какое-нибудь отношение к краже изумрудов?

– Откуда мне знать? Хотя, если честно, я в это не верю. Она обычная деревенская простушка. Добыча Дикона. Играл с ней, как кошка с мышкой. По-моему, она нужна ему была лишь для того, чтобы выведывать информацию. Вот она и рассказывала ему все, наивная душа.

– Вы считаете, что ей неизвестно, где спрятано украшение?

Крэнтон помолчал, а потом рассмеялся:

– Готов поклясться чем угодно.

– Почему?

– Потому что если бы знала и была честна перед своими хозяевами, непременно сообщила бы полиции. А если бы была замешана в деле, то рассказала бы мне или моим товарищам. Нет, ничего вы у нее не выведаете.

– Говорите, она вас узнала?

– У меня сложилось впечатление, будто мое лицо показалось ей знакомым. Однако это лишь мои домыслы. Но я ждал ссоры, хотя ужасно их не люблю и считаю признаком дурного тона, поэтому ушел из деревни под покровом ночи. Я работал на кузнеца. Отличный парень, правда, слишком грубый. С ним мне тоже не хотелось ссориться. Я ушел потихоньку, чтобы обдумать сложившуюся ситуацию. Тут-то меня и скрутил ревматизм, который дал осложнение на сердце.

– Как же так получилось?

– Вас бы тоже разбила эта проклятая болезнь, если бы вы свалились в чертову канаву, наполненную ледяной жижей. Никогда еще не видел такой ужасной местности. Сельская жизнь меня не привлекала. Особенно в середине зимы, когда снег тает. Я бы так и умер в той канаве, если бы не помощь случайного прохожего.

– И вы больше не стали ничего выяснять про Тейлора Пола и Бетти Томаса? – спросил Паркер. – Я говорю о колоколах. Не поднимались, например, на колокольню, чтобы взглянуть, не спрятаны ли изумруды там?

– Нет. К тому же дверь этого проклятого строения всегда на замке.

– Значит, вы все же пытались проникнуть в церковь?

– Лгать не стану: за ручку двери дергал.

– Но на колокольню не поднимались?

– Нет.

– Тогда как вы объясните вот это? – спросил Паркер, неожиданно доставая из кармана шифровку и поднося ее к глазам больного.

Крэнтон внезапно побледнел и начал ловить ртом воздух.

– Это? Это… Я никогда… – Он попытался набрать в грудь воздуха. – Сердце… Дайте мне лекарство… В стакане…

– Дайте ему лекарство, – сказал Уимзи. – Он действительно плох.

Паркер подал больному стакан. Вскоре его щеки заметно порозовели, а дыхание восстановилось.

– Теперь мне лучше, – пробормотал Крэнтон. – Как вы меня напугали. Что вы спросили? Про это? Нет, прежде не видел.

– Вы лжете! – бросил Паркер. – Вы видели эту записку. Ее прислал вам Жан Легро.

– Кто такой? Никогда о нем не слышал.

– Снова лжете. Сколько денег вы ему послали, чтобы он смог добраться до Англии?

– Говорю же, никогда о нем не слышал, – угрюмо повторил Крэнтон. – Ради всего святого, не могли бы вы оставить меня в покое? Я болен.

– Послушайте, Нобби, почему бы вам не рассказать правду? И мы больше не будем вам докучать. Я знаю, что вы больны. Так что выкладывайте, и покончим с этим.

– Я ничего об этом не знаю. Я уже рассказал вам, что съездил в деревню и почти сразу убрался оттуда. Я никогда не видел этой бумаги и не слышал о Жане… как бишь его? Я удовлетворил ваше любопытство?

– Нет.

– Вы обвиняете меня в чем-то?

Паркер замялся.

– Пока нет.

– Тогда разговор закончен, – произнес Крэнтон слабо, но решительно, с видом человека, уверенного в своей правоте.

– Я все понял, но, черт возьми, приятель, неужели вы хотите, чтобы против вас выдвинули обвинение? Тогда поедемте с нами в Скотленд-Ярд.

– Что вы еще придумали? Что у вас на меня есть? Вы не можете снова привлечь меня за кражу тех проклятых изумрудов. Я их не брал и даже в глаза не видел.

– Верно. Но мы можем обвинить вас в убийстве Жана Легро.

– Нет, нет, нет! – закричал Крэнтон. – Это ложь! Я его не убивал! Я никогда никого не убивал! Я никогда…

– Он потерял сознание, – промолвил Уимзи.

– Умер, – сказал Бланделл.

– Очень надеюсь, что это не так, – возразил Паркер. – Нет, все в порядке. Но выглядит он ужасно. Лучше позвать девушку. Полли!

– Если он умер, – пробормотала она, – то вы совершили убийство. Как можно угрожать тяжелобольному человеку? Ступайте прочь, мужланы неотесанные! Он никому не причинил вреда.

– Пошлю за доктором, – произнес Паркер. – Но непременно приду сюда снова. И будет лучше для всех, если он никуда не исчезнет. Вы меня поняли? Мы не спустим с него глаз, как только он окрепнет настолько, чтобы подняться с постели.

Полли презрительно пожала плечами, и мужчины вышли за дверь, предоставив больного ее заботам.

– Ну что, – проговорил Паркер, – пока это все, что мы смогли для вас сделать. Крэнтон не симулирует: действительно болен, – но явно что-то скрывает. Хотя я не думаю, что он убийца. А бумагу узнал.

– Да, – кивнул Уимзи. – Все было написано на его лице. Он чего-то испугался. Только вот чего?

– Упоминания об убийстве.

– А по-моему, – вступил в разговор Бланделл, – это сделал он. Крэнтон признался, что находился в деревне и сбежал оттуда в ночь убийства. Но если он не убивал, то кто? Крэнтон вполне мог раздобыть ключ от подвала у церковного сторожа.

– Да, – сказал Уимзи. – Но он впервые в ваших местах. Откуда ему знать, где сторож хранит свои инструменты? Или где раздобыть веревку? Конечно, при свете дня Крэнтон мог заметить колодец, но слишком уж все гладко сложилось. А как в эту схему вписывается Легро? Если Дикон рассказал Крэнтону, где искать изумруды, какой смысл вызывать в Англию Легро? Он был Крэнтону не нужен. Но если ему все же понадобилась помощь Легро, которого он впоследствии убил, чтобы заполучить изумруды, то где эти проклятые камни? Если бы Крэнтон их продал, то вы бы уже их обнаружили. А если они все еще у него, то вам следует обложить его со всех сторон.

– Дом мы, конечно, обыщем, – протянул Паркер, – но, уверен, камней у Крэнтона нет. Он не насторожился, когда мы заговорили об ожерелье, и это меня озадачило. Но мы перевернем его жилище вверх дном. И если ожерелье там, мы его обязательно найдем.

– Если найдете, – произнес Бланделл, – то можете смело арестовать этого парня за убийство. Ведь тот, кто забрал изумруды, совершил убийство. В этом я не сомневаюсь.

– «Ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше»[64], – процитировал Уимзи. – Сердце этого преступления находится в церкви Святого Павла. Таково мое мнение, Чарльз. Хотите заключить пари?

– Нет, – ответил Паркер. – Вы слишком часто оказываетесь правы, Питер, а у меня нет лишних денег.

Уимзи вернулся в деревню и занялся шифром. Ему и раньше доводилось расшифровывать тайнопись, поэтому он чувствовал, что и с этим документом трудностей не возникнет. Кто бы его ни придумал – Крэнтон, Жан Легро, Уильям Тодей или кто-то другой, связанный с изумрудами, – вряд ли этот человек был мастером шифровального дела. И все же текст был составлен весьма хитро. Уимзи ни разу не встречал шифровки, которая выглядела бы настолько безобидно. «Пляшущие человечки» Шерлока Холмса, например, сразу вызвали подозрение.

Сначала Уимзи попробовал воспользоваться самыми примитивными методами: такими как выделение из текста каждой второй, третьей или четвертой буквы или перестановка букв в соответствии с их порядковым номером в алфавите, – однако желаемого результата не получил, если не считать заковыристых вычислений, способных заинтересовать даже выпускника Кембриджа, получившего высший балл на экзамене по математике. Уимзи выписал на отдельный листок фразы, выгравированные на колоколах, и добавил их к имеющимся в тексте словам – с датами и без них. Снова безрезультатно. Он уже начал подумывать, что в книге указаны не все сделанные на колоколах надписи, поэтому, оставив свои записи на столе, отправился к священнику, чтобы позаимствовать ключи от колокольни. После задержки, связанной с тем, что святой отец перепутал их с ключами от винного погреба, лорд Питер пошел в церковь.

Он до сих пор гадал, каким образом шифр мог оказаться на колокольне. В руке его светлости позвякивали ключи. Два больших – от западной и южной дверей – висели отдельно на стальной цепочке, остальные – на кольце: ключи от подвала и ризницы, ключ от колокольни, ключи от комнаты звонарей и потайного замка на самом верхнем этаже. Откуда Крэнтону было известно, где их искать? Конечно, он мог взять их в доме церковного сторожа, если заранее знал об их местонахождении. Но если бы «Стивен Драйвер» интересовался ключами от церкви, это наверняка кто-нибудь заметил бы. У церковного сторожа имелись ключи от подвала и западной двери. А остальные? Внезапно Уимзи повернул обратно, подошел к окну кабинета священника, занимавшегося подсчетом доходов с продаж «Приходского журнала», и задал интересующий его вопрос.

Мистер Венаблз почесал затылок и наконец ответил.

– Нет. У Гоутубеда хранятся ключи от подвала и западной двери, а также ключи от входа на колокольню и комнаты звонарей, потому что он звонит в единственный колокол, призывая на заутреню, или просит Эзекайю занять его место, если вдруг заболевает. У старика Лавендера тоже есть ключи от южного входа, колокольни и комнаты звонарей. Раньше Эзекайя занимал должность Гоутубеда, но когда стал слишком стар, оставил за собой лишь привилегию отбивать погребальные удары. Именно для этого ему нужны ключи. Однако ни у старика Лавендера, ни у мистера Гоутубеда нет ключей от потайного замка верхнего этажа колокольни. Да он им и не нужен. Этот ключ есть только у меня и Джека Годфри. На всякий случай я храню дубликаты всех остальных ключей.

– А у Джека Годфри есть ключ от подвала?

– Нет. Зачем он ему?

Любопытно, подумал Уимзи. Если человек, оставивший шифр на колокольне, оказался тем же, кто зарыл труп, то он должен был завладеть связкой священника или иметь доступ к ключам Джека Годфри (из-за ключа от потайного замка) и Гоутубеда (из-за ключа от подвала). Но если этим человеком был Крэнтон, то откуда у него информация? Преступник мог принести свою лопату, что осложнило бы дело. Если так, то ему оставалось добыть ключи священника или Джека Годфри. Уимзи направился к черному ходу и разыскал Эмили и Хинкинса. Однако они ни разу не видели во дворе дома священника человека, именовавшего себя Стивеном Драйвером. И уж конечно, он никогда не заходил в кабинет святого отца, где тот хранил свои ключи, когда не забывал их где-то еще.

– Только вот в кабинете ключей не было, милорд, – сказала Эмили. – Ведь если вы помните, в новогоднюю ночь они пропали и лишь через неделю нашлись в ризнице. Торчали в замке. Святой отец оставил их там после занятий с хором.

– А когда это было? В субботу?

– Да, – кивнул Хинкинс. – Только разве ты не помнишь, Эмили, как святой отец сказал, что никак не мог их там оставить? Потому что их у него не было уже утром и он был вынужден ждать Гарри Гоутубеда.

– Ну не знаю, – пожала плечами Эмили. – Гарри говорил, что обнаружил ключи в замочной скважине, когда пришел звонить к заутрене.

Эти объяснения окончательно запутали Уимзи, и он снова поспешил к окну кабинета. Мистер Венаблз, с головой погруженный в вычисления, не сразу вспомнил ту давнюю историю, но вскоре подтвердил, что скорее всего Эмили права.

– Вероятно, я оставил ключи в ризнице за неделю до этого, – предположил священник. – А тот, кто покидал церковь после репетиции хора, нашел их и воспользовался, чтобы… Но кто бы это мог быть? Кроме Гоутубеда, никто не приходит в голову. Да, это наверняка был он. Гарри уходит позднее всех, поскольку остужает печи. Странно, что он оставил ключи в замке. О господи! Вы же не думаете, что их мог забрать убийца?

– Именно так я и подумал, – произнес Уимзи.

– Боже мой! Но если я забыл ключи в ризнице, то как он попал в церковь, чтобы забрать их? Без ключей от входа преступник не смог бы этого сделать. Вот если только он присутствовал на репетиции хора… Нет, никто из хористов…

Святой отец пребывал в таком отчаянии, что лорд Уимзи поспешил успокоить его:

– Во время репетиции дверь была открыта. Наверное, он просто проник внутрь незамеченным.

– О да! Да, конечно! Ну и глупец же я! Уверен, так все и было. Вы сняли камень у меня с души.

Однако сам Уимзи облегчения не испытал. Шагая обратно к церкви, он снова и снова прокручивал в голове имеющуюся информацию. Если ключи пропали в канун Нового года, то Крэнтон их точно не брал. Ведь он прибыл в деревню позднее. Уильям Тодей без нужды навестил священника тридцатого декабря и, не исключено, забрал ключи именно тогда. Но его точно не было в церкви вечером четвертого января, и он не сумел бы вернуть ключи на место. Однако могло случиться и так: Уильям Тодей забрал ключи, а загадочный Джеймс Тодей вернул их. Но тогда при чем тут Крэнтон? Ведь у Уимзи сложилось впечатление, что бумага с шифром ему хорошо знакома.

Уимзи вошел в церковь, отпер дверь, ведущую на колокольню, и начал подниматься по винтовой лестнице. Проходя через комнату звонарей, он с улыбкой заметил, что на стене появилась новая табличка. Надпись на ней гласила: «Утром Нового 19.. года был исполнен Большой Кентский трезвон, состоящий из 15 840 ударов и продлившийся 9 часов 15 минут. В трезвоне принимали участие: дискант Эзра Уайлдерспин; № 2 Питер Д. Б. Уимзи; № 3 Уолтер Пратт; № 4 Генри Гоутубед; № 5 Джозеф Хинкинс; № 6 Альфред Доннингтон; № 7 Джон П. Годфри; тенор Эзекайя Лавендер; ассистировал Теодор Венаблз, приходской священник. И уста наши возвестят хвалу Твою». Уимзи миновал огромное пустое помещение, где располагался часовой механизм, открыл потайной замок и стал подниматься, пока не оказался под самыми колоколами. Здесь он стоял, запрокинув голову и взирая на их черные рты, пока глаза не привыкли к полумраку. Скоро зловещее молчание колоколов стало угнетать его. Уимзи ощутил легкое головокружение. Ему вдруг почудилось, будто колокола сгрудились и медленно опускаются, чтобы раздавить его. Словно зачарованный, он начал повторять их имена: Гауде, Саваоф, Джон, Иерихон, Джубили, Димити, Бетти Томас и Тейлор Пол. Тихое, точно шепот, эхо отразилось от стен и растворилось, затерявшись в балках. Неожиданно для себя самого Уимзи закричал:

– Тейлор Пол!

И бронзовый голос ответил ему с высоты.

– Эй! – произнес Уимзи, успокоившись. – Так не пойдет. Я начинаю сходить с ума, как Дурачок Пик: стою тут и разговариваю с колоколами. Нужно отыскать лестницу и приняться за дело.

Он включил фонарик и посветил во все углы. Луч света выхватил из темноты лестницу и кое-что еще. В самом темном углу Уимзи заметил пятно, не так сильно покрытое пылью, как остальной пол. Забыв о нависающих над головой колоколах, его светлость наклонился, чтобы рассмотреть находку. Да, он не ошибся: эту часть пола совсем недавно пытались чистить, и она еще не успела покрыться толстым слоем пыли.

Уимзи опустился на колени, и новые мысли в его голове начали метаться подобно испуганным летучим мышам. Зачем кому-то тереть пол на верхнем этаже колокольни? Чтобы скрыть какую-то улику. Он представил, как Крэнтон и Легро карабкаются на колокольню с шифром в руках. Зеленый блеск изумрудов, появившихся на свет из тайника… Движение, сильный удар, хлынувшую на пол кровь и отлетевший в угол листок с шифром. Воображение ярко нарисовало дрожащего убийцу, воровато оглядывающегося через плечо, а потом выхватывающего ожерелье из мертвых пальцев и тяжело спускающегося с трупом на плечах по скрипучим ступеням. Затем убийца достал из подвала лопату, нашел в ризнице или где-то еще ведро и щетку, зачерпнул воды из колодца…

Неожиданно поток мыслей в голове Уимзи замер. Колодец? А где колодец, там и веревка. Каким образом она вписывается в картину преступления? Может, убийца связал тело, чтобы было легче вынести его из церкви? Однако эксперты в один голос утверждают, что покойного связали еще при жизни. И потом этот удар и кровь… Да, картина убийства получилась яркая и правдоподобная, только вот никакого удара не было. А значит, и крови. Но если крови нет, зачем мыть пол?

Все еще стоя на коленях, Уимзи поднял голову и посмотрел на колокола. Если бы они умели говорить, то поведали бы ему о том, что тут произошло. Только вот Господь не наградил их даром речи. Разочарованно вздохнув, Уимзи взял фонарик и продолжил осмотр и вскоре громко расхохотался. Завеса тайны рассеялась как дым. В углу валялась пустая бутылка из-под пива: закатилась под изъеденную червями балку и лежала там никем не замеченная. Конец мечтам! Какой-то незваный гость проник на эту святую территорию. Или же это был рабочий, которого наняли для ремонта балок. Пролил пиво и быстро подтер лужу, а бутылка закатилась в угол. И все же склонность к подозрительности заставила Уимзи осторожно поднять бутылку с пола, просунув палец в горлышко. Бутылка была не очень пыльной, поэтому стало ясно, что пролежала она здесь не слишком долго. Что ж, возможно, на ней сохранились отпечатки пальцев.

Лорд Питер тщательно осмотрел пол, но не обнаружил больше ничего, кроме отпечатков ног. Явно мужских. Их мог оставить и Джек Годфри, и Эзекайя Лавендер, да и не только они. После этого его светлость взял лестницу и обстоятельно осмотрел колокола и балки, на которых они крепились. Только вот ничего не нашел: ни опознавательных знаков, ни тайника. И никаких намеков на фей, слонов, чародеев и Эреб. Проведя несколько часов в пыли и темноте, Уимзи спустился вниз, держа в руке свой единственный трофей – бутылку из-под пива.

Удивительно, но ключ к шифру подобрал мистер Венаблз. Вечером он вошел в классную комнату, когда часы в холле пробили одиннадцать. В одной руке священник сжимал стакан с горячим пуншем, а в другой – теплые домашние туфли.

– Надеюсь, вы не замучили себя до смерти собственными размышлениями, – извиняющимся тоном произнес он. – Я решил создать вам немного уюта. Ранним летом ночи прохладные. Моя жена подумала, что вам надо переобуться в эти туфли. Из-под двери сильно сквозит. Позвольте, я… Они, правда, немного побиты молью, но все еще способны обеспечить тепло. Знаете, вы не должны позволять мне отвлекать вас от дел. Боже мой! Что это такое? Вы сочиняете перезвон? Ах нет, это буквы, а не цифры. Мое зрение уже не такое острое, как прежде. Однако простите меня за то, что сую нос в ваши дела.

– Вы совсем мне не мешаете, мистер Венаблз. Это действительно похоже на перезвон. Я все еще сражаюсь с проклятым шифром. Предположив, что общее количество букв – восемь, я выписал их в восемь колонок в слабой надежде на то, что из этого что-нибудь получится. Но сейчас, когда вы упомянули перезвон, я вдруг сообразил, что кто-то мог составить шифр, взяв за основу движения колоколов.

– То есть?

– Например, взять движения одного колокола (они ведь обозначаются цифрами) и вписать буквы послания на соответствующие этим цифрам места. Оставшиеся пробелы заполнить произвольными буквами. Возьмем «Грандсир Даблз», исполняемый пятью колоколами и тенором, и предположим, что вам нужно зашифровать простую и благочестивую фразу «иди и поклонись». Вы выбираете в качестве основного какой-то один колокол: например, номер пять. Начинаете записывать перезвон, и когда наступает черед номера пятого, вставляете букву из фразы. Сейчас я вам продемонстрирую это наглядно.

Лорд Питер быстро набросал две колонки:

– Пробелы можно заполнить любыми выбранными наугад буквами. Затем вы записывает все целым текстом и делите набор букв так, чтобы они выглядели как слова.

– Зачем? – спросил священник.

– Чтобы усложнить задачу. Написать можно все, что угодно: любую бессмыслицу. Человек, в руки которого попадет шифровка, знает ключ. Он просто запишет все буквы в шесть колонок, проведет карандашом по расположению пятого номера и прочитает сообщение.

– Господи! – воскликнул мистер Венаблз. – Гениально! А если подумать еще чуть-чуть, то можно представить шифровку в виде отвлекающего внимание текста. Прочитав его, никому даже в голову не придет, что в нем содержится какая-то секретная информация. Ведь он выглядит так невинно.

– Разумеется, – кивнул Уимзи. – Например, вот так. – Он провел пальцем по посланию Легро.

– А вы… прошу прощения, этот вопрос сорвался с губ помимо моей воли. И все же… Вы уже испробовали этот метод на найденной записке?

– Пока нет, – признался Уимзи. – Только размышлял об этом. К тому же какой смысл посылать подобную шифровку Крэнтону, который совершенно не разбирается в перезвонах? Да и составлять ее должен звонарь, а у нас нет оснований полагать, что Жан Легро таковым являлся. Впрочем, мы ничего о нем не знаем и ни в чем не можем быть уверены.

– Что ж, – произнес священник, – а почему бы не попробовать? Вы говорили, что эту записку нашли на колокольне? Наверное, я скажу сейчас глупость, но, по-моему, это возможно.

Уимзи стукнул ладонью по столу:

– Святой отец, а ведь это идея! Появившись в деревне, Крэнтон справлялся о Поле Тейлоре, ведь Дикон сообщил ему, что Пол Тейлор и Бетти Томас знают, где находятся изумруды. Но теперь мы сами спросим об этом Тейлора Пола.

Он взял листок бумаги, на котором уже выписал все буквы в восемь колонок.

– Неизвестно, какой перезвон и какой колокол взял за основу автор, однако мы можем предположить, что это либо Тейлор Пол, либо Бетти Томас. Если имелся в виду «Грандсир Триплз», то Тейлор Пол ключом не является. Ведь он звонит в конце каждого чередования, и тогда мы получили бы последнюю колонку букв. На «Грандсир Мейджор» тоже непохоже. Этот перезвон вы не исполняете. Что ж, давайте сосредоточимся на Бетти Томасе. Что нам дает седьмой колокол? Какую-то абракадабру. Не слишком обнадеживающе. Нужно попробовать и другие колокола. Ничего не получается. Разве может начало перезвона быть таким?

– Думаю, что нет.

– Как знать, как знать. Он же не сочинял перезвон, а просто составлял шифр. Мог намеренно сделать начало таким.

Карандаш священника вновь заскользил по буквам.

– Нет. Значит, «Грандсир» не подходит. Полагаю, что Перезвон Стедмана тоже не подойдет. А давайте попробуем Кентский трезвон? Тогда ключом к шифру послужит Тейлор Пол. Ведь в этом трезвоне тенор исполняет ведущую партию. Начинает он на седьмой позиции… Буква «H». Затем восьмая и буква «E». Возвращается на седьмую – «S». Шестая – «I», пятая – «T». HESIT. Что ж, это уже на что-то похоже. Возвращается на шестую позицию – опять «E». Пятая – «Т», четвертая – «Т», третья – «Н». HESITTETH. Глядите, святой отец! У нас получилось два слова. He sitteth[65]. Наверное, речь идет об ожерелье. Давайте продолжим.

Священник, очки которого съехали вниз по длинному носу, сосредоточенно всматривался в буквы, быстро водя карандашом по колонкам.

– He sitteth between… Он сидит между… Это же часть Псалма 99. Видите, что я вам говорил? He sitteth between the cherubims. Он сидит между херувимами. И что это означает? О господи! Здесь какая-то ошибка. Дальше должна идти буква «В» – be the earth never so unquiet[66].

– Но здесь очередное «Т». Буквы «В» вообще нигде не видно. Подождите… «THE»… нет, «THEI… THEISLES»! Да, святой отец. Это не может быть случайностью. Подождите еще чуть-чуть, и тогда скажете все, что хотите. Ой! А что это здесь, в конце? Вот черт! Вероятно, это конец музыкальной фразы. – Уимзи быстро сделал кое-какие вычисления. – Да, так и есть. Значит, дальше идут цифры «три» и «четыре». Ну вот, готово. А что это означает, я пока не могу сказать.

Мистер Венаблз протер очки и уставился на строчки.

– Это же строки из псалмов, – произнес он. – Совершенно определенно. «Он сидит между херувимами» – это Псалом 99:1. Затем «Пусть радуются острова» – это Псалом 97:1. И оба они начинаются словами «Dominus regnavit», что в переводе с латыни означает «Господь воцарился». Дальше у нас получилось «Как потоки на юге». Это Псалом 126:5. Ну и, наконец, «Когда Господь возвратил пленников Сиона», то есть Псалом 126:1. У нас тут с вами так называемый случай obscurum per obscurius[67]. Интерпретация сложнее, чем сам шифр.

– Верно, – согласился Уимзи. – Может, цифры играют какую-то роль? Мы имеем 99.1.97.1.126.5. Их нужно воспринимать как единое число 9919711265, или оставить как есть, или же вообще поменять местами? Только вот переставлять эти цифры можно до бесконечности. Их нужно куда-нибудь добавить? Или перевести в буквы по какой-то системе, которой мы еще не поняли? Я не верю, что здесь нечто совсем простое вроде А – 1, Б – 2. Полагаю, мне еще придется поломать голову над этой загадкой. Но вы были просто неподражаемы, святой отец! Вам следовало избрать профессию шифровальщика.

– Это была чистая случайность, – улыбнулся мистер Венаблз. – И все из-за моего плохого зрения. Удивительно, но это натолкнуло меня на идею проповеди о превосходстве добра над злом. Я и помыслить не мог бы о том, что на основании перезвона можно создать шифр. Нет, это поистине гениально.

– Только это можно было сделать еще гениальнее, – ответил Уимзи. – Я сумею придумать несколько способов улучшить этот шифр. Предположим… Но нет, я не стану тратить время на предположения. Прежде всего мне нужно решить, как поступить с этими проклятыми цифрами 99.1.97.1.126.5.

Он обхватил голову руками, а мистер Венаблз, понаблюдав за ним несколько минут, на цыпочках вышел из комнаты.

Глава 11

Бантер получает удар в спину

Сопрано переходит с последней позиции на третью, а потом снова возвращается на последнюю.

Руководство по исполнению перезвона на четырех колоколах

– Я хотела бы предупредить вас, – задыхаясь от слез, пробормотала Эмили, – что через неделю увольняюсь.

– Боже мой, Эмили! – воскликнула миссис Венаблз, проходившая через кухню с ведром корма для цыплят в руках. – Что с тобой стряслось?

– Это не ваша вина, ведь вы всегда были так добры ко мне. Так мне сказал мистер Бантер, хотя я не его служанка и никогда не собиралась ею становиться. Но откуда же я знала? Я готова отдать на отсечение правую руку, только бы не ослушаться его светлости. Но меня нужно было предупредить. Я так и сказала мистеру Бантеру, что ни в чем не виновата.

Миссис Венаблз побледнела. Лорд Питер не причинял им хлопот, а вот Бантера она сторонилась. Однако миссис Венаблз с детства твердили, что слуги – это слуги и бояться их не следует. Ни своих, ни чужих. Иначе можно лишиться авторитета. Она повернулась к Бантеру, с несчастным видом маячившему у нее за спиной:

– Итак, Бантер, что все это значит?

– Прошу прощения, мадам, – сдавленно произнес камердинер. – Боюсь, я несколько забылся. Но я состою на службе у его светлости вот уже пятнадцать лет, включая годы войны, и со мной еще ни разу не случалось ничего подобного. Неожиданное потрясение и ужасная досада заставили меня разгорячиться. Поэтому прошу вас, мадам, меня извинить. Мне следовало держать себя в руках. Смею вас заверить, что подобного больше не повторится.

Миссис Венаблз поставила ведро с кормом на пол.

– Так объясните же, наконец, что произошло.

Эмили судорожно сглотнула, а Бантер со скорбным выражением лица указал на пустую бутылку из-под пива, стоявшую на столе.

– Эту бутылку, мадам, вчера поручил моим заботам его светлость. Я поставил ее в буфет в своей спальне, чтобы сегодня утром сфотографировать перед отправкой в Скотленд-Ярд. Но вчера вечером эта молодая особа вошла в спальню в мое отсутствие, обшарила буфет и вынула из него бутылку. И не просто вынула, а вытерла с нее пыль.

– Прошу прощения, мэм, – проговорила Эмили, – но откуда мне было знать, что эта бутылка так важна? Старая, грязная. Я лишь прибиралась в комнате, мэм, и увидела эту бутылку в буфете. Я еще подивилась, что делает на полке эта грязная посудина, и подумала, что ее поставили туда по ошибке. Поэтому я унесла бутылку в кухню. Увидев ее, кухарка заявила, что негоже сдавать такую грязную бутылку. Вот я и вытерла с нее пыль…

– И вместе с ней все отпечатки пальцев, – подвел итог Бантер. – А теперь я не знаю, что сказать его светлости.

– Ах ты, господи! – всплеснула руками миссис Венаблз, а затем решила расспросить служанку поподробнее: – А почему ты убиралась так поздно?

– Вчера я задержалась с уборкой, ну и сказала себе: «Лучше поздно, чем никогда». Если бы я только знала…

Она громко заплакала, и сердце Бантера дрогнуло.

– Простите, что был с вами столь резок, – промолвил он. – На самом деле виноват я. Мне следовало запереть буфет на ключ. Но вы должны понять мои чувства, мадам. Разумеется, я вспылил, представив, как его светлость встречает новый день, даже не подозревая о том, какой удар уготовила ему судьба. У меня просто сжалось сердце, да простит мадам упоминание этого органа. И вот теперь, мадам, эта чашка утреннего чая только и ждет, чтобы моя рука добавила в нее кипящей воды. Но знаете, мадам, собственная рука кажется мне рукой преступника, которую не отмоют никакие благовония Востока. Его светлость уже дважды звонил, – добавил пребывающий в отчаянии Бантер, – и то обстоятельство, что я задерживаюсь, наверняка натолкнет его на мысль о несчастье.

– Бантер!

– Милорд! – с мольбой в голосе отозвался Бантер.

– Куда, черт возьми, подевался мой чай? И почему… Прошу прощения, миссис Венаблз. Извините меня за мой слог и за мой вид. Я не знал, что вы тоже здесь.

– Лорд Питер! – воскликнула миссис Венаблз. – Случилось нечто ужасное. Ваш камердинер так расстроен, а эта глупая девчонка… Вы не подумайте, она не желала ничего дурного. Произошла досадная ошибка. Дело в том, что мы стерли отпечатки пальцев с вашей бутылки.

– О-хо-хо! – завыла Эмили. – О! Аааа! Это сделала я. Вытерла бутылку. Но ведь я же не знала…

– Бантер, – произнес его светлость, – помните строки Байрона: «Орел подбит и больше никогда не взмыть ему в небесные врата»? Они очень точно отражают мои чувства. Принесите мне чай, а бутылку выбросьте в мусорное ведро. Что сделано, то сделано. И ничего уже не изменить. В любом случае те отпечатки скорее всего нам не помогли бы. Уильям Моррис как-то написал стихотворение «Человек, который никогда больше не смеялся». «Крик тех, кто торжествует, песнь тех, кто на пиру, уста мои отныне не повторят в миру». И вы узнаете почему. Мои друзья, вероятно, будут искренне мне благодарны. Пусть для нас это станет предупреждением, что не следует искать счастья в бутылке. Эмили, если ты будешь продолжать плакать, твой молодой человек тебя не узнает. Не беспокойтесь из-за бутылки, миссис Венаблз. Она была отвратительна, и мне претило смотреть на нее. Сегодня такое чудесное утро. Позвольте помочь вам отнести ведро. Прошу вас, не вспоминайте больше об этой бутылке и не ругайте Эмили. Ведь она славная девушка, не правда ли? Кстати, как ее фамилия?

– Холидей, – ответила миссис Венаблз. – Она племянница Рассела, хозяина похоронной конторы. Они с Мэри Тодей дальние родственники. В нашей деревне все друг другу родня в той или иной степени. Это потому, что мы жили уединенно. Зато теперь, когда у многих есть мотоциклы и дважды в неделю ходят рейсовые автобусы, все изменилось. И я надеюсь, в нашей деревне больше не будут рождаться такие несчастные, как Дурачок Пик. А Расселы очень приятные и уважаемые люди.

– Да, – кивнул лорд Питер Уимзи, насыпая цыплятам корм и погружаясь в размышления.

Все утро он провел за расшифровкой послания, а когда сообразил, что пабы уже открылись для приема посетителей, отправился в «Красную корову», чтобы пропустить пинту пива.

– Горького, милорд? – осведомился мистер Доннингтон.

Но Уимзи ответил, что не сегодня. Для разнообразия он собирался выпить бутылочку пива «Брасс».

Мистер Доннигтон поставил на стойку бутылку, заметив, что милорд найдет напиток очень качественным.

– Качество – это девять десятых успеха, – кивнул лорд Питер. – Но многое зависит от розлива. Кто ваш поставщик?

– Григгс из Уолбича. Очень надежный человек, так что мне жаловаться не на что. Да вы попробуйте сами. Хотя уже по одному виду становится ясно. Прозрачное как слеза. Нужно подбирать опытных работников, скажу я вам. Работал у меня один парень. Ну никак не мог запомнить, что «Брасс» нужно хранить горлышками вверх, как и «Стаут». Так нет же, постоянно переворачивал. Сам я так никогда не сделаю, да и вам не советую. Бутылки с «Брассом» должны стоять вертикально, и встряхивать их нежелательно.

– Совершенно с вами согласен, – промолвил Уимзи. – Пиво отличное. Ваше здоровье! Не хотите выпить за компанию?

– Благодарю вас, милорд. Не откажусь. Смотрите, – произнес мистер Доннингтон, поднимая стакан с пивом к свету. – Прекрасно выглядит. Да вы и сами это видите.

Уимзи поинтересовался, заказывает ли мистер Доннингтон бутылки емкостью в кварту.

– Нет, не заказываю, – ответил тот. – А вот Том Теббат из «Снопа пшеницы» – да. Григгс поставляет пиво и ему. Кое-кто предпочитает кварты, но в основном мы торгуем разливным. Хотя некоторые фермеры заказывают бутылочное пиво на дом. В прежние времена почти у каждого была своя пивоварня. На многих фермах до сих пор стоят большие медные бочки. Местные по-прежнему коптят бекон. Например, мистер Эштон. Он вообще не любит всяческие нововведения. Только вот из-за этих сетевых магазинов и бакалейных лавок, где все продается в консервных банках, хороших продуктов домашнего производства уже не найдешь. А как выросли цены на корм для свиней! Я вам так скажу: фермеры нуждаются в защите. Меня самого воспитали как сторонника свободной торговли, но времена изменились. Не знаю, задумывались ли вы когда-нибудь о подобных вещах, милорд. Вероятно, вы с ними не сталкивались. Простите. Наверное, вы заседаете в палате лордов. Гарри Гоутубед сказал, что это так. А я усомнился.

Уимзи объяснил, что не настолько компетентен, чтобы заседать в палате лордов, и тогда хозяин паба с удовольствием заметил, что в таком случае могильщик должен ему полкроны. Пока он записывал эту информацию на листке бумаги, Уимзи выскользнул из заведения и направился в «Сноп пшеницы».

Там, поговорив с хозяйкой, лорд Уимзи разжился списком хозяйств, куда регулярно поставлялось пиво «Брасс» в квартовых бутылках.

Большинство ферм располагалось на значительном расстоянии от деревни, однако, немного подумав, миссис Теббат упомянула имя, заставившее Уимзи насторожиться.

– Уильям Тодей заказывал несколько бутылок, когда приезжал Джим. Он славный малый, этот Джим Тодей. Живот от смеха надорвешь, когда начинает рассказывать о заморских странах. Джим привез Мэри попугая. Я не раз говорила ей, что эта птица – плохой пример для детей. Если бы вы слышали, что он сказал на днях нашему священнику! Я не знала, куда глаза девать. Хорошо, что святой отец многого не понял. Он настоящий джентльмен, наш мистер Венаблз, не то что его предшественник. Нет, тот был добрым человеком. Только вот отличался от нашего нынешнего священника. Ходили слухи, будто он сквернословил. Он был слаб здоровьем. «Делайте так, как я велю, но не делайте то, что делаю я». Вот что он обычно говорил на своих проповедях. У него всегда было красное лицо. А умер он совершенно неожиданно. У него случился удар.

Уимзи тщетно пытался вернуться к разговору о Джиме Тодее. Однако миссис Теббат погрузилась в воспоминания о прежнем священнике, и лорду Питеру удалось выбраться из заведения лишь через полчаса. Вскоре он подошел к дому Уильяма Тодея. Бросив взгляд в глубь сада, Уимзи заметил Мэри, которая развешивала белье, и ринулся в лобовую атаку:

– Надеюсь, вы простите меня, миссис Тодей, за то, что заставляю вас вспоминать о неприятном эпизоде вашей жизни. Собственно, копаться в прошлом порой не слишком приятно. Но когда в чужой могиле обнаруживается неопознанный труп, поневоле призадумаешься.

– Ваша правда, милорд. И если я могу чем-нибудь помочь, то непременно помогу. Но я уже говорила мистеру Бланделлу, что ничего об этом не знаю и не представляю, как он туда попал. Он спрашивал меня о вечере субботы. Я долго вспоминала, не увидела ли чего-нибудь странного, но так ничего и не припомнила.

– Вы знаете человека, назвавшегося Стивеном Драйвером?

– Да, милорд. Он работал у Эзры Уайлдерспина. Я видела его раз или два. На дознании говорили, будто бы это его труп.

– Это не так.

– Не так, милорд?

– Да. Дело в том, что мы нашли этого Драйвера, он все еще жив и от всего отпирается. Вы видели его до появлении в деревне?

– Нет.

– И он вам никого не напомнил?

– Нет, милорд.

Казалось, Мэри отвечает честно и откровенно. Во всяком случае, Уимзи не уловил в ее голосе тревоги или настороженности.

– Странно, – произнес он. – А вот он утверждает, что сбежал из деревни, испугавшись, что вы его узнаете.

– Неужели?

– Вы слышали, как он разговаривает?

– Нет, милорд.

– Предположим, он избавился бы от бороды. Без нее он никого вам не напомнил бы?

Мэри покачала головой. Как и большинство простых людей, она была лишена воображения.

– Ладно. А вот этого человека вы узнаете? – Уимзи достал из кармана фотографию Крэнтона, сделанную в то время, когда пропали изумруды.

– Этого? – Миссис Тодей побледнела. – Да, милорд. Это Крэнтон. Человек, забравший ожерелье и отправившийся в тюрьму в то же время, что и… мой первый муж, милорд. Полагаю, вам об этом известно. Отвратительное лицо! Мне даже стало нехорошо. – Она опустилась на скамью и снова уставилась на фотографию. – Но ведь это не… Драйвер?

– Он самый, – подтвердил Уимзи. – Вы не знали?

– Нет, милорд. Да если бы я знала, что это он, то непременно подошла и поговорила бы с ним, будьте уверены! Вытрясла бы из него, куда он подевал изумруды. Видите ли, милорд, именно из-за него мой муж отправился в тюрьму. Ведь Крэнтон утверждал, будто забрал ожерелье себе. Бедный Джефф! Его наверняка совратили с пути истинного, а все по моей вине. Я слишком много болтала, и как бы ни горько мне было это признавать, он действительно взял ожерелье, но себе не оставлял. Все это время оно находилось у Крэнтона. Если бы вы знали, милорд, как тяжело нести этот крест, осознавать, что находилась под подозрением. Присяжные мне поверили, и судья тоже. Но некоторые люди до сих пор считают, что я принимала участие в краже и знаю, где спрятаны изумруды. Но я этого не делала, милорд. Если бы я знала, где отыскать ожерелье, то на четвереньках поползла бы в Лондон, чтобы вернуть его миссис Уилбрахам. Бедный сэр Генри так переживал из-за его пропажи. Полицейские обыскали наш дом, да я и сама обыскивала снова и снова…

– А вы не могли просто поверить Дикону? – мягко промолвил Уимзи.

– Милорд, я ему поверила. И все же… Он совершил ужасный поступок – ограбил даму в доме своего хозяина. Я даже не знала, чему верить, но сейчас убеждена, что мой муж говорил правду. Его сбил с пути этот отвратительный Крэнтон. Но я не верю, что потом он обманул всех нас.

– Зачем Крэнтон приезжал в деревню?

– Разве это не свидетельствует о том, что именно он спрятал изумруды? Наверное, испугался и припрятал их где-нибудь, прежде чем сбежать.

– Крэнтон заявил, что на суде Дикон поведал ему, будто бы изумруды в деревне, а про тайник следует спросить у Пола Тейлора и Бетти Томаса.

Мэри покачала головой:

– Не понимаю, милорд. Если бы мой муж сказал ему такое, Крэнтон не стал бы молчать: непременно сообщил бы все присяжным. Ведь он был так зол на Джеффа.

– Неужели? А вот я в этом не уверен. Предположим, Дикон рассказал Крэнтону, где спрятаны изумруды. Не думаете ли вы, что Крэнтон затаился в надежде, что сумеет отыскать их после освобождения из тюрьмы? Не мог ли он явиться сюда в январе именно с этой целью? И не убежал ли в страхе потому, что, как ему показалось, вы его узнали?

– Не исключено, милорд. Но тогда кто такой этот несчастный убитый?

– Полиция считает, что это сообщник Крэнтона, помогавший ему отыскать изумруды и впоследствии им же убитый. Вы не знаете, Дикон не завел себе друзей среди осужденных или надзирателей, когда сидел в тюрьме Мейдстона?

– Не могу сказать наверняка, милорд. Конечно, время от времени ему позволяли писать письма, но он никогда не рассказал бы никому о таких вещах, поскольку письма читались.

– Согласен. Хотя порой я задавался вопросом, не передавал ли Дикон вам записок с освобожденными заключенными.

– Нет, милорд.

– Вам знаком этот почерк? – Уимзи протянул женщине шифр.

– Почерк? Конечно…

– Заткнись, дурак! Заткнись, чертов дурак! Эй, Джоуи! Вставай!

– Святые небеса! – ошеломленно воскликнул Уимзи и, заглянув в распахнутую дверь дома, увидел блестящие глаза серого африканского попугая.

При виде незнакомца птица замолчала, наклонила голову и начала перебирать лапами по жердочке.

– Будь ты проклят! – усмехнулся его светлость. – Напугал меня до смерти.

«Кхе, кхе», – довольно забормотал попугай.

– Эту птицу вам подарил деверь? Мне рассказывала о ней миссис Теббат.

– Да, милорд. Он такой болтун. Но ругается.

– Какой толк в попугае, который не знает ругательств! На чем мы… Ах да. На почерке. Вы как раз собирались объяснить…

– Я хотела сказать, что никогда его не видела, милорд.

Уимзи готов был поклясться, что Мэри Тодей собиралась сказать обратное, потому что смотрела на него так, словно ожидала неминуемой катастрофы.

– Странная записка, правда? – тихо промолвила она. – Совершенно бессмысленная. С чего вы решили, будто я что-то знаю о ней?

– Мы предположили, что эту записку написал человек, с которым ваш покойный муж познакомился в тюрьме. Вы никогда не слышали имени Жан Легро?

– Нет, милорд. Это ведь французское имя, верно? Никогда не видела французов. Если не считать тех бельгийцев, что проходили через нашу деревню во время войны.

– И вы не знаете человека по имени Пол Тейлор?

– Нет.

Попугай громко расхохотался: «Замолчи, Джоуи! Замолчи, дурак! Джоуи, Джоуи, Джоуи! Кхе!»

– Ну ладно, – произнес Уимзи. – Я просто спросил.

– Откуда взялась эта записка?

– Нашли в церкви. Мы подумали, что она принадлежит Крэнтону, но он все отрицает.

– В церкви?

Попугай тотчас подхватил это слово и принялся возбужденно бормотать: «Должен пойти в церковь. Должен пойти в церковь. Колокола. Не говори Мэри. Должен пойти в церковь. Кхе! Джоуи! Джоуи! Эй, Джоуи! Должен пойти в церковь!»

Миссис Тодей спешно подошла и накинула на клетку покрывало.

Попугай протестующе вскрикнул.

– Постоянно это повторяет, – пояснила она. – Выучил той ночью, когда Уильям был совсем плох. Он слышал перезвон и переживал из-за того, что не может находиться вместе со всеми. Уильям так злится на Джоуи, когда тот начинает передразнивать его.

Уимзи протянул руку, чтобы забрать шифр, и Мэри нехотя отдала его.

– Что ж, не стану более вам докучать, миссис Тодей. Я лишь хотел выяснить кое-что насчет Крэнтона. Наверное, вы правы. Он приезжал, чтобы забрать ожерелье. Но, думаю, больше он вас не побеспокоит. Крэнтон очень болен и скорее всего снова отправится в тюрьму. Простите, что заставил вас говорить о том, о чем лучше забыть навсегда.

Однако шагая к дому священника, Уимзи вспоминал выражение глаз Мэри Тодей и хриплое бормотание попугая: «Колокола! Колокола! Должен пойти в церковь! Не говори Мэри!»

Старший инспектор Бланделл долго качал головой:

– Жаль, что так получилось с бутылкой. Вряд ли она как-то помогла бы нам, но… Эмили Холидей? Ну конечно. Она кузина Мэри Тодей. Я и забыл. Эта женщина сводит меня с ума. Я имею в виду Мэри. Будь я проклят, если знаю, чего ждать от нее или ее муженька. Мы держим связь с людьми из Гулля. Они обещали доставить Джеймса Тодея на берег так быстро, насколько это возможно. Мы предупредили их, что он нужен нам в качестве свидетеля. Он не может не подчиниться приказу. Но если это случится, значит, у него рыльце в пушку. Все так запуталось. Что касается шифра… Вы не хотите послать его начальнику тюрьмы в Мейдстоне? Если Легро, или Тейлор, или как там его еще зовут побывал в тюрьме, то, вероятно, начальник узнает почерк.

– Да, так и поступим. К тому же я надеюсь вскоре получить весточку от комиссара Розье. У французов нет никаких запретов, касающихся работы со свидетелями.

– Что я могу сказать, милорд, – усмехнулся Бланделл. – Им повезло.

Глава 12

Лорд Питер совершает ошибку

И поставил он херувимов среди внутренней части храма. Крылья же херувимов были распростерты.

Ветхий Завет, Третья книга царств 6:27

И сверху дорогие камни.

Ветхий Завет, Третья книга царств 7:11

– Надеюсь, – произнес священник в воскресенье утром, – что с Тодеями ничего не случилось. Ни Уильям, ни Мэри не явились на службу. Не припомню, чтобы они пропускали ее хоть раз. Кроме тех дней, когда Уильям болел.

– Возможно, Уильям опять простудился, – предположила миссис Венаблз. – Наши ветра такие коварные. Лорд Питер, возьмите еще колбасы. Как продвигаются дела с расшифровкой?

– Не напоминайте! Я безнадежно запутался.

– Не надо так переживать. Ведь даже пропустив начало перезвона, вы все равно поймаете ритм.

– Хотелось бы, – вздохнул Уимзи. – Но это блуждание в потемках действует на нервы.

– Рано или поздно вы заметите проблеск света, – улыбнулся священник, – и найдете решение.

– Я хочу сказать, что внутри одного колеса часто находится второе, – объяснила миссис Венаблз.

– А где колесо, там и веревка[68], – добавил его светлость.

– К сожалению, – промолвил священник, и в комнате воцарилась тишина.

Беспокойство из-за семейства Тодей немного поутихло, когда оба они появились на утренней службе на следующий день, однако Уимзи показалось, что никогда в жизни он не видел более несчастных и подавленных людей. Размышляя над произошедшими в них переменами, лорд Питер совсем не обращал внимания на то, что происходит вокруг. Он опустился на скамью во время чтения 95-го псалма, когда прихожане остались стоять, забыл слова следующего псалма, невпопад выкрикнул «Ибо Твое есть Царство» и сосредоточился лишь в тот момент, когда святой отец поднялся на кафедру, чтобы прочитать проповедь. Как обычно, мистер Гоутубед забыл подмести пол, поэтому проход священника к кафедре сопровождался оглушительным треском кокса. Все произнесли молитву, и Уимзи с облечением забился в дальний угол, сложив руки на груди и устремив взгляд в потолок.

– Кто возвысил своего единственного сына с великим триумфом на небесах. Эти слова я выбрал сегодня для обсуждения. Что они означают для нас? Какую картину рисует нам при этом воображение? В прошлый вторник мы молились о том, чтобы наши тела и души также вознеслись на небеса и были приняты Господом в благословенных райских кущах, где херувимы и серафимы распевают свои хвалебные песни. Какое красивое описание предоставляет нам Библия – кристально чистое голубое море и Господь, восседающий в окружении херувимов и ангелов с золотыми нимбами, наигрывающих на арфах. Именно такими изобразили их древние мастера на великолепном куполе нашего храма, которым мы все так гордимся. Но действительно ли мы верим в то…

Однако всего этого Уимзи уже не слышал, погрузившись в размышления. «И воссел на херувимов, и полетел. Он сидит между херувимами». Внезапно эти слова напомнили ему о стареньком архитекторе, ремонтировавшем крышу церкви в его родовом поместье. «Видите ли, ваша светлость, деревянные балки прогнили. В крыше позади этих херувимов такие дырки, что руку можно просунуть». «Он сидит между херувимами». Черт возьми, ну конечно! Ну и глупец же он. Полез на колокольню рассматривать колокола в поисках херувимов, когда они все это время находились здесь, над его головой. Они и сейчас взирали на него своими пустыми золотыми глазами. Херувимы? И неф, и приделы расписаны ими. От них рябит в глазах, как от листьев осенью. Неф и приделы: «Пусть радуются острова». А потом еще одна фраза: «Как потоки на юге». Между херувимами в южном приделе. Яснее ясного! Лорда Питера охватило такое волнение, что он едва не вскочил с места. Оставалось определить, какая именно пара херувимов. Но это уже не составит труда. Самих изумрудов в тайнике наверняка нет. Однако если обнаружится хотя бы сам тайник, то станет понятно, что шифр имеет непосредственное отношение к ожерелью, и разыгравшаяся в приходе трагедия тоже связана с ним. Затем, если начальник тюрьмы в Мейдстоне узнает почерк, то они, возможно, выяснят, кто такой Легро. И если повезет, установят его связь с Крэнтоном. Тогда Крэнтону не избежать обвинения в убийстве.

За воскресной говядиной и йоркширским пудингом Уимзи поинтересовался у мистера Венаблза:

– Сэр, как давно вы демонтировали галереи в боковых приделах?

– Дайте подумать. Примерно десять лет назад. Они были такие уродливые и громоздкие: тянулись вдоль окон, загораживали фрески и закрывали свет. Коль уж на то пошло, эти отвратительные огромные, похожие на корыта скамьи и тяжеловесные галереи полностью скрывали красоту колонн.

– Да и остальное тоже, – добавила миссис Венаблз. – Я всегда говорила, что, сидя под этими галереями, все чувствовали себя слепыми.

– Если хотите увидеть, как это выглядело, – добавил священник, – можете посетить церковь в Уизбиче. Там в северном приделе такие же галереи. Только наши были больше и уродливее. Купол их церкви тоже расписан ангелами, хотя и не так красив, как наш. К тому же вы их вовсе не увидите, если будете сидеть на скамье северного придела. Придется подниматься на галерею.

– Полагаю, не все поддержали демонтаж галерей?

– Естественно, кое-кому эта затея пришлась не по нраву. Но церковь и так велика для нашего прихода. Так к чему лишние сидячие места? А для школьников достаточно места внизу.

– А помимо школьников кто-нибудь сидел в галерее?

– Да, слуги из Красного дома и старожилы нашей деревни. Честно говоря, нам пришлось ждать, пока все они отправятся к праотцам. Бедняжка миссис Уайлдерспин, мать Эзры! Ей было девяносто семь лет, и она каждое воскресенье посещала церковь. Перемены разбили бы ей сердце.

– На какой стороне сидели слуги из Красного дома?

– На западной стороне южного придела. Мне это не нравилось, потому что не было видно, чем они занимаются, и порой их поведение нельзя было назвать благочестивым. Я не считаю Божий храм подходящим для флирта местом. Прихожане щипали друг друга и хихикали. Выглядело это в высшей степени неприлично.

– Если бы эта дама Гейтс должным образом выполняла свои обязанности и сидела вместе со слугами, все было бы в порядке, – усмехнулась миссис Венаблз. – Но нет, она ведь у нас леди. Всегда сидела на своем месте возле южной двери, чтобы успеть выйти на воздух, если ей вдруг станет дурно.

– У миссис Гейтс не слишком крепкое здоровье, дорогая.

– Глупости! Она слишком много ест, поэтому и страдает несварением.

– Наверное, ты права, дорогая.

– Терпеть ее не могу! – воскликнула миссис Венаблз. – Торпам следует продать поместье. Но скорее всего они не могут сделать этого из-за завещания сэра Генри. Не представляю, на что они будут содержать его. К тому же мисс Хилари эти деньги пригодились бы больше. Бедная маленькая Хилари! Если бы не эта противная старуха Уилбрахам со своим ожерельем… Полагаю, нет никакой надежды вернуть его, лорд Питер?

– Боюсь, слишком поздно. Хотя я уверен, что вплоть до января оно находилось в приходе.

– Неужели? Где именно?

– В церкви. Сегодня утром вы прочитали яркую проповедь, святой отец. Она настолько вдохновила меня, что я наконец разгадал шифр.

– Каким же образом?

Уимзи объяснил.

– Святые небеса! Замечательно! Мы немедленно должны взглянуть на это место.

– Не сейчас, Теодор.

– Да, дорогая. Не сегодня. Не надо тащить лестницу в церковь в воскресенье. Наши прихожане по-прежнему стараются следовать четвертой заповеди: «Шесть дней работай и делай всякие дела твои, а день седьмой – суббота Господу Богу твоему». К тому же сегодня днем у меня проповедь для детей и три обряда крещения. Но, лорд Питер, каким образом, по вашему мнению, изумруды попали в перекрытие?

– Я как раз размышлял над этим. Дикона арестовали возле церкви в воскресенье. Думаю, он понимал, что его ждет, и припрятал свою добычу во время службы.

– Да, тем утром Дикон действительно сидел на галерее. Теперь ясно, почему вы так подробно расспрашивали о ней. Каким же нужно быть негодяем! Ведь он и впрямь… Как говорят, когда один преступник предал другого?

– Подставил, – предложил синоним Уимзи.

– Да, именно это слово я не мог вспомнить. Дикон подставил своего сообщника. Бедный парень! Сообщник. Десять лет за кражу, результатом которой он так и не насладился. Нет, я не могу не испытывать сочувствия. Но в этом случае, лорд Питер, кто же составил шифр?

– Похоже, это сделал Дикон, потому что за основу взят перезвон.

– Ах да. И потом он передал шифр тому, другому – Легро. Но для чего?

– Наверное, чтобы уговорить Легро помочь ему совершить побег.

– И Легро ждал все эти годы, надеясь воспользоваться подсказкой?

– Очевидно, у него были веские причины на то, чтобы оставаться за пределами Англии. Потом он, полагаю, передал шифр кому-то, кто находился здесь, – например, Крэнтону. Вполне возможно, что он не сумел разгадать шифр. К тому же ему все равно потребовалась помощь Крэнтона, чтобы добраться до Англии.

– Понятно. А потом они добыли изумруды, и Крэнтон убил Легро. Как печально мне становится при мысли, что все это ради горстки камней.

– А мне еще печальнее при мысли о бедной Хилари Торп и ее отце, – вздохнула миссис Венаблз. – Вы хотите сказать, что, в то время как они остро нуждались в деньгах, изумруды спокойно лежали практически у них под носом?

– Да.

– И где же они теперь? Их забрал Крэнтон? Но почему никто до сих пор не напал на их след? Чем занимается полиция?

Воскресенье тянулось невероятно долго. А вот в понедельник утром произошло сразу несколько событий. Прежде всего в деревне появился старший инспектор Бланделл, пребывавший в крайнем возбуждении.

– Мы получили письмо из Мейдстона, – объявил он. – И как думаете, чей это почерк?

– Наверное, Дикона, – ответил Уимзи.

– Ну вот! – разочарованно протянул Бланделл. – Вы совершенно правы, милорд. Это его рука.

– Шифр весьма своеобразный. Когда мы поняли, что за основу взят колокольный перезвон, я догадался, что автором был Дикон. Однако вряд ли в тюрьме одновременно оказалось двое заключенных, разбирающихся в перезвонах. К тому же когда я показал записку миссис Тодей, она явно узнала почерк. Это могло означать, что ей писал Легро, но скорее всего это был почерк ее мужа.

– Но тогда почему письмо написано на иностранной бумаге?

– Объяснение этому найти несложно. Была ли у леди Торп служанка-иностранка? Я говорю о старой леди Торп.

– У сэра Чарльза была кухарка-француженка, – ответил Бланделл.

– В то время, когда произошла кража?

– Да. Она уволилась сразу после начала войны. Хотела воссоединиться с семьей, и Торпы помогли ей попасть на последний пароход.

– В таком случае все ясно. Дикон составил этот шифр до того, как спрятал изумруды, но забрать его с собой в тюрьму он не мог. Вероятно, отдал кому-то…

– Мэри.

– А она переслала записку Легро. Но все это умозрительно.

– Ну, я бы так не сказал, – возразил старший инспектор. – Прошу прощения, милорд, но с вашей стороны было опрометчиво показывать записку Мэри Тодей. Она сбежала.

– Как?

– Уехала в город первым утренним поездом. И Уильям с ней. Чудесная парочка.

– Господи!

– Да уж. Но вы не беспокойтесь, милорд. Мы их схватим, хотя они наверняка надеются улизнуть вместе с изумрудами.

– Должен признаться, подобного поворота событий я не ожидал.

– Я тоже, иначе приглядывал бы за ними. Кстати, мы узнали настоящее имя Легро.

– Да вы сегодня просто кладезь информации!

– В общем, мы получили письмо от вашего друга Розье. Его подручные обыскали дом той француженки, и что, вы думаете, обнаружили? Медальон Легро. Есть какие-нибудь идеи относительно имени?

– Не стану строить догадок. Лучше куплю у вас информацию. Итак, что за имя?

– Артур Коббли.

– Кто он такой?

– Значит, вы еще не догадались?

– Нет. Не томите, выкладывайте.

– Похоже, просто человек. Не хотите высказать предположение, откуда он родом?

– Я покончил с этим занятием.

– Родом он из небольшого городка близ Дартфорда. Кстати, лес, где обнаружили тело Дикона, располагается всего в полумиле от этого места.

– Ого! Все интереснее.

– Я позвонил туда, как только получил эту информацию. В тысяча девятьсот четырнадцатом году Коббли было примерно двадцать пять лет. Простой рабочий. Пару раз задерживался полицией за мелкую кражу и драку. В первый же год войны ушел на фронт, фактически избежав тюрьмы. В последний раз его видели в тысяча девятьсот восемнадцатом году. У него как раз заканчивался отпуск. Это было через два для после побега Дикона из тюрьмы. Коббли уехал из дома, чтобы вернуться в свою часть. С тех пор никто его больше не видел. Последнее известие о нем – это короткое письмо из Франции: «Пропал без вести. Возможно, убит во время отступления в провинции Марна». Это официальный документ. А самые последние известия о нем мы получило вон оттуда. – Бланделл указал большим пальцем на церковное кладбище.

– Но это же бессмысленно! – воскликнул Уимзи. – Если этот самый Коббли ушел на войну сразу после ее начала, то как познакомился с Диконом, севшим в тюрьму в тысяча девятьсот четырнадцатом году? На это не было времени. Проклятье! Из тюрьмы не уходят в увольнительную на несколько часов. Вот если бы Коббли был охранником в тюрьме или заключенным… Имел ли он какое-нибудь отношение к тюрьме в Мейдстоне? Мы упускаем нечто очень важное.

– Я тоже долго размышлял над всем этим, милорд, и вот к какому выводу пришел. Дикон ведь сбежал с каторжных работ? Когда его нашли, на нем была тюремная роба. Разве это не свидетельствует о том, что побег не был спланирован заранее? Его обнаружили бы гораздо быстрее, если бы он не свалился в яму. Вы, наверное, считаете мою версию неубедительной, но мне ситуация ясна как день. Коббли – крепкий орешек. Он шел через лес от дома своей матери, чтобы сесть в поезд, следующий в Дартфорд или какой-то другой город, где остановилась его часть. По дороге он встретил неизвестного и вскоре понял, что столкнулся с беглецом, которого все ищут. Беглец сказал: «Отпусти меня, и я сделаю тебя богатым человеком». Коббли согласился. Он потребовал рассказать о богатстве подробнее. Беглец объяснил, что спрятал в надежном месте изумруды семейства Уилбрахам. Коббли же не дурак. Он потребовал доказательство того, что новый знакомый не обманывает его. «Скажи мне, где изумруды, а потом решим, как с тобой поступить», – сказал Коббли. «Ну уж нет, – ответил Дикон. – Сначала помоги мне». – «Но если я тебя отпущу, ты можешь убежать», – возразил Коббли. «Что ж, тогда пойдем вместе, и ты получишь несколько тысяч фунтов». Они продолжили спорить, и Дикон по глупости сообщил о том, что при себе у него имеется записка с указанием тайника. И тогда Коббли ударил его по голове. Он обыскал Дикона, нашел записку, но, к своему разочарованию, не смог понять содержания. Он еще раз посмотрел на беглеца и обнаружил, что убил его. «Проклятье! – воскликнул Коббли. – Нужно спрятать тело и поскорее убраться отсюда». Он столкнул Дикона в яму, а сам уехал со своей частью во Францию. Ну как вам?

– Просто отлично, – ответил Уимзи. – Только вот почему записка оказалась у Дикона при себе? И почему он записал шифр на иностранной бумаге?

– Предположим, добыл бумагу в доме хозяина, как вы и сказали. Допустим, шифр хранился у его жены, а Коббли нашел ее адрес. Он вернулся во Францию, сбежал с поля боя, потом Сюзанна нашла его и выходила. Своего настоящего имени он ей не открыл, поскольку не знал, обнаружили ли труп Дикона, и боялся, что по возвращении домой его могут обвинить в убийстве. Он написал миссис Дикон и получил от нее шифр.

– А почему она отдала его?

– Вот это загадка. О, знаю! Только что пришло в голову. Он сказал ей, что у него есть ключ. Да. Именно так. Дикон наверняка сказал ему: «Шифр у моей жены, но она слишком глупа, и я не рискнул доверить ей ключ. Его я дам тебе, и тогда ты убедишься, что я говорю правду». После этого Коббли убил Дикона. Выждав время и решив, что ему уже ничто не угрожает, он написал Мэри, и та прислала шифр.

– Оригинал?

– Да.

– А вы не думали о том, что оригинал она оставила себе, а во Францию отправила копию?

– Нет. Она отправила оригинал, чтобы Коббли увидел почерк Дикона.

– Он мог и не знать его почерка!

– Но миссис Дикон этого не знала. В общем, Коббли разгадал шифр, и ему помогли перебраться в Англию.

– Однако мы с вами уже решили, что Тодеи не могли в этом участвовать.

– Хорошо. Я вам отвечу. Они привлекли к делу Крэнтона. Коббли приехал в приход под именем Пола Тейлора, и они очистили тайник. После этого Тодей убил его и забрал камни себе. Тем временем приехавший в деревню Крэнтон сообразил, что его опередили, и решил убраться из деревни, пока не поздно. А Тодеи продолжали жить как ни в чем не бывало до тех пор, пока не поняли, что на их след напала полиция. Тогда сбежали и они.

– Так кто же совершил убийство?

– Кто-то из них.

– А кто зарыл труп?

– Во всяком случае, не Уильям.

– Но как это было сделано? И почему Коббли пришлось связать? Почему не убить его сразу ударом по голове? Зачем Уильям Тодей взял из банка двести фунтов, а потом вернул их на счет? Когда это случилось? Кого видел в церкви Дурачок Пик вечером тридцатого декабря? И самое главное – как шифр оказался на колокольне?

– Я не могу ответить на все вопросы сразу. А пока собираюсь привлечь к ответственности Крэнтона и поймать Тодеев. Если изумруды не обнаружатся у одного из них, я съем собственную шляпу.

– Кстати, чуть не забыл. Пока вы не ушли, хочу сообщить, что мы собираемся взглянуть на тайник, в котором Дикон прятал изумруды. Святой отец разгадал шифр…

– Неужели?

– Да. Мы хотим забраться наверх и поискать среди херувимов. Скорее забавы ради, ведь тайник уже обчистили до нас. Мистер Венаблз уже в церкви и ждет нас. Идемте?

– Конечно. Правда, у меня не так много свободного времени.

– Полагаю, мы быстро справимся.

Священник уже принес в храм лестницу и забрался под самый купол над южным приделом. Опутанный паутиной, он ощупывал древние дубовые балки.

– Слуги сидели как раз здесь, – пояснил он подоспевшим Уимзи и Бланделлу. – Но я кое-что вспомнил. В прошлом году мы приглашали художников, и они могли обнаружить тайник.

– Да, – кивнул Уимзи, а старший инспектор тихо застонал.

– Но я надеюсь, что этого не случилось. Они порядочные люди. – Мистер Венаблз спустился по лестнице. – Наверное, лучше уступить место вам. Я в подобных делах не силен.

– Какая красивая старинная работа, – произнес его светлость. – Все детали аккуратно подогнаны друг к другу. У нас в поместье похожая крыша. Ребенком я соорудил в углу чердака нечто вроде домика. Хранил там свои фишки от игры «в блошки» и представлял, будто это сокровища пиратов. Только вот выудить их потом из потайного места было не так-то просто. Мистер Бланделл! Помните, вы нашли в кармане убитого проволочный крюк?

– Да, милорд. Мы так и не поняли, для чего он.

– Мне следовало догадаться, – сказал Уимзи. – Ведь в детстве я делал что-то подобное. – Его длинные пальцы скользили по балкам, мягко нажимая на скрепляющие их деревянные гвозди. – Дикон должен был дотянуться до тайника со своего места. Ага! Что я вам говорил? Вот он. Нужно осторожно потянуть! Смотрите!

Он осторожно вытащил из гнезда один из гвоздей. Изначально колышек проходил через всю балку и был около фута длиной. Один его конец напоминал по размерам монетку в пенни, а другой постепенно сужался до половины дюйма. Но в какой-то момент этот колышек отпилили на расстоянии трех дюймов от толстого конца.

– Ну вот, – произнес Уимзи. – Полагаю, изначально тут устроил тайник какой-то наделенный буйным воображением школьник. Он нажал на противоположный конец и понял, что колышек не закреплен. Возможно, вытащил его совсем и забрал домой, чтобы выпилить середину. Во время следующего визита в церковь он принес с собой прут, с помощью которого затолкал тонкий конец на место, затем спрятал в образовавшуюся пустоту свои сокровища и заткнул отверстие толстым концом колышка. Таким образом, у него получился крошечный тайничок размером шесть дюймов там, где никому не придет в голову искать. Во всяком случае, так думал создатель тайника. Миновало много лет, и в церковь явился наш друг Дикон. Сидел он однажды на этом месте и скучал. Прошу прощения, святой отец. Он принялся теребить шляпку гвоздя и внезапно вытащил его. Только не весь, а три дюйма. «Ну и ну! – подумал он. – Интересно». Очень удобно, если нужно быстро что-нибудь спрятать. О своей находке Дикон вспомнил позднее, когда собрался избавиться от изумрудов. Сделать это было легко. Он спокойно сидел на лавке и слушал проповедь. Потом осторожно вытащил головку колышка, сунул в образовавшееся отверстие ожерелье и вернул головку на место. А вскоре вышел из церкви и сразу попал в руки мистера Бланделла и его людей. «Где изумруды?» – спросили они. «Можете меня обыскать», – ответил Дикон. Что они и сделали. И, кстати, ищут до сих пор.

– Поразительно! – воскликнул мистер Венаблз, а старший инспектор отпустил не слишком пристойное выражение, но потом вспомнил, где находится, и громко откашлялся.

– А теперь посмотрим, для чего нужен был крюк, – продолжил Уимзи. – Когда Легро – или Коббли, называйте как хотите, – пришел в церковь за изумрудами…

– Подождите, – попросил мистер Бланделл. – В записке ничего не говорится об отверстии, лишь упоминаются херувимы. Как он узнал, что ему понадобится крюк, чтобы выудить ожерелье?

– Вероятно, сначала он пришел и осмотрелся. В любом случае нам известно, что он это сделал. Наверное, именно этим он и занимался, когда его и Уильяма Тодея увидел Дурачок Пик. Коббли заприметил нужное место, а позднее вернулся. Только вот я никак не пойму, почему он выжидал целых пять дней. Что-то пошло не так? В общем, он соорудил крюк, вернулся в церковь и забрал добычу. А когда спускался по лестнице, сообщник ударил его по голове, связал и… расправился с Коббли. А каким образом, мы пока не установили.

Старший инспектор почесал затылок.

– Думаете, убийца ждал более удобного случая, чтобы расправиться с Коббли, милорд? Но зачем тогда убивать его в церкви, а потом закапывать поблизости на кладбище? Неужели нельзя было выбраться из деревни под покровом темноты и сбросить труп в первую же дренажную канаву?

– Бог его знает, почему он поступил именно так, а не иначе, – пожал плечами Уимзи. – Главное – мы нашли тайник и поняли, для чего нужен был крюк. – Он сунул в образовавшееся отверстие свою перьевую ручку. – Посмотрим… Нет. Господи, нет! Это лишь неглубокое отверстие. Не длиннее того колпачка. Не могли же мы ошибиться. Где мой фонарик? Проклятье! Прошу прощения, святой отец. Это дерево или… Мистер Бланделл, найдите мне деревянный молоток и крепкую палку. Но не слишком толстую. Нужно прочистить это отверстие.

– Сходите ко мне домой и попросите все эти вещи у Хинкинса, – предложил священник.

Через несколько минут старший инспектор вернулся и, тяжело дыша, протянул Уимзи короткий металлический прут и тяжелый гаечный ключ. Его светлость передвинул лестницу поближе к узкому концу гвоздя, с другой стороны балки, приставил прут к кончику гвоздя и с силой ударил по нему гаечным ключом. Летучая мышь, напуганная грохотом, с шумом вылетела из своего убежища и заметалась под куполом. Кончик гвоздя провалился внутрь отверстия и вышел с другой стороны. Только вот вместе с ним вывалилось и что-то еще, какой-то сверток в коричневой бумаге, разворачивавшейся на лету. И внезапно содержимое свертка, переливаясь всеми оттенками зеленого и золотого, упало к ногам ошеломленного священника.

– Господь всемогущий! – воскликнул мистер Венаблз.

– Изумруды! – крикнул мистер Бланделл. – Изумруды, клянусь богом! И пятьдесят фунтов Дикона с ними.

– Мы ошиблись, старший инспектор, – произнес лорд Уимзи. – Ошибались с самого начала и до конца. Ожерелье никто не нашел. И никто никого не убивал из-за него. Никто не разгадал шифр. Мы ошибались, черт возьми!

– Зато нашли изумруды, – улыбнулся тот.

III

Отрывок из перезвона Стедмана

(В пяти частях)

840

В конце каждой части

5 6 1 2 3 4

3 4 1 5 6 2

6 2 1 3 4 5

4 5 1 6 2 3

2 3 1 4 5 6

Сопрано завершающий

Сделать последний полный оборот – колокол начинает вращаться быстро, а затем замедляется, после этого медленно делает пол-оборота. Повторять четыре раза.

Тройт

Глава 13

События разворачиваются

Движения каждого колокола подразделяются на три вида: быстрые, уклоняющиеся и медленные.

Тройт. Искусство колокольного звона

У лорда Питера выдался тяжелый день и бессонная ночь. Утром за завтраком он был тих и молчалив. Сразу после завтрака его светлость сел в машину и отправился в Лимхолт.

– Мистер Бланделл, – произнес он, – большего глупца, чем я, еще не видывал белый свет. Я разгадал загадку с одним небольшим исключением. Полагаю, вы тоже.

– Я чувствую себя так же, как вы, милорд. Какая часть загадки вами не разгадана?

– Убийство. Никак не могу понять, кто совершил его и каким образом. Но это мелочь по сравнению с тем, что мне уже известно. Я знаю имя убитого, почему он был связан, где умер, кто и кому послал шифр, почему Уильям Тодей снял со счета двести фунтов, а потом положил их обратно. Куда уехали Тодеи и когда они вернутся. Почему Джим Тодей опоздал на поезд, зачем Крэнтон приехал в деревню, что здесь делал и почему лжет. Я также знаю, как бутылка из-под пива попала на колокольню.

– Что-нибудь еще?

– Мне известно, почему Жан Легро молчал о своем прошлом, что делал Артур Коббли в лесу Дартфорда, о чем говорил попугай, почему в воскресенье Тодеи пропустили утреннюю службу, какое отношение к этому имеет Тейлор Пол и почему было изуродовано лицо трупа.

– Отлично, – кивнул мистер Бланделл. – Вы просто ходячая энциклопедия, милорд. Неужели вы не можете сделать еще один шаг вперед и назвать нам имя того, на кого следует надеть наручники?

– К сожалению, мне это не под силу. Черт возьми, неужели я не могу оставить этот лакомый кусочек для своего друга?

– Что ж, давайте еще раз все хорошенько обдумаем и, надеюсь, найдем недостающий фрагмент головоломки.

Лорд Питер помолчал, а потом произнес:

– Дело довольно сложное. Прежде чем я выложу вам свою версию, мне нужно еще раз все проанализировать и перепроверить. Вы начнете действовать, а я пока отойду в сторону. А затем расскажу то, что попросите.

– Итак?

– Не могли бы вы добыть фотографию Артура Коббли и отправить ее во Францию на опознание Сюзанне Легро?

– Разумеется.

– Если она признает, что это ее муж Жан, хорошо. Если же будет упорно все отрицать, покажите ей вот эту записку и проследите за ее реакцией, когда она вскроет конверт.

– Ну, милорд, лично я вряд ли смогу это сделать. Попрошу об услуге мсье Розье.

– Ладно. И еще покажите ей шифровку.

– Да, милорд. Что-нибудь еще?

– Тодеи… Что-то я за них волнуюсь. Полагаю, вы идете по их следу?

– А вы как думаете?

– Когда вы их возьмете, сообщите мне, пожалуйста. Хочу присутствовать при допросе.

– Не возражаю, милорд. На сей раз я заставлю их говорить. И к черту презумпцию невиновности.

– С этим у вас трудностей не возникнет – при условии, что вы схватите их в течение двух недель. Дальше будет сложнее.

– А почему две недели?

– Неужели это не очевидно? Я показал миссис Тодей шифровку. В воскресенье утром ни она, ни ее супруг на службу в церковь не явились. В понедельник они уехали в Лондон первым поездом. Мой дорогой Ватсон, ответ находится у вас под носом. Единственную опасность для них представляет…

– Кто же?

– Архиепископ Кентерберийский, этот высокомерный и капризный прелат, но мне почему-то кажется, что они о нем не подумали.

– Ах вот как! А как насчет Муссолини и императора Японии?

– Этими можно пренебречь, – усмехнулся его светлость. – Так же как и римским епископом. В общем, действуйте.

– Я уверен, – с ударением на каждом слове произнес Бланделл, – что из страны они не уедут.

– Естественно. Они вернутся домой, только может быть поздно. Когда вы ожидаете приезда Джима Тодея? В конце месяца? Смотрите, чтобы не сбежал. По-моему, он может попытаться.

– Считаете, он тот, кто нам нужен?

– Не знаю. Но мне очень не хочется, чтобы это был Джим. Надеюсь, убийцей окажется Крэнтон.

– Бедняга Крэнтон, – поморщился старший инспектор. – А вот я такой надежды не питаю. Ужасно не хочется думать, что профессиональный вор свернул на кривую дорожку, если можно так выразиться. Это сбивает с толку. К тому же он болен. Но зачем гадать? Посмотрим. Пока займусь фотографией Коббли.

– А я, пожалуй, все же позвоню архиепископу.

– Чудак! – пробормотал себе под нос мистер Бланделл. – Наверное, просто хотел надо мной подшутить.

Лорд Питер действительно связался с архиепископом и остался доволен результатом беседы. Он также написал Хилари Торп и подробно рассказал о том, как нашлись изумруды. «Так что, – писал он, – ваша детективная деятельность увенчалась успехом. Дядя Эдвард будет доволен». Вскоре Хилари прислала ответ. Она сообщила, что старая миссис Уилбрахам приняла изумруды и вернула выплаченные ей деньги, никак не прокомментировав это и даже не извинившись. Лорд Питер слонялся по дому священника подобно несчастному привидению. Старший инспектор Бланделл уехал в город, чтобы арестовать Тодеев. А вот в четверг события начали разворачиваться со скоростью света.

Телеграмма комиссара Розье офицеру Бланделлу: «Сюзанна Легро изображенного фотографии человека не узнала сей факт задокументирован жду дальнейших поручений».

Телеграмма офицера Бланделла лорду Питеру Уимзи: «Сюзанна Легро Коббли не опознала Тодеев Лондоне не обнаружил».

Телеграмма офицера Бланделла комиссару Розье: «Прошу немедленно верните все документы сообщите если появится новая информация Легро».

Телеграмма лорда Питера Уимзи офицеру Бланделлу: «Наверняка вам все уже ясно проверьте церковные книги».

Телеграмма офицера Бланделла лорду Питеру Уимзи: «Викарий из церкви Святого Андрея Блумсберри сообщил что нему обратились просьбой заключить брак между Уильямом Тодеем Мэри Дикон основании разрешения приходе побывал Дикон».

Телеграмма лорда Питера Уимзи офицеру Бланделлу: «Конечно простофиля немедленно арестуйте Крэнтона».

Телеграмма офицера Бланделла лорду Питеру Уимзи: «Согласен вашим определением зачем арестовывать Крэнтона Тодеев нашли собираюсь допрашивать».

Телеграмма лорда Питера Уимзи офицеру Бланделлу: «Сначала арестуйте Крэнтона скоро приеду».

Отправив эту телеграмму, лорд Питер позвал Бантера, приказал ему собрать вещи и испросил позволения святого отца поговорить с ним наедине. После беседы оба выглядели расстроенными и озабоченными.

– Полагаю, что мне пора домой, – сказал Уимзи. – Лучше бы я вообще не ввязывался в это дело. Иногда нужно оставить все как есть, вы так не думаете? Мои симпатии совсем не на той стороне, и мне это не нравится. Я знаю, что, не делая зла, люди помогают восторжествовать добру. Но меня смущает и расстраивает факт, что, творя добро, порой пробуждаешь к жизни зло.

– Лорд Питер, – произнес священник, – не надо так терзаться. Нужно следовать правде, а результат отдать в руки Господа. Он способен увидеть то, что недоступно нам, смертным, потому что знает все.

– И никогда не спорить с его решением, как говаривал Шерлок Холмс? Что ж, святой отец, пожалуй, вы правы. Наверное, я пытался быть слишком умным. Всегда так поступаю. Жаль, что я доставил вам столько неприятностей. И мне действительно хочется уехать. Я обзавелся глупой современной слабостью, проявляющейся в том, что мне невыносимо наблюдать за людскими страданиями. Огромное спасибо вам за все. До свидания.

Прежде чем уехать из деревни, Уимзи зашел на кладбище. Могила неизвестного еще выделялась черным пятном на фоне зеленой травы, которая покрывала теперь могилу леди Торп и сэра Генри. Невдалеке виднелось древнее надгробие. Старик Лавендер сидел на могильной плите и старательно очищал начертанную на надгробии надпись. Уимзи приблизился и пожал старику руку.

– Отмываю старого Сэмюэля к лету, – пояснил Эзекайя. – Звоню на десять лет дольше, чем он. Я так и сказал нашему святому отцу: «Положите меня рядом с Сэмюэлем, чтобы все видели, что я побил его рекорд». Святой отец обещал. Только вот на моей могиле не напишут таких красивых стихов, какие сочиняли в былые времена.

Он провел крючковатым пальцем по надписи:

Снелл Сэмюэль под плитою лежит,

А время меж тем безвозвратно бежит.

Полвека звонил в тенор-колокол он —

В окрестностях слышали все этот звон.

Но за Сэмюэлем смерть вдруг пришла,

Веревку из рук звонаря отняла.

Порвалась веревка, конец колесу,

Надтреснутый колокол пустит слезу.

Но если его призовет вдруг набат,

Оживет его дух и вернется назад.

MDCXCVIII

Почил в возрасте 76 лет.

– Судя по всему, общение с Тейлором Полом укрепляет здоровье, – заметил Уимзи. – Все его слуги прожили долгую жизнь.

– А! – откликнулся Эзекайя. – Так и есть, молодой человек, так и есть. А все потому, что были ему преданы и никогда на него не злились. Колокола хорошо разбираются в людях. Никогда не станут подчиняться плохому человеку. Только и ждут, чтобы сбросить его с колокольни. Но старик Тейлор Пол не может на меня пожаловаться – сказать, будто я обходился с ним дурно. Уважайте свой колокол и любите, и он останется с вами на всю жизнь, до самой смерти. А еще не надо их бояться, и тогда они не станут вас пугать.

– Вы правы, – смущенно промолвил Уимзи.

Он оставил старика Лавендера и вошел в церковь. Уимзи ступал тихо, словно боялся разбудить ее обитателей. Аббат Томас спокойно лежал в своей могиле, херувимы с их широко открытыми ртами и глазами были погружены в размышления, а колокола терпеливо и выжидательно глядели на одинокого посетителя.

Глава 14

Нобби Крэнтон облегчает душу

Это было очень страшно. Его хоронили два ангела… ночью в аббатстве Валломброза. Я собственными глазами видел это, стоя среди зарослей лотосов и болиголова.

Шеридан Ле Фаню. Рука Уолдера

Мистер Крэнтон лежал в тюремном лазарете и выглядел гораздо лучше, чем в прошлый раз. Он совершенно не удивился тому, что его обвиняют в убийстве Джеффри Дикона, хотя считалось, что вышеозначенный джентльмен погиб двенадцать лет назад.

– Ну конечно! – воскликнул Крэнтон. – Я так и знал, что вы докопаетесь до правды, хотя и надеялся, что этого не произойдет. Но я не убивал Дикона и хочу сделать заявление. Прошу вас, садитесь. Эти апартаменты совсем не подходят для содержания джентльмена, но большего, похоже, моя страна не может предложить. В Синг-Синг[69] гораздо лучше. Но «Англия! Люблю тебя, какой бы ни была»[70]. С чего мне начать?

– С самого начала, – предложил Уимзи. – И рассказывайте до конца. Мы можем закурить, Чарльз?

– Итак, милорд, и… нет, – произнес Крэнтон, – я не стану называть вас джентльменами. Как-то мне это не по душе. Офицеры, если хотите, но не джентльмены. Итак, милорд и офицеры. Не стану вам повторять, что чувствую себя глубоко оскорбленным человеком. Я не брал проклятые стекляшки, и теперь вы знаете, что я не лгал. Вы хотите знать, как мне стало известно, что Дикон все еще в тюрьме. Он написал мне письмо. В прошлом году. В июле. Прислал на старый адрес, а один приятель переправил его мне. Не спрашивайте кто – это не имеет отношения к делу.

– Хромой Плак, – лениво заметил Чарльз Паркер.

– Я имен не называл. Кодекс чести джентльмена. Я сжег письмо, потому что считаю себя истинным джентльменом, но кое-что из его содержания перескажу. Судя по всему, после своего побега день или два Дикон скитался по окрестностям Кента. Сказал, что глупость полицейских переходит всяческие границы. Пару раз он сталкивался с ними лицом к лицу, а однажды они даже пытались преследовать его. Дикон писал, что только тогда отчетливо понял, почему полицейских называют фараонами. Лишний раз не поторопятся.

– Продолжайте, Нобби!

– На третий день Дикон затаился в лесу и вдруг услышал, как кто-то идет. Но не фараон. Он сказал, тот парень был пьян в стельку. Дикон выскочил из-за дерева и ударил его. Объяснил, что убивать не хотел. Просто оглушить на время. Вероятно, не рассчитал силу удара. Но это слова Дикона. На самом деле он способен на все. Одного человека Дикон уже прикончил, а дважды его не повесишь, верно? В общем, парень тот умер.

Дикону нужна была одежда. Обыскав убитого, он сообразил, что ему попался солдат в полном обмундировании. Ничего удивительного в этом нет: в восемнадцатом году таких было много. Однако Дикона это происшествие малость ошеломило. Нет, он, конечно, знал, что идет война – до тюрьмы долетали новости с воли, – но лично его эти события не коснулись. У солдата были с собой документы, вещевой мешок и фонарик. Дикон понял, что тот возвращался из отпуска в свою часть, и подумал, что любая дыра лучше Мейдстона. Поменялся с солдатом одеждой, забрал его вещи и документы, а тело сбросил в какую-то яму. Дикон ведь из Кента и хорошо знал те места. Естественно, он совершенно не разбирался в военном деле. Решил для начала добраться до Лондона, а там отсидеться у какого-нибудь старого приятеля. Дикон отправился в путь. Сначала шел пешком, а потом его подвез до железнодорожной станции какой-то грузовик. Он упомянул название фирмы, но я не запомнил. Дикон выбрал городок, в котором никогда не был и где его никто не знал. Там он и сел в поезд до Лондона. Все бы ничего, но по дороге в поезд ввалилась целая команда солдат – пьяных и веселых. По их разговорам Дикон понял, что влип. Ведь он был одет как солдат, но при этом ничего не знал о войне. Если откроет рот, то пропал.

– Ну да, – кивнул Уимзи. – Это все равно что одеться масоном, таковым не являясь.

– Верно. Дикону казалось, будто он находится среди людей, разговаривающих на иностранном языке, даже хуже, потому что он говорил на иностранных языках, будучи человеком образованным. Но все эти солдатские беседы были выше его понимания. В общем, он не придумал ничего лучше, кроме как прикинуться спящим. Сказал, что забился в угол и громко храпел, а если кто-нибудь пытался к нему обратиться, начинал ругаться. Это помогло. Правда, попался один назойливый тип с бутылкой виски. Все предлагал Дикону выпить. Ну тот и выпил немного. А потом еще. В итоге, когда поезд прибыл в Лондон, Дикон лыка не вязал. Дело в том, что в течение двух дней он ничего не ел, кроме нескольких ломтей хлеба, которые стащил в каком-то доме.

Полицейский быстро записывал рассказ. Крэнтон сделал глоток воды и продолжил:

– Дикон сказал, что не очень хорошо помнит дальнейшее. Он собирался уйти со станции и отыскать какое-нибудь пристанище, но это было не так-то просто. Темные улицы казались неузнаваемыми, да и докучливый парень с бутылкой виски никак не отставал: все говорил и говорил без умолку, что было Дикону на руку. Он помнил, что выпил еще, а затем очутился в какой-то столовой, опрокинул там что-то, и посетители над ним смеялись. Вероятно, вскоре Дикон заснул. Когда же очнулся, то понял, что вновь оказался в поезде среди множества других солдат. По разговорам он догадался, что они отправляются на фронт.

– Поразительная история, – заметил Паркер.

– Все предельно ясно, – сказал Уимзи. – Какая-то добрая душа проверила его документы и, поняв, что он возвращается на фронт, погрузила его в первый же попавшийся поезд, направлявшийся в Дувр.

– Верно, – кивнул Крэнтон. – Попал в мясорубку, поэтому ему оставалось снова забиться в угол и молчать. Многие из солдат спали, и нежелание Дикона разговаривать никому не бросилось в глаза. Он наблюдал, что делают остальные, и вовремя доставал документы для проверки. К счастью, однополчан убитого им солдата в вагоне не было. Имейте в виду, что никаких подробностей я вам не сообщу. На войне я не был – занимался другими делами. А пробелы вы уж заполните сами. Дикон рассказал, что ужасно мучился от морской болезни на пути во Францию, потом ехал в фургоне для перевозки скота, и, наконец, его и других солдат высадили в каком-то темном и ужасном месте. Дикон услышал, как назвали номер его части, и вышел вперед. Дальше он с небольшим отрядом солдат, сопровождаемым офицером, двинулся по грязной, покрытой ухабами дороге. Господи! В письме Дикон жаловался, что они шли очень долго, чуть ли не сотню миль, но я думаю, что это преувеличение. Дикон сказал, что вскоре раздался такой жуткий грохот, что земля под ногами задрожала. И только тогда он наконец понял, в какую передрягу попал.

– Да уж, – протянул Уимзи.

– Повторюсь: подробностей я не знаю, но, полагаю, Дикон очутился в самом пекле. По его словам, вокруг словно ад разверзся. Даже камера в тюрьме Мейдстона представлялось ему раем. Однако в бою он так и не побывал, потому что его часть начала отступление. Дикон потерялся в суматохе, получил удар по голове и потерял сознание. Очнувшись, понял, что лежит в воронке рядом с мертвецом. Немного выждав, Дикон выбрался оттуда. Вокруг царила тишина, сгущались сумерки – значит, он пролежал без сознания целый день. Дикон утратил ориентацию: ходил кругами, спотыкался, падал в грязь, вставал и снова шел, – пока наконец не набрел на какой-то навес с кучей соломы. Дикон не слишком хорошо помнил детали, поскольку голова сильно болела от удара. К тому же у него начался жар. А потом его нашла местная девушка.

– Об этом нам известно, – сказал старший инспектор Бланделл.

– Похоже, вы многое узнали. Дикон хитрый и умный. Сумел найти к девушке подход, и они состряпали для него историю. Дикон признался, что ему было несложно притвориться потерявшим память. Зря доктора пытались выкрикивать армейские команды. Ведь, по сути, Дикон никогда не служил в армии, поэтому и не откликался на приказы. Труднее всего было изобразить не понимающего английский язык француза. Пару раз его едва не подловили на этом. Он очень хорошо знал французский, однако сделал вид, будто потерял речь: боялся, что окружающие заметят акцент. Дикон заикался и невнятно бормотал что-то, а тем временем разговаривал со спасшей его девушкой, чтобы довести произношение до совершенства. Да, скажу я вам, этот парень с мозгами.

– Ну, все это нам более-менее известно, – произнес Чарльз Паркер. – А теперь расскажите нам про изумруды.

– Он снова вспомнил о камнях, когда в его руки попала старая английская газета, в которой сообщалось, что в меловых горах найдено тело и принадлежит оно Дикону. Газета была датирована тысяча девятьсот восемнадцатым годом, а на дворе был тысяча девятьсот двадцать четвертый. Я уж не помню, откуда взялась эта газета: кто-то что-то в нее завернул, а потом она попалась на глаза Дикону, – однако новость его не тронула. Дела на ферме шли неплохо. К тому времени Дикон женился на выходившей его девушке и был вполне счастлив. А вскоре все изменилось. Денег не хватало, и Дикон стал чаще вспоминать о спрятанных драгоценностях, только не знал, как до них добраться. Вернуться в Англию ему мешали мысли об убитом в тюрьме охраннике и мертвом солдате в лесу. И тут он вспомнил про меня и написал мне письмо. Впрочем, вы знаете, что тогда я сидел в тюрьме. Угодил туда по ошибке. Мне досадно вспоминать об этом. В общем, письмо я получил не сразу, поскольку мои товарищи посчитали, что письма подобного содержания негоже пересылать туда, где я находился. Понимаете? Так что послание Дикона попало ко мне только после моего освобождения.

– Удивительно, что Дикон выбрал своим доверенным лицом именно вас, – заметил Паркер. – Ведь последняя ваша встреча закончилась… не слишком по-джентльменски.

– Ваша правда, – кивнул Крэнтон. – И поверьте, в ответном письме мне было что сказать. Дело в том, что Дикону просто не к кому было обратиться. А кто, кроме Нобби Крэнтона, поможет? Причем сделает это изящно и компетентно? Честное слово, я уже собирался послать Дикона куда подальше, но передумал. Сказал себе: «Стоп! Что было, то быльем поросло» – и решил помочь паршивцу. Написал ему, что обеспечу деньгами и документами, но сначала он должен предоставить мне какие-нибудь гарантии. А иначе как я мог быть уверен, что Дикон снова меня не обманет?

– Да уж, с него станется, – усмехнулся Паркер.

– Это точно. Черт бы побрал его гнилую душонку! В общем, я потребовал, чтобы Дикон сообщил мне, где находится тайник. И что вы думаете? Этот пес заявил, что не доверяет мне! Мол, если он расскажет о тайнике, я заберу камни, не дожидаясь его приезда.

– Неслыханно! – воскликнул Паркер. – Разумеется, вы бы так не поступили.

– Нет. За кого вы меня принимаете? Мы продолжали переписываться до тех пор, пока не зашли в тупик. Наконец Дикон согласился прислать мне то, что вы называете шифром, и если я с его помощью догадаюсь, где искать камни, все в моих руках. Дикон действительно прислал шифр, но я ничего не понял и сказал ему об этом. Дикон ответил, что если я ему не доверяю, то можно поехать в приход и спросить там портного Пола и жившего с ним по соседству Бетти Томаса: эти люди дадут мне ключ, – однако предупредил, что лучше предоставить это ему, поскольку он знает, как с ними поладить. Я подумал, что, коль этим двум парням известно о камнях, они непременно захотят поиметь свою долю. Так что мне будет безопаснее иметь дело с Диконом. Ведь в случае неудачи он теряет больше, чем я. Можете называть меня глупцом и простофилей, но я послал Дикону деньги и документы. Естественно, он не мог вернуться в Англию под собственным именем. Имя Легро тоже не годилось, и Дикон попросил, чтобы бумаги были оформлены на имя Пола Тейлора. Мне это показалось глупостью, а Дикон сказал, что получится неплохая шутка. Теперь я понимаю, что он имел в виду. Итак, документы были готовы. Отличная работа. И фотография чудесная. Изображенный на ней человек сошел бы за кого угодно. На самом деле это был портрет, составленный из частей лиц разных людей, но выглядел весьма убедительно. Ах да! Еще я послал Дикону одежду, потому что его собственные вещи были слишком французскими. Он прибыл в Англию двадцать девятого декабря. Полагаю, вам это тоже известно?

– Да, – ответил старший инспектор Бланделл. – Только данная информация нам не помогла.

– Ну, тут все прошло как по маслу. Дикон дал знать о себе из Дувра: позвонил из общественной телефонной будки, – но я прощаю вас за то, что не сумели отследить этот звонок. Дикон сообщил, что сразу отправится в деревню, а на следующий день или чуть позднее приедет в Лондон уже с камнями. Честно говоря, я подумывал о том, чтобы двинуться в деревню самому: не доверял ему, – но все же я опасался, несмотря на бороду, которую отрастил на всякий случай. Просто мне не хотелось, чтобы вы, ищейки, ходили за мной по пятам. К тому же у меня были на то и другие причины. Видите, я ничего не утаиваю.

– Это в ваших же интересах, – угрожающе проговорил Чарльз Паркер.

– Однако никаких вестей от Дикона тридцатого декабря я не получил. И тридцать первого тоже. И тогда мне стало ясно, что я не зря опасался подвоха. Только вот я никак не мог понять, что Дикон выиграл, обманув меня в очередной раз. Я ведь считал, что нужен ему, чтобы сбыть товар, и только потом до меня дошло, что он вполне мог найти для этой цели другого человека – в Мейдстоне или за границей.

– Тогда зачем втягивать во все это вас?

– Я тоже задавался этим вопросом, но так разозлился, что решил все-таки поехать в деревню и выяснить, что там происходит. Однако мне не хотелось оставлять следов, поэтому сначала я отправился в Уолбич… Не спрашивайте, каким образом, это не имеет отношения к делу…

– Наверное, Спарки Боунз подвез, – усмехнулся Паркер.

– Не задавайте лишних вопросов – и не услышите лжи. Мой друг действительно немного подвез меня, а дальше я пошел сам. Решил представиться рабочим, направляющимся на строительство нового канала. Слава богу, рабочие руки им были не нужны: в противном случае я попал бы в непростую ситуацию.

– Мы так и поняли.

– Ну конечно, вы уже везде успели сунуть свой нос. Меня снова немного подвезли, а остаток пути до деревни я проделал пешком. Ужасная местность, как я говорил. Больше я туда ни ногой, это точно.

– Полагаю, именно тогда мы с вами встретились, – произнес Уимзи.

– Да. Но если бы я знал, с кем имел удовольствие столкнуться, сразу повернул бы обратно, однако я вас не узнал и поэтому зашагал дальше. Ну, эту часть, наверное, можно опустить.

– Вы устроились на работу к Эзре Уайлдерспину и начали расспрашивать о Поле Тейлоре.

– Да! Ну и влип же я! – с негодованием воскликнул Крэнтон. – Мистер Пол чертов Тейлор и мистер Бетти Томас! Не люди! Колокола! И никаких следов моего Пола Тейлора. Скажу вам, мне пришлось крепко призадуматься. Приезжал ли Дикон в деревню, но уже уехал или его схватили по дороге? А может, он прятался за ближайшим углом? А тут еще Уайлдерспин не оставлял в покое. У него не забалуешь. «Драйвер, поди сюда! Стивен, сделай это!» У меня не было ни одной свободной минуты. В то же время я опять вспомнил о шифре. Мне пришло в голову, что разгадка, не исключено, как-то связана с колоколами. Но мог ли я попасть на эту проклятую колокольню? Нет. Во всяком случае, открыто. Я пробрался туда однажды ночью, чтобы все выяснить. Соорудил парочку отмычек (тут работа в кузнице очень пригодилась) и в субботу вечером тихонько выскользнул из дома через черный ход.

А теперь слушайте внимательно. То, что я вам скажу, правда. Итак, в полночь я отправился в церковь и, подойдя к двери, обнаружил, что она не заперта. Что я подумал? Там орудует Дикон. А кто еще мог находиться в таком месте ночью? Я уже бывал в церкви и знал, где расположена ведущая на колокольню дверь. Она тоже была открыта. «Ладно, – подумал я. – Значит, Дикон здесь. Уж я ему покажу и Тейлора Пола, и Бетти Томаса». Сначала я попал в комнату, где с потолка свисали веревки. Отвратительное место. Затем лестница и снова веревки. А потом комната с потайным замком.

– Дверь в ней тоже была открыта?

– Да, и я поднялся наверх. Это мне тоже ужасно не понравилось. Меня охватило какое-то странное и жутковатое ощущение. Тишина, а чувство такое, словно вокруг стоят люди. Дождь как из ведра, и темень хоть глаз коли. И при этом мне казалось, что на меня смотрят тысячи глаз. Аж мурашки по коже побежали.

Прошло время, и по-прежнему было тихо. Я успокоился и зажег фонарик. Вы когда-нибудь бывали на той колокольне? Видели колокола? У меня не слишком буйное воображение, но тут я вдруг почему-то сильно занервничал.

– Да, – кивнул Уимзи. – Ощущение такое, будто они хотят придавить тебя.

– В общем, я попал туда, куда нужно, но не знал, с чего начать поиски. Мне ведь ничего не известно о колоколах. А еще я не понимал, что случилось с Диконом. Я осветил фонариком помещение и увидел его!

– Мертвого?

– Мертвее не бывает. Привязан к столбу. А его лицо… Не хотелось бы мне снова увидеть нечто подобное. Словно он умер и сошел с ума одновременно.

– Дикон точно был мертв?

Крэнтон усмехнулся:

– За кого вы меня принимаете?

– Окоченел?

– Еще не успел, но уже остыл. О господи! Я дотронулся до него, он покачнулся, и голова запрокинулась. Судя по всему, Дикон умер не сразу и какое-то время мучился.

– Вы хотите сказать, что у него на шее была веревка? – уточнил Паркер.

– Нет. Он не был повешен. Не знаю, что его убило. Как раз собирался осмотреть тело, когда услышал, как кто-то поднимается наверх. Я не растерялся и полез еще выше – там была одна лестница, – пока не оказался у люка, ведущего на крышу. Я согнулся в три погибели и стал молить Бога, чтобы тот человек не поднял голову и не увидел меня. Ведь мне пришлось бы объяснять свое присутствие рядом с трупом. Конечно, я мог сказать, что пришел сюда, когда он уже остыл, однако отмычки в кармане свидетельствовали отнюдь не в мою пользу. Я затаился. На колокольню поднялся какой-то человек, начал ходить вокруг тела и пару раз даже застонал и произнес: «О господи!» Затем раздался омерзительный стук, и я догадался, что он развязал тело. Снова шорох, тяжелые шаги и какой-то глухой стук, словно он потащил беднягу Дикона за собой по ступеням. Из своего укрытия я этого человека не видел, только лестницу и противоположную стену. На мгновение воцарилась тишина, а потом снова стук и звуки волочения. Так я понял, что неизвестный потащил труп по следующей лестнице. Я ему не завидовал в тот момент.

Я ждал до тех пор, пока все не стихло, потом начал думать, что делать дальше. Попытался открыть люк на крышу. Там была щеколда. Я отодвинул ее и выбрался наружу. Дождь лил как из ведра, в кромешной темноте, но я все равно приблизился к краю крыши и огляделся. Кстати, какова высота этой чертовой колокольни? Сто тридцать футов? Мне показалось, что тысяча тридцать. Я ведь не форточник и не верхолаз. Я посмотрел вниз и увидел огонек света, скользивший по кладбищу. Я ухватился за этот проклятый парапет, а желудок у меня сжался от ощущения, что сама колокольня рушится и я рухну вниз вместе с ней. Я даже радовался, что вокруг ничего не видно из-за темноты.

Тогда я подумал, что пора делать ноги, пока неизвестный возится с трупом. Я вернулся в комнату с колоколами, задвинул щеколду и начал спускаться вниз. Это было сложно в кромешной тьме, и вскоре я включил фонарик. Колокола оказались подо мной. Господи! Мне вдруг стало так страшно, что все похолодело внутри, а руки сделались влажными от пота. Фонарик выскользнул из пальцев и ударился об один из колоколов. Никогда не забуду этот звук. Он получился негромким, а каким-то сладостным и в то же время угрожающим. Гул нарастал, и к нему присоединились другие звуки, заполняя мои уши и сознание. Вы, наверное, сочтете меня сумасшедшим, но тот колокол ожил. Я зажмурился и вцепился в лестницу, жалея о том, что не выбрал в жизни другое занятие. Представляете, в каком состоянии я находился?

– У вас богатое воображение, Нобби, – усмехнулся Паркер.

– Подождите, Чарльз, – произнес лорд Питер. – Послушаем, что вы скажете, оказавшись в темноте на колокольне. Колокола – они как кошки и зеркала: есть в них нечто странное и неуловимое. Продолжайте, Крэнтон.

– Я не мог двинуться с места. Как будто стоял на той лестнице несколько часов, а на самом деле минут пять. Наконец решился спуститься вниз. В темноте. Фонарик-то я уронил. Правда, потом нашел, но лампочка разбилась, а спичек у меня с собой не было. В общем, дверь с потайным замком мне пришлось искать на ощупь, и я испугался, что уже не выберусь из этого ужасного места. Однако я нашел ее, и дальше было уже проще, хотя винтовая лестница тоже доставила мне немало неприятных моментов. Ступени так истерлись, что я несколько раз оступался, чувствуя, как стены давят на меня и лишают способности дышать. Неизвестный оставил все двери открытыми, и это означало, что он вернется. Меня вовсе не радовала перспектива встречи с ним. Попав наконец в церковь, я двинулся к двери, но по пути обо что-то споткнулся, и раздался жуткий лязг.

– Это был медный кувшин, стоявший у входа, – пояснил Уимзи.

– Нельзя захламлять крыльцо! – раздраженно бросил Крэнтон. – Однако когда я выбрался из церкви, мне пришлось идти по дорожке из гравия, громко скрипевшего под ногами. Но мне удалось добраться до калитки незамеченным. И вот тогда я побежал. Господи, как же я бежал! Только пятки сверкали. У Уайлдерспина не осталось никаких моих вещей: лишь рубашка, которую он мне одолжил, да зубная щетка, – но за ней возвращаться я точно не собирался. Не помню, сколько я бежал под проливным дождем. Да еще эти бесконечные канавы и мосты. По дороге проехала какая-то машина, и, чтобы не попасть в свет фар, я шарахнулся в сторону, но оступился и угодил в канаву, полную воды. На мгновение мне показалось, будто меня окунули в сугроб, – такой ледяной была вода. К счастью, мне удалось вылезти. Я добрался до амбара близ железнодорожной станции и пролежал там до утра, дрожа от холода, а утром сел в поезд. Не помню названия этого места. По-моему, это миль десять-пятнадцать от вашего прихода. К тому времени как добрался до Лондона, у меня началась лихорадка, да и ревматизм скрутил. Посмотрите, на кого я теперь похож. Лучше бы умер в той канаве, потому что больше ни на что не сгожусь. Но я рассказал вам правду и ничего, кроме правды. Кстати, я потерял шифр. Думал, что обронил его на дороге, но раз вы нашли его на колокольне, значит, он выпал у меня из кармана, когда я доставал фонарик. Я не убивал Дикона, но знал, что мне придется доказывать свою непричастность к убийству. Именно поэтому я солгал вам в первый раз.

– Что ж, – произнес главный инспектор Паркер, – будем надеяться, это послужит вам уроком и впредь вы не станете залезать на колокольни.

– Этот урок я запомню надолго! – воскликнул Крэнтон. – Каждый раз содрогаюсь при виде церкви. Нет, с религией покончено раз и навсегда. И если я когда-нибудь переступлю порог церкви, можете сразу отправить меня в Бродмур[71].

Глава 15

Уильям Тодей упорствует

Ибо пока я молчал, тело мое истощили стоны.

Псалом 32:3

Никогда в жизни лорд Питер не видел такого отчаяния, какое было написано на лице Уильяма Тодея. То было лицо человека, решившегося на крайний шаг, – изможденное и серое, с заострившимся, как у покойника, носом. На лице Мэри отражалось беспокойство и душевные страдания, хотя ее глаза вспыхивали решимостью. Она все еще отказывалась сдаться, а вот Уильям уже опустил руки.

– Итак, – произнес старший инспектор Бланделл, – послушаем, что вы двое скажете в свое оправдание.

– Мы не сделали ничего дурного, и стыдиться нам нечего, – ответила Мэри.

– Предоставь это мне, Мэри, – промолвил Уильям, поворачиваясь к Бланделлу. – Полагаю, вы дознались про Дикона. И наверняка выяснили, что он сделал со мной и Мэри. Мы попытались это исправить, насколько возможно, но вмешались вы. Нам следовало понять, что сохранить все в тайне не удастся. А что еще мы могли сделать? В деревне о бедной Мэри и так постоянно судачили. Вот мы и решили улизнуть и спасти ее честь. Мы не виноваты, что все так обернулось. Почему вы нам помешали?

– Уильям, вам просто не повезло. Однако закон есть закон. Дикон был плохим человеком, его убили, и мой долг выяснить, кто это сделал.

– Мне нечего сказать, – медленно проговорил Уилл Тодей. – Будет слишком жестоко, если мы с Мэри…

– Минуту! – вмешался Уимзи. – По-моему, вы не совсем понимаете, в каком положении оказались, Тодей. Мистер Бланделл вовсе не собирается стоять на пути вашего брака, но кто-то убил Дикона, а у вас имелся на то веский мотив. Это значит, что против вас выдвинут обвинение, а потом привлекут к суду. Судьи захотят допросить вашу жену.

– И что?

– А то, что по закону жена вправе не свидетельствовать против мужа. – Его светлость помолчал немного, давая Уильяму возможность осознать сказанное. – Закурите, Тодей, и обдумайте все хорошенько.

– Я понимаю. Похоже, не будет конца бедам, которые обрушил на наши головы этот дьявол. Он испортил репутацию моей Мэри – ведь это из-за него она однажды уже очутилась на скамье подсудимых. Он украл ее честное имя и сделал наших малышек незаконнорожденными. И вот теперь снова, встав между нами у алтаря, толкает бедняжку на свидетельскую трибуну, чтобы на моей шее затянулась петля. Если кто-то и заслуживает смерти, то негодяй Дикон. Я надеюсь, что сейчас он горит в аду.

– Не исключено, – кивнул Уимзи. – Но если вы не расскажете правду…

– Мне нечего вам сообщить, кроме одного! – в отчаянии воскликнул Тодей, и его голос сорвался. – Моя жена – а Мэри действительно моя жена перед Богом и передо мной – ничего не знала. И сейчас не знает, кроме настоящего имени человека, гниющего в земле. И, клянусь богом, это правда.

– Вам придется это доказать, – проговорил Бланделл.

– Вообще-то это не совсем правда, – возразил Уимзи, – но, думаю, это все же можно доказать. Миссис Тодей…

Мэри вскинула голову и с благодарностью посмотрела на его светлость.

– Когда вы выяснили, что ваш бывший муж жив и ваше сожительство с Уильямом Тодеем незаконно?

– На прошлой неделе, милорд, когда вы зашли к нам.

– Когда я показал вам записку, написанную рукой Дикона?

– Да.

– Да, но как… – начал старший инспектор, но Уимзи не дал ему договорить.

– И тогда вы сообразили, что мужчина, найденный в могиле леди Торп, скорее всего Дикон.

– Да, меня посетила такая мысль, милорд. Я вдруг многое поняла.

– А до нашего с вами разговора не сомневались в том, что Дикон умер в тысяча девятьсот восемнадцатом году?

– Ни на секунду, милорд. В противном случае я не вышла бы замуж за Уилла.

– Вы всегда были примерной прихожанкой?

– Да, милорд.

– Однако в последнее воскресенье не явились в церковь.

– Я не могла переступить порог храма, узнав, что мы с Уиллом живем во грехе: сочла, что это будет неправильно.

– Разумеется, – кивнул его светлость. – Прошу прощения, мистер Бланделл, я вас перебил, – добавил он.

– Ничего страшного, – отмахнулся тот. – Но вы заявили, что не узнали почерк, когда его светлость показал вам записку.

– Просто мне нужно было подумать, и я боялась, что, если скажу правду…

– Опасались, что у Уильяма возникнут проблемы? Мэри, а как вы поняли, что записка написана недавно, а не много лет назад? Что заставило вас сразу предположить, что труп из могилы леди Торп – это Дикон?

– Внезапно озарило.

– А почему? Да потому, что к тому времени Уильям уже все вам рассказал и вы поняли, что игра окончена. И бумагу эту вы уже видели прежде…

– Нет, нет!

– А я говорю, да. Иначе зачем отрицать, что почерк вам знаком? Вы знали, когда именно была написана записка, не так ли?

– Это ложь! – воскликнул Тодей.

– По-моему, вы ошибаетесь, Бланделл, – заметил Уимзи. – Если бы миссис Тодей что-то знала, то пришла бы на службу в прошлое воскресенье. Ведь если все эти месяцы она бесстыдно делала вид, будто ничего не случилось, то почему бы ей не поступить так же в воскресенье?

– Ладно, – кивнул Бланделл. – А как насчет Уильяма? Он-то исправно посещал церковь. Или он тоже ничего не знал?

Мэри Тодей замялась, потом наконец ответила:

– Я не могу вам сказать.

– Не можете? Ладно. Тогда объясните…

– Ничего хорошего из этого не получится, Мэри, – обратился к жене Уильям. – Не отвечай ему. Молчи. Иначе они извратят твои слова и обернут их против тебя. Нам нечего сказать, а если мне придется через это пройти, то я это сделаю. Так что говорить больше не о чем.

– Не совсем так, – возразил Уимзи. – Неужели вы не понимаете, что, если сообщите все, что вам известно, и мы убедимся, что ваша жена ничего не знала, ничто не помешает заключить вам брак прямо сейчас? Я прав, старший инспектор?

– Абсолютно.

– И все же я хочу указать вам на одну очевидную деталь, – продолжил Уимзи. – Кто-то из вас двоих должен был располагать информацией, иначе ваша жена не пришла бы так быстро к выводу, что найденный на кладбище труп – Дикон. И если она до этого ни в чем вас не подозревала, значит, преступными знаниями обладала она. И именно вы испытывали муки из-за того, что ваш брак оказался недействительным. Вы заявили, что не сможете предстать перед алтарем с женщиной…

– Замолчите! – оборвал его светлость Уильям Тодей. – Еще одно слово, и я… О господи! Все было совсем не так, милорд. Мэри ничего не знала. Зато я все знал. Но более не скажу ни слова. Я просто хотел уберечь ее от ужасной правды.

– Хотели уберечь? – усмехнулся Уимзи. – Вы все знали, но вдаваться в подробности не желаете?

– Послушайте, – вступил в беседу Бланделл, – вам все же придется сказать нам чуть больше. Когда вы узнали?

– Когда обнаружили тело, – ответил Уильям Тодей. Он говорил медленно, словно каждое слово давалось ему с трудом. – Да, именно тогда я выяснил, кого нашли на кладбище.

– Почему вы не сказали об этом прямо? – спросил Бланделл.

– Потому что все узнали бы, что наш с Мэри брак незаконный.

– Но почему вы прямо тогда не заключили брак?

Тодей заерзал на стуле.

– Я надеялся, что Мэри никогда ни о чем не узнает. Для нее это было бы слишком тяжело и горько. И еще я думал о детях. Мы ведь никогда уже не сможем исправить того факта, что они незаконнорожденные. Поэтому я решил молчать и взять грех на душу. Если, конечно, это можно назвать грехом. Не хотел, чтобы жена волновалась. А потом… когда она все узнала, увидев эту проклятую бумажку… – Голос Уильяма сорвался, но он взял себя в руки и продолжил: – С того самого момента, как обнаружили труп, я места себе не находил. Очень нервничал, и Мэри заметила это. Тогда она и спросила, не Дикон ли тот убитый, которого обнаружили на кладбище. Вот так все и открылось.

– А откуда вы узнали, что это Дикон?

Повисла пауза.

– Ведь его лицо было сильно изуродовано, – произнес Уимзи.

– Вы сами сказали, что это может быть он… что он сидел в тюрьме… – начал заикаться Уилл, – вот я и подумал…

– Минуточку, – перебил его Бланделл, – когда это вы слышали, чтобы его светлость говорил подобное? На дознании об этом не упоминалось. И потом тоже. Мы держали язык за зубами.

– Я узнал об этом от служанки священника Эмили, – объяснил Тодей. – А она услышала, как его светлость обсуждал это с Бантером.

– Ах вот как? – возмутился старший инспектор. – Что же еще услышала служанка священника Эмили? А! Теперь мне ясно, что произошло с пивной бутылкой. Кто попросил Эмили стереть отпечатки пальцев? Отвечайте!

– Она без дурных намерений, – вступился за девушку Тодей. – Просто девичье любопытство. Вы же знаете, какие они. Она пришла к нам на следующий день и все рассказала Мэри. Без всякого умысла.

– Ну и дела! – не веря собственным ушам, протянул Бланделл. – Ладно. Давайте вернемся к Дикону. Вы узнали, что Эмили подслушала, как его светлость что-то говорил Бантеру об убитом, сидевшем в тюрьме. Какой вывод вы сделали?

– Я решил, что это, вероятно, Дикон. Дьявол восстал из могилы, чтобы снова доставить нам неприятности. Я ничего не знал наверняка, но сказал себе именно такие слова.

– И зачем, по-вашему, он приехал в деревню?

– Откуда мне было это знать? Просто приехал, и все.

– Вы подумали, что Дикон вернулся за изумрудами? – подсказал мистер Бланделл.

Впервые за время разговора в затравленном взгляде Уильяма Тодея промелькнуло искреннее удивление.

– За изумрудами? Это из-за них он вернулся? Вы хотите сказать, что их похитил Дикон? Но ведь мы всегда считали, что они у того, другого парня… Крэнтона.

– Вы не знали, что они были спрятаны в церкви?

– В церкви?

– Мы нашли их в понедельник, – спокойно пояснил лорд Питер. – Лежали в тайнике в крыше.

– В крыше церкви? А… Так вот что он… Изумруды нашлись? Слава богу! Теперь уже никто не заявит, что Мэри принимала участие в краже.

– Да, – кивнул Уимзи. – Но вы собирались сказать что-то еще. Не хотите продолжить? Нет? Тогда я сделаю это за вас. Вы чуть было не произнесли: «Так вот что он делал в церкви, когда я его там встретил». Верно?

– Нет, милорд. Я собирался сказать: «Так вот что он с ними сделал». – Уильяма охватил гнев. – Грязный мерзавец! Он все-таки обманул своего приятеля.

– Да. О покойном мистере Диконе нельзя сказать ничего хорошего. Прошу прощения, миссис Тодей, но он был неприятным человеком. Кстати, в результате всей этой истории пострадали не только вы. Во Франции Дикон женился еще раз. Его жена осталась одна с тремя детьми.

– Бедняжка! – вздохнула Мэри.

– Вот негодяй! – крикнул Уильям. – Если бы я только знал об этом, то…

– Что?

– Ничего. Как он оказался во Франции?

– Это долгая история, – ответил Уимзи. – И не имеет отношения к делу. Итак, вы услышали, что убитый отбывал наказание в тюрьме. Хотя его лицо было изуродовано, вы предположили, что этим человеком мог быть Джеффри Дикон, который умер в восемнадцатом году. Вы ничего не сообщали своей жене до тех пор, пока она не увидела шифр, записанный его рукой, который, кстати, мог быть записан когда угодно. И тогда ей в голову пришла та же идея, что и вам. Не дожидаясь подтверждения своих догадок, вы поспешили в город, чтобы заново оформить брак. И это единственное объяснение, которое вы можете дать. Верно?

– Это все, что я могу сказать, милорд.

– Звучит не слишком убедительно, – язвительно заметил мистер Бланделл. – Вы, как и я, понимаете, в каком положении оказались, Уильям Тодей. Вы не обязаны отвечать на вопросы, если не хотите. Но ведется следствие. Дело приостановлено, однако мы можем возобновить его. И тогда вы расскажете свою историю коронеру. Или, если вас обвинят в убийстве, судье и присяжным. Но есть еще один вариант. Вы можете облегчить душу сейчас. Выбирайте.

– Мне больше нечего сказать, мистер Бланделл.

– Жаль, потому что прокурор может понять ваш рассказ совсем иначе, – произнес Уимзи. – Например, подумать, что вы знали о мистическом воскрешении Дикона, поскольку встретили его в церкви тридцатого декабря.

Он немного подождал, чтобы посмотреть, какой эффект произведут его слова, а затем продолжил:

– К тому же есть показания Дурачка Пика. Уверен, он не настолько неадекватен, чтобы быть не в состоянии сообщить о том, что видел и слышал из-за могилы аббата Томаса. Пик непременно вспомнит человека с черной бородой, голоса в ризнице и Уильяма Тодея, достававшего из ящика веревку. Кстати, что привело вас в церковь? Вероятно, вы увидели свет. Пошли проверить и обнаружили, что дверь открыта, так? В ризнице вы заметили незнакомца, и это показалось вам подозрительным. Он с вами заговорил, и вы узнали его. Вам просто повезло, что он вас не пристрелил. Но, наверное, вы застали его врасплох, пригрозили сдать властям, а он ответил, что тогда не поздоровится вашей жене и детям. Вы начали торговаться, верно? И в конце концов предложили компромисс: пообещали, что никому о нем не расскажете, если он уедет из страны. Еще пообещали откупиться с помощью двух сотен фунтов. Но у вас не было этой суммы. За ней нужно было ехать в банк. Поэтому, чтобы Дикон не сбежал, вы связали его. Не знаю, как вы заставили Дикона молчать. Может, стукнули хорошенько? Не хотите мне помочь? Ну ладно. Итак, вы связали Дикона и заперли в ризнице, а сами отправились к мистеру Венаблзу за ключами. Странно, что они висели на месте, ведь у нашего святого отца имеется привычка терять их. После этого вы отвели Дикона на колокольню и привязали к столбу. Это было гораздо удобнее, чем тащить его куда-то через всю деревню. Вы принесли ему еду и питье. Пожалуй, миссис Тодей сможет пролить свет на эту часть истории. У вас не пропадала квартовая бутылка пива примерно в это время, миссис Тодей? Одна из тех, что вы покупали для Джима? Кстати, Джим возвращается домой, и мы с ним непременно побеседуем.

Внимательно наблюдавший за Мэри старший инспектор заметил, как в ее глазах мелькнула тревога. Однако женщина промолчала. Уимзи же продолжил:

– На следующий день вы поехали в Уолбич, чтобы снять деньги со счета. Но вы неважно себя чувствовали, а на обратном пути совсем обессилели и не смогли выпустить Дикона. Нелепая ситуация, верно? Признаться во всем жене вы не решились, а вот помощью Джима заручились.

Тодей вскинул голову:

– Я скажу вам только одно, милорд: ни слова о Диконе не говорил Джиму, а он – мне. Это правда.

– Хорошо, – кивнул Уимзи. – Неизвестно, как развивались события между тридцатым декабря и четвертым января, но в этот промежуток времени Дикона кто-то убил. А ночью четвертого января труп спрятали в свежей могиле. Этот кто-то знал его, поэтому постарался сделать тело неузнаваемым. И вот теперь нам хочется выяснить, когда именно Дикон перестал быть человеком и стал трупом. Ведь это самое главное, верно? Мы знаем, что лично вы не могли его похоронить, поскольку были больны. Но вот убить – вполне. Дикон умер не от голода. При вскрытии обнаружилось, что перед смертью он плотно поел. После тридцать первого декабря вы не могли носить ему еду. Если тогда Дикон был еще жив, кто это сделал вместо вас? И кто, накормив его, убил, а потом стащил по лестнице с колокольни? Ведь в тот момент на крыше сидел свидетель. Он все видел и узнал человека, убравшего труп с колокольни. Этот свидетель…

– Держите ее, милорд! – воскликнул Бланделл. – Она лишилась чувств.

Глава 16

Затишье перед бурей

Кто затворил море воротами… когда я назначил ему рубежи.

Книга Иова 38:8, 38:10

– Он ничего не скажет, – произнес старший инспектор.

– Знаю, – кивнул Уимзи. – Вы арестовали его?

– Нет, милорд. Не стал. Отослал домой и велел все хорошенько обдумать. Конечно, мы могли бы обвинить его в пособничестве. Ведь ясно, что сначала он покрывал самого Дикона, а потом того, кто его убил. Если, конечно, убийца не он сам. По-моему, вывести его на чистую воду будет легче после того, как мы допросим Джеймса. Брат Уилла прибудет в Англию в конце месяца. Его хозяева ответственно отнеслись к нашей просьбе и передали Джеймсу приказ немедленно вернуться домой, отправив ему на замену другого человека.

– Хорошо. Какое же чертовски сложное дело. И правда, если уж кто и заслужил смерти, так это негодяй Дикон. Ведь если бы его обнаружили, то непременно повесили бы под громкие аплодисменты присутствующих. И вот теперь мы собираемся отправить на виселицу хорошего парня, а все потому, что он лишь выполнил за нас грязную работу.

– Таков закон, милорд, и ничего с этим не поделаешь, – пожал плечами мистер Бланделл. – Я не вправе оспаривать его. В любом случае нам придется сильно постараться, чтобы отправить Уильяма Тодея на виселицу. По сути, против него нет никаких улик. Разве что его сообщник заговорит. Дикон был убит с полным желудком. Если Уильям расправился с ним тридцатого или тридцать первого декабря, то зачем снимать со счета деньги? Мертвому Дикону они уже не нужны. Но с другой стороны, если Дикон был жив до четвертого января, кто его кормил все эти дни? И если его убил Джеймс, то зачем сначала накормил? Это же просто бессмысленно.

– Предположим, Дикона кто-то накормил. Он чем-то разозлил этого человека, и тот убил его в порыве ярости. Возможно такое?

– Да. Но как он его убил? Дикона не зарезали, не застрелили, не проломили ему голову.

– Ох, не знаю, – развел руками Уимзи. – Черт бы его побрал! Вот же заноза, что живой, что мертвый, – поэтому преступник оказал всем огромную услугу. Жаль, что не я его убил. А может, это был я. Или священник. Или Эзекайя Лавендер.

– Вряд ли это был один из вас, но кто-то другой – вполне вероятно. Взять хотя бы Пика. Он всегда бродит по ночам вокруг церкви. Но чтобы убить Дикона, ему пришлось бы попасть на колокольню. А он не мог этого сделать. Я жду приезда Джеймса. Чует мое сердце, ему есть что рассказать.

– Посмотрим.

– Надо полагать, вы не вернетесь в приход?

– Не сейчас: от меня там пока никакого толку, – однако мы с братом Денвером собираемся в Уолбич на открытие нового канала. Надеюсь увидеться там с вами.

Единственным сколько-нибудь заслуживающим внимания событием, произошедшим в течение следующей недели, стала внезапная смерть миссис Уилбрахам. Она скончалась ночью, в полном одиночестве, сжимая в руках ожерелье. Старуха оставила завещание, составленное пятнадцать лет назад. В соответствии с ним все состояние – весьма немалое – отходило ее кузену Генри Торпу. Причину она объяснила предельно ясно, назвав его «единственным честным человеком, которого я знаю». Взбалмошную старуху вовсе не заботило то обстоятельство, что по ее вине этот «единственный честный человек» долгое время сильно нуждался и переживал нелегкие времена. Правда, чуть позднее миссис Уилбрахам внесла в завещание кое-какие поправки. Первая была добавлена через день после смерти Генри: в соответствии с ней наследницей состояния становилась Хилари, а вторая – за несколько дней до смерти самой миссис Уилбрахам. Изумрудное ожерелье, доставившее столько хлопот ее семейству, должен был получить лорд Питер Уимзи, «самый здравомыслящий из людей, действующий абсолютно бескорыстно». Его светлость также становился попечителем Хилари Торп. Подобный поворот событий немного обескуражил Уимзи, он сразу предложил ожерелье Хилари, но та отказалась даже прикасаться к нему. Ведь украшение причинило столько горя ее семье. Лишь после долгих уговоров Хилари согласилась принять все остальное имущество родственницы. Дело в том, что она терпеть не могла старуху Уилбрахам и к тому же давно решила зарабатывать себе на жизнь самостоятельно.

– Дядя Эдвард совершенно невыносим, – пожаловалась Хилари. – Он непременно захочет выдать меня за какого-нибудь отвратительного богача. А я если я захочу выйти замуж за бедного, он обязательно скажет, что тот охотится за наследством. Хотя, если честно, я вообще не собираюсь выходить замуж.

– Не выходите, – пожал плечами Уимзи. – Будьте богатой старой девой.

– Чтобы стать такой же, как тетушка Уилбрахам? Ну уж нет!

– Конечно, нет. Вы станете милой богатой старой девой.

– А такие бывают?

– Конечно. Я, например. Хочу сказать, я милый богатый холостяк. И не просто милый, а очень милый. Кстати, богатым быть приятно. Я это сразу понял. Необязательно тратить деньги на яхты и вечеринки. Вы можете построить что-нибудь нужное или пожертвовать деньги на какое-то благое дело. Способов потратить деньги с умом много. Если их не возьмете вы, они попадут в руки какого-нибудь не слишком приятного человека: вашего дяди Эдварда или другого родственника. Я лично не уверен, что они разумно распорядятся наследством.

– Насчет дяди Эдварда я с вами полностью согласна.

– В любом случае у вас есть несколько лет, чтобы все обдумать. Может, достигнув совершеннолетия, вы решите выбросить их в Темзу. А вот что делать с изумрудами, я, право, не знаю.

– Они просто омерзительны, – поморщилась Хилари. – Убили дедушку, папу, Дикона и наверняка еще кого-нибудь убьют. Ни за что к ним не прикоснусь даже багром.

– Я сохраню их для вас. А когда вам исполнится двадцать один год, мы вместе создадим Фонд Уилбрахам и пустим деньги на что-нибудь нужное.

Хилари согласилась, а вот Уимзи охватило уныние. Его вмешательство в расследование никому не принесло пользы, лишь добавило проблем. И зачем только тело Дикона возникло из своей могилы? Было бы гораздо лучше, если бы о нем никто никогда не узнал.

Открытие нового канала, состоявшееся в конце месяца, сопровождалось грандиозным празднеством. День для этого выдался чудесный, герцог Денвер произнес торжественную речь, и регата прошла с успехом.

Три человека свалились в реку, четверо мужчин и одна пожилая дама перебрали горячительных напитков и устроили небольшой скандал, машина столкнулась с повозкой торговца, а юный Гоутубед выиграл первый приз в гонках на мотоциклах.

Посреди этого шума и веселья река Вейл, безмятежно катившая свои воды, наконец встретилась с морем посредством нового канала. Облокотившись о каменный парапет, Уимзи наблюдал, как соленая вода, принесенная приливом, устремляется по новому руслу. Старое извилистое русло постепенно обмелело и теперь представляло собой широкую полосу ила, поблескивавшую в лучах солнца.

– Все отлично работает, – раздался голос у него за спиной.

Уимзи обернулся и увидел одного из инженеров.

– Насколько вы ее углубили?

– Всего на несколько футов, а остальное она сделает сама. Проблема старой реки была в заиливании устья и вот этой излучины. Мы укоротили ее русло почти на три мили и вывели канал за пределы илистых отложений. Надеемся, что она станет глубже еще на восемь-десять футов, и это сильно изменит жизнь города. Раньше дела обстояли просто ужасно. Во время прилива вода с трудом добиралась до шлюза Ван-Лейден, а теперь она поднимется аж до Грейт-Лим. В этой болотистой местности важно собрать всю воду и направить в нужное русло. Старые голландцы совершили ошибку, испещрив местность сетью разветвленных каналов. На плоской местности нужно огромное количество воды, чтобы вымывать наносы ила. Полагаете, это очевидно? А людям понадобилось много лет, чтобы понять это.

– Вся эта вода хлынет в Тридцатифутовую дамбу?

– Совершенно верно. Фактически это прямое русло длиной тридцать пять миль, соединяющее шлюз Олд-Бэнк и устье нового канала. Раньше шлюз в Грейт-Лим работал на износ. Существовала опасность, что паводковая вода переполнит дамбу, река выйдет из берегов и затопит город. Однако с помощью нового канала мы разгрузили Грейт-Лим и избавили от половодья Фроглшэм, Мир-Уош и Лимпси-Фен.

– Надеюсь, старый шлюз на дамбе выдержит напор воды?

– Разумеется! – весело откликнулся инженер. – Ведь это предусматривалось с самого начала. Вообще-то подобная опасность существовала. За последнюю сотню лет река сильно заилилась. Из-за приливов преграды из ила перемещались с места на место. Но даже тогда наша дамба прекрасно справлялась.

– Вы говорите о времени правления лорда-протектора, – произнес Уимзи. – А теперь, когда прочистили устье реки Вейл, такой проблемы больше не возникнет.

– Вероятно. Эти иловые массы постоянно кочуют с места на место. Однако со временем мы совсем избавимся от них.

– Было бы неплохо.

– Но пока, – продолжил инженер, – все выглядит просто отлично. Мы надеемся, что дамба выдержит поток воды. Вы не представляете, на что порой способны эти тихие и спокойные с виду речушки. Впрочем, насыпь крепкая и прочная. Это я вам как строитель говорю. Следите за уровнем воды во время прилива и отлива. Мы отметили самый низкий и самый высокий за все время существования дамбы. В следующие несколько месяцев эти отметки должны сдвинуться на три-четыре фута. Прошу прощения, мне нужно взглянуть на рабочих.

И он поспешил к бригадиру и рабочим, заканчивающим строительство дамбы поперек старого русла реки.

– Как насчет моих ворот?

– О! – воскликнул Уимзи, оборачиваясь. – Это вы?

– А! – Смотритель шлюза смачно сплюнул в поднимающуюся воду. – Я, кто же еще. Вы только посмотрите, сколько денег потрачено. Тысячи фунтов. А на мои ворота не хватило.

– Ответа из Женевы пока не получили?

– Что? А, это вы о том, что я сказал в прошлый раз? Хорошая была шутка, да? Пусть они у себя в Лиге наций призадумаются. Вы только гляньте на этот поток. Куда он направляется? Ведь куда-то же должен?

– Без сомнения. Полагаю, вода направляется в Тридцатифутовую дамбу.

– А! Вечно они все переделывают.

– Все, кроме ваших ворот.

– Точно. Раз уж затеяли ремонт, так не останавливайтесь. Все ведь взаимосвязано. Не надо ничего трогать, вот что я вам скажу. Не нужно ничего менять и переделывать. Копнешь в одном месте, потребуется копнуть в другом.

– Но если оставить все как есть, болота так и будут залиты водой, – возразил Уимзи.

– Да. Однако это не означает, что вода затопит нас. Вот он тут хорошо говорил про Олд-Бэнк. Вода поднимается и куда уходит? А когда опускается?

– Насколько я понял, она затапливала Мир-Уош, Фроглшэм и другие места.

– Но это их вода, – заявил смотритель шлюза. – Так зачем они направляют ее сюда? Совсем это ни к чему.

– Пожалуй. – Разговаривая с этим человеком, Уимзи понял, почему в последнюю сотню лет осушение болот происходило с таким трудом. – Но ведь вы сами сказали, что воде нужно куда-то деваться.

– Это их вода, – упрямо повторил мужчина. – Пусть и забирают ее себе. Нам от нее добра не будет.

– Судя по всему, она нужна Уолбичу.

– Ах, Уолбичу! – с жаром воскликнул смотритель. – Да их управа сама не знает, чего хочет. Им постоянно что-нибудь надо. То одно, то другое. И ведь получают желаемое. А я мечтаю получить новые ворота. Всего-то. Только, похоже, не получу. Подошел тут к одному молодому джентльмену. «Мистер, – говорю я ему, – как насчет новых ворот для моего шлюза?» – «Это не входит в контракт», – заявил он. «А затопление половины прихода в ваш контракт входит?» – спросил я. Но он не обратил на мои слова никакого внимания.

– Выше нос, – улыбнулся Уимзи. – Выпейте чего-нибудь.

И все же слова смотрителя запали Уимзи в душу, поэтому он снова заговорил с инженером.

– Уверен, с воротами все в порядке, – произнес тот. – Вообще-то мы рекомендовали отремонтировать их и укрепить, но это сопряжено с разными юридическими тонкостями. К тому же, затевая подобные масштабные работы, никогда не знаешь, насколько они затянутся. Работа выполняется частями. Сделаешь в одном месте, сломается в другом. Однако вам не следует беспокоиться об этом шлюзе. А вот дамба Олд-Бэнк действительно заслуживает внимания. Но ее содержание не в нашей компетенции. Хотя там стоило бы укрепить насыпь. Если этого не сделать, то проблемы, конечно, возникнут. И пусть не говорят, что мы их не предупреждали.

«Копни в одном месте, – подумал Уимзи, – и придется копнуть в другом. Хотел бы я, чтобы Дикона так и не откопали. Вода не может подниматься бесконечно. Ей непременно нужно куда-то уйти».

Вернувшись в Англию, Джеймс Тодей узнал от своих нанимателей, что полиция намерена допросить его в качестве свидетеля. Это был крепкий мужчина, старше Уильяма, с суровым взглядом голубых глаз. Держался он спокойно и сдержанно. Джеймс слово в слово повторил первоначальную историю, рассказав, что заболел в поезде после отъезда из дома. У него случился приступ кишечного гриппа. Добравшись до Лондона, он понял, что ехать дальше не может, о чем и известил своих нанимателей посредством телеграммы. Часть дня Джеймс провел скрючившись возле камина в одной из гостиниц на Ливерпуль-стрит. Его наверняка там помнят. Свободных комнат там не было, поэтому вечером, когда ему стало лучше, Джеймс ушел из этой гостиницы и снял свободную комнату на соседней улице. Адреса он не помнит. Но заведение чистое и опрятное. Утром он почувствовал, что может ехать дальше, хотя все еще испытывал слабость и дрожь во всем теле. В английских газетах ему, конечно же, попались на глаза заметки об обнаруженном на церковном кладбище трупе. Однако ему ничего об этом не известно, кроме того, что рассказывали брат и невестка. Убитого Джеймс не знал. Удивился бы он, услышав, что это Джеффри Дикон? Да. Более того – это стало для него потрясением.

Джеймс действительно выглядел ошеломленным, но судя по тому, как были поджаты его губы и сдвинуты брови, шок вызвало не имя убитого, а то обстоятельство, что оно известно полиции.

Старший инспектор Бланделл, помня о строгом соблюдении интересов свидетелей, поблагодарил Джеймса Тодея и продолжил расследование. Он разыскал вышеозначенную гостиницу, и там вспомнили больного моряка, сидевшего возле камина и пившего горячий пунш. А вот найти милую и опрятную женщину, предоставившую Джеймсу Тодею ночлег, было не так-то просто.

А тем временем работа неспешного механизма полицейской машины принесла свои плоды. Просмотрев сотни рапортов и отчетов, полицейские выяснили имя владельца гаража, давшего напрокат мотоцикл человеку, подходящему под описание Джеймса Тодея. Случилось это вечером четвертого января. В воскресенье мотоцикл вернул посыльный, попросивший вернуть залог за вычетом арендной платы и страховки. Этим посыльным был безработный молодой человек.

Услышав это, главный инспектор Паркер, отвечающий за расследование в Лондоне, застонал. Найти этого безымянного безработного не представлялось возможным. Он наверняка прикарманил остаток залога и вовсе не стремился сообщать об этом миру.

Однако Паркер ошибся. Мужчина, бравший напрокат мотоцикл, совершил промах, наняв посыльного из числа честных людей. Вскоре после того, как в газетах было размещено объявление о розыске посыльного, в Скотленд-Ярд пришел юный уроженец Лондона, назвавшийся Фрэнком Дженкинсом. Он брал работу в разных местах, а вернувшись в город, наткнулся на объявление, висевшее на стенде биржи труда.

Он прекрасно помнил случай с мотоциклом, потому что произошедшее показалось ему странным. Ранним утром пятого января Фрэнк слонялся возле одного из гаражей в Блумсбери в поисках работы, когда рядом остановился мужчина на мотоцикле: невысокий и крепкий, голубоглазый. Разговаривал он резко и отрывисто, словно привык отдавать приказы. Парень тогда принял его за офицера торгового флота. Да, он действительно выглядел как моряк. На нем был грязный мокрый плащ и надвинутая на глаза кепка. Он обратился к Фрэнку: «Послушай, сынок, не нужна ли тебе работа?» – и, услышав положительный ответ, задал еще вопрос: «Умеешь ли ты водить мотоцикл?» Фрэнк Дженкинс кивнул. Тогда незнакомец попросил парня отогнать мотоцикл хозяину, забрать залог и привезти его в таверну «Регби», что находится на углу Грейт-Джеймс-стрит и Чэпел-стрит. Там незнакомец и расплатится с ним за услугу. Фрэнк выполнил задание, управившись за час, однако, приехав в указанную таверну, незнакомца не обнаружил. Судя по всему, тот вообще там не объявлялся. Одна женщина сказала, что видела, как он направлялся в сторону Гилфорд-стрит. Парень прождал до обеда, после этого оставил хозяину таверны залог и записку, в которой сообщал своему работодателю, что больше ждать не может. Себе он взял полкроны, сочтя эту сумму достаточной платой за несложное задание. Хозяин таверны наверняка сообщит, забрали оставленные Фрэнком деньги или нет.

Мужчину допросили. Он вспомнил тот случай, однако никакой моряк в таверне не появлялся, а деньги так и лежали нетронутыми, завернутые в перепачканный листок бумаги. Вместе с деньгами обнаружилась квитанция из гаража, выписанная на имя Джозефа Смита, указавшего несуществующий адрес местожительства.

Теперь предстояло устроить очную ставку между Фрэнком Дженкинсом и Джеймсом Тодеем. Посыльный сразу опознал работодателя, а Джеймс Тодей все вежливо отрицал, утверждая, что произошла ошибка. После очной ставки Паркер задумался, что же делать дальше, и задал этот вопрос своему приятелю Питеру Уимзи.

– Полагаю, настало время для грязных методов, Чарльз, – ответил его светлость. – Попробуйте оставить братьев наедине, а в комнату подсуньте микрофон. Да, это не слишком красиво, зато получите ответы на интересующие вас вопросы.

Вот при таких обстоятельствах братья встретились впервые после того, как Джеймс уехал из дома четвертого января.

– Ну, привет, Уильям, – произнес Джеймс.

– Привет, Джеймс, – ответил тот.

Повисла пауза, а потом Джеймс спросил:

– Что им известно?

– Да почти все, насколько я могу судить.

Снова пауза. И опять молчание нарушил Джеймс:

– Что ж, в таком случае позволь мне взять всю вину на себя. Я холост, а тебе нужно думать о Мэри и детях. Но, черт возьми, братец, неужели ты не мог отделаться от этого мерзавца каким-нибудь иным способом?

– Именно об этом я хотел спросить тебя.

– Хочешь сказать, это не ты с ним разделался?

– Нет. Это было бы глупо с моей стороны. Я предложил негодяю две сотни фунтов, чтобы он убрался туда, откуда явился. Если бы я не заболел, то заставил бы его исчезнуть. Думал, это сделал ты. Господи! Когда он возник из могилы, я пожелал, чтобы ты убил меня вместе с ним.

– Я и пальцем его не касался, Уилл. Когда я увидел его мертвого, с наводящим ужас выражением лица, мне и в голову не пришло осуждать тебя за то, что ты совершил. Клянусь, я тебя не осуждал, Уилл. Хотя считал, что ты поступил опрометчиво. Я разбил его отвратительное лицо, чтобы никто не догадался, кто он такой, однако полицейские все равно узнали. Нам просто не повезло, что могилу раскопали. Наверное, следовало сбросить его в дамбу. Только вот добираться до нее было слишком далеко. К тому же я и не предполагал, что могилу леди Торп снова раскопают.

– Но послушай, Джеймс, если ты не убивал его, то кто это сделал?

В этот самый момент в комнату вошли главный инспектор Паркер, лорд Питер Уимзи и инспектор Бланделл.

Глава 17

Рассказ братьев Тодей

Они шептались про оскверненную могилу, про обезображенный труп.

Эдгар Аллан По. Береника

Единственная проблема заключалась в том, что оба свидетеля, категорически отказывавшиеся давать показания прежде, теперь заговорили разом, перебивая друг друга. Чарльзу Паркеру даже пришлось прикрикнуть, чтобы воцарилась тишина.

– Хорошо, – кивнул он. – Вы друг друга подозревали и поэтому старались выгородить. Это мы поняли. А теперь рассказывайте с самого начала. Уильям – первый.

– Знаете, сэр, – произнес тот, – не уверен, смогу ли сообщить вам что-нибудь новое, поскольку его светлость уже все подробно изложил. Вы не представляете, что я испытал, когда он начал описывать мои ночные похождения. Но я хочу, чтобы вы знали: моя несчастная жена действительно ни о чем не подозревала. А вот мне было сложно вести себя как ни в чем не бывало.

Начну с самого начала, а именно с ночи тридцатого декабря. В тот день я вернулся домой довольно поздно. Сэр Генри попросил меня взглянуть на больную корову. Когда же я шел мимо церкви, мне почудилось, будто кто-то поднялся на крыльцо и шагнул внутрь. Ночь выдалась темная, да еще, как вы помните, сэр, повалил снег, так что я заметил какое-то движение, которому не придал значения. Подумал, что это Дурачок Пик опять гуляет вокруг храма, и решил отправить его домой. Я приблизился к двери и, увидев следы на снегу, крикнул, прислушался, но мне никто не ответил. Куда же подевался тот человек? Это мне показалось странным. Я обошел вокруг церкви и, увидев, как в окне ризницы мелькнул свет, подумал, что это, вероятно, священник, но все же решил проверить. Вернулся к двери и заметил, что она открыта, как если бы в церкви действительно находился священник. Я толкнул дверь и вошел внутрь. Рядом с алтарем кто-то ходил и гремел. Я был в резиновых сапогах, которые всегда надеваю для работы в поле. Они позволяли мне ступать бесшумно. В ризнице горел свет. Я направился туда и обнаружил мужчину, пытавшегося поднять с пола лестницу, которую Гоутубед использует для замены перегоревших лампочек. Незнакомец стоял ко мне спиной, а на столе я заметил фонарь и еще один предмет, совершенно неуместный в храме: пистолет. Я схватил оружие со стола и громко спросил: «Что вы тут делаете?» Незнакомец подскочил от неожиданности, но тут же метнулся к столу. «Не двигайтесь, – велел я. – Ваш пистолет у меня, и я умею им пользоваться. Что вам здесь нужно?» Он начал бормотать, что остался без работы, бродил по окрестностям и искал место для ночлега. Я же ответил: «Нет, так дело не пойдет. Зачем вам пистолет? Руки вверх. Посмотрим, что у вас еще припасено». Я пошарил по его карманам и обнаружил связку отмычек. «Что ж, мне все ясно. Сейчас я тебе устрою», – сказал я. Тут он расхохотался, да и говорит: «Я бы на твоем месте подумал, Уильям Тодей». Я удивился. Откуда он знает мое имя? А потом поднял голову и обомлел. Господи, да это Джефф Дикон! А он отвечает: «Да, это я. А ты – тот, кто женился на моей жене». И опять рассмеялся. Тогда до меня дошло, что все это означает.

– Откуда он это узнал? – спросил Уимзи. – Точно не от Крэнтона.

– Нет. Дикон сказал мне, что собирался приехать за Мэри, но в Лимхолте услышал от кого-то, что она снова вышла замуж, поэтому сначала решил разведать, что и как. Я не понимал, почему Дикон вообще сюда вернулся. А он не объяснял. Теперь понимаю, что он намеревался забрать из тайника изумруды. Дикон что-то говорил мне насчет того, чтобы я помалкивал, а он в долгу не останется. Но я ответил, что не желаю иметь с ним никаких дел. Спросил, где он находился все это время. А Дикон рассмеялся и заявил, что это меня не касается. Я поинтересовался, что ему нужно в приходе, и он ответил, что приехал за деньгами. Тогда я счел, что негодяй собрался шантажировать Мэри, и решил сдать его полиции, но потом подумал о ней, о детях… Нет, я не мог подвергнуть их такому испытанию. Я поступил неправильно, но как вспомнил все эти пересуды о ней… Мне хотелось избавить ее от позора. Пока эти мысли мелькали у меня в голове, дьявол Дикон стоял и улыбался.

В итоге я заключил с ним сделку: пообещал спрятать его и дать денег, чтобы он мог выбраться из страны. Но куда его деть, пока я буду ездить за деньгами? Отмычки я у Дикона отобрал, но все равно не доверял ему. Выйти вместе с ним из церкви я тоже не решался из страха столкнуться с кем-нибудь. И тогда мне пришла в голову идея запереть его на колокольне. Я сказал ему об этом, и он согласился. Оставалось добыть ключи. Я запихнул Дикона в шкаф, где висел стихарь святого отца, и уже хотел закрыть его там, но потом побоялся, что он каким-то образом выберется. Поэтому достал из сундука веревку и крепко связал его. Я не поверил в его рассказ о том, что он хотел просто переночевать в церкви. Подумал, что Дикон намеревается ограбить наш храм. Нельзя было оставлять его с развязанными руками. Ведь он мог спрятаться где-нибудь, чтобы разделаться со мной, когда я вернусь от священника. К тому же у меня не было ключей от входной двери, и Дикон запросто мог сбежать.

– Для вас было бы лучше, если бы он сбежал, – заметил Бланделл.

– Да, если бы его не поймал кто-нибудь другой. В общем, ключи от колокольни я достал. Состряпал какую-то историю для святого отца. Звучала она неправдоподобно и явно озадачила его. Святой отец повторял, что я странно выгляжу, и предлагал мне выпить портвейна. Когда он пошел за напитком, я снял с гвоздика ключи. Знаю, о чем вы сейчас спросите. Что бы я стал делать, если бы священник снова задевал их куда-то? Тогда мне пришлось бы навестить Джека Годфри или поменять первоначальный план. Но, к счастью, ключи были на месте. Я вернулся в церковь, развязал Дикону ноги, чтобы он мог передвигаться, и повел его наверх, подталкивая впереди себя. Он не сопротивлялся, ведь у меня в руках был пистолет.

– А в помещении с колоколами вы привязали его к балке?

– Да, сэр. Разве вы не поступили бы так же? Представьте: вы несете негодяю еду и питье, поднимаетесь по утопающей в темноте лестнице, а он бьет вас по голове в тот самый момент, когда она появится из люка. Я привязал Дикона крепко и основательно. Правда, пришлось повозиться, ведь колокольные веревки такие толстые. «Оставайся здесь, – сказал я. – Утром принесу поесть и помогу в течение суток убраться из страны». Дикон страшно ругался, но я не обращал на него внимания. С трудом держал себя в руках. Просто чудо, что я не прикончил его еще тогда.

– Вы придумали, на чем его отправить из Англии?

– Да. За день до этого мы с Джимом ездили в Уолбич и там разговаривали с приятелем моего брата – подозрительным старым капитаном голландского грузового судна. Он собирался взять на борт какой-то груз. Я не понял, какой именно. Мне показалось, он рисковый парень.

– Ты прав, Уилл, – промолвил Джим.

– Наверное, это был не лучший план, но ничего иного я в тот момент придумать не мог. Если честно, чувствовал я себя ужасно. В голове гудело, мысли путались. Полагаю, что у меня уже начинался грипп. Не знаю, как добрался в тот вечер до дома. Как смотрел на Мэри и детей после всего, что выяснил. К счастью, жена знала, что я беспокоюсь из-за коровы, и списала мое состояние на это. Всю ночь я проворочался без сна. Успокаивало лишь одно: начался снегопад, скрывший следы вокруг церкви.

На следующее утро я почувствовал себя еще хуже, однако не переставал думать о Диконе, поэтому выскользнул из дома до рассвета, положив в старую сумку из-под инструментов немного хлеба, сыра и пива. Джим услышал мои шаги и встал, чтобы спросить, в чем дело. Я ответил, что хочу взглянуть на корову, и действительно ходил к сэру Генри, но сначала заглянул в церковь.

Дикон был в порядке. Только продрог. Я оставил ему свое старое пальто: не хотел, чтобы он замерз насмерть, – связал ему ноги и руки в локтях, чтобы мог сходить в туалет, но при этом не сумел бы развязаться. После завтрака я сел в свой старенький автомобиль и направился в Уолбич, чувствуя себя с каждой минутой все хуже. В городе я нашел капитана, готового к отплытию. Он согласился подождать до десяти часов вечера и взять на борт пассажира, не задавая лишних вопросов. За услугу попросил двести пятьдесят фунтов. Я сразу вручил ему пятьдесят фунтов и пообещал отдать остальное, когда привезу Дикона. Затем сел в машину и поехал домой. Что произошло дальше, вы знаете.

– Ну, тут все ясно, – произнес Чарльз Паркер. – Полагаю, не следует говорить, что вы совершили тяжкое уголовное преступление, помогая убийце избежать правосудия. Как полицейский, я ошеломлен, но как человек, искренне сочувствую вам. А теперь вы, – обратился он к Джиму. – Ваша очередь.

– Да, сэр. Уилла привезли из города в ужасном состоянии, и день или два мы думали, что ему конец. Он был не в себе и постоянно твердил, что ему нужно в церковь. Только мы считали, что он беспокоится из-за перезвона. Все это время он себя контролировал и ни словом не обмолвился о Диконе. Но однажды, когда Мэри вышла из комнаты, Уилл схватил меня за руку и забормотал: «Ничего не говори ей, Джим. Просто уведи его оттуда». Я спросил, о ком речь, а он ответил: «Там, на колокольне. Умирает от голода и холода». После этого Уилл сел в кровати и произнес более отчетливо: «Пальто… Дай мне пальто… Нужно забрать оттуда ключи и деньги». Я пообещал, что все сделаю, хотя и решил поначалу, будто он просто бредит. Уилл заснул, а я задумался. Слишком уж странно все это было. Я проверил карманы его пальто и, к своему удивлению, обнаружил ключи священника и целую пачку денег. Я решил проверить, в чем дело, и, прежде чем вернуть ключи священнику, заглянул в церковь. А когда вошел…

– Какой это был день?

– Второе января. Я поднялся на колокольню, в помещение, где висят колокола… И увидел его!

– Полагаю, он был вне себя.

– Вне себя? Мертв и уже остыл.

– Умер от голода?

– Нет. Рядом с ним лежала большая головка сыра, полбуханки хлеба и две бутылки пива – пустая и полная. Холод тут тоже ни при чем. Я видел людей, умерших от переохлаждения. Все они умерли тихо, свернувшись калачиком, и словно бы просто заснули. Этот же человек умер, глядя, как смерть приближается к нему. Он изо всех сил пытался освободиться от пут. Вырывался с такой силой, что они прорезали ткань его куртки и носков. А лицо! Господи, никогда в жизни не видел ничего подобного! Глаза были широко раскрыты. А выражение такое, точно он заглянул в ад. Меня даже затрясло от ужаса.

Я осмотрел труп и заметил валявшееся на полу старое пальто Уилла. Наверное, оно упало, когда Дикон попытался высвободиться. Я никак не мог понять, что это означает, поскольку не узнал покойника. Пошарил по его карманам и нашел два паспорта. Один на имя Тейлора, а на втором было какое-то французское имя. Я не запомнил. Потом взглянул на его руки.

– А! – воскликнул Уимзи. – Кажется, я начинаю понимать!

– Да, милорд. Я ведь знал Дикона. У него на руке был большой шрам. Однажды уронил поднос со стеклянным кувшином и порезался. Я этот шрам хорошо запомнил. Вот тогда-то я и сообразил, кто передо мной. У меня не было никаких сомнений относительно того, что произошло на колокольне. Прости, Уилл, я думал, ты его прикончил. Но, видит Господь, я тебя не осуждал. Мне оставалось лишь надеяться, что это произошло в честном сражении.

– Если бы дело дошло до убийства, Джим, то так и было бы. Я не стал бы убивать беззащитного человека. Да ты и сам это знаешь.

– Да, Уилл. Но в тот момент я не знал, что думать. Нужно было решить, что делать дальше. В углу я нашел несколько старых досок и балок и загородил ими труп, чтобы внезапно поднявшийся на колокольню человек не заметил его. Потом спустился вниз и стал размышлять. В руке я сжимал ключи, понимая, что они могут мне понадобиться. Священник наверняка хватится их, но ничего не заподозрит, ведь он такой забывчивый.

Я ломал голову целый день, а потом вспомнил, что на субботу назначены похороны леди Торп. Тогда-то и решил спрятать труп в ее могиле. Там его вряд ли нашли бы. Правда, в субботу утром я собирался уезжать и подумал, что смогу обеспечить себе алиби. В пятницу мне пришлось понервничать. Джек Годфри сказал, что они будут звонить по усопшей, и я испугался, как бы он не увидел труп, когда поднимется на колокольню, чтобы надеть чехлы на языки колоколов. Но мне повезло. На колокольню он поднялся с наступлением темноты и наверняка не посмотрел в темный угол, где были нагромождены доски.

– Мы знаем, чем вы занимались в субботу. Можете не рассказывать.

– Ох, сэр, ну и натерпелся я страху. Фары у мотоцикла почти не работали, да к тому же дождь лил как из ведра. Однако я добрался до церкви, хотя и позднее, чем предполагалось, и принялся за работу. Разрезал веревки…

– Об этом тоже можете не рассказывать. Все это время на крыше колокольни сидел свидетель.

– Свидетель?

– Да, вам просто повезло, что это был вор с сердцем зайца, иначе вы давно бы уже выплачивали ему деньги в обмен на молчание, – усмехнулся Паркер. – Надо отдать Нобби должное: он выше шантажа. Итак, вы спустили труп вниз…

– Да. Скатить окоченевшее тело по лестнице – та еще задачка. Меня просто трясло от ужаса и омерзения. А эти колокола! Мне казалось, будто они вот-вот заговорят. Мне никогда не нравился их звон. Есть в них нечто такое… Они словно живые. Ребенком я прочитал в каком-то старом журнале историю о том, как колокол выдал имя убийц. Можете надо мной смеяться, но тот рассказ произвел на меня сильное впечатление и врезался в память.

– «Розамунда». Я знаю этот рассказ, – кивнул Уимзи. – Колокол произнес: «Помогите Джеан! Помогите Джеан!» Мне он в свое время тоже показался довольно зловещим.

– Да. Он самый, милорд. Но я все же спустил тело вниз, раскопал могилу и уже собрался опустить в нее труп…

– Воспользовались лопатой церковного сторожа?

– Да, сэр. Ключи от подвала были в связке вместе с другими. Так вот: я собирался опустить тело в могилу, но вдруг подумал, что, если могилу раскопают, труп может быть опознан, поэтому несколько раз ударил лопатой по его лицу… Это было ужасно, сэр. Оставались руки. Раз их узнал я, то вполне мог узнать кто-то другой. Я достал из кармана складной нож и…

– «Ножницами – чик, от пальцев только пшик», – легкомысленно процитировал Уимзи.

– Примерно так, милорд. Я убрал руки в мешок вместе с документами и сунул в карман. Куски веревки и шляпу выбросил в колодец. Затем закидал могилу землей, как можно аккуратнее расставил на ней венки и очистил лопату. Относить ее обратно в церковь я не стал. Ведь там эти золотые ангелы со своими бездонными глазами. И могила аббата Томаса. Когда кокс заскрипел под ногами, у меня сердце в пятки ушло.

– Мистеру Гоутубеду нужно убираться лучше, – заметил Уимзи.

– Проклятый сверток прямо-таки жег мне карман. Я хотел выбросить его в печь, но ночью печи в церкви не топят. Надо было прибраться на колокольне. На пол пролилось немного пива. К счастью, Гарри Гоутубед оставил ведро воды в церкви, так что мне не пришлось идти к колодцу. Кстати, я частенько задумывался, заметил ли он, что кто-то израсходовал воду. Я прибрался, поставил на место доски и поднял с пола бутылки из-под пива…

– Только две, – заметил Уимзи. – А их было три.

– Я увидел две. Запер все двери и стал размышлять, что делать с ключами. Наконец решил положить их в ризнице. Будто бы священник забыл их там. А ключ от входной двери сунул в замок.

– Что вы сделали со свертком?

– Документы и деньги оставил, а… другое, включая бутылки, бросил в дамбу в двенадцати милях от деревни. Документы сжег. В «Королевском кресте» камин пылал жарко, а рядом никого не было. Я не знал, как поступить с пальто Уилла, но потом отослал его брату по почте с запиской: «Спасибо, что одолжил пальто. На колокольне я прибрался». Писать более открыто было нельзя, ведь Мэри могла распечатать конверт и прочитать записку.

– Я не мог писать тебе по той же причине, – сказал Уилл. – Думал, что ты все же уговорил Дикона уехать. Мне и в голову не приходило, что он мертв. К тому же Мэри часто прочитывает мои письма перед отправкой, чтобы добавить кое-что от себя. Я просто написал: «Спасибо тебе за все, что ты для меня сделал». Ведь ты ухаживал за мной после болезни, так что можно было подумать, будто я благодарю тебя именно за это. Увидев, что ты не взял две сотни фунтов, я решил, что ты договорился с Диконом как-то иначе, поэтому и отвез деньги в банк. Мне показалось странным, что твои письма вдруг стали такими короткими. Теперь я понимаю почему.

– Просто мне было не по себе, Уилл, – ответил Джим. – Пойми, я не осуждал тебя, но увиденное на колокольне меня потрясло. Когда ты понял, что произошло?

– Когда на кладбище нашли тело. Ты тоже прости меня, Джим. Ведь я думал, что Дикона убил ты, хотя и продолжал надеяться, что он умер естественной смертью.

– Но это не так, – заметил Паркер.

– Тогда кто его убил? – спросил Джим.

– Уверен, не вы. В противном случае вы стали бы утверждать, будто он умер от переохлаждения. А еще мне почему-то кажется, что ваш брат тоже ни при чем. Да, вы оба не убийцы, однако понесете наказание за другие деяния. Вам обоим предстоит встретиться с адвокатом обвинения, но лично я склонен вам верить.

– А как насчет миссис Тодей?

– Она очень беспокоилась, видя меня в таком состоянии – особенно после того, как нашли тело, – но догадалась обо всем лишь после того, как узнала почерк Дикона на шифре. Начала расспрашивать меня, и я рассказал ей о случившемся, однако без лишних подробностей. Я сообщил ей, что обнаруженный труп – это Дикон. И что кто-то – но не я – убил его. А уж она догадалась, что в деле как-то замешан Джим. Я не стал ничего отрицать. Только сказал, что мы должны держаться вместе и не выдавать Джима. Мэри согласилась и пожелала как можно скорее заключить повторный брак, потому что не хотела жить во грехе. Она очень хорошая женщина, и я не смог отговорить ее. Мы решили тихо пожениться в Лондоне. Но тут вы нас поймали, сэр.

– Да, – кивнул Бланделл. – За это вы должны благодарить его светлость. Похоже, он знает о том, что случилось, и сожалеет, что пришлось помешать вам. По-моему, он считает, что вы заслуживаете свадебного марша и украшенного цветами алтаря.

– Разве мы не можем отпустить их, чтобы они наконец поженились, старший инспектор?

– Не вижу никаких причин для задержания, – проворчал тот. – Если только эти двое не лгут. Вам еще предстоит давать показания. А что касается женитьбы, то в этом нет ничего дурного. Сомневаюсь, что бедная Мэри сможет что-нибудь добавить.

– Большое вам спасибо, сэр, – произнес Уилл.

– Что же до настоящего убийцы, то тут мы увязли, – покачал головой Бланделл. – Если, конечно, это не Крэнтон и не Пик. Никогда не расследовал более странного и загадочного преступления. Все эти личности побывали на колокольне. Что-то за этим кроется, только вот мы пока не понимаем, что именно. А вы двое, – он сурово посмотрел на братьев, – держите язык за зубами. Эта история со временем выплывет наружу. Однако если будете болтать, мешая нам найти настоящего убийцу, пеняйте на себя. Ясно? – Старший инспектор замолчал и начал задумчиво жевать ус своими крупными желтыми зубами. – Попробую-ка я допросить Пика, – пробормотал он. – Но если это сделал он, то как? Вот что не дает мне покоя.

IV

Полная версия Большого Кентского трезвона

(В трех частях)

5 3 6 7

В конце каждой части

6 5 4 3 2

3 4 5 6 2

2 3 6 4 5

3 5 6 4 2

4 2 3 5 6

Колокол № 8 завершающий

Отклонить колокол вперед, двойной удар в середине, отклонить влево с двойным ударом, вернуться на исходную позицию; отклонить влево с двойным ударом, вернуться на исходную позицию и сделать двойной удар; двойной удар в середине, отклонить влево, вернуться на исходную позицию и сделать двойной удар; отклонить вперед, двойной удар в середине, отклонить влево, вернуться на исходную позицию и сделать двойной удар; отклонить вперед, сделать двойной удар в середине, отклонить влево и сделать двойной удар. Повторять дважды.

Дж. Уайлд

Глава 18

Река бунтует

Из скотов чистых, и из скотов нечистых, и из всех пресмыкающихся по земле по паре, мужского пола и женского, вошли к Ною в ковчег.

Бытие 7:8 и 7:9

У человека короткая память. Вскоре дело о трупе на кладбище затмили другие: дело о трупе в горящем гараже, дело о пропавшем убийце, дело о трагедии в квартире Уэст-Энда, дело о самоубийстве в Одиноких лесах, дело об обнаженном трупе в пещере и так далее. Об убийстве, совершенном в тихим приходе, никто больше не вспоминал, кроме, пожалуй, старшего инспектора Бланделла и кое-кого из местных жителей. Факты обнаружения изумрудного ожерелья и опознания трупа не были преданы огласке, а тайну повторного бракосочетания четы Тодей похоронили в своих сердцах полицейские, принимавшие участие в расследовании, лорд Питер Уимзи и мистер Венаблз. Никому из этих людей и в голову не пришло делать сей факт достоянием общественности.

Дурачка Пика допросили – правда, без особого успеха. Он не слишком хорошо помнил даты и собственные слова, хотя речь его изобиловала странными намеками и предсказаниями, не поддающимися разумному объяснению и перемежающимися постоянным упоминанием колокольных веревок. Тетка Пика, конечно, предоставила ему алиби, только вот его не очень-то принимали в расчет, поскольку старуху подводили память и зрение. Впрочем, старший инспектор не испытывал желания отправлять местного сумасшедшего на скамью подсудимых. Ведь суд наверняка признал бы его невменяемым и отправил лечиться в специализированное заведение.

– Знаешь, – обратился Бланделл к своей жене, – не верю я, что Пик мог сотворить такое.

И миссис Бланделл закивала.

Положение братьев Тодей оставалось шатким. Если бы они предстали в суде по отдельности, то, обвинив одного брата, суд оправдал бы другого. А если бы вместе, то их рассказ вполне мог бы произвести на присяжных такой же эффект, который произвел на полицейских. Однако даже будучи оправданными, они остались бы подозреваемыми в глазах соседей. А еще их могли повесить. Однако Бланделл признался своему начальнику: «Между нами говоря, сэр, никогда себе не прощу, если это случится», и начальник полиции согласился с ним. «Видите ли, Бланделл, – заметил он, – у нас нет веских доказательств того, что произошло убийство. Мы даже не знаем, отчего Дикон умер».

До суда дело так и не дошло. Джеймс Тодей отправился на свой корабль. Уильям Тодей вернулся домой после церемонии бракосочетания и продолжил работать на ферме. Со временем его попугай забыл все выученные фразы и стал выкрикивать их все реже и реже. В церкви жизнь тоже текла своим чередом. Святой отец продолжал проводить церемонии венчаний и крещений. Тейлор Пол еще пару раз звонил по усопшим, и собратья вторили ему. Река Вейл, обрадовавшись новым возможностям, дюйм за дюймом, фут за футом вымывала свое русло и становилась глубже. Все лето и осень шли дожди, и река постепенно выходила из берегов. А когда встретилась с солоноватой морской водой близ Грейт-Лим, ворота шлюзов Олд-Бэнк пришлось полностью открыть, чтобы осушить затопленные окрестности.

И это было кстати, поскольку земля была покрыта слоем воды весь август и сентябрь. От влаги собранная кукуруза проросла, а загоревшееся невзначай сено настолько отсырело, что лишь слабо тлело, издавая зловоние. Священнику даже пришлось изменить текст своей любимой проповеди о воздаянии благодарности Господу, поскольку урожай в этом году не уродился. На празднике урожая церковь выглядела совсем не празднично. Обычно алтарь, окна и печи украшали снопами спелой пшеницы, которой сейчас катастрофически не хватало. К тому же сырой воздух был таким холодным, что затопили печи. Когда же настало время отсылать дары матушки-земли пациентам местного госпиталя, выяснилось, что огромная тыква, лежавшая перед одной из печей, поджарилась.

Уимзи твердо пообещал себе больше не возвращаться в приход церкви Святого Павла. Ему было неприятно вспоминать о своем пребывании там. К тому же он был уверен, что кое-кому в деревне не захочется снова видеть его лицо. Однако, когда Хилари Торп попросила его приехать, чтобы повидаться с ней на рождественских каникулах, он не сумел ей отказать. Лорд Питер занимал в жизни девушки особое место. Мистер Эдвард Торп являлся опекуном Хилари и доверительным собственником ее имущества в соответствии с завещанием отца, и ни один суд не смог бы этого оспорить. Уимзи же был доверительным собственником имущества девушки по завещанию леди Уилбрахам. И поскольку в этом случае речь шла о гораздо более солидной сумме, его светлость обладал определенным преимуществом перед родным дядей Хилари Торп. При желании лорд Питер мог бы сильно усложнить жизнь мистеру Торпу. В своем завещании отец Хилари выразил желание, чтобы его дочь получила образование. И теперь дядя не мог возражать под предлогом нехватки денег. Кошелек находился в руках Уимзи, и он мог отказаться открыть его, если намерения подопечной не будут удовлетворены. Его светлости совершенно не хотелось скандалов и разбирательств в суде, но он был уверен, что Эдвард Торп не станет упрямиться и проявит благоразумие. Лорд Питер мог бы избавить Хилари от опеки дяди, и тот наверняка не стал бы противиться: поступился бы своими принципами ради денег. Он и так уже начал сдавать позиции – даже согласился отвезти Хилари на Рождество в Красный дом, вместо того чтобы оставить ее в Лондоне. Вообще-то мистер Торп приложил немало сил, чтобы сдать эту обременительную недвижимость внаем. Только вот мечтающих поселиться в требовавшем капитального ремонта доме, расположенном в сельской глубинке и набитом старомодной разваливающейся мебелью, было не много. Хилари стояла на своем, не желая расставаться с родовым гнездом, и Уимзи нравилось ее упорство и решительность, хотя он с большим удовольствием пообщался бы с ней в Лондоне. Уимзи мог бы привести помещение в надлежащий вид и выкупить закладные, что, конечно, порадовало бы мистера Торпа, не имеющего права продавать дом. Дело решилось благодаря тому, что лорду Питеру совершенно не улыбалось праздновать Рождество в поместье брата в Денвере, а визит в приход церкви Святого Павла был вполне уважительной причиной, чтобы отказаться от этой поездки.

Желая соблюсти приличия, он заехал в Денвер на пару дней, в течение которых успел вывести из себя свою невестку и ее гостей, и в канун Рождества отправился в приход.

– Сдается мне, эти места вознамерились заработать репутацию графства с самой отвратительной погодой, – заметил Уимзи, ударяя рукой по крыше автомобиля, чтобы стряхнуть с нее скопившуюся воду. – В прошлый раз валил снег, а теперь льет как из ведра. Видимо, это судьба, Бантер.

– Да, милорд, – согласился камердинер. Он был очень привязан к своему хозяину, хотя порой считал его нелюбовь к закрытым автомобилям необоснованной. – Здесь действительно суровый климат.

– Выше нос! Как гласит наша английская пословица, «веселое сердце дойдет до конца». А вот вы, Бантер, совсем не веселы. Вы вообще похожи на сфинкса. Ни разу не видел вас расстроенным за исключением той неприятной истории с пивной бутылкой.

– Да, милорд. Она уязвила мою гордость.

– Это была простая случайность. Правда, в тот момент обстоятельства казались подозрительными. Где мы? Ну конечно, Лимпси. Вероятно, подъезжаем к шлюзу Олд-Бэнк. А вот и он. Вы только посмотрите, как поднялась вода!

Уимзи остановил автомобиль за мостом, вышел и некоторое время постоял под проливным дождем, глядя на шлюз. Все пять его ворот были открыты, и сквозь них с шумом прорывалась вода. Темная и грозная, она бурлила, кружилась десятками маленьких водоворотов, неся с собой сломанные ветки ив, коричневые головки камыша и обломки досок. Поверхность реки вздыбилась маленькими злыми волнами, заворчала и забулькала. Смотритель шлюза вышел из домика рядом с мостом и занял свое место у ворот.

– Прилив? – громко спросил Уимзи.

– Да, сэр. Нужно внимательно следить за потоком, если мы не хотим, чтобы вода залила дорогу. Но она поднимается не слишком сильно, несмотря на обильные дожди, так что регулировать поток не так уж сложно. – Он развернулся и начал медленно опускать ворота шлюза.

– Вы поняли, в чем тут дело, Бантер? Если створки ворот закроют, вся вода уйдет в канал Олд-Лим, а если оставят открытыми и прилив будет довольно сильным, вода затопит местность выше шлюза.

– Совершенно верно, милорд, – улыбнулся смотритель. – А если вода прилива хлынет назад, то может смыть вас.

– Что ж, будем надеяться, вы все сделаете правильно, – весело отозвался Уимзи. По мере того как створки опускались, поток воды постепенно утрачивал свою силу. Водовороты постепенно исчезали, и возле опор моста скопились щепки и прочий мусор. – Подержите воду, пока мы не доедем до прихода, добрый человек.

– Удержу, не извольте беспокоиться, – уверенно произнес смотритель. – Этот шлюз не подведет.

Он сделал ударение на слове «этот», и Уимзи вскинул голову.

– А как насчет шлюза Ван-Лейден?

Смотритель покачал головой.

– Не знаю, сэр. Но я не раз слышал, как Джо Мэсси жаловался на то, что ворота совсем старые. Вчера взглянуть на них приезжали три джентльмена. Я не понял откуда. Только в период половодья вряд ли что-либо сделаешь. Может, выдержат, а может, и нет.

– Да уж, веселая перспектива, – покачал головой Уимзи. – Признавайтесь, Бантер, вы уже составили завещание? Давайте убираться отсюда, пока все спокойно.

Их путь лежал по южному берегу Тридцатифутовой дамбы. Вода заполняла ее до краев и стояла в полях, словно намеревалась полностью поглотить их, снова превратив в непроходимую топь. Внезапно на прямой как стрела дороге возникло какое-то движение. Путешественникам встретился старый автомобильчик, полностью забрызганный грязью, из-под колес которого летели фонтаны воды. Следом за ним тяжело катила подвода, груженная листовой свеклой, правящий ею фермер укрывался от непогоды насквозь промокшим мешком. По обочине плелся скрученный ревматизмом рабочий, мечтавший поскорее очутиться у камина в ближайшем пабе. Воздух был таким густым от влажности, что лишь миновав Фрогс-Бридж, наши путешественники услышали приглушенный звон – местные звонари готовились праздновать Рождество. Голоса колоколов пробивались сквозь пелену дождя, навевая щемящую сердце печаль, и казалось, что это колокола затопленного города пытаются возвестить о себе из-под толщи воды.

Уимзи свернул за угол у высокой серой колокольни и поехал вдоль стены дома священника. Не успели путешественники приблизиться к воротам, как их оглушил знакомый пронзительный звук старинного клаксона. Это машина святого отца осторожно прокладывала себе путь по узкой дороге. Мистер Венаблз тотчас узнал «даймлер» его светлости и, заглушив мотор своего старенького «морриса», радостно помахал рукой.

– А вот и вы! Снова у нас в гостях! – гостеприимно улыбаясь, закричал он, и Уимзи вышел из машины, чтобы поприветствовать его. – Как хорошо, что я вас встретил. Надеюсь, вы меня услышали. Я всегда давлю на клаксон, прежде чем выехать на дорогу. Ведь поворот здесь такой крутой. Как вы поживаете, мой дорогой? Как у вас дела? Направляетесь в Красный дом? Вас там с нетерпением ждут. Надеюсь, вы и про нас не забудете во время своего пребывания в приходе. Сегодня вечером мы с женой ужинаем вместе с вами. Она будет очень рада видеть вас. Уезжая сегодня из дома, я сказал ей, что не удивлюсь, если встречу вашу светлость на дороге. Какая ужасная погода, не правда ли? Мне нужно спешить. Я еду в Свамп-Дроув, что за Фрогс-Бридж. Надо окрестить несчастного младенца, который, как говорят, долго не проживет. Мне нельзя медлить. Ведь наверняка придется идти пешком милю или больше, поскольку мой автомобиль по такой грязи попросту не проедет. А я хожу, увы, не так быстро, как раньше. Спасибо, со мной все в порядке. Разве что немного простудился. О, ничего страшного. Промочил ноги на похоронах несчастного Уотсона из прихода церкви Святого Стефана. Вы проезжали через Сент-Ивс и Четтерис? А, прибыли прямо из Денвера. Надеюсь, у ваших родных все хорошо. Я слышал, Бедфорд затопило. Бери-Фен превратится в настоящий каток, если немного подморозит. Хотя вряд ли в ближайшее время нас ожидает похолодание. Как говорят, «после мягкой зимы кладбище не пустует». А лично мне кажется, что холодные зимы более губительны для стариков. Извините, но мне действительно нужно ехать. Я не расслышал, что вы сказали. Колокола звонят громко. Вот почему я энергично давлю на клаксон. Его трудно услышать из-за звона. Да, сегодня вечером мы хотим попробовать перезвон Стедмана. Вы такому не обучены, знаю, но когда-нибудь вам все же надо попробовать. Звучит чудесно. Уолтер Пратт делает большие успехи. Даже Эзекайя говорит, что у него получается неплохо. Уильям Тодей сегодня тоже будет звонить. Я размышлял над тем, что вы мне сказали, однако решил не исключать его из команды. Конечно, он поступил неправильно, но я убежден, что большого греха не совершил. К тому же его уход из команды звонарей стал бы причиной для пересудов. Сплетни – такая ужасная вещь! О господи! Я так обрадовался встрече с вами, что совершенно непростительно позабыл о своих обязанностях. Бедное дитя! Я должен спешить. Господи! Надеюсь, у меня не возникнет проблем с мотором, ведь он прогревается с трудом. Не беспокойтесь. Так любезно с вашей стороны. Мне, право, неловко злоупотреблять вашей… Да, рукоятка сразу приводит мотор в движение. Значит, увидимся вечером!

Весело пыхтя, автомобиль священника мигнул фарами, запетлял по дороге и вскоре скрылся из виду за пеленой дождя, а Уимзи и Бантер продолжили свой путь к Красному дому.

Глава 19

Наводнение

Глубок призыв к глубокому звуку Твоих водопадов: все Твои сокрушители и все Твои волны накатили на меня.

Псалом 42:7

Рождество закончилось. Дядя Эдвард весьма неохотно сдался, и судьба Хилари Торп была решена. Уимзи же переключил свое внимание на другие дела. В канун Рождества он вместе со святым отцом и хором распевал под проливным дождем известный рождественский гимн «Добрый король Вацлав», после чего мистер Венаблз угостил его холодным ростбифом и пропитанным вином бисквитом. Его светлость не принимал участия в перезвоне Стедмана, зато помог миссис Венаблз украсить храм мокрыми венками из падуба и плюща и привез на обряд крещения двух женщин с детьми, живших в коттеджах за Тридцатифутовой дамбой.

В день рождественских подарков дождь немного утих, однако подул резкий холодный ветер, который святой отец назвал буйным евраклидоном[72]. Дороги высохли, небо расчистилось, и Уимзи отправился в Уолбич навестить своего друга, у которого остался на ночь и весь вечер слушал хвалебные оды новому каналу и рассказы о том, какую пользу он принес городу и порту.

Его светлость вернулся в приход после обеда, подгоняемый дувшим ему в спину евраклидоном. Сворачивая на мост возле шлюза Ван-Лейден, он обратил внимание, как стремительно несется река. На пришвартованных рядом с воротами шлюза груженных мешками с песком баржах суетились рабочие. Заметив проезжающую по мосту машину, один из рабочих громко закричал, а другой выбежал на дорогу и отчаянно замахал руками. Лорд Питер остановил автомобиль и увидел приближающегося к нему Уильяма Тодея.

– Милорд! – воскликнул он. – Милорд! Слава богу, вы здесь оказались! Поезжайте скорее в деревню и сообщите, что ворота вот-вот сломаются. Мы сделали что смогли, заложив их мешками с песком и бревнами. Но остальное не в наших силах. Из Олд-Бэнк поступило сообщение, что в районе Лимпси вода сильно поднялась и им пришлось направить ее сюда, чтобы город не затопило. При первом ударе шлюз выстоял, но второй волны прилива с таким ветром он уже не выдержит. Все окрестности затопит, милорд, так что нельзя терять ни минуты.

– Хорошо, – кивнул Уимзи. – Прислать вам еще людей?

– Это уже не поможет. Старые ворота трещат по швам, так что в течение шести часов все три прихода будут затоплены.

Уимзи бросил взгляд на часы.

– Я передам, – сказал он и нажал на газ.

Священник сидел в своем кабинете, когда туда со страшными новостями ворвался Уимзи.

– Святые небеса! – воскликнул мистер Венаблз. – Этого я и боялся. А ведь я предупреждал инженеров: твердил, что старые ворота никуда не годятся, – но меня не слушали. Хотя что толку плакать над разлитым молоком. Нужно действовать, и быстро. Если они откроют шлюз Олд-Бэнк, Ван-Лейден не выдержит, и вот тогда посмотрите, что будет. Вода из верхних районов вернется в Вейл и затопит нас футов на десять, если не больше. Бедные мои прихожане, особенно те, кто живет на отдаленных фермах! Но мы не должны терять головы. Примем меры предосторожности. Я неоднократно предостерегал паству о грядущей беде и поместил соответствующую статью в декабрьском номере «Приходского журнала». Нонконформистский священник поддержал нас. Да-да. Прежде всего нужно пробить в набат. Слава богу, мои прихожане знают, что это означает. Научились во время войны. Никогда не думал, что буду благодарить Господа за войну. Воистину пути его неисповедимы. Позвоните, пожалуйста, в колокольчик, чтобы Эмили пришла сюда. Церковь в безопасности, если, конечно, вода не поднимется выше двенадцати футов, что маловероятно. Наверх из глубины, о господи, наверх из глубины. Эмили, беги скорее к Хинкинсу и скажи ему, что плотину Ван-Лейден вот-вот прорвет. Пусть возьмет с собой кого-нибудь из звонарей, а Тейлор Пол и Гауде бьют набат. Вот ключи от церкви и колокольни. Предупреди свою хозяйку. Пусть соберет ценные вещи, возьмет их с собой в церковь и отнесет на колокольню. И не паникуй. Будь хорошей девочкой. Вряд ли в наш дом кто-нибудь залезет, но предосторожность не помешает. Пусть кто-нибудь поможет тебе отнести в церковь этот сундук. Там хранятся церковные книги. Церковную утварь тоже нужно отправить на колокольню. Где моя шляпа? Надо позвонить в соседние приходы и убедиться, что они знают об угрозе. Еще постараться помочь людям на шлюзе Олд-Бэнк. Нельзя терять ни минуты. Ваша машина здесь?

Уимзи поехал в деревню, и мистер Венаблз постоянно высовывался в окно, рискуя упасть, и предупреждал каждого встречного об опасности. С почтового отделения он позвонил в соседние приходы, а затем связался со смотрителем шлюза Олд-Бэнк. Его отчет был неутешительным.

– Мне жаль, сэр, но мы ничего не можем поделать. Если не откроем шлюз, вода смоет четыре мили берега. Тут работает шесть бригад, но они не в состоянии бороться с таким количеством воды. Тем более что она прибывает.

В отчаянии взмахнув руками, священник повернулся к начальнице почты:

– Вам лучше отправиться в церковь, миссис Уэст. Вы знаете, что делать. Ценные вещи и документы на колокольню, личные вещи – в неф. Кошек, кроликов и морских свинок нужно посадить в корзины. Нельзя допустить, чтобы они разбежались. А вот и набат. Меня больше беспокоят отдаленные фермы, чем сама деревня. Теперь, лорд Питер, едем в церковь. Надо успокоить людей и навести там порядок.

В деревне царил хаос. Люди складывали мебель на повозки, тянули за собой визжащих свиней, запихивали в клетки перепуганных кудахчущих кур. Из двери школы выглянула мисс Снут.

– Когда нам выходить, мистер Венаблз?

– Подождите немного. Пусть люди сначала перевезут тяжелые вещи. Я сообщу вам, когда придет время: вы соберете детей и организованным строем отправитесь в церковь. Можете на меня положиться. Подбадривайте их и ни под каким предлогом не отпускайте домой. Им безопаснее оставаться в школе. О, мисс Торп! Вижу, вы уже слышали последние новости.

– Да, мистер Веналбз. Мы можем чем-нибудь помочь?

– Моя дорогая, вы как раз та, кто мне нужен. Останьтесь, пожалуйста, в школе вместе с миссис Гейтс. Детей необходимо подбодрить и позднее напоить чаем. Чайник найдете в комнате директора. Минуту, я должен переговорить с мистером Хенсманом. Что с продуктами, мистер Хенсман?

– Все готово, сэр, – ответил бакалейщик. – Мы готовы выдвигаться, как и было условлено.

– Прекрасно. Вы знаете, куда идти. Столовую устроим в часовне. У вас есть ключи от приходской столовой, чтобы забрать оттуда табуретки?

– Да, сэр.

– Приготовьте ведра и веревки, чтобы черпать воду из колодца. Только не забывайте, что ее непременно нужно кипятить. Или можете воспользоваться насосом. А теперь, лорд Питер, обратно в церковь.

Однако там уже вовсю хозяйничала миссис Венаблз: с помощью Эмили и еще нескольких женщин размечала территорию – столько-то скамей для школьников, столько-то скамей возле печей для старых и больных. Рядом с дверью, ведущей на колокольню, отгородили место для мебели. Около алтаря разместили большую вывеску с надписью: «Закуски». Мистер Гоутубед с сыном, сгибаясь под тяжестью корзин с коксом, растапливали печи. На церковном кладбище Джек Годфри с другими фермерами сооружали загоны для скота между могильными плитами. За стеной, отделявшей святую землю церкви от поля, отряд добровольцев рыл ямы, устраивая санитарную зону.

– Господи, сэр! – воскликнул лорд Уимзи, на которого происходящее произвело неизгладимое впечатление. – Можно подумать, вы занимались этим всю свою жизнь.

– В последние несколько недель я много времени провел в молитвах и размышлениях, – пояснил священник. – Вы знаете, моя жена обладает недюжинным даром организатора. Хинкинс! Отнесите это на колокольню. Альф Доннингтон! Как обстоят дела с пивом?

– Уже везут, сэр!

– Разместите его среди других продуктов. Надеюсь, пиво в бутылках. Тащить сюда бочки тяжело и неудобно.

– Да, сэр. Мы с Теббатом позаботились об этом.

Кивнув, мистер Венаблз прошел мимо мистера Хенсмана, таскавшего ящики с продуктами, и направился к воротам, где констебль Прист управлял движением транспорта.

– Мы собираемся расставить все автомобили вдоль стены, сэр.

– Правильно. Нам понадобятся добровольцы с машинами, чтобы привезти из отдаленных домой женщин и больных. Вы проследите за этим?

– Да, сэр.

– Лорд Питер, могу я попросить вас стать нашим Меркурием?[73] Будете курсировать между церковью и шлюзом Ван-Лейден. Мы должны знать, что там происходит.

– Разумеется, – кивнул Уимзи. – Кстати, я надеюсь, что Бантер… А где Бантер?

– Здесь, милорд. Я как раз хотел предложить свою помощь в кухне, если для меня нет других заданий.

– Да, Бантер, будьте так любезны, – произнес священник.

– Насколько я понял, милорд, еще некоторое время дом святого отца будет в безопасности. С помощью мясника я мог бы приготовить горячий суп в котле для стирки белья, а потом на тележке привезти его в церковь. После того, конечно, как котел тщательно промоют. Но если в церкви есть такой предмет, как керосинка…

– Ради бога, будьте осторожнее с керосином! Мы же не хотим убежать от наводнения лишь затем, чтобы сгореть.

– Естественно, сэр.

– Керосином вас снабдит Уайлдерспин. Нужно послать еще нескольких звонарей на колокольню: пусть звонят, а в перерывах присматривают за керосинками. А вот и начальник полиции со старшим инспектором Бланделлом! Хорошо, что они приехали. Мы тут ожидаем наводнения.

– Да. Однако вы превосходно справляетесь с ситуацией. Только, боюсь, часть ценных вещей будут испорчены. Хотите, пришлю нескольких полицейских, чтобы присмотрели за порядком?

– Лучше уж выставить патруль на дорогах между приходами, – предложил Бланделл. – В приходе Святого Петра очень встревожены. Боятся за целостность мостов. Мы собираемся организовать переправу. Этот приход расположен даже ниже, чем ваш, да и подготовлены они, на мой взгляд, хуже.

– Мы можем предоставить им убежище, – произнес священник. – Если понадобится, наш храм вместит тысячу человек. Но они должны принести с собой продовольствие и постели. Миссис Венаблз все организует. Мужчины спят у северного клироса, а женщины и дети – у южного. Если не возникнет дополнительных проблем, мы разместим больных и пожилых людей в моем доме. Приход Святого Стефана в относительной безопасности. Но если понадобится, мы поможем и им по мере своих сил. О господи! Мистер Бланделл, мы на вас полагаемся! Переправьте нам провизию на лодках, как только все будет готово. Дороги между Лимхолтом и дамбой пока чистые.

– Я все организую, – пообещал инспектор.

– Если начнет рушиться железнодорожная насыпь, нам придется позаботиться и о жителях прихода Святого Стефана. Здравствуйте, миссис Гиддингс! Вот так приключение, да? Добрый день, миссис Лич! Вы уже здесь. Как малыш? Надеюсь, растет не по дням, а по часам. Вы найдете миссис Венаблз в церкви. Джек Холидей! Нужно поместить котенка в корзину. Беги и попроси Джо Хинкинса найти для тебя одну. Мэри! Я слышал, ваш муж помогает на шлюзе. Мы проследим, чтобы с ним ничего не случилось. Да, дорогая? Уже иду.

Три часа Уимзи помогал беженцам: носил сумки и тюки, подбадривал и успокаивал, отводил скот в импровизированные загоны – в общем, старался как мог. Лишь спустя некоторое время он вспомнил, что ему отведена роль посыльного. Сев за руль своего «даймлера», Уимзи двинулся на восток вдоль дамбы. Сгущались сумерки, и дорогу заполонили повозки и скот. Хозяева торопились переправить своих питомцев на Церковный холм. Только вот это сильно осложняло лорду Питеру задачу.

– Выстроились звери в ряд, слоны за кенгуру спешат! – пел Уимзи, давя на педаль газа.

Ситуация на шлюзе была угрожающей. Вдоль обеих створок стояли баржи, а рабочие пытались укрепить их с помощью бревен и мешков с песком, однако все это почти сразу смывало потоком. Река постепенно переливалась через плотину, в то время как с востока надвигался подгоняемый ветром прилив.

– Мы больше не можем сдерживать ее, милорд, – сообщил один из рабочих, тяжело дыша и отряхивая с себя воду подобно мокрому псу. – Наводнение неизбежно. Да поможет нам Господь!

Смотритель шлюза в отчаянии заламывал руки:

– Я говорил им! Говорил! Что теперь с нами будет?

– Сколько осталось? – спросил Уимзи.

– Час, милорд, не более.

– Вам надо поскорее уехать отсюда. Машин достаточно?

– Да, милорд. Спасибо.

К Уимзи подошел Уильям Тодей. На его бледном лице читалось беспокойство.

– Моя жена и дети в безопасности?

– Да. Святой отец творит чудеса. Вам лучше поехать со мной.

– Благодарю, милорд, но я подожду, пока не уедут все остальные. Попросите их не терять время.

Уимзи развернул машину и двинулся обратно. Пока он отсутствовал, приготовления к встрече стихии были завершены. Мужчины, женщины, дети и вещи находились в церкви. В семь часов вечера было темно как ночью. В помещениях зажгли свет. В приделе раздавали суп и чай. Плакали дети. Кладбище оглашало жалобное мычание и испуганное блеяние. В церковь внесли огромные окорока, а у ее стен сложили сено и кукурузу. У ограждения алтаря стоял мистер Венаблз. И над всем этим действом раскачивались, перекрикивая друг друга, колокола: Гауде, Саваоф, Джон, Иерихон, Джубили, Димити, Бетти Томас и Тейлор Пол. «Вставайте! Торопитесь! Спасайтесь! Вода надвигается! Уже слышен ее шум!»

Уимзи пробрался к алтарю и сообщил святому отцу последние новости. Тот кивнул.

– Уведите оттуда людей как можно быстрее, – сказал он. – Пусть немедленно возвращаются. Настоящие храбрецы! Я понимаю, что им не хочется сдаваться, однако приносить себя в жертву просто так тоже не следует. Будете проезжать по деревне, передайте мисс Снут, чтобы привела детей в церковь.

Когда Уимзи развернулся, чтобы уйти, пожилой священник крикнул ему вслед:

– И пусть не забудут захватить чайники!

Когда Уимзи подъехал к шлюзу, мужчины уже рассаживались по машинам. Прилив приближался с неумолимой быстротой. Порывы ветра вспенивали поверхность воды, но лорд Питер все же разглядел, как бьются о створки ворот раскачивающиеся на волнах баржи. Кто-то воскликнул: «Уносите ноги, парни! Спасайте свою жизнь!» – и ответом послужил оглушительный треск. Поперечные балки, поддерживавшие мостик над плотиной, зашатались и с треском разошлись в стороны. Среди этого шума и грохота река наконец встретилась с приливом. Раздался чей-то крик. Темная фигура, бежавшая по барже, подскочила и исчезла. Другая фигура метнулась за ней, и в этот самый момент вода хлынула на берег. Сбросив пальто, Уимзи кинулся к кромке воды, однако кто-то схватил его за руку.

– Милорд, их уже не спасти! Господи! Вы это видели?

Кто-то направил на плотину свет фар.

– Их зажало между баржей и опорой. Наверное, раздавило. Кто это? Джонни Кросс? А кто бросился за ним? Уильям Тодей? Скверно. У него же семья. Отойдите подальше, милорд. Хватит с нас и двух потерь. Спасайтесь, парни, им уже ничем не поможешь. Господи, створки вот-вот сломаются. Давайте, парни, давите на газ!

Чьи-то сильные руки запихнули Уимзи в машину. Кто-то упал на сиденье рядом с ним. Это был смотритель шлюза. Он все еще причитал:

– Я же им говорил! Говорил!

Снова раздался треск. Это не выдержавшая напора воды плотина разломилась на куски, и теперь течение уносило ее в Тридцатифутовую дамбу. Бревна и баржи кружились в водоворотах подобно щепкам, а переполненная река хлынула на берег и устремилась к дороге, сметая все на своем пути. Створки ворот шлюза лопнули, и грохот волн заглушил рев уносящихся прочь автомобилей.

Каменные насыпи Тридцатифутовой дамбы устояли, а вот река Вейл, вобравшая в себя воды прилива и верхних областей графства, вышла из берегов. Автомобили неслись к деревне, но вода догоняла их. Машина Уимзи, тронувшаяся с места последней, погрузилась в воду по самую ось. Автомобили ехали в кромешной тьме, а вокруг, точно жидкое серебро, разливалась вода.

В церкви святой отец делал перекличку. Он стоял, облаченный в парадное одеяние, и выражение беспокойства на его морщинистом лице сменилось безмятежностью.

– Элиза Гиддингс.

– Я здесь, святой отец.

– Джек Годфри с семейством.

– Все тут, сэр.

– Генри Гоутубед и семья.

– Здесь, сэр.

– Джозеф Хинкинс… Луиза Хичкок… Авдий Холидей… Мисс Эвелин Холидей…

Приехавшие с плотины неловко толпились возле входа. Уимзи осторожно пробрался к священнику и зашептал ему на ухо.

– Джон Кросс и Уильям Тодей? Ужасно! Да упокоит Господь их души. Смелые люди. Вы не могли бы попросить мою жену сообщить печальные новости их семьям? Говорите, Уильям бросился на помощь Джонни? Именно такого поступка я от него и ожидал. Добрый и славный человек, несмотря ни на что.

Уимзи отозвал в сторонку миссис Венаблз, а святой отец продолжил выкрикивать имена, только теперь его голос немного подрагивал.

– Джеремайя Джонсон и семья… Артур и Мэри Джадд… Люк Джадсон…

Внезапно в дальнем углу церкви раздался протяжный крик.

– Уилл! Уилл! Он не хотел жить! Бедные мои дети! Что мы теперь будем делать?

Уимзи не хотел больше этого слышать, поэтому направился к ведущей на колокольню двери и поднялся в комнату звонарей. Бронзовые гиганты продолжали свой неистовый звон. Лорд Питер обошел потных мужчин, дергавших за веревки, и стал подниматься выше. Миновал комнату с часовым механизмом, заваленную всевозможными вещами, и двинулся дальше, но не успела его голова показаться из люка, как бронзовый звон ударил ему по ушам подобно тысячам молотков. Звон пропитал всю колокольню. Она раскачивалась и кружилась вместе с колоколами, как подвыпивший гуляка. Дрожа всем телом, Уимзи поставил ногу на ступеньку последней лестницы, однако на полпути остановился, в отчаянии вцепившись в нее руками.

Гул пронизывал его насквозь, ударяя со всех сторон. Звук – высокий, пронзительный и непрерывный – врезался в мозг будто кинжал. Казалось, вся имевшаяся в его теле кровь устремилась к голове, и Уимзи подумал, что она вот-вот лопнет, не выдержав напора. Его светлость отпустил лестницу и попытался заткнуть уши, но головокружение было таким сильным, что он пошатнулся и едва не рухнул вниз. Это был не просто гул, а невероятная боль и изощренная пытка. Мозг лорда Питера словно перемалывали тысячи жерновов. Он понял, что кричит, однако не слышал собственного голоса. Перепонки лопались, чувства ускользали. Даже рев артиллерии звучал тише. Канонада била по ушам и оглушала, но этот непереносимый пронзительный лязг разрывал тело и заставлял желать смерти, чтобы положить конец безумию. Уимзи не мог двинуться с места, руки и ноги вдруг перестали его слушаться, однако рассудок еще не оставил его, хотя в голове мелькала единственная мысль: «Нужно отсюда выбраться… выбраться поскорее». Колокольня тяжело дышала и кружилась вокруг него, а колокола раскачивались на расстоянии вытянутой руки, открывали и закрывали свои бронзовые рты, размахивали бронзовыми языками, издавая пронзительные высокие звуки, сладко и безжалостно раскалывавшие сознание.

Уимзи не мог спуститься вниз. Голова кружилась, желудок судорожно сжимался, а к горлу подкатывала тошнота. В отчаянии собрав остатки сил, он схватился за лестницу и усилием воли заставил двигаться дрожавшие конечности. Шаг за шагом Уимзи продвигался вверх. Вот и дверь над головой. Он протянул вверх налившуюся свинцом руку и отодвинул щеколду. Шатаясь, чувствуя, как все кости стали мягкими точно вата, лорд Питер упал на крышу. Уши и нос кровоточили. Когда он захлопнул за собой дверь, демонический гул рухнул куда-то вниз, но лишь затем, чтобы снова взмыть вверх, вырываясь сквозь решетчатые окна колокольни мелодичными переливами.

Уимзи лежал на крыше, мало-помалу приходя в себя, потом вытер кровь с лица и, опершись руками о резной парапет, со стоном поднялся на колени. Его окутала тишина. На небе взошла луна, осветив угрюмый лик залитых водой болот, напоминавших теперь поверхность океана.

Целый мир скрылся под толщей воды. Уимзи встал и окинул взглядом окрестности. На юго-западе над темной землей возвышалась колокольня церкви Святого Стефана, напоминавшая мачту затонувшего судна. Окна домов вокруг нее были освещены. Приход благополучно перенес наводнение. На западе виднелась тонкая полоска железнодорожной насыпи – непобежденная, но со всех сторон окруженная водой. Шпили церкви Святого Петра и крыши домов одноименного прихода четко выделялись на фоне серебристой глади. Они оказались в самом сердце топи. А у подножия колокольни, на которой стоял лорд Питер, раскинулась покинутая людьми деревня, ожидавшая своей участи. Далеко на востоке вырисовывались очертания Поттерс-Лоуд-Бэнк, но вскоре и они расплылись и исчезли под напором наступающего прилива. Широкая лента реки Вейл тоже скрылась из виду, выйдя из берегов и превратившись в огромное необъятное озеро. Повсюду, от шлюза Ван-Лейден до каменной насыпи Тридцатифутовой дамбы, блестела и переливалась серебром водная гладь. Золотой петушок на флюгере стойко сдерживал напор безжалостного ветра. Где-то там вдалеке гулявшие над полями и фермами волны бросали из стороны в сторону безжизненные тела Уильяма Тодея и его товарища. Болота вернули себе то, что принадлежало им на протяжении веков.

Один за другим колокола постепенно замолчали. Гауде, Саваоф, Джон, Иерихон, Джубили, Димити и Бетти Томас закрыли свои разверстые рты, и лишь Тейлор Пол мерно отбивал погребальные удары по всем тем, кто погиб этой ночью. Снизу ему вторили торжественные звуки органа.

Уимзи спустился вниз, в комнату звонарей, где старый Эзекайя слился воедино со своим колоколом. Напевный голос священника разносился под куполом церкви на крыльях парящих там херувимов:

– Развей мрак над головами нашими…

Глава 20

Вода отступает

Бронзовый монстр убил его.

Жулиан Серме. Розамунда

Четырнадцать дней и ночей возвращалась река Вейл в свое русло. И все это время окрестности оставались под водой. Вышедшая из берегов река почти полностью затопила приход Святого Стефана и даже железнодорожную насыпь. Поезда шли медленно, поднимая фонтаны брызг. Больше всего пострадал приход Святого Петра. Там вода поднялась до подоконников верхних окон, а кое-где и до самых крыш. В приходе Святого Павла уровень воды достиг отметки восемь футов. На суше остались лишь церковь и дом священника.

План эвакуации, придуманный мистером Венаблзом, сработал отлично. Продовольствия хватило на три дня, а потом провизию доставили на лодках из соседних городов. Жизнь на этом островке шла своим чередом. Каждое утро начиналось с небольшого веселого перезвона, выгонявшего дояров к коровам. Из прачечной дома священника привозили горячую воду для купания. Постели встряхивались, складывались и убирались под скамьи. Брезент, отделявший мужскую половину от женской, сворачивался, и священник служил короткую службу под звон посуды в импровизированной кухне, откуда доносились соблазнительные запахи. Представительницы «Женского института» расставляли на скамьях приготовленный под руководством Бантера завтрак. Школа расположилась в южном приделе, подвижные игры проводились в саду дома мистера Венаблза под присмотром лорда Питера Уимзи. Фермеры, как и прежде, ухаживали за скотом. Владельцы домашней птицы складывали в общую корзину полученные яйца. Миссис Венаблз возглавляла кружок шитья. В распоряжении отшельников было два радиоприемника, один из которых находился в церкви, а другой – в доме священника. Оба работали непрерывно. Батареи для них заряжали от мотора «даймлера» лорда Питера. Следили за этим сын и отец Уайлдерспины. Три вечера в неделю в церкви проходили организованные миссис Венаблз и мисс Снут концерты или читались лекции. В концерте принимал участие сводный хор приходов Святого Стефана и Святого Павла, а главные роли в спектаклях исполняли камердинер Бантер и мисс Хилари Торп. По воскресеньям, как обычно, служили заутреню, проводимую двумя священниками, принадлежащими к англиканской церкви, и двумя священниками-нонконформистами. В период жизни на острове прихожане решили не делиться на конфессии. Примерно через неделю после начала потопа состоялось бракосочетание двух жителей деревни, превратившееся во всеобщий праздник. Еще одним знаменательным событием стало рождение малыша, которого окрестили Полом в честь церкви и Кристофером – в честь покровителя рек и переправ. Вообще-то родители собирались наречь младенца «Потоп Ван-Лейден», однако святой отец категорически воспротивился этому.

Утром четырнадцатого дня, отправившись на ежедневный заплыв по затопленной улице деревни, лорд Питер заметил, что уровень воды понизился. Вернулся он, помахивая лавровой веточкой, сорванной в чьем-то саду. В этот день звонари сыграли веселый Кентский трезвон, и через разделявшее их водное пространство раздался ответ звонарей церкви Святого Стефана.

– Какой отвратительный запах, – поморщился Бантер, окидывая взглядом унылую топь, покрытую островками ила и пучками водорослей, в которую превратился приход. – Негигиенично.

– Глупости, Бантер! – возразил его хозяин. – В Саутенде вы бы называли такой воздух озоном и платили бы по фунту за возможность им подышать.

Деревенские жительницы тяжело вздыхали, думая о том, сколько времени им понадобится на чистку и просушку своих домов, а мужчины лишь качали головами, представляя, какой урон нанесло наводнение их амбарам.

Тела Уильяма Тодея и Джона Кросса обнаружили на улице прихода Святого Стефана, куда их принесло течением, и похоронили под сенью колокольни Святого Павла. В последний путь их провожали торжественные и печальные звуки колокола. Лишь после того, как Тодея и Кросса предали земле, Уимзи решился высказать свои соображения святому отцу и старшему инспектору Бланделлу.

– Бедный Уильям, – произнес его светлость. – Он умер достойно, и все его грехи исчезли вместе с ним. У него не было дурных помыслов, и мне кажется, что он в конце концов догадался, как именно погиб Джеффри Дикон, и чувствовал себя виновным в его смерти. Но теперь нам больше не нужно искать убийцу.

– Почему, милорд?

– Убийцы Дикона уже повешены. И гораздо выше, чем Аман[74].

– Убийцы? – переспросил Бланделл. – Их что, несколько? И кто же они?

– Гауде, Саваоф, Джон, Иерихон, Джубили, Димити, Бетти Томас и Тейлор Пол.

Мужчины ошеломленно посмотрели на Уимзи, и он добавил:

– Мне следовало догадаться раньше. По-моему, в соборе Святого Павла есть надпись, что смерть ждет каждого, кто поднимется на колокольню в то время, когда звонят колокола. Одно я знаю наверняка: если бы в ту ночь, когда колокола били тревогу, я остался на колокольне хотя бы на десять минут дольше, то уже давно был бы покойником. Не знаю точно, от чего я умер бы: от апоплексического удара или шока (стены Иерихона рухнули от звуков труб, а высокие звуки скрипки способны расколоть стекло), – но ни один человек не выдержит звона колоколов более пятнадцати минут. А Дикон находился на колокольне в новогоднюю ночь в течение девяти часов, связанный и обездвиженный.

– Господи! – воскликнул старший инспектор. – Значит, вы были правы, милорд, сказав, что его убили вы, или священник, или Эзекайя.

– Да, – кивнул Уимзи. – Мы все это сделали. – Он помолчал, а потом продолжил: – Звон был наверняка сильнее, чем в ту ночь, когда на колокольне находился я. Снег залепил все окна, и звук оказался запертым внутри. Джеффри Дикон был плохим человеком, но как представлю испытанный им ужас и невыносимую смертельную агонию…

Уимзи обхватил голову руками, словно пытался спрятаться от преследовавших его видений. Тишину нарушил мягкий голос священника:

– О Бетти Томасе всегда ходили легенды. Однажды этот колокол уже убил двух человек, да и Эзекайя рассказывал вам, что колокола не выносят присутствия зла. Возможно, их голосами говорит Господь. Он справедливый судья, сильный и терпеливый.

– Что ж, – произнес Бланделл, – в таком случае дело можно считать закрытым. Преступник мертв, и человек, заперший его на колокольне, тоже. Не понимаю я эти колокола, но поверю вам на слово, милорд. Наверное, проблема в вибрации и резонансе. Я передам ваше умозаключение начальнику полиции. – Он поднялся. – Хорошего вам утра, джентльмены!

Голос колоколов церкви Святого Павла: «Радуйтесь, Гауди, Господу во славу. Свят-свят-свят, Господь Бог Саваоф. Джон Коул создал меня, Джон Пресвитерианин заплатил за меня, Джон Евангелист починил меня. От Иерихона – Джону Гроату-младшему, никто не сравнится со мной по звучанию. Славь Господа, вся земля. Меня создал аббат Томас. Звон мой громок и чист. Пол мое имя, что значит «слава».

Гауде, Саваоф, Джон, Иерихон, Джубили, Димити, Бетти Томас и Тейлор Пол.

Колокола расскажут о человеке все.

Примечания

1

В русском названии романа использован дословный перевод английской идиомы «red herring» – ложный след, отвлекающий маневр.

2

Прозвище солдат Шотландского гвардейского полка. – Здесь и далее примеч. пер.

3

Прозвище итальянцев, португальцев, испанцев.

4

Мифический остров в кельтских легендах.

5

Марка мячей для гольфа с рельефной поверхностью.

6

«Волшебница Шалот» («The Lady of Shalott») – баллада английского поэта Альфреда Теннисона (1809–1892).

7

Африканский правитель, воспетый в старинной английской балладе, упоминался у Шекспира. Слыл женоненавистником, пока не полюбил нищенку.

8

Святой Гангольф – крупный землевладелец, живший в Бургундии в 8 в. Имел много добродетелей, помогал малоимущим. Был убит любовником своей жены.

9

Мария Монтессори (1872–1952) – итальянский врач и педагог. Создала педагогическую систему, основанную на идее свободного воспитания.

10

Короткое юмористическое стихотворение из пяти строк, в котором обыгрывается бессмыслица.

11

Королева из сказки Льюиса Кэрролла «Приключения Алисы в Стране чудес».

12

Хит Робинсон (1872–1944) – английский иллюстратор и карикатурист.

13

Персонаж книги Р. Киплинга «Сталки и компания».

14

Фернан Леже (1881–1955) – французский художник, скульптор, мастер декоративного искусства.

15

Повесть Горация Уолпола (1717–1797) – английского писателя, основателя жанра готического романа, где господствует атмосфера тайн и ужаса.

16

В Новом Завете: член христианской общины, пытавшийся обмануть апостола Петра, за что был наказан смертью.

17

Ист-Энд – беднейшая часть Лондона. Мейфэр – один из самых престижных районов Лондона.

18

Библейский ветхозаветный персонаж. В иудаизме его имя стало нарицательным для обозначения врагов еврейского народа.

19

Район озер в Северо-Западной Англии.

20

Уимзи цитирует «Макбет» У. Шекспира.

21

Цитата из «Юлия Цезаря» У. Шекспира.

22

Камиль Коро (1796–1875) – французский живописец, один из создателей французского реалистического пейзажа XIX в.

23

Цитата из «Паломничества Чайльд-Гарольда» Дж. Г. Байрона.

24

Старейшая традиция – ежегодный матч по крикету между этими частными английскими школами.

25

Героиня пьесы «Венецианский купец» У. Шекспира.

26

Английский пункт равен 0,353 мм.

27

Библейский герой, сила которого заключалась в волосах.

28

Не уступающий и множеству (лат.) – девиз Людовика XIV.

29

Чарльз Кингсли (1819–1875) – английский писатель и проповедник. – Здесь и далее примеч. пер.

30

Инкунабулы – первопечатные книги, изготовленные с помощью наборных форм до 1501 г.

31

Самый узкий (лат.).

32

Фабиан Стедман (1640–1713) – один из основоположников кампанологии, учения о колоколах.

33

Перезвон в шесть колоколов.

34

Если умирает мужчина, в колокол звонят девять раз.

35

От англ. go to bed – иди спать.

36

Псалом 17:11.

37

Полукруглая выступающая часть здания с перекрытием.

38

Предмет особой ненависти или отвращения (фр.).

39

Не будь неверующим, но верующим (лат.).

40

О, святой Томас (лат.).

41

Английская буржуазная революция.

42

Направление в англиканской церкви.

43

Свят, свят, свят Господь Бог Саваоф.

44

В память о Ричарде Торпе. Упокой, Господи, душу раба твоего.

45

Славь господа, вся земля.

46

Член христианской общины, пытавшийся обмануть апостола Петра.

47

У. Шекспир «Отелло».

48

Э. А. По «Колокола».

49

Давайте веселиться, пока мы молоды (лат.).

50

И ответ на все: не найдено (лат.).

51

Кафе (фр.).

52

Лицо, назначенное мировым судьей для выполнения специального задания.

53

Какая душераздирающая история! (фр.)

54

Я с вами согласен (фр.).

55

Очень кстати (фр.).

56

Очень трогательная история (фр.).

57

Это правда (фр.).

58

Наконец (фр.).

59

Имеются в виду Уолбич и Линкольншир.

60

О господи! Я знала (фр.).

61

Шеридан Ле Фаню(1814–1873) – ирландский писатель, автор рассказов о привидениях.

62

Фонд, учрежденный королевой Анной в 1704 г. для нужд духовенства.

63

Джеймс Барри (1860–1937) – шотландский драматург и романист, автор произведений о Питере Пэне.

64

Евангелие от Матфея 6:21.

65

Он сидит (староангл.).

66

И земля никогда не будет такой беспокойной (англ.).

67

Неясное через еще более неясное [объяснять] (лат.).

68

На колокольне в англиканских церквях веревка крепится к колесу, а колесо соединяется с колоколом и приводит его в движение.

69

Тюрьма в США.

70

Дж. Г. Байрон.

71

Лечебница для душевнобольных преступников.

72

Сильный юго-восточный ветер.

73

Вестник богов у древних римлян.

74

Сановник при дворе персидского царя. Был повешен на высокой виселице.

Content

Дороти Ли Сэйерс
Пять красных селедок. Девять погребальных ударов

Пять красных селедок

Предисловие

Кэмпбелл в гневе

Кэмпбелл мертв

Фергюсон

Стрэчен

Уотерс

Фаррен

Грэм

Гоуэн

Миссис Маклеод

Сержант Дэлзиел

Инспектор Макферсон

Рассказ Фергюсона

Лорд Питер Уимзи

Констебль Росс

Бантер

Главный инспектор Паркер

Лорд Питер Уимзи

Миссис Смит-Лемезурье

Рассказ Уотерса

Рассказ Фаррена

Рассказ Стрэчена

Рассказ Грэма

Рассказ Гоуэна

Фаррен. Фергюсон. Стрэчен

Грэм. Гоуэн. Уотерс

Убийца

Лорд Питер Уимзи

Лорд Питер Уимзи

Лорд Питер Уимзи

Девять погребальных ударов

Предисловие

I Отрывок из Большого Кентского трезвона

Глава 1 Колокола приходят в движение

Глава 2 Колокола в деле

II Полная версия перезвона, исполняемого семью колоколами

Глава 3 Страшная находка

Глава 4 Лорд Питер выходит на охоту

Глава 5 Лорд Питер сдает лидирующие позиции и отходит на второй план

Глава 6 Лорд Питер и старший инспектор Бланделл действуют сообща

Глава 7 Тейлор Пол исполняет сольную партию

Глава 8 В игру вступает мсье Розье

Глава 9 Расследование продолжается

Глава 10 Лорд Питер следует намеченному плану

Глава 11 Бантер получает удар в спину

Глава 12 Лорд Питер совершает ошибку

III Отрывок из перезвона Стедмана

Глава 13 События разворачиваются

Глава 14 Нобби Крэнтон облегчает душу

Глава 15 Уильям Тодей упорствует

Глава 16 Затишье перед бурей

Глава 17 Рассказ братьев Тодей

IV Полная версия Большого Кентского трезвона

Глава 18 Река бунтует

Глава 19 Наводнение

Глава 20 Вода отступает

Примечания