Наталья Павлищева

Королева Марго. Любовь в Варфоломеевскую ночь

Невеста

— Больно! Ай, больно!

— Дрянь! Тварь! Будешь знать, как спать с кем попало!

— Отпусти, дурак, больно же!

Слуги за дверью старательно делали вид, что временно оглохли и не замечают сумасшедших воплей, доносившихся из зала, хотя их слышали, кажется, все в замке Гейон. Королева‑мать Екатерина Медичи и король Карл IX лупцевали младшую сестру короля принцессу Маргариту де Валуа, которую сам король звал Марго.

Экзекуция проходила в четыре руки, в первые минуты Маргарита была настолько потрясена нападением брата и матери, что не сопротивлялась, но стоило Екатерине Медичи чуть отступить, как девушка принялась отвечать Карлу пинками. Плевать, что он король, брату Маргарита и в детстве давала отпор.

Вечерняя расправа произошла после того, как королеве‑матери и Его Величеству донесли, что принцесса спит с Генрихом де Гизом. Сама Екатерина Медичи спала с дядей Генриха кардиналом Лотарингским, но это престолу не угрожало никак. А вот роман строптивой Маргариты в случае рождения ею ребенка от Генриха де Гиза способен нанести большой урон могуществу Екатерины. Такая угроза могла заставить королеву‑мать пустить в ход не только кулаки…

Понимала ли это принцесса? Понимала, но если бы матери вздумалось травить всех, с кем она переспала, Лувр был бы усеян трупами — любвеобильность, вернее, любовная всеядность Маргариты общеизвестна.

— Да не спала я с ним!

Изумленный Карл даже отпустил сестру.

— Правда?

Маргарита вырвала у него из рук свой парик и боком напялила на голову, сердито фыркнув:

— Правда.

— Не может быть! Ты спишь с любым, кто предложит.

— Он не предлагал.

Теперь Карлу стало даже обидно за сестру: как это Гиз мог пренебречь Марго? Она весьма привлекательна, и, не будь сестрой, король сам сделал бы красотку любовницей.

— У Гиза есть другая?

— Нет у него другой! И он меня любит.

— Ты не смогла соблазнить Генриха? — в голосе Карла сомнение, такого еще не бывало, чтобы от Марго отказывались.

Вместо дочери ответила королева‑мать:

— У него просто ума больше, чем у твоей сестрицы, Гиз не будет рисковать даже ради Маргариты.

— Поклянись, что не будешь с ним спать и даже не станешь о нем думать!

Маргарита оглядывала свое испорченное платье, левый рукав оказался совсем оторван, дорогое кружево по подолу тоже, а шнуровка просто лопнула… Мать попыталась приладить рукав на место, просто подтыкая его.

Принцесса бросила на брата бешеный взгляд:

— Я сказала, что не сплю с ним! А любить буду, кого захочу, и ничего вы со мной не сделаете!

Карл уже давно отличался несдержанностью характера, постепенно приступы ярости становились все чаще и ужасней. Во время припадка бешенства король был способен убить кого угодно. Разозлившись из‑за резкого ответа, он снова набросился на сестру с кулаками.

Маргарита оказалась избита до полусмерти. Карл пинал и пинал ее, уже упавшую, ногами, норовя попасть в низ живота. Маргарита, как могла, уворачивалась, но удары были слишком сильны, кровавая пена, выступившая на губах у разъяренного брата, говорила о его совершеннейшем бешенстве, за которым следовала только чья‑то смерть. Наступил момент, когда у принцессы осталась одна мысль: скорей бы уж конец…

Первой сообразила, что дело может закончиться если не гибелью, то увечьем дочери, королева‑мать. Она попыталась успокоить сына:

— Карл, достаточно, она уже наказана…

Но остановить Карла, когда он увидел чью‑то кровь, очень трудно. Маргарита не сопротивлялась, она даже не стонала, сжавшись в комок от боли и все же стараясь прикрыть живот.

Когда гнев короля чуть поостыл, принцессу выпускать за дверь стало невозможно: платье разорвано, а она сама в кровоподтеках и царапинах. Королева с ужасом смотрела на дело рук собственных и сына. На мгновение показалось, что Маргарита мертва, но она слабо пошевелилась, и Екатерина Медичи с облегчением вздохнула.

Она осторожно помогла дочери подняться, сразу оценив, что неделю принцессу никому показывать нельзя.

— Позвольте, я приведу вас в порядок.

— Не стоит, — пробормотала Маргарита, слизывая кровь с разбитой губы.

И все же мать заставила ее остановиться, принялась отирать кровь, отправила одну из служанок за пудрой и румянами, старалась привести в порядок растрепанный парик принцессы. Распухший нос, подбитый глаз, губа в крови, порванное платье… казалось, Маргарита побывала в страшной переделке.

Понадобилось больше часа, чтобы хоть как‑то скрыть следы побоев. Маргарита молча терпела, все же держась за живот.

Понимала ли Екатерина, что в тот момент заполучила самую непослушную дочь? Наверное, но дело было сделано, выход гневу дан, теперь уж не исправишь.

С этого времени Маргарита стала послушной внешне и свободной внутренне.

Стоило матери со вздохом констатировать, что лучше исправить невозможно, как принцесса повернулась и направилась прочь из зала, ни на кого не глядя. Оборванное кружево волочилось по полу, а рукав снова повис. — Подожди, я поправлю платье. Не стоит, чтобы кто‑то видел тебя… — Екатерина Медичи попыталась пристроить рукав на место.

— Ваши слуги и шпионы уже разнесли по всему дворцу, что произошло. Завтра весь двор будет обсуждать, как король и королева‑мать лупцевали принцессу Маргариту!

Принцесса не только не дала привести в порядок платье, но и дернула несчастный рукав так, что тот повис окончательно. Мать сокрушенно смотрела ей вслед.

За дверью Маргарита вдруг обернулась и с удовольствием показала язык:

— Э! Чтоб ты сдох!

Слуги снова сделали вид, что страдают потерей слуха и зрения заодно. Но принцессе наплевать, уж слуг‑то она не замечала вовсе.

Маргарита вернулась в свою спальню совершенно разбитой. Она никак не ожидала побоев со стороны брата и матери. Люди, которых она любила — оба брата, — ее предали. Генрих сумел подкупить одну из ее фрейлин и заполучить неотправленное письмо Фюльви Пик де Лямирандоль к Генриху де Гизу, в конце которого сама принцесса сделала приписку, уверяя в своей любви. А Карл за эту приписку едва не убил.

О матери Маргарита старалась не вспоминать, становилось страшно. Если королева Екатерина Медичи на кого‑то гневалась, недалеко и до гибели. Принцесса еще с детства боялась мать, ее выпуклые глаза, ее вкрадчивый голос, вмиг становившийся жестким, ее властную волю… Но братья! Маргарита любила обоих и Карла считала своей защитой, единственной защитой в этой жизни. Сознавать, что любимый брат поднял на нее руку, словно на шелудивого пса из собственной своры…

Очень хотелось умереть, но внутри уже рождался протест, который позже перерос в настоящее противостояние всем — королю, мужу, матери…

Гувернантка мадам де Кюртон ужаснулась:

— Мадам… что случилось?

Маргарита пожала плечами:

— Ничего… просто родственники проучили нерадивую дочь, посмевшую влюбиться против их воли.

Мгновенное смущение гувернантки и отведенные в сторону глаза объяснили Маргарите все:

— А… Вы тоже приложили руку к моему позору? Что ж, можете передать герцогу Анжу и его мерзкому дю Гасту, что я и впредь буду любить того, кого сочту нужным. Чтобы уничтожить мое сердце, нужно уничтожить меня саму!

— Простите меня, мадам. Я ничего дурного о вас не говорила…

— Я вижу, думаю, видите и вы, — Маргарита показала оторванный рукав и разбитую губу.

Она не стала ни с кем ничего обсуждать, было горько, но одновременно внутри росла злость. «Никто не может запретить мне любить того, к кому ляжет мое сердце, тем более герцог де Гиз весьма достоин любви!» — решила для себя Маргарита.

А в зале королева‑мать Екатерина Медичи взволнованно мерила шагами расстояние от окна до камина и обратно. Карл сидел в кресле, вытянув ноги, и следил за ней взглядом. Вспышку бешенства у короля вызвало сообщение матери о новом романе Маргариты — с герцогом де Гизом. Нутром Карл почувствовал, что это не просто интрижка, на сей раз Маргарита влюбилась по‑настоящему. Как только стало понятно, что сестрица смотрит на красавца Генриха де Гиза слишком ласково, первой забеспокоилась королева‑мать. Она строго поговорила с дочерью, получив от той заверения, что при встречах с герцогом и слова не произносит о делах семьи, но эта влюбленность все равно беспокоила родных. Сама королева держала в любовниках Шарля де Гиза, дядю Генриха кардинала Лотарингского. Держала не столько ради любовных утех, сколько опасаясь отпускать далеко. Она прекрасно понимала, что именно кардинал «подсунул» Маргарите племянника и заставил того ухаживать за принцессой. Но Генрих и Маргарита влюбились не на шутку, и это было очень опасно.

Если Маргарита по‑настоящему свяжется с Гизом и умудрится родить от него, дело может обернуться плохо. На троне довольно слабый здоровьем Карл, он долго не проживет. Но долголетие этого сына вовсе не входило в планы матери, она любила другого — Генриха. Обожаемый мальчик был следующим в очереди на трон, и Генриху никто не должен помешать, тем более ребенок Маргариты и Гиза! Ради этого Екатерина была готова собственными руками придушить строптивую дочь.

Королева‑мать покосилась на короля, словно тот мог прочитать ее мысли. Карл все так же сидел, вытянув ноги. Приступ бешенства, заставивший избить собственную любимую сестру, уже прошел, но потребовал так много сил, что король теперь не в состоянии и пальцем пошевелить.

Карл действительно чувствовал себя совершенно разбитым. Он давно и серьезно болен, хорошо чувствовал себя только когда загонял дичь, но потом, буквально растерзав убитого оленя, снова впадал в ступор. Эти приступы сумасшествия и последующего бессилия пугали всех. Все прекрасно понимали, что король долго не проживет, понимал и он сам. Следующий в очереди на престол Генрих, герцог Анжуйский, или, как его чаще называли, Анжу. Был еще один брат — Франсуа, носивший титул герцога Алансонского, он младше Маргариты. Но старшие братья держались от Франсуа в стороне.

Между братьями не просто не было любви и дружбы, они все трое готовы были горло перегрызть друг другу, только возможности такой не имели. Карл ненавидел Генриха за то, что тот любимец матери и одно время был любовником Маргариты. Генрих ненавидел Карла за то, что тот король. Они оба терпеть не могли Франсуа.

Зато Маргариту любили все трое, поэтому двое старших просто возненавидели Генриха де Гиза, а Франсуа был с ним дружен.

Королева страдала от отношений между детьми, хотя сама же была в них повинна. Всегда подчеркивая любовь к Генриху Анжу, она восстанавливала против него других сыновей, в том числе и самого старшего, Франциска, пробывшего королем совсем недолго и умершего молодым. Из дочерей Екатерина Медичи любила Клод, выданную замуж за герцога Лотарингии Карла совсем юной — на двенадцатом году жизни. Клод хромонога и горбата, но это не помешало ей стать счастливой в браке и ежегодно рожать по ребенку.

Маргариту королева‑мать откровенно не любила и держала в строгости, мотивируя это тем, что если ей дать волю, то девчонка будет задирать юбку каждые четверть часа. Маргарита действительно отличалась любвеобильностью и недотрогой вовсе не была, но не вина ли в этом и матери тоже? Известно, что запретный плод сладок, а если постоянно твердят, что этого нельзя, при том что вокруг все занимаются любовью, обязательно захочется попробовать… Принцесса попробовала… понравилось…

Она вовсе не была столь распутной, какой считалась; когда однажды сестра спросила, зачем подогревает слухи о себе, Маргарита только расхохоталась:

— Пусть считают меня самой желанной…

— Маргарита, но считают не столько желанной, сколько распутной. И кто‑то из кавалеров может попросту рассказать, что не имел с тобой никакой любви, этого ты не боишься?

— Этого не боюсь. Я же рассказываю об их «победах», кто станет отрицать столь явные преувеличения? Зато интересно наблюдать за тем, как злятся их дамы…

Но на сей раз у Маргариты все серьезно, шестнадцатилетняя красавица влюбилась. Чувственность в ней пробудил собственный брат Генрих Анжу, ставший первым любовником, Генрих де Гиз любовником не был и ухаживать начал по воле дяди — кардинала Лотарингского, но тоже влюбился.

Гизы красивы все, а Генрих тем более. Они с Маргаритой могли бы быть прекрасной парой и даже стать отличной королевской четой, куда лучшей, чем Карл или Генрих Анжу, но Екатерина Медичи и мысли не допускала о передаче престола Гизам, хотя те тоже имели на него право. Ради того, чтобы власть осталась у Валуа, она готова растоптать не только любовь, но и саму жизнь Маргариты.

Тем более замужество Маргариты с сыном ненавистной королеве‑матери Жанны д’Альбре Генрихом Беарнским, будущим королем крошечного королевства Наварры, могло поправить дела самой Екатерины, послужив хорошим компромиссом с протестантами.

Разве можно допустить шашни Маргариты с Гизом и беременность от него?! Ни в коем случае! Строптивая принцесса, которую уже предупреждали, чтобы и думать не смела о Генрихе, не послушала и получила свое.

Карл размышлял о том же, но его мысли были куда жестче. Маргариту замуж? Давно пора, пусть отправляется хоть в Португалию, хоть в Наварру, хоть к черту на рога! А вот с Гизом нужно расправиться немедленно, нельзя ждать, пока он обрюхатит принцессу и предъявит свои права на нее. Король вызвал к себе побочного брата — большого специалиста по тайному устранению неугодных, — Ангулемского. Тайный приговор герцогу Генриху де Гизу был подписан…

Поняла ли это королева‑мать? Несомненно, но сделала вид, что не поняла. В защиту Гизов Екатерина Медичи не выступала никогда!

С Гизами у Екатерины Медичи связаны самые неприятные мысли. Много лет назад четырнадцатилетняя девочка, племянница папы римского, была привезена во Францию из Италии ради брака со вторым сыном французского короля Франциска I Генрихом, бывшим чуть старше невесты. Что такое любить, Екатерина знала не понаслышке, увидев своего будущего супруга впервые, она влюбилась один раз и на всю жизнь. Некрасивая, с выпуклыми глазами и довольно пухлыми щеками, Екатерина оказалась еще и бесприданницей. Дело в том, что папа умер, выплатив только малую часть ее приданого. Жизнь Екатерине осложняли несколько обстоятельств сразу: во‑первых, их брак с Генрихом — настоящий мезальянс, Екатерина ему не ровня. Во‑вторых, кроме отсутствия приданого, она еще и никак не могла родить хотя бы одного ребенка. Но главное — Генрих оказался однолюбом, но его любовью была никак не жена, а многолетняя любовница Диана де Пуатье, годившаяся принцу в матери.

Все осложнилось, когда умер старший брат Генриха Франциск и Екатерина с супругом вдруг стали наследниками престола. С супруги дофина спрос иной, ей тут же припомнили и предков‑банкиров, и неспособность родить ребенка, и отсутствие приданого, и некрасивость… Такая королева Франции не нужна.

Но возвращаться в Италию некуда, ведь ради приданого Екатерина отказалась от родительского наследства. Выбор был невелик — монастырь или французская корона. Екатерина Медичи выбрала корону и сделала все, чтобы родить. Она много лет терпела третьей в семье Диану де Пуатье, сумела родить не одного, а десятерых детей, семеро из которых выжили, что было редкостью, сумела не упустить власть, когда во время рыцарского турнира совершенно нелепо погиб ее обожаемый Генрих… Она много лет держала семью, стараясь, чтобы ее сыновей никто не смог отодвинуть от трона.

И, конечно, чтобы никто не смог отодвинуть ее саму от сыновей.

Однажды так едва не получилось. При дворе с пяти лет воспитывалась племянница де Гизов юная королева Шотландии Мария Стюарт. Сестра герцогов де Гиз Мария де Гиз была замужем за королем Шотландии Яковом V. Двое их старших сыновей умерли во младенчестве, а через пять дней после рождения дочери — Марии — умер и сам король Яков. Это была странная смерть, бодрый, здоровый, жизнерадостный король умер в одночасье, словно нарочно освободив трон для едва родившейся девочки. Шести дней от роду Мария Стюарт стала королевой Шотландии.

Английский король Генрих VIII, доводившийся малышке двоюродным дедом, потому что был братом матери Якова, решил, что Мария Стюарт вполне подходит в качестве супруги его единственному сыну Эдуарду, и настоял на заключении договора о будущем браке. Поженить детей предстояло, когда малышке Марии исполнится десять лет.

Но мать решила иначе и через пять лет тайно переправила дочь во Францию, где та воспитывалась вместе с принцами и принцессами до замужества. Англичанам некоторое время оказалось не до маленькой королевы Шотландии, потому что умер сам король Генрих, а потом и его сын Эдуард. Если бы договор был соблюден и дети обручены по исполнении Марии десяти лет, она могла оказаться не только самой юной королевой, но и самой юной вдовой, ведь в момент смерти ее несостоявшегося супруга девочке было всего десять с половиной лет. Мария де Гиз определенно просчиталась, корона Англии досталась сначала старшей дочери Генриха Марии Кровавой, а потом второй дочери, Елизавете I. Протестантку Елизавету в качестве законной королевы католические государства не признали, и Мария Стюарт до конца своей жизни добивалась собственного воцарения на английском троне, то есть с риском для жизни добивалась того, что могла получить давным‑давно.

Но дважды королевой она все же стала, выйдя замуж за старшего сына Генриха Французского и Екатерины Медичи. Юная королева для дофина Франции вполне подходящая пара, если бы не одно «но»: Мария Стюарт была красивой, рослой, здоровой девицей, полной жизненных сил и весьма любвеобильной, чего никак не скажешь о ее юном супруге. Что сказалось — наследство предков (родители Екатерины Медичи умерли сразу после ее рождения от сифилиса, им страдал и отец Генриха), средства, которые Екатерина вынуждена была принимать, или что другое, но Франциск II не просто не отличался здоровьем, он медленно умирал, едва волоча ноги. Франциску, внезапно ставшему королем, было не под силу справиться со столь крепкой и здоровой женой, к тому же весьма любвеобильной.

Он долго не протянул, Мария Стюарт осталась вдовой, а Екатерина Медичи снова стала регентшей, теперь уже при Карле. Этот сын был мал, послушен и тоже нездоров. Но не к Карлу IX лежало материнское сердце, ее любимцем, о чем знали все, был следующий — Генрих. Вообще‑то его назвали Александром, но при конфирмации мальчик взял себе имя в честь отца. Мать мечтала о том времени, когда королем станет именно он, ее обожаемый Генрих, тем более астролог предрек, что над головой Генриха он видит две короны, целых две!

Правда, он предрек и другое: следующим за Генрихом королем Франции может стать Бурбон!

Бурбоны, как и Гизы, головная боль Екатерины Медичи. Сестра ее свекра Франциска I Маргарита вышла замуж за короля Наварры, и ее дочь Жанна д’Альбре, в свою очередь вышедшая замуж за Антуана де Бурбона, имела далеко не призрачные права на французский престол. Наварра — крошечное государство, многие герцогства и то больше, но от этого гонора у Жанны д’Альбре, бывшей любимой племянницей Франциска I, не убыло. Хуже всего, что она гугенотка и вполне могла противопоставить себя и своего сына Генриха де Бурбона Екатерине и ее сыновьям!

Чтобы справиться с этой угрозой, Екатерина Медичи предприняла шаги по двум направлениям сразу. Во‑первых, она пригласила Антуана де Бурбона, имевшего право стать регентом при малолетнем короле, в Париж, быстро убедила его в том, что делать этого не стоит, предложила пост главнокомандующего королевскими войсками и даже… вернула обратно в католичество, в котором тот был крещен при рождении. Жанна осталась дома с двумя детьми — сыном и дочерью — и осталась протестанткой.

Но это было не все задуманное королевой‑матерью против Жанны д’Альбре.

Пока Мария Стюарт еще не успела ввергнуть Шотландию в гражданскую войну, выйти замуж и убить мужа, Екатерина Медичи, отправив ненавистную невестку обратно в ее Шотландию, задумала еще одну каверзу, на которые была великой мастерицей. Чтобы отодвинуть подальше от трона сильного принца крови Антуана де Бурбона и одновременно ослабить позиции протестантов, она решила предложить Антуану развестись с супругой Жанной д’Альбре, больной и фанатичной протестанткой, отвергающей прелести жизни, и жениться на королеве Шотландии, молодой, здоровой красавице Марии Стюарт.

Кто знает, как повернула бы история, случись это. Марии всегда была нужна твердая мужская рука, потому что править сама она оказалась практически не способна, Шотландия — и без того раздираемая проанглийскими и профранцузскими настроениями из‑за глупого поведения своей королевы — была окончательно ввергнута в гражданскую войну. Эдинбург не Париж, там королеве не простили поспешного замужества с убийцей ее супруга Дарнлея и потребовали призвать графа Босуэла к ответу. В результате второй муж Марии граф Босуэл бежал на континент, а она сама в Англию. Печальный конец этой истории известен.

Возможно, сумей Екатерина Медичи добиться развода Антуана де Бурбона с его Жанной и последующей женитьбы на Марии Стюарт, события в Шотландии и Англии не были бы столь трагичными, зато сама Франция лишилась бы веселого короля Анри IV — им через много лет стал сын Антуана и Жанны Генрих Наваррский, которого прочили в мужья Маргарите.

Жанна д’Альбре, конечно, всего этого не знала, хотя была очень расстроена поведением супруга. Антуан де Бурбон, назначенный главнокомандующим королевской армией, легко уступил регентство при юном Франциске, а потом и малолетнем Карле королеве‑матери Екатерине Медичи и, казалось, вполне довольствовался своим положением придворного, совершенно забыв, что у него дома жена и двое детей.

Но бракоразводный процесс между первым принцем крови Антуаном де Бурбоном и Жанной д’Альбре, королевой Наваррской, не состоялся по причине гибели мужа, все же король Наварры был военным человеком.

Гордость не позволяла Жанне, искренне любившей мужа, напоминать о себе и детях, она жила в своем Беарне как ни в чем не бывало. Подрастал и ее сын Генрих де Бурбон, грозивший стать соперником Валуа.

Вот об этом Генрихе, одно время даже жившем при французском дворе вместе с отцом, а еще о собственной дочери Маргарите и размышляла королева‑мать.

Маргариту, несомненно, пора выдавать замуж, девушка она очень красивая и весьма горячая, как бы чего не натворила. Роман с де Гизом явный тому пример. Проучили ее, конечно, за дело, сказано ведь было, чтобы о Генрихе де Гизе и думать забыла! Ничего, за одного битого двух небитых дают, может, поумнеет…

Однако все оказалось куда хуже, чем решили участники этой драмы. Сгоряча Маргарита сумела добраться до спальни и даже не позволить придворным заметить, насколько сильно избита. Но немного погодя ее вдруг начало рвать, поднялась температура, а низ живота болел так, что невозможно разогнуться. Перепуганная гувернантка суетилась, не зная, что предпринять. Позвать врача означало выдать тайну избиения. Это от придворных под платьем и толстым слоем пудры можно скрыть кровоподтеки и царапины, а как скрыть от врача? Но, видя, что ее подопечная при смерти, мадам Кюртон отважилась отправиться к королеве.

Екатерина не могла заснуть. Стоило закрыть глаза, как перед ними вставало то изуродованное бешенством лицо сына, то окровавленное — дочери. Она сама несколько лет поощряла неврастению Карла, чтобы тот как можно скорее стал невменяемым и освободил трон для обожаемого матерью Генриха. Но теперь впервые испугалась дела рук своих. Карл стал не просто неврастеником, он все чаще впадал в бешенство и что мог натворить при этом, знал один господь.

А Маргарита? Королева старалась гнать от себя мысль о том, что брат избивал сестру ногой в живот и та, даже уходя, держалась за живот.

И вдруг…

Екатерина помчалась в спальню принцессы сама:

— Что?!

Но обессиленная побоями, болью и сильной рвотой, едва живая Маргарита даже не глянула на мать. В тот момент ей хотелось просто умереть, а еще чтобы сдохли мать и брат.

Был вызван личный врач королевы, уж он‑то не проболтается. Утром от знаменитых помощников Екатерины магов Руджиери была принесена мазь, быстро залечивающая раны, и порошок, снимающий боль.

Маргарита пришла в сознание только к утру. Королева‑мать спешно вернулась в свои покои, объявив, что принцесса подхватила краснуху, свирепствовавшую в Париже, а потому неделю пролежит у себя и никому к ней ходить нельзя.

Конечно, никто не поверил, при дворе действительно уже знали о ночной экзекуции, правда, не догадывались об истинных ее последствиях.

Весь день принцесса лежала без сил, старательно изображая сон. Делать это приходилось, чтобы не видеть мать, заботливо интересующуюся ее здоровьем. Маргариту пороли часто, приказ «высечь!» был у матери любимым. Но секла принцессу обычно гувернантка мадам Кюртон, и еще неизвестно, кто мучился при этом больше — строптивая принцесса или строгая, но доброжелательная Кюртон. Иногда порола сама мать, доставалось и от брата, но чтобы так… Маргарита понимала, что Карл не убил ее только случайно, попади нога короля не по рукам, которыми принцесса прикрывала лицо и живот, а в висок или солнечное сплетение, она лежала бы уже не на своей постели. За что? За то, что позволила себе увлечься Генрихом де Гизом?

Маргарита вдруг подумала, что ее‑то могут просто избить, как случилось сегодня, а вот с Генрихом де Гизом расправиться куда жестче. Король и его брат против де Гиза — это слишком опасно. Как бы прекрасному герцогу не пришлось поплатиться жизнью за такую страсть.

Наверное, будь он женат, братья сквозь пальцы смотрели бы на любовь их сестры и Генриха де Гиза. Семья никогда не позволит им с Генрихом пожениться, значит, ему нужно жениться на другой. Но представить любимого в объятьях этой другой, даже просто исполняющим супружеский долг, было для Маргариты выше ее сил. Нет, они не посмеют!

Маргарита ни минуты не сомневалась в том, кто осуществил кражу письма и передал его королю. Это сделал ненавистный дю Гаст. Мерзкий миньон до такой степени подчинил себе брата короля Генриха Анжу, что герцог смотрел на мир глазами своего фаворита. Одной из тех, против кого почти открыто воевал дю Гаст, была Маргарита. Недавняя любовь брата к сестре быстро превратилась сначала просто в ревность, а потом почти в ненависть. У Маргариты и Генриха Анжу был недолгий, но весьма бурный роман. Кровосмесительная связь с собственным братом? Но в те времена таким мало кого удивишь, все спали со всеми тайно и открыто. Дю Гаст был фаворитом Генриха Анжу и делить свою власть над герцогом ни с кем не собирался, ему очень хотелось унизить, уничтожить принцессу. Маргарита отвечала фавориту тем же, презирая мужчину с женскими замашками. Именно после появления при Генрихе Анжу дю Гаста образ брата для нее заметно потускнел. Сознавать, что дорогой Генрих способен обнимать этого хлыща, неприятно…

Дю Гаст пытался ухаживать и за самой Маргаритой, но получил весьма резкий отпор, принцесса откровенно дала понять, что презирает фаворита, причем сделала это открыто, при всех. Дю Гаст затаил ненависть, и теперь Маргарита пожинала плоды своей опрометчивости.

Фаворит сумел соблазнить одну из ее фрейлин и похитить со стола принцессы письмо. Собственно, само письмо принадлежало фрейлине королевы‑матери Фюльви, предназначалось Генриху де Гизу, но внизу Маргарита сделала довольно откровенную приписку для возлюбленного. Нет, в ней не было ничего компрометирующего, просто уверения в любви.

Этого хватило, чтобы мерзавец дю Гаст показал письмо своему герцогу, Генрих Анжу отнес его брату, а король с помощью матери едва не убил сестру. Повод почти надуманный, слишком мелкий, чтобы даже ругать, но Карл и Екатерина Медичи так боялись даже просто любовного союза Маргариты с Гизом, что буквально взбесились.

Постепенно мысли лежавшей без сна Маргариты вернулись от мерзкого дю Гаста к самому Генриху де Гизу.

Во второй половине дня проведать сестру пришел и король Карл. — Марго…

Она снова сделала вид, что спит, но по дрожанию ресниц брат понял, что сестра притворяется.

Карл с ужасом смотрел на опухшее, все в кровоподтеках лицо Маргариты, глаз заплыл из‑за синяка, губа разбита… Но жалость снова заглушалась раздражением, король чувствовал, как изнутри поднимается что‑то ужасное.

— Марго, не делай вид, что ты спишь. Я пришел извиниться.

Маргарита открыла один глаз, второй прятался под синяком, разбитые губы прошептали:

— Я слишком плохо выгляжу, сир.

— Не зови меня королем, тебе я прежде всего брат.

Усмехнуться бы, да слишком все болело. В голосе Карла раздражение, кто знает, к чему оно может привести, временами король совершенно неуправляем.

Король поднялся, нервно прошелся по спальне, насколько позволяли небольшие ее размеры. Чувствовалось, что он взволнован, потрясен видом избитой Маргариты, что одновременно хочет извиниться перед ней и оправдаться перед собой. Карл долго что‑то говорил, даже руками размахивал, принцесса не прислушивалась, голос короля просто жужжал сквозь страшный гул в голове.

Выговорившись, король немного постоял, наблюдая за свернувшейся калачиком, безучастной ко всему сестрой, презрительно фыркнул и бросился вон. Маргарита прикрыла глаза. Но сквозь туман и боль всплыли слова брата. Он что‑то говорил про завтра и про Генриха? Ну, про Гиза ясно что — клял на чем свет стоит, а завтра… что будет завтра?

— Мадам Кюртон, завтра бал или прием?

Та удивилась:

— Завтра охота, мадам, потому во дворце ничего не предвидится.

— Какая охота, ведь король не собирался охотиться?

— Собрался, причем приказал отправиться с ним приору Ангулемскому и Гизу тоже.

У Маргариты все похолодело внутри. Приор Ангулемский, собирающийся на охоту одновременно с Генрихом де Гизом, означал только одно: герцога приказано убить. Принцесса хорошо знала основное умение своего незаконнорожденного брата Ангулемского, тот большой мастер тайных убийств. Надо предупредить об опасности Генриха, даже если за этим последует новая экзекуция!

— Мадам де Кюртон, сейчас вы отправитесь к герцогу де Гизу и предупредите его, чтобы на охоту не ездил, это слишком опасно. А потом можете рассказывать о моей просьбе брату.

Гувернантка, чувствовавшая себя виноватой, вздохнула:

— Мадам, я вовсе не хотела вам ничего плохого, поверьте. И вашему брату ничего лишнего не рассказывала. Но если бы не я, то он нанял кого‑то другого…

Маргарита несколько мгновений внимательно смотрела на женщину, а потом расхохоталась:

— Вы умница, я на вас не сержусь. Но предупредить Генриха об опасности все равно нужно.

— Может, его уже предупредил ваш брат, все же герцог Анжу и герцог де Гиз всегда были так дружны…

— Конечно! Но это не помешало моему предателю‑братцу заполучить мое письмо и отдать его королеве‑матери.

— О боже!..

Все было готово к королевской охоте, охотники собрались, собаки в нетерпении рвали привязь, но король почему‑то не отдавал приказ двинуться. — Кого мы ждем?

Карл насмешливо блеснул глазами на брата:

— Генриха де Гиза.

Король хотел сказать еще что‑то, но в тот момент вернулся отправленный к Гизу слуга с сообщением, что герцог вывихнул ногу и вынужден лечь в постель.

Глаза Карла налились кровью, окружающие невольно отодвинулись подальше, прекрасно зная, что за этим может последовать — в приступе бешенства тот был способен запросто прибить кого‑нибудь, подвернувшегося под руку. Досталось собакам, их визг подтвердил, что осторожность была не лишней.

Выехали без Гиза, в тот день на охоте король расправлялся с убитой оленухой с особой жестокостью. Все видевшие этот приступ ярости содрогнулись.

Генрих де Гиз действительно полулежал, изображая вывих. Мадам де Кюртон сумела предупредить его в последнюю минуту, и теперь герцог ломал голову над тем, правильно ли поступил. А вдруг в планы убийц входило его отсутствие на охоте? Что, если убивать придут сюда, в его покои, пока король с остальными на охоте?

Он спешно послал за своим дядей кардиналом Лотарингским, чтобы посоветоваться. Шарль де Гиз, дядя молодого герцога, был любовником королевы, но все, в том числе и он сам, прекрасно понимали, что Екатерине Медичи нужен не столько любовный пыл кардинала, сколько его зависимость и постоянное пребывание рядом. Так безопасней, ведь королева боялась де Гизов.

Кардинал не заставил себя долго ждать. Он вошел своей довольно тяжелой походкой, так отличавшейся от легкой поступи его брата Франсуа де Гиза, погибшего за Францию, отца Генриха де Гиза.

— Что случилось? Мне сказали, ты болен?

— Всего лишь вывих, это не опасно, просто придется некоторое время посидеть в кресле, — рассмеялся Генрих, показывая на свою ногу, устроенную на втором кресле, придвинутом поближе.

Некоторое время кардинал разглядывал племянника и его ногу, потом устроился на кушетке, жалобно скрипнувшей под его весом.

— Зачем ты звал меня?

— Думаю, судьба помогла мне выжить, послав вот это, — кивнул на ногу Генрих.

— Я тоже так думаю. При дворе тебе становится слишком опасно. Ты знаешь, что Маргариту вчера избили?

Генрих мрачно кивнул.

— Кто предупредил тебя?

— Она.

— Некоторое время не стоит встречаться или делать это с особой осторожностью.

— Маргариту нельзя оставлять без присмотра, того и гляди влюбится в кого‑то другого.

— Ты плохо знаешь женщин, дорогой мой. Когда им что‑то недоступно, этого хочется вдвойне. Я сумею передать ей, что ты весь в огне, но ради ее же спокойствия пока вынужден держаться подальше. И буду напоминать время от времени, пусть горит. Ты тоже иногда бросай на нее пламенные взгляды, только не в присутствии братьев. Писем не нужно, это опасно, Маргарита поплатилась за приписку к письму Фюльви, не стоит дразнить гусей.

Генрих вздохнул:

— Беда в том, что я действительно люблю Маргариту. Она из всех Валуа самая умная и красивая. Сестрицы тоже хороши, но они старые… а братцы…

Дальше продолжать явно не стоило, ведь в любом королевском замке даже стены имели уши.

Маргарита страдала несколько дней, связь с Генрихом становилась слишком опасной не только для нее, но и для возлюбленного, ярость, в которую пришел Карл, узнав, что герцога не будет на охоте, как и то, что он упорно дожидался де Гиза, подтвердила ее опасения. Рисковать жизнью Генриха Маргарита не могла. Принцесса прекрасно понимала, что ни брат, ни тем более мать никогда не позволят ей выйти за Генриха замуж, это означало бы усиление ненавистных королеве Гизов. Но сердцу не прикажешь, ему наплевать, что она Валуа, а он Гиз. И Маргарита смирилась.

«…дорогая Клод, умоляю тебя содействовать отъезду герцога де Гиза от королевского двора… а еще его женитьбе… Ради его спасения я готова пожертвовать собой. Если бы я могла обменять свою жизнь на его, с легкостью сделала бы это, но думаю, даже это будет бесполезно. Найди среди своих фрейлин достойную супругу Генриху, с которой он не был бы несчастен»…

Сестра Маргариты Клод Лотарингская правильно поняла принцессу, со слезами на глазах она читала письмо с просьбой разрушить счастье ради жизни любимого. Но принцессы не простолюдинки, хотя и им не всегда удается выйти замуж за возлюбленных. Клод понимала, что Маргарите никогда не позволят стать женой кого‑то из Гизов, дай бог, чтобы ее муж не был слишком стар или противен…

Сама Клод была выдана замуж в одиннадцать лет за юного Карла Лотарингского, но брак оказался весьма удачным. Клод любили все, несмотря на ее горб и хромоту, сама Екатерина Медичи относилась к ней лучше, чем к остальным дочерям. У супругов, как только они действительно стали таковыми, каждый год рождалось по ребенку, Клод вынашивала детей спокойно, никто не слышал от нее ни слова жалобы на свою женскую долю. Но она действительно была счастлива.

Кроткая, тихая Клод представить себе не могла, как ее сестрица рискует заводить что ни год нового любовника. А то и нескольких сразу. Но Маргариту не перевоспитать, нужно хотя бы помочь не свернуть шею. Клод согласилась посодействовать.

Немного погодя герцог де Гиз и впрямь объявил о своей предстоящей женитьбе на Екатерине Клевской, немолодой, довольно упитанной даме из свиты Клод Лотарингской. Толстушка Екатерина не была умна или изящна, зато по примеру своей королевы исправно рожала Генриху де Гизу детей и не слишком стесняла красавца в его действиях.

Дядя Генриха кардинал Лотарингский тоже получил почетную отставку и был попросту отправлен в Рим. Королева‑мать развязала себе руки, во всяком случае, ей так казалось.

Маргарита, сама же устроившая брак возлюбленного, рыдала несколько дней. Как он мог, как мог?! Даже Генрих ее предал!

Принцесса очень просила подобрать де Гизу такую супругу, чтобы у нее самой не вызывала ревности. Клод нашла, однако представлять себе Генриха в объятиях и особенно в постели с толстухой Клевской оказалось не менее больно, чем в объятиях красотки. Они принесли себя в жертву семейным амбициям, вернее, пока принес герцог, очередь Маргариты еще не подошла.

Нельзя сказать, чтобы Екатерина Медичи вот так безоговорочно поверила в послушание дочери, слишком строптивый нрав у Маргариты. Она вызвала дочь к себе.

Принцесса при известии, что ее требует к себе королева‑мать, почувствовала, как свело желудок. Так бывало всегда, когда Екатерина желала поговорить с дочерью. Властная, ставшая со временем просто жестокой, Екатерина Медичи даже собственных детей готова принести в жертву власти. Ее единственное желание — сохранить Францию единой несмотря ни на что! Было и второе, в котором она признавалась только сама себе: сделать королем этой единой Франции своего любимого сына — Генриха, герцога Анжу.

Мадам де Кюртон спешно поправляла на своей подопечной складки платья, перед Екатериной Медичи даже дочери нельзя предстать как попало. Перед входом в кабинет королевы‑матери Маргарита перекрестилась и, глубоко вздохнув, шагнула через порог.

Екатерина долго смотрела на дочь своими выпуклыми, словно навечно застывшими глазами. Она прекрасно знала силу этого взгляда, знала, как боится его Маргарита. Но на сей раз дочь глаз не опустила, в ней появилось что‑то, заставившее насторожиться королеву, у принцессы внутри словно появился несгибаемый стержень.

— Присядьте, дочь моя, нам нужно поговорить.

Снова повисло молчание, которого раньше так боялась дочь, однако теперь она не боялась уже ничего. Ее избили брат и мать, ей пришлось отказаться от любимого человека, чем можно еще испугать Маргариту де Валуа? Отправить в крепость? Чепуха, принцесса прекрасно знала, что слишком важна для матери и брата в их политических играх. Вернее, важна не она сама, а возможность выдать замуж по расчету.

Маргарита не ошиблась, королева‑мать действительно решила поговорить о предстоящем браке. Шли переговоры о браке Маргариты с королем Португалии. А еще с королевой Наварры Жанной д’Альбре о браке ее сына Генриха Наваррского.

Португалия сильна, но уезжать в совершенно чужую страну с чужими языком и обычаями Маргарите казалось ужасным. Однако и второй вариант был не лучше. Сын королевы Наварры Жанны д’Альбре не был красавцем вовсе, к тому же груб, неотесан и вовсе не стремился стать более изящным. Для утонченной умницы и красавицы это была очень плохая партия.

Вообще‑то договор о женитьбе Генриха де Бурбона на Маргарите де Валуа был составлен еще при жизни Антуана де Бурбона, тому очень нравилась идея в будущем женить своего крепыша Анри на красотке Маргарите. Какое‑то время Генрих жил с отцом в Париже, и дети росли вместе. Но Маргарите вовсе не нравился мужиковатый и вовсе не изящный Анри, а тому изнеженная, живая, как ртуть, девчонка. Но в том возрасте сами они о возможной свадьбе и не помышляли. После смерти Антуана вопрос просто забылся, Маргариту несколько раз сватали, но всякий раз политические соображения перевешивали и замужество откладывалось. Девушка отнюдь не переживала, она была юна, хороша собой и вовсе не стремилась покидать блестящий французский двор, чтобы отправиться куда‑нибудь в суровую Испанию, далекую, малопонятную ей Венгрию или того хуже — крошечную Наварру.

И вот время пришло, и дело не только в ее романе с Генрихом де Гизом, матери и брату нужно выбирать, с кем выгодней иметь союз, а сама Маргарита просто игрушка в сложной политической игре. Но такова участь всех принцесс, мало кто выходит замуж на родине и по любви. Обычно принцессу отправляют далеко, и она всю жизнь тоскует по дому среди чужих людей. Такие случаи, как у ее сестер — Елизаветы, вышедшей замуж за Филиппа Испанского и ставшей настоящей испанской королевой, и Клод, обожавшей мужа и обожаемой им герцогиней Лотарингской, — редки. Маргарита понимала, что скоро придет и ее пора, и на счастливый брак не надеялась, хотелось только брака равного, а брачный союз с Наваррой — откровенный мезальянс.

Но она решилась:

— Я подчинюсь вашей воле и выйду замуж за того, кого вы назовете. Но при одном условии.

Карл только открыл рот, чтобы крикнуть, что никаких условий не потерпит, но королева‑мать положила пальцы на его запястье, останавливая зарождающийся приступ гнева. Тогда она еще это могла, позже король во гневе станет совсем неуправляемым и даже его мать будет держаться во время королевской истерики подальше.

— Каком?

— Вы ничего не сделаете против Генриха де Гиза.

— Но никто против твоего Генриха ничего и не делает, — голос королевы вкрадчив. Маргарита слишком хорошо знала, что означает такая вкрадчивость, — ее пытаются обмануть.

— Охотно верю и хочу, чтобы так было и впредь.

— Тогда к чему ставить такие условия?

— Вы поклянетесь, что ничего не предпримите против Генриха де Гиза, все трое поклянетесь. И если хоть кто‑то клятву нарушит, я тоже буду считать себя свободной от обещания.

Карл даже зубами заскрипел, но мать опередила сына:

— Если ты до такой степени не уважаешь свою семью, то мы готовы поклясться. Но этим ты лишаешь себя нашей поддержки и любви.

Теперь фыркнул Генрих, Маргарита понимала, что о любви с его стороны после заступничества за Гиза речи идти уже не может.

И все же мать и братья были вынуждены поклясться на Священном Писании, что оставят герцога де Гиза в покое, а сама Маргарита тоже принесла клятву, что выйдет замуж за любого, кого назовут родные. Конечно, королева‑мать назвала Генриха Наваррского. Откровенная пощечина, но Маргарита была к ней готова.

Она вышла из кабинета словно деревянная кукла, только слезы ручьем катились из глаз. Фрейлины, не слышавшие из‑за двери крика или чего‑то подобного, удивленно смотрели на принцессу:

— Мадам, что с вами?

Маргарита, не замечая никого, молча проследовала в свои покои и только там рухнула на постель и разрыдалась в голос. Она плакала так горько, что мадам де Крютон даже перепугалась:

— Да что же случилось?!

— Я купила жизнь любимого ценой собственного счастья. А еще превратила своих родных во врагов.

— О господи! Что вы такого наговорили?

— Ничего. Просто потребовала поклясться, что они не убьют Гиза, в обмен на мое согласие выйти замуж за кого угодно.

Гувернантка подумала, что никакая клятва не удержит королевскую семейку от убийства, если его задумают, и что Маргарита все равно выйдет замуж за того, кого назовет королева‑мать.

— Почему вы решили, что родные стали врагами?

— Ты бы видела, как они на меня смотрели! Я осмелилась заступиться за Гиза!

— А почему пришлось за него заступаться?

Маргарита уселась на постели, вытерла слезы тыльной стороной ладони и громко хлюпнула носом:

— Все равно придется выходить замуж за этого беарнца, надо же хоть что‑то за это выторговать…

Они посмотрели друг на дружку и вдруг… весело расхохотались.

И все же первым мать женила Карла, выбрав для него дочь императора Германии Елизавету. С чего бы так торопиться Екатерине Медичи, ведь у молодоженов мог родиться сын и тогда очередь к трону ее любимчика Генриха Анжу отодвигалась? Но Карл умудрился влюбиться. Когда‑то он был по‑настоящему влюблен в жену своего брата Марию Стюарт и очень надеялся, что после смерти Франциска сможет на ней жениться. Пришлось Екатерине Медичи поторопиться с отправкой ненавистной невестки восвояси — в Шотландию. Немного пострадав, Карл пустился во все тяжкие, заводя одну любовницу за другой, пока на охоте случайно не встретил Марию Туше и не отдал свое сердце ей. По его просьбе Маргарита взяла дочь частного пристава Орлеанского судебного округа к себе в горничные, чтобы братец мог видеться с ней постоянно. Сначала королева‑мать не противилась такой страсти, рассчитывая, что ее, как и всех прежних, надолго не хватит.

Но шли дни, а влюбленность короля не ослабевала, Екатерина Медичи посмеивалась над сыном, но только до тех пор, пока ее прежде послушный Карл не попал под сильное влияние девицы. Дело в том, что девушка была протестанткой, и как бы терпимо ни относилась королева‑мать к верованиям своих придворных, допустить, чтобы ее сыну‑королю диктовала волю не она, а любовница, пусть и со слов адмирала Колиньи, не могла.

Просто прогнать из дворца, из спальни и из сердца Карла Марию Туше невозможно, это понимала и Екатерина Медичи, а потому поспешила его женить. Елизавета Карлу понравилась и сама в него влюбилась, но с любовницей король не расстался, хотя та и была изгнана в Орлеан с глаз долой от молодой королевы.

Екатерина с сожалением поняла, что завладеть сердцем мужа Елизавете не удалось, а вот Мария Туше и Колиньи продолжали оказывать на Карла сильное влияние. Все, что удалось королеве‑матери, — отправить любовницу старшего сына в Амбуаз под предлогом того, что истинный мужчина не станет держать любовницу рядом с супругой, чтобы не расстраивать законную жену.

И вот теперь в Амбуазе у Карла жила любовница, в Лувре жена, а он периодически развлекался с дамами легкого поведения вместе с братом Генрихом Анжу. Но сестре Маргарите любовника иметь не позволял.

Стараниями Екатерины Медичи Жанна д’Альбре все же согласилась на брак между своим сыном и Маргаритой де Валуа. Вообще‑то Маргарита имела куда более высокое положение, чем ее будущий супруг, к тому же была красива и образованна, но королева Наварры решила выторговать все, что только возможно, и чрезвычайно в этом преуспела. Задавшись целью таким браком примирить католиков и гугенотов страны, Екатерина Медичи пошла на откровенные уступки. И вот, наконец, будущая свекровь Маргариты прибыла в Блуа, где в то время находился двор. Жанна д’Альбре казалась полной противоположностью самой Маргарите. Насколько та выглядела здоровой и цветущей, насколько была подвижна и жива, насколько любила все яркое и блестящее, настолько Жанна д’Альбре была бледна, измучена, строга в поведении и одежде. Казалось, монастырская наставница приглядывалась к будущей послушнице. Сначала Маргарита даже ужаснулась, но по требованию матери постаралась произвести на гостью как можно лучшее впечатление.

Хитрая девушка решила действительно произвести лучшее впечатление, но одновременно такое, чтобы у матери Генриха появилось одно желание: не женить сына на красотке!

Королева‑мать не могла придраться к поведению дочери. Маргарита умна, образованна и очень красива, она всячески выказывала будущей свекрови свое уважение, но Жанна д’Альбре все равно недовольна невесткой. Уж слишком вольна в рассуждениях принцесса Маргарита. Нет, строгому нраву королевы Наварры не по вкусу свобода нравов французского двора. Одна надежда, что после замужества молодая пара уедет в Беарн и там юной королеве придется присмиреть. Жанна даже надеялась, что ей удастся сделать из Маргариты хорошую протестантку.

Когда такой разговор зашел с королевой‑матерью, Екатерина Медичи забыла все свои манеры и едва не накричала на родственницу. Нет, нет и нет! Маргарита никогда не станет гугеноткой! Пусть лучше Генрих Наваррский, подобно своему отцу, поменяет веру и вернется в католичество, в котором, кстати, крещен.

Это был очень серьезный вопрос, но королева‑мать вовремя опомнилась и снова принялась убеждать королеву Наварры, что в браке гугенота и католички нет ничего страшного, тем паче папа римский разрешит… Не разрешил? Это только пока. Не может же понтифик срочно отвечать на такие обращения, но скоро, совсем скоро разрешение будет.

Жанне д’Альбре очень хотелось заполучить в качестве невестки принцессу Валуа, но она все равно предпочитала торговаться и пока вести разговоры с самой Маргаритой, в том числе и… о любви, вернее, о лирической поэзии.

— Ах, Ваше Величество! Мой отец король Генрих когда‑то разрешил Луизе Шарли‑Лабе издавать свои стихи безо всякого надзора. Но кто был бы вправе надзирать, если все ее стихи о любви. Она воспевала любовь так, как может воспевать только страстная и много любившая женщина.

— Вы меня пугаете, мадам. В столь юном возрасте рассуждать о любви так, словно вы познали все в жизни…

— Все? О нет! Но послушайте, разве она не права?

Какой броней ни укрепляйте грудь,

Любовь ее пронзит когда‑нибудь,

И чем враждебней к ней вы были вчуже,

Тем в рабстве у нее вам будет хуже.

Не осуждайте строго бедных жен,

Которых поражает Купидон.

И те, что выше нас неизмеримо,

Оказывались так же уязвимы:

Гордыня, красота, происхожденье

Их не спасали от порабощенья

Любви; и ей доступнее всего

Над лучшими из лучших торжество.

— Вы так хорошо знаете произведения мадам Лабе? — Да, хотя не только ее.

— И все о любви?

Маргарита изумленно посмотрела на будущую свекровь:

— Нет, нет. Но стихи Лабе я люблю очень.

Жанна подумала, что Маргарите будет трудно с Генрихом, а самому грубоватому Генриху с утонченной супругой. Но жаль при этом Жанне д’Альбре будущую невестку не стало, напротив, пожалела сына, ведь ему придется сдерживаться.

Сама невеста вовсе не была о женихе хорошего мнения, она знала Генриха с детства, с того времени, когда при дворе еще жил его отец Антуан де Бурбон. Генрих действительно грубый мальчишка, весьма неряшливый и не слишком разборчивый в своих связях. То, что Маргарита услышала о своем женихе, подтверждало: за годы отсутствия при французском дворе ни чистоплотней, ни элегантней Генрих не стал. По‑прежнему его любимое блюдо — яичница с чесноком, а под ногтями полоски грязи.

Оставалась одна надежда, что папа римский попросту не даст разрешения на этот брак. Либо затянет так надолго, что разговоры о свадьбе сами собой сойдут на нет.

— Мадам, вы случайно не падали в последнее время? Голос у акушерки неуверенный, но встревоженный. Маргарита, которая попросила ее посмотреть из‑за непрекращающихся болей внизу живота, закусила губу, пытаясь для себя решить, можно ли откровенно говорить об избиении. Решила, что нет, просто кивнула:

— Да, с лошади…

— Боюсь, вы упали слишком сильно, последствия будут плохими. Нужно было сразу после этого полежать в постели.

— Я лежала, целую неделю… но не помогло. Все равно болит…

— Вам стоило сразу позвать меня.

«Ну да, чтобы ты увидела синяки по всему телу и лицу?» — мысленно фыркнула Маргарита, но промолчала.

— Я дам вам обезболивающую настойку, и подвяжем низ живота. Кроме того, постарайтесь не танцевать хотя бы несколько недель.

— Как это не танцевать, если у меня свадьба?

— Боюсь, свадьбу придется перенести. Если вы не убережетесь сейчас, то можете остаться бесплодной… У вас может не быть детей.

Принцесса едва не закричала от радости, она закивала:

— Да, конечно, нужно сказать об этом королеве…

Но зря Маргарита радовалась, Екатерина Медичи вовсе не была настроена ни отменять свадьбу, ни даже переносить ее.

Услышав от акушерки об осложнениях, королева‑мать уставилась своими выпуклыми глазами в лицо женщины:

— Вы кому‑то говорили об этом?!

— Нет, мадам, только самой принцессе и вам…

— Не смейте больше произносить таких слов, принцесса здорова, и у нее все в порядке!

— Да, мадам, но она действительно сильно ударилась, когда упала с лошади…

— Это она вам сказала?

— Да.

Королева приказала немедленно позвать дочь.

Маргарита, знавшая, что акушерка отправилась к королеве, была весьма довольна. Теперь у нее появился шанс если не отменить, то хотя бы отложить свадьбу, а там кто знает, как повернет. Правда, Генрих де Гиз уже женат, но ведь его сердце все равно принадлежит ей…

Однако одного взгляда на мать было достаточно, чтобы понять, что надежды напрасны, и все же Маргарита сделала попытку:

— Мадам, мне необходимо время, чтобы восстановить здоровье после падения с лошади… Я должна лежать…

Акушерка старательно отводила взгляд в сторону, ясно, что ничего не получится. И все равно:

— Иначе у меня может не быть детей…

— Кто это вам сказал?

Маргарита кивнула на акушерку, прекрасно понимая, что та просто откажется от собственных слов, королевский взгляд заставлял делать это и не таких стойких.

— Мадам Марсель не вполне уверена в произнесенных словах. Не так ли, мадам?

— Да, конечно, я сказала лишь предположительно… Принцессе нужно поберечься, не ездить пока верхом… не танцевать…

Под внимательным взглядом королевы она быстро поправила сама себя:

— Много не танцевать…

— Вы свободны, — махнула ей рукой Екатерина и так же знаком подозвала дочь к себе. Дождавшись, пока акушерка выйдет из комнаты, спокойно посоветовала: — Если уж вам так хотелось отложить свадьбу, могли бы найти другой повод.

У Маргариты выступили слезы:

— У меня действительно все болит.

— Вы не собираетесь кричать об этом на весь дворец?

— Нет, но я намерена сказать об этом королеве Наварры и моему жениху. Они должны знать.

Несколько мгновений, которые показались Маргарите вечностью, Екатерина Медичи смотрела в лицо дочери, потом устало вздохнула:

— Идите к себе и ложитесь в постель. Вы ведь должны лежать? Вот и лежите.

Немного погодя королева сама принесла дочери обезболивающее и настояла, чтобы та выпила. Проваливаясь в сон, Маргарита подумала, проснется ли вообще. Ей уже не хотелось открывать правду будущей свекрови или мужу. Не будет детей, и ладно, мать вон едва не умерла, рожая последних двойняшек. А уж рожать от Генриха Наваррского Маргарита не желала вовсе.

Наконец удалось договориться по всем вопросам, Маргарите срочно увеличили ее вдовью долю и само приданое, добавили драгоценностей в качестве подарков, уже из своей Наварры был вызван сам Генрих, уже начали съезжаться в Париж будущие гости. Против этого брака были, казалось, все: и католики, и протестанты, но упорство королевы‑матери способно пробить любую стену. Оставалась только одна — разрешение папы, без него ни один епископ не решился бы венчать столь странную пару. Все прекрасно понимали, что, если разрешения не будет, Жанна д’Альбре не согласится либо действительно потребует перехода невесты в протестантство. На это надеялась и Маргарита. Не будучи слишком набожной, она тем не менее твердо отказалась становиться гугеноткой. Жанна слабо улыбнулась: посмотрим, милочка, как ты запоешь в Беарне…

И вдруг… Королева Наварры жила в доме своего племянника принца Генриха де Конде на Гренель‑Мент‑Оноре, будучи слишком подозрительной, чтобы пребывать вместе с королевской семьей в Мадридском замке. Королева‑мать слыла опытной отравительницей…

Вообще, Жанна д’Альбре чувствовала себя с каждым днем все хуже, она давно страдала чахоткой, но даже сама себе не желала сознаваться, что ангел смерти пролетает подчас слишком близко. Хотелось женить сына, забрать невестку в Беарн, наладить жизнь там, а тогда и умирать можно. Хорошо бы, конечно, внука, но королева Наварры понимала, что этого уже не дождется.

В июне ей стало совсем плохо, неделю длилась сильная горячка, в результате которой Жанны д’Альбре не стало. Гугеноты немедленно приписали ее смерть отравлению. Разве не подарила Екатерина Медичи королеве Наварры тончайшие перчатки, пропитанные ароматным составом? Да, сшитые из козлиной кожи столь тонкой выделки, что помещались в ореховой скорлупе, они умопомрачительно пахли и на руке сидели, словно вторая кожа. Известно, что подобные вещи пропитывали смертоносными ядами Руджиери, знаменитые алхимики‑отравители, служившие Екатерине Медичи.

Мало кто поверил вскрытию, которое показало, что легкие королевы давным‑давно пришли в полную негодность, что под черепом у нее полно волдырей, явно причинявших неимоверные головные боли, любое усилие для Жанны д’Альбре было смертельным, удивительно, как она не умерла раньше.

Не умерла, успела подписать договор о предстоящей женитьбе сына на Маргарите и вызвать самого сына в Париж.

Гонец доставил известие стремительно, всего за два дня, но Генрих спешить не стал, он не рискнул появиться в Париже в одиночку, а многочисленная свита нестись с такой скоростью не смогла бы. Мать похоронили без сына, похороны были весьма скромными…

Маргарита стояла у смертного одра Жанны д’Альбре, задумавшись настолько, что даже не услышала, как тихонько подошла мать.

— Теперь вы станете королевой Наварры, дочь моя…

Да, конечно, это корона, хотя само королевство таково, что его можно обойти пешком, не утрудив ноги.

Кровавая свадьба

Принц прибыл через месяц с немалой свитой — девять сотен дворян‑гугенотов! Все они приехали в черном в знак траура по королеве Жанне.

Париж ужаснулся, все, что могло, немедленно закрылось, — ворота, двери, ставни… Гугеноты пострашней воров и насильников. Почему? Никто не знал, но все боялись. И впрямь, появление такого количества (ведь у каждого дворянина была либо своя свита, либо просто слуги) одетых в черное гасконцев, решительных, грубоватых, смотревших с вызовом и готовых на любую обиду ответить звоном оружия, не добавляло спокойствия столице Франции. Город притих…

Сам Генрих, теперь уже король Наварры, занял в Лувре покои, в которых когда‑то жила супруга короля Франциска I. Наваррцы и их монарх явно были смущены блеском французского двора. Но куда больше Генрих был смущен на следующий день, когда встретился со своей невестой. Принц де Конде посоветовал жениху не принимать этот брак как подарок судьбы:

— Еще неизвестно, кому больше повезло, вам или ей.

Генрих вымылся после дороги, отдохнул, был вполне нарядно одет, но перед Маргаритой откровенно смутился. Он помнил свою троюродную сестру (его бабка была сестрой деда Маргариты) совсем девчонкой, беспокойной, любопытной и вечно получающей выволочки, а то и розги от матери. Теперь пред ним предстала обаятельнейшая красавица, образованная, умная, обольстительная, умеющая поддержать любой разговор, элегантная… Генрих смотрелся рядом со своей невестой, словно тяжеловоз с пашни рядом с грациозной ланью.

Не слишком отличались от своего короля и его придворные, рядом с разряженными, напомаженными, облитыми духами французами беарнцы выглядели стаей черных ворон.

Увидев, что за прошедшие годы Генрих хотя и превратился в крепкого молодого человека, в сущности изменился мало, оставшись коренастым крестьянским парнем, каким его пытался воспитать дед, Маргарита с трудом сдержала готовые брызнуть из глаз слезы. И это ее будущий муж и его свита?! Рядом с этими людьми ей придется жить?!

Вернувшись после приветствий на свое место подле короля и королевы‑матери, Маргарита отчетливо прошептала:

— Я не пойду замуж за эту деревенщину!

Карл разозлился:

— Я тебя и спрашивать не буду!

— Папа римский не даст разрешения.

— Я не гугенот и не дурак, если задурит папа, я сам возьму тебя за руку и отведу под венец!

— За что вы меня так ненавидите?

Вопрос остался без ответа.

Зато немного погодя ответила мать:

— Вы дали обещание, если вы не выполните его, то мы будем свободны от своего обещания…

Проследив за взглядом матери, Маргарита вздрогнула, выпуклые глаза Екатерины Медичи смотрели на Генриха де Гиза.

Принцессе откровенно давали понять, кто пострадает первым, если она задурит.

Разговор за два дня до свадьбы состоялся несколько странный. — Вы обещали пойти за того, на кого вам укажут, мадам.

Маргарита почти удивленно подняла глаза на мать. В соответствии с произнесенными словами голос Екатерины Медичи должен быть гневен либо, наоборот, вкрадчив, но обязательно таить в себе угрозу, а как раз ее не было.

Так и не поняв, почему этой самой угрозы не слышно, Маргарита послушно склонила голову:

— Я подчинюсь вашей воле.

— Надеетесь, что папа римский не даст согласия на брак? Ваш брат готов обойтись и без согласия.

— А сам король Наварры?

— Согласие будет.

«Значит, его до сих пор нет», — с явным облегчением подумала Маргарита. Именно отсутствие разрешения со стороны папы римского на союз между католичкой и гугенотом позволяло принцессе надеяться на невозможность брака с Генрихом Наваррским. При всей решимости Карла переступить через отказ папы едва ли возможно. Время шло, гости уже устали ждать, а нужная бумага из Рима все не приходила. Может, и не придет?

— Маргарита, дитя мое, вы не хотите идти за Генриха, потому что не любите его?

— Я люблю другого, и вам это хорошо известно.

— Вы должны всего лишь родить сына, а потом делайте что угодно.

И тут Маргарита не выдержала, закрыв лицо руками, она расплакалась. В этих слезах смешалось все: боль из‑за женитьбы Гиза, отчаянье из‑за собственного замужества, страх перед бесплодием.

— А если я не рожу?…

— Почему?

— Мадам Жюли сказала…

— Глупости! Мадам Жюли не уверена, к тому же она не слишком сведуща. У вас все будет хорошо! Если вам не слишком понравится Генрих, я придумаю, как его убрать. Немного потерпите. Зато вы будете королевой. Гиз сделал бы вас просто герцогиней, а Беарнец сделает королевой, не забывайте об этом.

Это, конечно, бальзам на измученную душу. Пусть Наварра королевство маленькое, если не сказать крошечное, но все равно это королевство. Но для Екатерины было очень важно, чтобы дочь поняла еще и политическую подоплеку предстоящего брака. Она не разговаривала с Маргаритой об этом, предполагая, что девушка и сама все знает, а теперь вдруг подумала, что все, да не все.

— Дочь моя, сядьте и внимательно меня послушайте. Я знаю, что у вас не лежит душа к Генриху Наваррскому, знаю, что сердце отдано другому, но вы принцесса и должны различать веление сердца и разума. Франции очень нужен мир внутри страны, очень. Если его не будет, если католики и гугеноты снова начнут резать друг дружку, страну растащат по частям чужие.

Через цветные стекла больших витражей солнце расцветило будуар королевы‑матери, рассыпав по полу, креслам, стенам разноцветные зайчики. Казалось, во всем мире спокойно и весело, вовсе не хотелось думать о религиозных войнах, о стычках католиков и гугенотов, о резне и потоках крови. Но королева продолжила:

— Нельзя допустить новой резни, подобной той, что Гизы устроили в Амбуазе.

Маргарита вздрогнула при воспоминании об ужасах Амбуаза, пережитых в детстве, когда королем был еще ее старший брат Франциск. Она помнила, что тогда Гизы, пользуясь тем, что королевой Франции была их племянница Мария Стюарт, шпионившая за королевой‑матерью и доносившая обо всем своим дядям, а сам король Франциск был послушной игрушкой в руках жены, одержав победу над гугенотами, устроили неимоверную резню в Амбуазском замке. Гугенотам рубили головы, их вешали, причем даже на балконных решетках дворца!

Маргарита не любила гугенотов, вернее, сами они были ей безразличны, она осуждала жестокость отца Генриха Франсуа де Гиза, прозванного за шрам на лице Меченым. Но при чем здесь Генрих? Он был так же мал, как сама принцесса. Маргарита совсем не задумывалась над такими вопросами, ей хватало и собственных забот. Куда интересней любовные хлопоты, и почему люди не могут жить мирно, влюбляться, сгорать от страсти и одерживать победы только в постели?

Но как бы ни уговаривала дочь Екатерина Медичи, на сердце у той невыносимо тяжело.

Тяжело и у самой королевы‑матери. Ее совершенно не беспокоили чувства Маргариты, никуда не денется, выйдет замуж и нарожает королю Наварры детишек, а если и не нарожает, тоже невелика беда. Екатерину Медичи беспокоило другое, никакого задуманного ею единства католиков и гугенотов не получалось. Она так надеялась, пожертвовав дочерью, заставить гугенотов быть благодарными, но их глава адмирал де Колиньи решил воспользоваться присутствием стольких своих сторонников в Париже и поднял вопрос о начале… войны с Испанией в Нидерландах! Колиньи рассуждал, что лучшее средство против гражданской войны в собственном государстве — начать воевать за его пределами. Но ни Карл, ни Екатерина не собирались отправлять французов погибать за освобождение голландцев от испанского ига! Вовсе не потому, что так любили каждого француза, просто ни денег, ни сил на такую войну не было, к тому же немедленно последовало бы нападение самой Испании на юге Франции! Даже завладев Фландрией, Франция не имела бы ничего, кроме неприятностей, потому что это вызвало противостояние с набиравшей силу Англией. Ссориться со всеми вокруг ради призрачного счастья воссоединения гугенотов Франции и Фландрии? Нет уж!

Королевский совет не принял такого решения. Тогда воинственный адмирал Колиньи пригрозил:

— Как бы не началась другая война, отказаться от которой будет не в вашей власти!

Это уже открытая угроза.

Все понимали, насколько опасно вот так собирать в одном месте так много гугенотов с опасностью попросту столкнуть их с католиками. Обе стороны положили руки на рукояти оружия. А разрешения от папы все не привозили.

Королева‑мать прекрасно понимала, что его вообще может не быть, ведь папа называл такой брак богопротивным и очень сожалел, что не так давно был вынужден разрешить брак между гугенотом принцем де Конде и католичкой Марией Клевской.

Этого брака добивался брат короля герцог Анжу. Генрих так влюбился в Марию Клевскую, что не мыслил себе и дня без нее, но жениться не мог, прекрасно понимая, что мать никогда не позволит столь неравный брак. Тогда он добился, чтобы Мария вышла замуж за принца Конде и стала любовницей его самого. Одного только не ожидал брат короля, что муж решит свято оберегать честь своей супруги, сильно осложнив возможность любовной связи.

Тогда разрешение на брак было получено, теперь же оно не просто задерживалось, из Рима приходили неутешительные вести: папа вовсе не намерен благословлять такой альянс. Королева‑мать села за письмо. Сугубо тайно в Рим полетело послание, в котором Екатерина Медичи признавалась в скрытых мотивах брака и собрания гугенотов в Париже — обезглавить их движение, организовав убийство руководителей.

Действительно, в Париже собрались люди, возглавлявшие гугенотов Франции, — адмирал де Колиньи, принц де Конде и Генрих Наваррский, занявший место своей матери. Принца де Конде уже привязали женитьбой, со временем он успокоится, в этом королева‑мать не сомневалась. Генриха нужно женить на Маргарите, а с адмиралом расправиться куда более жестоко.

Неизвестно, был ли таковым план Екатерины Медичи изначально или сложился после выступления строптивого адмирала, но теперь она не видела другого выхода. Если этот старик, пользующийся популярностью не только у гугенотов, но и у многих католиков, ввергнет страну в новую гражданскую войну, то лучше бы ему и впрямь не жить на свете! Размышляя так, королева‑мать обманывала сама себя, вовсе не влияние Колиньи на Францию беспокоило ее, куда хуже было влияние адмирала на самого короля Карла, ведь его подопечная Мария Туше была любовницей короля, причем весьма влиятельной любовницей.

То ли послание Екатерины до Рима все же не дошло, то ли папа решил не торопиться, все еще сомневаясь в возможностях французской королевы, но разрешения все не было. А обстановка в Париже накалялась.

И тогда Екатерина объявила, что получила письмо от своего посланника в Риме с уведомлением, что разрешение есть, но его доставят несколько позже, потому что оно оформляется!

Париж наводнен народом. Со всей Франции съехались представители на королевскую свадьбу. Король Наварры Генрих де Бурбон женился на принцессе Франции Маргарите де Валуа. Сначала парижане испуганно закрыли окна и двери, потому что в городе гугеноты, но постепенно окна открыли и таверны тоже, однако за каждым шагом гугенотов следили десятки настороженных глаз. Гости постарались поселиться в одном районе и на улицах держались вместе. Каждый думал: скорей бы уж свадьба, чтобы все закончилось. Бракосочетание назначили на понедельник 18 августа 1572 года. Маргарита рыдала день и ночь, но воспротивиться не могла. В день свадьбы невеста, несмотря на обильно залитое слезами лицо, была невозможно хороша. О лучшей и мечтать нельзя! Под стать самой очаровательной Маргарите ее наряд.

Но сложность состояла в том, как провести обряд, ведь гугенот Генрих входить в собор Парижской Богоматери не мог, его пришлось «заменить» Генриху де Валуа. Такое бывало, когда свадьба совершалась заочно, Европа привыкла к заочным венчаниям, но на сей раз жених стоял снаружи, а брат невесты представлял его внутри. Разрешение на брак так и не привезли, и Маргарита, прорыдав всю ночь в церкви архиепископства, решила, что не скажет «да» ни в коем случае! Понимала ли она, какую опалу навлечет на себя, ведь даже сами епископы отступили под сумасшедшим нажимом короля? Едва ли, однако желания становиться королевой всех этих одетых в черное людей не имела совершенно.

В предыдущий день Генрих попытался ухаживать за своей супругой, он чуть смущенно заявил:

— Марго, я очень рад, что ты станешь моей женой…

Для не привыкшего к сантиментам Генриха это было верхом галантности и даже храбрости, но для Маргариты еще одним свидетельством того, что они с женихом совершенно разные люди.

— Я не Марго, так зовет меня только король, это его право. Я Маргарита, прошу вас не забывать об этом.

И снова на глазах слезы. И чего ревет, ведь он не собирался ее обижать, напротив, намерен сделать самой счастливой женщиной. Конечно, и кроме Маргариты вокруг полно красавиц, которые поглядывали и даже заглядывались на крепкую фигуру наваррца, но он твердо решил хранить супруге верность! Во всяком случае, пока… И сохранил… тоже пока…

Она ведь действительно «да» не сказала, только жених об этом не узнал. Венчание проводил дядя жениха кардинал Бурбонский. На вопрос к невесте, согласна ли стать женой Генриха де Бурбона короля Наварры, кардинал ответа не получил! Маргарита молчала.

Несколько мгновений ожидания показались вечностью не только ей самой, растерянно смотрел кардинал, повернул к невесте голову Генрих де Валуа… и тут Маргарита почувствовала такой пинок в спину от брата‑короля, что невольно дернулась вперед.

— Невеста кивнула, она согласна, просто не в силах выразить это!

Потом это отсутствие ее четко произнесенного согласия поможет при… разводе.

Наконец церемония была закончена, Генрих де Валуа передал супругу Генриху де Бурбону. Видя, в каком полуживом состоянии находится Маргарита, обиженный король Наварры лишь слегка коснулся губами ее губ. Генрих де Бурбон действительно обиделся. Пусть он не столь расфуфырен, не столь обучен придворным правилам и разным условностям, но ведь он не так уж плох, что же Маргарита откровенно горюет? В конце концов, это оскорбительно, словно ее выдают замуж не за короля, а за простолюдина из диких мест!

Решив обидеться, Генрих стал крутить головой в поисках другого предмета для ухаживаний, но его голова и глаза упорно возвращались к красавице‑невесте. Нет, это неприлично по любым правилам — искать себе любовницу прямо на собственной свадьбе! Тем более после торжественного пира, устроенного в огромном зале Кариатид, был дан бал. Открыла его невеста, вернее, теперь уже жена.

И снова присутствующие были потрясены грацией, изяществом, чувством ритма Маргариты, которая исполнила итальянские и испанские танцы, в том числе танец с факелами. Все прекрасно видели, что она несчастна, что слезы так и просятся на волю и их едва удается сдерживать, жалели новобрачную и косились на Генриха, явно робевшего перед супругой.

Брантом не удержался, чтобы не описать прелесть новобрачной и ее страдания, а также не расписать явное несоответствие молодоженов друг дружке.

О чем думала королева‑мать, наблюдая за своей дочерью и ее мучениями? Неужели не было жаль юную Маргариту, вовсе не желавшую этого брака, неужели доводы политика столь пересилили доводы материнского сердца? Или это сердце изначально было глухо к терзаниям Маргариты? Похоже, так.

Стали ли они настоящими мужем и женой? Вопреки всем выдумкам литераторов, повествовавших о злоключениях «королевы Марго» в первую брачную ночь, можно точно сказать, что стали. Маргарита в собственных мемуарах писала, что они семь месяцев занимались любовью молча.

— Мы оба в день свадьбы были уже настолько грешны, что воспротивиться этому было выше наших сил.

Генрих через двадцать семь лет на вопрос, принес ли брак им с королевой удовлетворение, ответил:

— Мы оба, королева и я, были молоды и полны жизни, разве могло быть по‑другому?

Так что не спал в первую брачную ночь Генрих Наваррский в постели мадам де Сов, эта любовница появилась у короля куда позже. В первую ночь он пытался доказать собственной супруге, что жизнь прекрасна даже рядом с ним.

На следующее утро глазки королевы Маргариты заметно повеселели, что дало возможность придворным пошутить, мол, пусть Наварра и маленькое королевство, но король у нее очень даже ничего… Танцевала Маргарита уже с собственным мужем, все казались довольными.

Все, кроме королевы‑матери, но Екатерина Медичи скрывать свое удовольствие и недовольство умела прекрасно…

Свадебные торжества должны были продлиться неделю, в первые дни все надеялись, что так и будет. Хотя многочисленные показанные для увеселения гостей представления изобиловали аллегориями на победу католиков и поражение гугенотов, что не могло вызвать удовольствия последних, а сам Генрих откровенно мечтал, чтобы все поскорей закончилось и он получил возможность увезти свою красавицу‑супругу в родной Беарн или Нерак, пока все выглядело благополучным и праздник продолжался… Однако Екатерину Медичи все меньше устраивало влияние, которое в результате своего пребывания в Париже приобрел на короля адмирал Гаспар де Колиньи. Карл уже открыто называл его «отцом родным» и все больше прислушивался. Но Гаспар де Колиньи — это конфликт с Испанией, чего допустить Екатерина никак не могла.

Если опасности не понимает Карл, то как ее может не видеть сам мажордом, нельзя же ради усиления своего влияния на государственные дела ввергать Францию в новую войну? Екатерине казалось, что, пожертвовав собственной дочерью, она обеспечила мир в стране между католиками и гугенотами, к чему же еще и отправлять их на внешнюю войну? Гугенот де Колиньи так не считал, он посмеивался над стараниями королевы‑матери замирить всех одними танцами и свадебными торжествами. Женщина даже на троне остается женщиной, что с нее взять.

Для Екатерины стало ясно, что ни к чему свадьба Маргариты не привела, вернее, дала прямо противоположный результат — теперь король был полностью на стороне Колиньи и начало войны только дело времени. Все чаще взгляд королевы‑матери останавливался на Генрихе де Гизе. Неужели она не разрешила Маргарите выйти замуж за Гиза, настраивала короля против Гизов, чтобы теперь его полностью подчинил себе гугенот Колиньи?

Одолеть адмирала теперь можно было лишь одним способом. Екатерина Медичи усмехнулась: получилось, что она писала в Рим правду? Итак, покушение? Но ей одной с этим не справиться. Единственные, кто мог помочь, — герцог Анжу и де Гизы.

Через четыре дня после свадьбы раздался роковой выстрел, но адмирал явно родился в рубашке, которая до поры спасала ему жизнь, — в момент выстрела он вдруг зачем‑то наклонился, вместо сердца пуля попала в руку, оторвала палец и застряла в предплечье.

Покушение на первого гугенота страны вывело Париж из хрупкого равновесия. Карл был убежден, что это дело рук де Гиза, и объявил, что он должен быть арестован. Король был недалек от истины, но Генрих ждать не стал и исчез, не дожидаясь опалы. Гугеноты возмущались и объявили, что если зачинщики покушения не будут найдены, а адмирал отомщен, то они свершат правосудие сами.

Это пахло откровенным взрывом. Парижане снова закрывали окна и двери, вооружались, и теперь католики и гугеноты собирались вокруг своих королей с целью их защиты. В воздухе сильно запахло грозой.

Маргарита снова рыдала, их свадьба обернулась противостоянием. Но она католичка, а Генрих — гугенот, и что будет дальше, сказать никто не мог.

Королева‑мать поняла, что далеко не все предусмотрела и пора действовать решительно. Ее главной ошибкой было то, что из списка действующих лиц вычеркнули короля. Теперь же Екатерина решила сделать на сына ставку, а для этого… открыть ему правду. Это было сильным ходом — честно сознаться Карлу, кто именно желал убить адмирала де Колиньи! Но мать прекрасно знала своего сына и знала, как его можно переубедить. Перед мысленным взором короля были раскинуты такие картины погружения Франции в пучину войны, вооружения гугенотов и захвата ими власти с помощью доверчивого Карла, так расписаны угрозы, что вывод напрашивался один, тот самый, что выкрикнул, топая ногами, потрясенный король:

— Перебить их всех, никому не дать уйти живым!

Назавтра был День святого Варфоломея… Маргарита чувствовала, что вокруг творится что‑то неладное, казалось, сам воздух был пропитан тревогой. Уже никто не вспоминал о несостоявшихся пирах или представлениях, не до того, покушение на Колиньи перечеркнуло не только свадебные торжества, оно превратило мирную жизнь Парижа в противостояние озлобленных людей.

После покушения гугеноты почувствовали свою правоту, а также то, что король на стороне адмирала, и требовали расправы с виновными, угрожая в случае промедления своей собственной.

Генрих Наваррский постоянно был рядом с Колиньи и напрочь забыл о своей супруге и желании как‑то найти с ней общий язык. Не слишком долгой оказалась их совместная мирная жизнь…

Вечером очень странно вела себя сестра Маргариты Клод Лотарингская, гостившая в Лувре по поводу свадьбы. Она всячески препятствовала уходу Маргариты из покоев королевы‑матери, а когда Екатерина Медичи уже откровенно рассердилась, расплакалась, прося не жертвовать дочерью. Ничего не понимавшая королева Наварры все же подчинилась требованию матери и пошла к себе, не обратив особого внимания на совет сестры никому не открывать дверь.

Но когда пришел супруг, они впервые за несколько дней разговорились, Маргарита просто позабыла о совете Клод. До утра заснуть не удалось, супруги говорили и говорили, Генрих пришел к выводу, что утром надо обратиться к королю с просьбой о наказании виновных, чем скорее это случится, тем спокойнее будет в Париже.

Они радовались внезапно возникшей общности, взаимопониманию, вдруг поняв, что если не любовь, то хотя бы дружба связать может. Уже рассвело, когда король Наварры решил отправиться к королю Франции, чтобы застать того безо всяких придворных и поговорить по душам. Он вышел из спальни, а сама Маргарита приказала закрыть двери, чтобы немного поспать. Сладко потягиваясь, она промурлыкала:

— А он не столь уж мужиковат… пожалуй, можно и перевоспитать…

До набата ли, уже звучавшего в Париже, ей было? При чем здесь парижские колокола, если у них с Генрихом стали налаживаться отношения? Нет, она не сможет полюбить такого мужчину, несмотря на всю его мужественность и опыт в любовных делах, но хотя бы дружить с ним можно. Маргарита всегда добивалась от Генриха именно этого: доверия и братской дружбы. Добилась только к концу жизни его и своей.

Проснулась от ударов в дверь и криков:

— Наварра! Откройте!

Кормилица решила, что это вернулся король, и бросилась к двери, гадая, что так спешно понадобилось недавно ушедшему Генриху. То, что произошло дальше, казалось дурным сном. В спальню ворвался весь окровавленный человек и… бросился прямиком в объятья Маргариты. Та спросонья завизжала что есть сил. Следом за раненым вбежали четверо вооруженных людей. Бедолага, которого они преследовали, ища защиты, обхватил окровавленными руками королеву, и они просто рухнули между кроватью и стеной. От ужаса кричали оба.

Еще чуть — и вместе с преследуемым пострадала бы сама Маргарита, но, на ее счастье, в спальню вбежал капитан гвардейцев Нанси. Увидев королеву в столь нелепом положении, он расхохотался, приказал уйти лучникам, помог уложить раненого на кушетку и наконец рассказал Маргарите, что происходит в городе.

Она стояла в порванной, окровавленной рубашке и, стуча зубами от ужаса, слушала, не веря своим ушам. Но слова Нанси подтверждал плывущий над городом набат.

— Где мой муж?

— Он у короля, с Генрихом Наваррским, надеюсь, не произойдет ничего дурного. Вам не стоит здесь оставаться, мадам. Вы остались живы случайно, не услышь я ваши крики, могли последовать за этим несчастным, вернее, вместе с ним на тот свет.

Маргарита с трудом удержалась на ногах. Только тут она вспомнила совет Клод не открывать двери.

— Мне нужно к герцогине Лотарингской…

— Я провожу.

Маргарите помогли хоть как‑то одеться и накинуть ночной плащ. Пока добирались до покоев сестры, королева увидела еще несколько смертей, Нанси пришлось спасти ее еще раз, потому что тем, кто гонялся за гугенотами, было все равно, кто перед ними, если на рукаве не завязан белый платок.

Клод стояла на коленях перед образами, молясь.

— Ты… ты знала?

— Моли о прощении для всех них. Маргарита, встань на колени рядом со мной.

Королева шарахнулась от сестры:

— Нет, я к королю, он должен остановить это безумие!

— Королю?! Да он сам стрелял из окна по гугенотам!

Но Маргарите уже было все равно, она бежала в покои Карла так, словно могла не успеть спасти Генриха.

События ночи, вернее, рассвета Дня святого Варфоломея разворачивались не совсем так, как хотелось бы Екатерине Медичи. Она рассчитывала на гибель Колиньи и заключение под стражу принца Конде и Генриха Наваррского. Но когда зазвонили колокола, вдруг поняла, что одно убийство потащит за собой многие другие, и попыталась добиться заключения под стражу и адмирала. Королеву‑мать поддержал герцог Анжу, но они опоздали.

Генрих де Гиз, прекрасно понимавший, что либо он, либо Колиньи, возможности убить адмирала не упустил. Генрих де Гиз не убивал Колиньи сам: когда в дом адмирала ворвались его люди, Колиньи был попросту изрублен и выброшен под ноги своему врагу. Голову адмирала отрезали и отправили в Рим в качестве доказательства расправы, а его тело подвесили на Гревской площади за ноги…

Это послужило сигналом к избиению остальных гугенотов. Все городские ворота оказались запертыми, а на дверях домов, где остановились гугеноты, были поставлены белые кресты. Началась Варфоломеевская ночь, вернее, страшный рассвет…

Когда Маргарита ворвалась в покои короля, она уже сама была едва жива от запаха крови, от криков, от ужаса увиденного. У короля находились королева‑мать, герцог Анжу, Генрих Наваррский и принц де Конде. Видя, что супруг жив, она вдруг вспомнила, что только что видела ближайших придворных мужа — первого камердинера Арманьяка и первого камер‑юнкера Миоссанса, не важно, что один был гугенотом, а второй католиком, за близость к королю Наварры оба могли поплатиться жизнью. И она, не раздумывая, бросилась к ногам Карла и матери, умоляя оставить их в живых. Помогло, оба были до конца жизни благодарны королеве Наварры за спасение.

Но главным для нее оставался вопрос — что с мужем? Неужели он тоже участвовал в этом кошмаре, а все ночные разговоры только для отвода глаз?!

Король ответил сухо:

— Вашему супругу предложен выбор: месса, смерть или Бастилия.

Глаза Маргариты кричали: месса! Согласись, ну согласись же!

Карл усмехнулся:

— Король Наварры оказался сговорчив, он выбрал мессу. А вот принц Конде желает посидеть в Бастилии.

До полудня продолжалось избиение гугенотов. Париж оказался завален трупами, по Сене их плыли сотни, перед холмом Шайо образовался настоящий затор. Пришлось отправлять могильщиков, чтобы освободить реку от трупов и зарыть их на острове посреди реки. Братская могила протестантов просуществовала до 1887 года — начала строительства именно на этом месте Эйфелевой башни, при рытье фундамента обнаружили множество людских останков… Маргарита ходила сама не своя, их свадьба отныне будет у всех называться кровавой… Но помимо переживаний от увиденного, ей не давали покоя два вопроса: почему оставили в живых ее собственного мужа и почему сестра советовала не открывать дверь? Про дверь понятно, но что за просьба не жертвовать дочерью? Королева Наварры вспоминала события утра и вдруг поняла, что сама была на волоске от гибели, вслед за забежавшим к ней гугенотом де Лераном могли убить и ее саму. Де Леран бросился в спальню, видно, надеясь найти там Генриха Наваррского, а убитая вместе с ним сестра короля означала бы, что это расправились гугеноты? Неужели мать и правда была готова пожертвовать собственной дочерью ради оправдания резни?

Вопрос остался без ответа…

А вот жизнь Генриху Наваррскому и Генриху де Конде действительно оставила королева‑мать. Герцог Анжу был бы рад гибели принца Конде, потому что был любовником его супруги — Марии Клевской, Генрих Анжу уже мечтал, как сделает Марию герцогиней Анжуйской, но Екатерина Медичи решила иначе. Если вырезать действительно всех гугенотов, слишком сильным станет Лотарингский дом, герцоги де Гизы были нужны королеве‑матери до определенной черты, убрали Колиньи, и ладно. Нельзя настолько ослаблять Конде и Бурбонов, само существование этих сил должно уравновесить Гизов в их противостоянии с Валуа.

Маргарита не желала думать обо всех этих политических играх, хотя давным‑давно невольно была в их центре. Но ее никто не спрашивал — ни когда выдавали замуж за Генриха де Бурбона, ни когда спасали ему жизнь. Дочь для королевы‑матери разменная монета, при чем здесь ее чувства?

Екатерина Медичи очень хотела бы, чтобы гнев оставшихся в живых протестантов обратился против Лотарингского дома, то есть Гизов. Наверное, так и было бы, но на следующий день на Кладбище невинноубиенных зацвел давно засохший боярышник! Это немедленно было объявлено чудом, подтверждавшим правоту католиков. Нужны ли еще какие‑то доказательства правомерности поступков? Резня гугенотов возобновилась… Но если бы парижане присмотрелись, то быстро бы поняли, что погибли далеко не только гугеноты, вторая волна позволила основательно рассчитаться с врагами, уничтожить нежелательных наследников, ревнивых мужей или, наоборот, любовников… Любая вражда, раньше приводившая лишь к зубовному скрежету, теперь заставляла вытаскивать нож и объявлять неугодного тайным гугенотом, даже если он возвращался с мессы! Все рассчитывались со всеми…

У королевы‑матери в кабинете снова астролог. Считающая себя истовой католичкой, Екатерина Медичи тем не менее по любому вопросу советовалась с астрологами и пользовалась услугами алхимиков, одно другому не мешало. И снова его слова неутешительны: Валуа довольно скоро сменит Бурбон. Кто именно — Конде или Генрих Наваррский?

— На голове вашего сына я вижу две короны, но следующий за ним король Франции — Генрих Наваррский.

Королева принялась мерить шагами кабинет, взволнованно покусывая свои красивой формы губы и стискивая пальцы рук.

— Нет, это невозможно!

Она не спрашивала, какого именно сына имеет в виду астролог, для королевы существовал только один сын — ее обожаемый Генрих, тот, что сейчас сидел на троне, сплошное недоразумение, которое долго не проживет. Правда, его супруга Елизавета беременна, но астролог сказал, что родится девочка, значит, угрозы будущему обожаемого Генриха с этой стороны не будет.

А что за две короны? Она вдруг поняла — Польша! То, чего она так добивалась, случится. Вот прекрасный способ проверить верность предсказания: если в ближайшее время привезут известие, что ее усилия увенчались успехом и поляки, несмотря на страшные вести из Парижа, выбрали ее обожаемого сына своим королем, значит, верно и все остальное.

Но если это так, то вместо Валуа править будут Бурбоны? А как же дети самого Генриха Анжу? Мысль о том, что у любимого сына может просто не быть детей, ей не приходила в голову, нет, ее обожаемый Генрих должен быть лучшим во всем.

— Как этому можно воспротивиться? Бурбону? — на всякий случай быстро уточнила королева, чтобы астролог не подумал, что она намерена противиться двум коронам на голове Генриха Анжу. Но тот все понял правильно, слишком давно и хорошо знал Екатерину Медичи, сокрушенно развел руками.

Королева тоже прекрасно знала своего астролога и тоже поняла все без слов. Этот жест означал только: никак либо с помощью убийства. Первое не устраивало Екатерину Медичи, но и убивать Генриха Наваррского, совсем недавно ставшего зятем, тоже не стоило. Нет, ей вовсе не было жаль молодую супругу, просто это привело бы к открытому осуждению… Хотя… если организовать довольно ловко, то можно представить как месть оставшихся в живых гугенотов вернувшемуся в католичество королю Наварры. Однако организовать действительно нужно тщательно, потому что в случае неудачи все может закончиться хуже, чем с Колиньи.

Уничтожение Генриха Наваррского пока откладывалось.

У Маргариты новая подруга — очаровательнейшая Мария Клевская, ставшая женой де Конде. Юная королева дружила с обеими сестрами Клевскими — Марией и Генриеттой, супругой герцога Невера. Но она терпеть не могла старшую из сестер Екатерину только за то, что на ней был вынужден жениться Генрих де Гиз, хотя и по ее собственному настоянию. Супруга уже одарила Генриха сыном и намеревалась произвести на свет еще не одного. Генрих изредка наведывался домой, зачинал следующего ребенка и снова убывал ко двору, чтобы ухаживать за Маргаритой де Валуа или нежиться в постели Шарлотты де Сов.

Но отношения к Генриху де Гизу у Маргариты после страшной Варфоломеевской ночи изменилось. После того, как она узнала правду о своем бывшем возлюбленном, узнала, как он расправлялся с гугенотами, образ Генриха де Гиза заметно потускнел. Поэтому когда однажды Мария вдруг увлекла ее в покои, где их ждали два Генриха — Анжу и де Гиз, — Маргарита предпочла просто уйти. Обиженный Гиз бросился в объятия Шарлотты де Сов.

И все же она еще любила де Гиза, сердце сжималось, когда видела его высокую, стройную фигуру, вспоминала его манеры, его голос, руки, его ласки… Генрих становился в Париже все популярней, ведь это он был зачинщиком убийств гугенотов. Народ не задумывался над тем, что герцог скорее исполнитель, которому отдана первая роль, для всех Гиз — герой уничтожения еретиков.

Сам Генрих де Гиз ничего собой не представлял — нет, он был красив, обаятелен, умел вскружить голову, был смел, иногда до безрассудства, мог первым броситься в атаку, но он не был разумным политиком и вождем тоже не был. Популярность Генрих получил от отца — Франсуа де Гиза, который действительно умел повести за собой и толпу, и войско. После гибели Франсуа де Гиза как‑то самой собой разумелось, что его знамя подхватит сын. С детства поклявшийся отомстить за убийство отца Генрих купался в лучах его славы и популярности. Это приучило быть впереди без малейших на то усилий.

При этом настоящей смелости и удали у Генриха де Гиза, видимо, не было. Обвиняя Колиньи в убийстве своего отца, Гиз не рискнул бы вызвать старого адмирала на дуэль и сразиться с ним в открытом поединке, зато с удовольствием принял участие в его подлом убийстве. Генрих не мог один на один, он мог только впереди толпы, желательно разъяренной и готовой на все, он словно подпитывался гневом такой толпы. Хороший солдат, он явно не был прекрасным полководцем, способным принимать решения и брать на себя ответственность. Позже, возглавив Католическую лигу, он скорее подчинялся воле своей сестры, как прежде подчинялся воле матери.

Но для Маргариты он вовсе не был народным любимцем или трибуном, для нее это очаровательный Гиз с ласковыми руками, умением говорить прелестные слова, целовать за ушком, быть страстным любовником. И как бы ни относилась королева к Гизу после избиения гугенотов, она против своей воли продолжала любить Генриха‑любовника.

А с мужем проблемы… После тех страшных событий Генрих Наваррский жил в Лувре на положении почетного пленника, он всюду сопровождал короля, имел прекрасные апартаменты, достаточно средств, слуг, придворных, но отлучаться из Парижа права не имел.

Маргарита помогла ему написать большое обращение, в котором подробно объяснялось отношение короля Наварры к произошедшему, его участие и причины перехода в католичество. Все было написано столь ловко, что не оскорбило королевскую семью, но и у гугенотов не оставило чувства обиды за предательство своего короля.

Отношения между супругами действительно становились все более дружескими. Генрих понял, что Маргарита не только не знала о готовящемся преступлении, но и сама едва не стала жертвой, был ей благодарен за заступничество за своих приближенных, за себя самого, помощь в эпистолярном жанре… Они все чаще разговаривали, а не просто спали. Но довольно быстро Генрих вернулся к своим беарнским привычкам, страшно раздражавшим Маргариту. Все же он не был воспитан при французском дворе. Предпочитая седло креслу и простую жизнь дворцовой, Генрих так и не полюбил мыться!

Наверное, позже Маргарита сумела бы перевоспитать мужа, приучить его принимать ванну после охоты и вычищать грязь из‑под ногтей, прежде чем приходить в спальню, но снова вмешалась королева‑мать.

Решив, что Беарнец свою роль сыграл, а потому может быть из зятьев отлучен, она приняла свои меры. На короля Наварры обратила свое благосклонное внимание одна из ночных бабочек «летучего эскадрона любви» Екатерины Медичи.

Это «подразделение» в юбках Екатерина Медичи создала давным‑давно, пытаясь отвлечь собственного мужа от его многолетней любовницы Дианы де Пуатье. Сама королева отнюдь не была горазда на любовные утехи, к тому же постоянно ходила в положении, вот она и решила, что, если не может сама, нужно предложить мужу других… Красивые молодые девушки из знатных семей были собраны во дворце, обучены искусству любви и умению во время постельных сцен между прочим выпытывать разные секреты и стали поставляться в постель нужным людям.

Нет, это не были проститутки в прямом смысле слова. Платила им сама Екатерина Медичи, причем платила щедро, выдав большинство замуж. Условия было два: ни в кого не влюбляться и не беременеть! Зато сколько секретов принесли своей «работодательнице» ее ночные бабочки…

Шарлотта была одной из самых способных. Она не была так уж красива, зато умела очаровывать и выпытывать, а еще была безотказна и ненасытна, имея по несколько любовников сразу. То, что эти обаяние и ненасытность подпитываются специальными средствами, изготовленными ловкими Руджиери, знали, кроме самих магов, только двое — Екатерина Медичи и сама Шарлотта. Всего капля средства, добавленная в бокал вина, почти не меняла его вкус, зато превращала мужчину в полного раба красотки, любой, испробовав сей любовный напиток, сгорал от желания обладать мадам де Сов снова и снова.

Удивительно, но при этом понимание общедоступности красавицы мужчин не смущало…

И вот теперь Шарлотте де Сов предстояло заняться… Генрихом Наваррским! Зачем? Уж никак не по собственному желанию. Приказ есть приказ… Но зачем Екатерине Медичи понадобилось подсовывать зятю свою ночную бабочку?

Дело в том, что у короля было два брата — Генрих Анжу и Франсуа Алансонский. И вот этот второй собственной матери уже основательно мешал. Восемнадцатилетний Франсуа, никак не запятнанный участием в Варфоломеевской ночи, а потому не отвергаемый гугенотами, решил, что пришло его время выступить на сцену.

Этого сына Екатерины Медичи природа обделила особенно, внешне он удался в мать — был невысок ростом, склонен к полноте и довольно пучеглаз, хотя глазки имел маленькие, но окончательно все испортила проклятая оспа, после которой лицо бедолаги оказалось настолько изрыто, что его нос словно раздвоился. Единственным человеком в семье, хоть как‑то жалевшим бедного Франсуа, была Маргарита. Просто две старшие его сестры давно вышли замуж, а братья терпеть не могли и всячески это подчеркивали. Франсуа даже воспитывался отдельно от остальных Валуа.

Мечтавший взять реванш, он был готов на все. Когда при дворе все поделились на католиков и гугенотов, образовалась и третья сила, недовольная ни теми, ни другими. Нечаянно во главе нее оказался герцог Алансонский, которого называли просто Алансон. Но он вовсе не собирался никого ни с кем мирить, пожалуй, Франсуа и сам не мог сказать, чего хочет. Он хотел признания и власти, только не знал, как этого добиться.

Вот с Алансоном и подружился Генрих Наваррский. Маргарита была даже рада, она всегда жалела младшего брата, с которым столь жестоко обошлась природа, хотя не понимала его озлобленности на весь мир. Зачем был нужен Алансон Генриху? Только для возможности бежать из Парижа. И Карла, и Анжу, и Гиза Генрих Наваррский ненавидел, Маргарита всего лишь женщина, хотя она благосклонно относилась к младшему брату, потому король Наварры терпеливо выслушивал глупые прожекты, с которыми носился его новый приятель, поддакивал, поддерживал… Генриху пришлось нелегко, его заставили принять участие в осаде Ла Рошели — серьезного оплота протестантов на западе Франции. Он принял, хотя все прекрасно видели, что против своей воли.

Но Екатерину Медичи вовсе не устраивала такая дружба, она ненавидела собственного младшего сына уже потому, что он был следующим за ее обожаемым Генрихом, а значит, опасен. Дружбу нужно было разрушить, а уж после того, как к этой паре присоединилась еще и Маргарита, королева‑мать вызвала к себе Шарлотту де Сов.

На недоуменный вопрос мадам де Сов: «Обоих?», Екатерина кивнула:

— Я не ошибаюсь. Да, обоих. И постараетесь поссорить их на почве ревности. К тому же поссорите мужа с женой.

Бабочки из «летучего эскадрона» вопросов не задавали, это было опасно. Шарлотта просто сходила в очередной раз к Руджиери и принесла крошечный флакон с зельем. Внимание красавицы привело Алансона в восторг! Он и подумать не смел об обладании такой женщиной, герцогу хватило одной капли надолго.

Немного сложнее было с Генрихом Наваррским, тот явно вознамерился стать верным семьянином, пока находя удовольствие в пребывании в спальне своей жены. Но тут помогла сама Маргарита. Она просто устала от постоянного запаха пота, мужниного и лошадиного, которым тот пропах, от его нежелания считаться с ее тонким нюхом. А вот Шарлотта де Сов таких требований не предъявляла, ей не полагалось перебирать запахи объектов воздействия. Она начала борьбу за Генриха Наваррского, за герцога Алансона бороться не приходилось, тот был счастлив оказанным вниманием. Средство Руджиери действовало безотказно…

Маргарита заметила начавшуюся связь мужа с ночной бабочкой и сначала не знала, как к этому относиться. Она с удовольствием общалась бы с Генрихом только днем и на расстоянии, но не отдавать же любовнице мужа вот так просто? И она предприняла странный, по мнению своих фрейлин, шаг.

Генрих Наваррский только что вернулся с очередной охоты. Сначала долго скакали, загоняя вепря, потом Карл удачно добил зверя, потом пировали, потом снова были почти гонки… Вернулись во дворец поздно вечером. Все было вполне обычно. Решив спать у супруги, Генрих, как был, в охотничьем наряде и сапогах, отправился к Маргарите. Но там его ждал сюрприз: посреди спальни стояла большущая ванна, наполненная горячей водой с плавающими на поверхности лепестками роз. Запах роз разливался по всей спальне…

— Вы намерены принять ванну?

Вообще‑то, грязной Маргарита не выглядела, скорее напротив, она благоухала, волосы распущены и успели подсохнуть, к чему ей вторая ванна за день? Он хотел так и сказать, мол, жена, вкусно пахнешь. Но Маргарита сделала останавливающий жест:

— Ванна для вас.

— Для меня? Но я чертовски устал!

— Тем более ванна будет приятна. Смойте грязь, прежде чем ложиться в постель.

Ей бы как‑нибудь помягче и поласковей, но Маргарита пошла напролом, он должен принимать ванну, если даже никуда не ездил! Хватит с нее запаха потных ног и подмышек!

Генрих все же подошел к жене и взял ее за подбородок:

— Значит, такова цена пребывания в вашей постели, мадам? Не слишком ли дорого за то, что мне не слишком нужно?

Ноздри Маргариты от возмущения раздулись. Во гневе она была чертовски хороша, Генрих едва сдержался от желания повалить ее на постель как был — даже в сапогах. Но она невольно сморщилась, и желание переросло в гнев:

— Оставайтесь со своей ванной, мадам, в Лувре я легко найду тех, кого не беспокоит мой запах!

Глядя вслед мужу, широким шагом вышедшему прочь, Маргарита со злостью запустила вслед подушкой. Мужлан несчастный! Пусть спит с кем угодно, только от нее подальше!

А король Наварры, выскочив из спальни супруги, столкнулся с прекрасной Шарлоттой, непонятно как оказавшейся рядом с покоями Маргариты.

— Ах, Генрих, — заворковала красотка, — вы едва не сбили меня с ног. Даже голова закружилась… Вы не поможете мне добраться до моей комнаты? Ну хотя бы немного пройти помогите…

Она ворковала и ворковала, и тогда, когда он оказался в спальне, и когда предлагала выпить чудесное вино, и когда увлекла в постель… Шарлотта не испугалась его неухоженного вида, ни в чем не укоряла, она была жаркой, страстной и очень доступной… Кто же откажется от такой женщины, тем более собственная супруга выдвинула оскорбительные условия.

Довольно быстро выяснилась, что мадам де Сов привечает и герцога Алансона, но она была столь ловка и опытна, что хватало на обоих. Потом, правда, добавился еще и Гиз, и Дю Гаст, и даже Ла Моль… Да мало ли с кем спала Шарлотта де Сов, выпытывая нужные сведения.

Маргарита обиделась, хотя старалась не подавать вида. С одной стороны, куда легче не изображать страсть, если тебя просто тошнит, с другой — измена мужа задела… Неглупая женщина быстро заметила, что Шарлотта старается поссорить между собой Франсуа и Генриха, но потом стало ясно, что эта дрянь еще и настраивает короля Наварры против его собственной супруги. Но не воевать же с ночной бабочкой?

Вернуться к Гизу? Но чувство к нему тоже остыло… Маргарита оказалась в странном для себя состоянии — она не была влюблена и у нее не было любовника.

— Мадам, королева‑мать желает вас видеть у себя в кабинете. Вокруг Маргариты тут же принялись хлопотать служанки, поправляя платье и волосы. Но особенных усилий не понадобилось, королева Наварры выглядела, как всегда, прекрасно. Она спешила в покои матери, на ходу кивая и улыбаясь приветствовавшим ее придворным. Медлить нельзя, если Екатерина Медичи желала кого‑то видеть, все, кроме короля, опрометью бросались на ее зов. Нет, пожалуй, только ее обожаемый сын Генрих не спешил, да вот еще зять Генрих Наваррский и де Гизы. Маргарита спешила…

В ответ на низкий реверанс королева строго оглядела дочь, с удовольствием отметив, что та выглядит прекрасно, кивнула:

— Присядьте, дочь моя, я хочу с вами поговорить.

Екатерина Медичи жестом отпустила фрейлин и, только когда за ними закрылась дверь, продолжила:

— Я хочу поговорить о вашем браке.

— Браке?

— Вы довольны своим мужем?

— О да, мадам.

Не жаловаться же матери, что супруг куда больше времени проводит в постели Шарлотты де Сов, чем в их супружеской, что, кстати, Маргариту вполне устраивало, она так и не научилась переносить запах Генриха Наваррского. Но мать не обманешь, уж от Шарлотты де Сов она имела новейшие сведения и прекрасно понимала, каковы настоящие отношения у дочери с мужем.

— Мне кажется, ваш брак неудачен.

Маргарита едва сдержала возглас изумления: не королева‑мать ли этот брак и организовала? Екатерина внимательно наблюдала за дочерью, нет, та еще слишком неопытна, чтобы по‑настоящему скрыть свои мысли и чувства, хотя старалась. Ничего, такое умение приходит с опытом. Хуже, если бы Маргарита не позволяла матери читать на своем лице то, что она думает. Екатерину и так беспокоила скрытность дочери.

— Я помню, что вы жаждали видеть своим супругом Генриха де Гиза, но он вас бросил и женился на другой…

— Мадам, — не выдержала‑таки Маргарита, — он меня не бросал, я сама попросила герцога жениться, чтобы у вас не было повода волноваться из‑за наших с ним отношений.

— Хорошо, — Екатерина с трудом поднялась из кресла, сделав рукой знак дочери, чтобы та сидела, прошла к шкафчику, достала какую‑то соль, понюхала, потерла виски. Все это время Маргарита молча наблюдала. Перебивать королеву‑мать не следовало. — Столько забот, головная боль замучила. Вернемся к вашему замужеству. Пожалуй, мы допустили ошибку, выдав вас замуж за короля Наварры. Грубый мужлан, от которого вечно пахнет, словно от крестьянина, не имеющий ни приятных манер, ни даже желания им обучиться… фи!

Эта тирада звучала так, словно Маргарита сама выбрала столь непривлекательного супруга и упорно добивалась права стать его женой. Но снова дочь промолчала, понимая, что эти слова — прелюдия к чему‑то куда более важному. Так и есть…

— Но все можно исправить.

— Как?

— Мы выдадим вас замуж за Генриха де Гиза.

— Что?! Но я замужем, а он женат!

— Чтобы получить руку принцессы Маргариты, а сердце вы ему уже отдали, Генрих де Гиз разведется со своей женой. Его супругу мы найдем чем соблазнить. А ваш развод и вовсе дело двух месяцев, ведь брак между католичкой и гугенотом без разрешения…

— Так разрешения не было?!

— Успокойтесь, оно было… но только позже… позже…

— Но Генрих Наварра католик.

— Новообращенный. По правилам нужно бы заключить новый брак или, наоборот, развести вас. Думаю, второе предпочтительней.

В душе Маргариты схлестнулись два чувства — радость от возможности освободиться от Наварры и стать супругой любимого человека и ярость от того, что она снова становится игрушкой в какой‑то политической игре. Снова с ее мыслями и чувствами, с ее желаниями не считались, мать могла бы вообще не спрашивать, если бы от нее не требовалось написать письма папе римскому с просьбой о разводе, вернее, о признании брака недействительным.

Победило второе чувство, нельзя так с ней, во всяком случае, сама Маргарита не могла сразу решиться на подобное.

— Я хотела бы подумать…

Мать изумилась: давно ли ее избили из‑за связи с Гизом, а теперь вдруг кочевряжится? Но возражать не стала, усмехнулась:

— Сегодня на балу присмотритесь к обоим и решите, кто же вам дорог. Мы учтем ваши пожелания.

Хотелось фыркнуть: вы бы раньше учитывали!

Королева‑мать дала понять, что разговор окончен, Маргарита с удовольствием откланялась и отправилась к себе. Фрейлины встретили тревожными расспросами:

— Что? О чем шла речь?

— Интересовалась, насколько я счастлива в браке.

В этот вечер она одевалась почему‑то с особым тщанием, словно невеста на выданье. Войдя в зал в сопровождении своей подруги — Генриетты, герцогини Невер, Маргарита привычно оглядела придворных, кивнула тем, кто заметил ее появление, но, сделав несколько шагов, остановилась. Проследив за ее взглядом, Генриетта поняла, что заставило королеву Наварры замереть. Подле Генриха де Гиза, не заметить которого было просто невозможно, сладко улыбаясь, стояла Шарлотта де Сов.

Конечно, это могло быть простым совпадением, мало ли кто с кем рядом окажется, но герцогиня решила понаблюдать. Маргарита уже взяла себя в руки и снова кивала налево и направо, спокойно сделала реверанс перед братом, еще ниже присела перед королевой‑матерью и отошла в сторону.

Генриетта повторила все за ней, также присела, также приветствовала, только ее поклоны были гораздо ниже. А из головы не шла обольстительная улыбка Шарлотты де Сов. Маргарита права в своих подозрениях, де Сов никогда не задерживается надолго подле тех, кто ей неинтересен, вернее, тех, с кем ей не приказано переспать. Герцогиня Невер задумалась: что в этой де Сов такого, что ни один мужчина не может устоять? Хороша? Но есть куда более красивые. Умна, но та же Маргарита куда умней. Умеет ластиться? Этому дам двора и обучать не нужно… Нет, в обаянии Шарлотты де Сов и ее воздействии на мужчин было что‑то таинственное, потому что красотой, обаянием и умением очаровывать обладали в куда большей степени с десяток придворных дам.

А Маргариту куда больше занимал вопрос, какую новую игру затеяла мать. К чему королеве‑матери еще и герцог де Гиз в коллекции Шарлотты де Сов? К тому же подсовывать ему Шарлотту и одновременно вести разговор о разводе и замужестве с Гизом собственной дочери?

Улучив момент, Маргарита оказалась рядом с мирно беседующей парочкой. Разговор шел ни о чем, но она прекрасно знала, чем заканчиваются такие беседы.

— Мадам, поторопитесь к моим брату и мужу, зря вы оставили их одних, они могут просто подраться…

Шарлотта одарила королеву Наварры лучезарной улыбкой и съехидничала:

— Я привыкла к тому, что из‑за меня ссорятся мужчины. Что поделать…

Маргарита оглядела ее с ног до головы и согласилась:

— Да, вы весьма похожи на сучку, у которой течка. Кобели готовы перегрызть глотки друг дружке, только чтобы поскорей подошла их очередь.

Шарлотта усмехнулась, она тоже прекрасно умела язвить:

— О вас тоже ходит немало слухов, мадам…

— Знаете, в чем разница между мной и вами? Я сплю только с теми, кого люблю и выбираю сама, а вы со всеми, с кем вам прикажут!

Де Сов, бешено стрельнув глазами, поторопилась отойти, а герцог сделал вид, что не слышал выпада своей бывшей любовницы. И только когда Шарлотта отошла подальше, усмехнулся:

— Вы излишне язвительны, мадам.

Красивая бровь королевской сестры приподнялась:

— Разве вы не знаете, что мадам де Сов спит с каждым, на кого ей укажет королева‑мать, начиная от принца и до конюха?

Это был явный намек на него самого, герцог в свою очередь съязвил:

— И до короля Наварры?

— Да, и с ним тоже.

— Но вы не против?

— Я даже счастлива, поскольку мадам де Сов спокойно переносит запах чеснока в постели, а я нет. Это неудивительно, ей не привыкать, истопники и конюхи, вероятно, пахнут не лучше… Теперь она нацелилась на вас, месье?

— Неужели вы ревнуете?

— Знаете, час назад королева‑мать сокрушалась о том, что не выдала меня за вас замуж, но утверждала, что это поправимо.

Генрих явно обомлел:

— А… вы?

Глаза Маргариты насмешливо блеснули:

— Час назад я готова была с ней согласиться.

— А сейчас нет?

Легкий кивок в сторону уже щебетавшей с Франсуа Алансонским и Генрихом Наваррским Шарлотты:

— У меня уже есть один, чье любовное умение оттачивается в постели мадам де Сов. К чему еще? Делить мужчину с той, у которой побывала половина Франции…

Маргарита повернулась и направилась к своей подруге Генриетте.

— О чем у вас шла речь: сначала мадам де Сов метнулась прочь так, будто вы ей прижали хвост, теперь герцог де Гиз стоит бледный, словно выпил уксус?

Королева Наварры вдруг рассмеялась:

— Знаете, Генриетта, а ведь так и есть, одной прижала хвост, а второму надолго испортила аппетит.

Они обе смеялись так заразительно, что привлекли внимание королевы. Екатерина Медичи знаком подозвала дочь к себе, внимательно глядя в лицо, поинтересовалась:

— Чему вы так рады, мадам?

— Герцогиня Невер рассказала о шалости своей болонки, мадам.

— Какой же? — глаза матери просто буравили.

— Ее хитрая собачка забралась под юбку и ни за что не желала оттуда вылезать. А когда Генриетта стала приподнимать юбку, чтобы болонку вытащили, та уцепилась зубами за ткань и приподнималась вместе с ней…

— О чем вы беседовали с герцогом де Гизом?

— Посоветовала ему не проводить слишком много времени в постели мадам де Сов, чтобы у нее дошла очередь и до короля Наварры с монсеньором. Да и другие тоже ждут… Мадам де Сов действительно нужно составить список, чтобы никто из оделенных ее любовью не остался в обиде.

Взгляд выпуклых глаз королевы‑матери стал металлическим, она сухо посоветовала:

— Идите танцевать.

— Да, мадам.

Но как ни разыгрывала Маргарита веселье и беспечность, в действительности ей очень хотелось взвыть волком. Она вдруг отчетливо поняла, что становиться второй после Шарлотты де Сов еще и у Генриха де Гиза действительно не желает! Как хорошо, что не успела дать согласие матери! Помогавшие раздеться королеве фрейлины с удивлением заметили ее задумчивость и даже грусть. Такое с королевой Наварры бывало редко. А она боялась только одного — чтобы, получив отказ от Шарлотты, Генрих не вздумал навестить супругу.

— Если придет король, скажите, что я больна, сразу легла и просила не беспокоить.

Генрих действительно пришел, выслушал мадам де Френ и фыркнул:

— Не очень‑то надо!

А Маргарита лежала, против обыкновения свернувшись калачиком, и размышляла над тем, зачем матери понадобилось подсовывать Шарлотту еще и де Гизу. Хотела совсем унизить собственную дочь? Поняла только одно: она действительно согласна пожертвовать Генрихом де Гизом, только чтобы не ревновать его к де Сов, так легче.

Маргарита не знала, что королева‑мать вовсе не приказывала Шарлотте завлекать Гиза. Просто та так устала от соперничества монсеньора и короля Наварры, что сама потянулась к красавцу Гизу. От тех двоих не убудет, если она ради собственного удовольствия уступит еще и этому… Шарлотта была женщиной выносливой.

А уж когда бывшего любовника приревновала Маргарита де Валуа… Шарлотта получила истинное удовольствие, жаль только, что у этой стервы столь острый язык, да еще и королева‑мать недовольна. Мадам де Сов понимала, что завтра будет выволочка от Екатерины Медичи, но решила сделать вид, что флирт с де Гизом всего лишь способ вызвать ревность у Наварры. Разве плохо, если она будет поставлять сведения еще и от де Гиза?

Но на следующий день королева‑мать вызвала к себе Шарлотту де Сов не скоро, сначала она предпочла поговорить с дочерью. На вопрос, обдумала ли та вчерашние слова, Маргарита усмехнулась:

— Не думаю, что мне стоит менять одного любовника прекрасной мадам де Сов на другого. По крайней мере, этот не сильно мне допекает.

— Я полагала, что вы умней.

— Будь я умней, мадам, я бы сразу не согласилась на этот брак.

— Будь вы умней, ваш муж не валялся бы в постели у Шарлотты, да и любовник тоже! Идите к себе.

Теперь Маргарита не сомневалась, что всеобщая любовница заигрывала с Гизом по заданию королевы‑матери! На мужа ей наплевать, но вот за Генриха де Гиза было очень обидно, Маргарита действительно любила его, и такое двойное предательство — сначала женился, теперь вот с Шарлоттой — едва не заставило ее разреветься. Она шла, стараясь ни на кого не глядеть, только вымученно улыбаясь и кивая по сторонам в знак приветствия. Никто не удивился, из кабинета королевы‑матери мало кто выходил в лучшем состоянии.

В ее собственных покоях в приемной навстречу шагнул придворный брата Франсуа:

— Мадам, герцог просил передать лично в руки…

Она подняла на придворного глаза и замерла. Немолод, но красив, приятный голос, чуть рыжеватые волосы красиво уложены, он не нарумянен, как большинство молодых людей, не завит, просто выхолен и вкусно пах. Неожиданно для себя Маргарита поинтересовалась:

— Что за запах?

Придворный удивился:

— У меня? Гиацинт, мадам.

— Как вас зовут?

— Ла Моль к вашим услугам.

— Приятный запах, — кивнув, Маргарита взяла письмо от брата и направилась в кабинет. Потом обернулась: — Не уходите, я напишу ответ.

Брат просил о встрече, словно не мог прийти просто так. Видно, созрел очередной план побега или переворота.

Так начался бурный роман с Ла Молем. Сорокачетырехлетний ухажер‑красавец был необычайно опытен в ухаживаниях, хотя не смел так высоко бросать свой взгляд и так далеко заходить в мечтах. Сначала это действительно были всего лишь мечты…

Осада Ла Рошели сама собой завершилась ничем, еще одной знаменитой осадой в следующем столетии Ла Рошель навсегда войдет в историю, а королю Франции стало не до строптивых гугенотов города. Астролог, как всегда, оказался прав, дипломатические старания Екатерины Медичи завершились успехом — ее сын Генрих де Валуа герцог Анжуйский был избран королем Польши! По дальнему родству королевский дом Франции имел на это право, и когда перед поляками встал выбор, кого иметь королем — Генриха де Валуа или Ивана Васильевича Грозного, — они предпочли француза.

Когда известие об этом дошло до Парижа, Екатерина была и рада, и опечалена одновременно. Радовалась, потому что теперь точно знала — над головой ее обожаемого сына действительно будут две короны, но печалилась вовсе не потому, что править после него мог Бурбон, она знала, как этого избежать, а потому, что с ненаглядным Генрихом придется расстаться, пусть даже на время.

То, что на время, она не сомневалась, Карл слишком слаб, часто стал болеть, он долго не протянет. К тому же после страшных событий Варфоломеевской ночи король сильно постарел, он выглядел лет на двадцать старше собственного возраста. Королева Елизавета родила дочку, а вот Мария Туше — здорового, крепкого мальчика, названного в честь отца Карлом и признанного Валуа, который, однако, никаких прав на французский престол иметь не мог. Сам Карл согласно кивнул, узнав о дочке:

— Так лучше для Франции.

Король был прав, наличие у него сына сильно осложнило бы положение с наследованием, потому что Екатерина Медичи ни за что не допустила бы на трон внука в обход любимого сына, но именем малыша могли воспользоваться другие.

Отношения между братьями стали совсем плохими, насколько откровенно королева‑мать предпочитала Генриха, настолько же откровенно король его едва терпел. А потому весть об избрании брата королем Польши, что означало его отъезд, Карла весьма обрадовала.

В Париж прибыла делегация из Польши — за своим королем Генрихом. Увидев собственных подданных впервые, бедолага едва не лишился чувств. Конечно, послы были одеты так, как полагалось при торжественных выходах, но не так, как они одевались обычно, а потому произвели неизгладимое впечатление не только на несчастного Генриха, но и на весь Париж!

Часть из них приехала в невиданных экипажах, запряженных четверками или даже шестерками лошадей. Другие важно гарцевали на огромных боевых конях, покрытых попонами золотого шитья, со звенящими уздечками… Сами поляки были одеты в длинные одежды, практически до самой земли, в высоких собольих шапках, с кривыми саблями на боку, с колчанами, полными стрел за спиной, у слуг на плечах тяжелые железные дубины.

На прием они явились именно в таком виде, приведя весь двор в шоковое состояние. Доволен был, кажется, один‑единственный король, представлявший, каково будет братцу в столь изысканном обществе.

На устроенном приеме вдруг выяснилось, что послы не знают родного языка своего короля, а сам Генрих, конечно, ни слова по‑польски. И когда краковский епископ Адам Ронарский произнес приветственную речь на латыни, ему, к изумлению гостей, ответила Маргарита. Она говорила свободно, непринужденно и довольно долго, словно это была не строгая латынь, а легкий французский. Потрясены оказались все, Генрих Наваррский смотрел на свою собственную жену, словно впервые ее видел.

Маргарита к тому же была невыразимо хороша в платье из бледно‑розового испанского бархата, позже ее изобразили на портрете именно в этом наряде. Там Маргарита действительно «Жемчужина Валуа», как ее называли при дворе.

Поляки пришли в восторг, необыкновенно красивая женщина, палатин Альбер Ласко даже сказал, что, увидев такую красоту, больше нечего и желать, свободно владела языком ученых… Король им тоже понравился, он был похож на изящную хрупкую игрушку, которую нужно беречь и не утруждать. Вопреки надеждам Генриха, что он просто не понравится и поляки откажутся, те решили, что такой король тираном быть просто не способен, а потому ему можно навязать любую волю, посадить отдельно во дворце, чтоб не вмешивался в дела государства, кормить, поить и развлекать. А если еще женится на подходящей кандидатуре, что возьмет в крепкие руки, то и вовсе подходящий король.

У Генриха случилась истерика. — Маргарита, я знаю, ты сердита на меня, но попробуй понять! — голос герцога Анжу взволнован, сам он близок к обмороку. — У меня столько причин, чтобы отказаться от этой короны.

Маргарита прекрасно понимала, что именно пугало Генриха, но не отказала себе в удовольствии изобразить изумление:

— О чем вы, брат мой? Какие могут быть причины для отказа?

Она сделала все, чтобы брат не сумел прочесть истинные мысли, а они были весьма ехидными: «Что, братец, теперь меня о помощи молить пришел?» Если бы Маргарита только знала, что Генрих не забудет этого разговора и ей придется испытать немыслимое унижение от Анжу, она была бы осторожней. Но тогда, упоенная многочисленными комплиментами, счастливая возможностью блистать, королева Наварры была слишком беззаботна, чтобы осторожничать.

— Это же дикари! Я должен стать королем дикарей! Уже их вид чего стоит.

— Право, вы преувеличиваете, дорогой брат. Одна только речь Адама Ронарского способна убедить в обратном…

— Один грамотный епископ не в счет. Как я с ними разговаривать буду?!

— На латыни.

— Ты прекрасно знаешь, что я не столь силен в латыни, как ты. А их вид? Полы кафтанов до пола, сабли и эти… колчаны со стрелами. Господи, какой кошмар! Король дикарей! И это после Франции.

— Но ведь вы меня убеждали, что я вполне смогу ввести новую моду в Наварре, облагородить ее. Конечно, Польша не Наварра, но ведь и вы не я. Я полагаю, вам удастся ввести в этой стране французские моды, и в свою очередь обещаю регулярно присылать вам рисунки новых фасонов.

Герцог Анжу просто задохнулся от возмущения:

— Я должен еще и облагораживать эту страну?! Если там и женщины таковы, как мужчины…

— Женщины там, по слухам, весьма красивы, а если и одеты нелепо, то дайте понять, что вы любите, в угоду неженатому королю дамы быстро переоденутся либо, напротив, разденутся окончательно.

Герцог метался по комнате в бессильной ярости, щелкая костяшками пальцев. Его, такого утонченного и благородного, отправляли править совершенно дикой страной. И когда?! В то время как старший брат‑король едва волочит ноги, всем же ясно, что Карл долго не протянет. Следующий в очереди на престол он, Генрих, а мать согласилась на его отъезд!

Была еще одна немаловажная причина нежелания герцога Анжу уезжать — Мария Клевская, которой Генрих обещал добиться развода красавицы с принцем Конде и соответственно собственную женитьбу на ней. Брат короля чувствовал, что красавица его долго ждать не будет, найдет другого воздыхателя.

О болезни брата он Маргарите напомнил, а вот о Марии де Конде говорить, конечно, не стал, все‑таки королева Наварры ревниво относилась к бывшим любовникам, тем более к такому, как Генрих.

Но той и не нужно говорить, сама догадалась. В комнате раздался довольный и чуть лукавый смех королевы:

— Брат мой, что вас беспокоит больше — нездоровье короля или разлука с прекрасной Марией? Не беспокойтесь, Ее Величество знает, что делает. Королева‑мать никому не отдаст трон, кроме любимого сына, а замену Марии вы легко найдете среди своих новых подданных. Я еще раз повторяю: по слухам, эти польки весьма красивы.

Генрих обиделся, он никак не ожидал такой проницательности от сестрицы, она легко сообразила, что его волнует вовсе не здоровье Карла, а сам трон, который освободится в случае смерти короля, и о Марии слышать тоже было не слишком приятно.

— Я полагал, вы меня понимаете…

Как ни сопротивлялся Генрих де Валуа, как ни страдал от самой необходимости ехать за тридевять земель к диким подданным, делать это пришлось. Король, которому герцог Анжу страшно надоел, потребовал отъезда открыто: — Дорогой брат, если вы не уедете к своим подданным по доброй воле, я заставлю вас уехать силой.

Екатерина, как могла, успокаивала сына:

— Я ведь здесь, мой сын, вам не придется отсутствовать долго…

Чтобы новый король Польши оказался в своем государстве поскорей и никуда не свернул по дороге, Карл решил его проводить. Франсуа, Маргарита и Генрих Наваррский отправились вместе с королями. И тут произошло то, что поссорило супругов надолго, а может, навсегда.

Маргарита так и не поняла, по собственному почину ей передал невероятные сведения Жан д’Альбре Миоссанс, которого она спасла в Варфоломеевскую ночь, или ему велели это сделать. Но она не задумывалась, настолько потрясло само сообщение.

Королева Наварры слышала разговор о том, что, испугавшись гугенотов, Лотарингский дом предложил герцогу Анжу армию в пятьдесят тысяч человек с условием, что он не поедет в Польшу вопреки приказу короля. Отказавшись, Генрих сам рассказал брату об этом, показывая свою лояльность. Но Карла это не тронуло, он ненавидел брата и боялся его не меньше гугенотов.

И вот теперь Миоссанс рассказал, что герцог Алансон и Генрих Наваррский решили воспользоваться долгим путешествием и… удрать, чтобы действительно возглавить гугенотов! Оба были католиками, Алансон всегда, а Генрих сменил веру после Варфоломеевской ночи, но это не мешало протестантам призывать их в свои ряды в качестве предводителей. Маргарита ужаснулась: глупому Франсуа все равно, а вот на что надеется Генрих?!

— Жан, мы не можем этого допустить!

Кажется, барон Миоссанс вздохнул с облегчением, он тоже так думал, не время ввергать Францию еще в одну гражданскую войну, которая неизвестно чем закончится.

— Брат мой, — голос Маргариты решителен, а Франсуа, как всегда, когда с ним разговаривают решительно, заерзал, словно желая удрать, — зачем вам это? Вы желаете стать королем? Но корона всего в шаге от вас. Посмотрите на Карла, он едва ли протянет год.

Герцог Алансон попытался слабо возражать:

— Но Генрих Анжу…

— Генрих король Польши и уезжает туда, чего вам еще? Вы хотите снова втянуть Францию в гражданскую войну?

Слушать такие рассуждения от вечно озабоченной своими светскими успехами сестры было странно, но Алансон закусил удила. Он что‑то бормотал о несправедливости судьбы, о том, что вполне достоин лучшей доли…

Промучившись с братом почти час, Маргарита поняла, что его не переубедить, мысленно махнула рукой и… отправилась к королю и королеве‑матери с рассказом о готовящемся побеге! Для начала она взяла слово, что никаких наказаний не последует, а потом простодушно рассказала о глупости, придуманной братом и мужем. Король махнул рукой. Он слишком плохо себя чувствовал, уже не в силах даже сидеть в седле, Карл путешествовал в носилках, однако не переставая приглядывать за Генрихом Анжу, дабы тот под каким‑нибудь надуманным предлогом не повернул обратно.

Что сделала королева‑мать? Она просто приказала младшему сыну и зятю пересесть в свою карету, чтобы постоянно видеть их перед собой. Оба поняли, что Маргарита их выдала, и страшно обиделись. Обиделся и Генрих Анжу, хотя перед прощанием он долго убеждал Маргариту и впредь быть внимательной и защищать его интересы.

Маргарита, для которой первое вмешательство в политику оказалось столь неудачным, обещала, но себе дала слово отныне быть полностью на стороне мужа.

Карл не допустил никакой задержки, и Генрих Анжу вынужден был пересечь границу, хотя разыгрывал отчаянное беспокойство о здоровье короля. Король и впрямь едва дышал, Генриха беспокоила мысль, что пока он едет в Польшу, брат может умереть, а трон захватить герцог Алансон с помощью Генриха Наваррского.

Но даже расстройство не помешало Генриху заметить в Нанси очаровательную, робкую девушку — дочь графа Николя де Водемона Луизу. Юная девушка, почти дитя, ответила на мимолетное ухаживание с такой доверчивостью и обожанием, что Генриху стало даже стыдно. Нельзя подавать малейший лучик надежды этому ребенку, ведь он принц и наследник престола, а она дочь, да еще и не старшая, мелкого графа.

Конечно, довольно быстро Луиза де Водемон забылась, впечатление от ее наивности и чудных глазах перебили дорожные впечатления, но через год Генрих вспомнил об этой неожиданной встрече, последствия тоже были неожиданными, особенно для Луизы…

Генрих уехал, король с двором вернулся в Париж. Теперь присмотр за неугодным герцогом Алансоном и королем Наварры стал куда жестче. Оба молодых человека некоторое время откровенно дулись на Маргариту за предательство, но Франсуа вскоре забыл, а вот Генрих Наваррский решил не доверять больше никому, даже собственной супруге. Теперь он крайне редко бывал в ее спальне, зато куда чаще у Шарлотты де Сов. Если бы не Ла Моль, бурный роман с которым отвлек Маргариту, ей пришлось бы тошно. Марию Клевскую ее супруг принц Конде увез подальше от двора и постарался, чтобы она стала настоящей женой, а не номинальной, что быстро привело к беременности. Но Маргарита особенно подружилась с ее сестрой Генриеттой герцогиней Невер, у которой был роман с Аннибалом де Кокон‑натом, прозванным Коконнасом. Две влюбленные парочки… ах, как это было чудесно!

Где могла Маргарита принимать своего возлюбленного и друзей? Только в собственных покоях. Вот и на этот раз любовник проник в комнаты Маргариты и сидел в кресле напротив нее, рассказывая разные забавные истории из своей жизни.

— О, этим вы похожи на Брантома, у него тоже бурная жизнь и масса занятных происшествий, о которых можно поведать в узком кругу!

Маргарите очень нравилось, что с опытным Ла Молем можно поговорить, а не только заниматься любовью, для нее самой прелюдия была куда интересней основного действия. Много позже в своем «Диалоге между Маргаритой де Валуа и ломовой лошадью о любви» она писала, что наслаждается больше прикосновением, обещающим нечто волнительное впереди, а сама страсть, конечно, хороша, но уж слишком коротка!

И вдруг… они так увлеклись, что не услышали, как в двери появился Генрих Наваррский. Король насмешливо оглядел откровенно смутившуюся супругу и ее любовника и усмехнулся:

— Занято? Тогда я тоже уйду кое к кому, вы не против, мадам?

Мадам с трудом смогла процедить сквозь зубы:

— Нет…

Конечно, свидание было расстроено, Ла Моль поспешил удалиться, подарив Маргарите страстный поцелуй и обещание непременно быть завтра.

Однако не успел он уйти, как снова появился Генрих. Он без слов уселся в кресло, еще хранившее тепло тела соперника, и со вздохом протянул ноги к огню:

— Там тоже занято… пришлось вернуться. Я видел, как выходил Ла Моль, посоветуйте ему выбрать другую лестницу, на этой его могут застукать.

— Кто?

— Ваш братец король. Карл сегодня интересовался у меня, почему я терплю ваш роман с Ла Молем.

— И что вы ответили?

— Что мы с вами не мешаем друг дружке жить так, как хочется. Разве я не прав?

— Правы…

Маргарита подумала, что Генрих не так уж плох, был бы еще только поаккуратней.

— Может, вы пустите меня к себе в постель сегодня без ванны, не хочется спать одному, тем более вашего любовника я все равно спугнул.

Таких супружеских отношений не было ни у кого! Они беседовали, точно брат с сестрой, даже делясь открытиями в получении удовольствия. Генриха весьма устраивала такая супруга — красивая, умная и совершенно не ревнивая, что бы там ни твердила Шарлотта де Сов.

Генрих оказался прав, Карлу действительно действовали на нервы сплетни о любовной связи Маргариты с каким‑то Ла Молем. Нашла с кем путаться, с придворным своего брата! Это даже хуже герцога де Гиза, тот хоть знатен, под стать самой Маргарите. Карл почему‑то особенно нервно относился к развлечениям сестры. Самые красивые ноги при дворе! И что, из‑за своих красивых икр Ла Моль достоин быть любовником красавицы Маргариты? А сколько у этого Бонифаса дурацких привычек! Говорят, он отмаливает каждую связь мессой, ходила даже шутка, что любовные приключения пожилого красавца легко посчитать по выслушанным им мессам. Когда мысли о связи сестры с придворным герцога Алансонского стали невыносимы, Карл просто приказал подстеречь его на темной лестнице, ведущей к покоям королевы Наварры, и попросту убить! Потом король решил, что убийство — это слишком жестоко, а вот основательно ранить, да так, чтобы вовсе забыл о своем мужском достоинстве, это, пожалуй, лучше всего.

Возможность посмотреть на такую картину Карл упустить не мог, ему очень нравились кровавые зрелища. В глубине души понимая, что, увидев кровь, не удержится, и потому Ла Моля ждет просто смерть, причем жестокая, Карл все равно отправился сторожить любовника сестры вместе с теми, кого назначил в кровавые судьи.

Вскоре сообщили, что Генрих Наваррский у Шарлотты де Сов, Маргарита у себя, а ее любовник вышел из покоев герцога Алансонского. Четыре человека во главе с королем притаились на лестнице в ожидании прихода любовника королевы Маргариты. Тянулись тревожные минуты, где‑то слышны голоса, женский смех, явно подсказывающий, чем вызван, шаги… Но на лестнице, по которой обычно к Маргарите ходил ее любовник, никого не было.

Прождав некоторое время, Карл отправил одного из заговорщиков посмотреть, куда делся любовник. Ла Моля не нашли, но паж сказал, что видел его направляющимся в сторону комнат королевы Наваррской… Куда же он делся?! Ждать было нелепо, король решил нагрянуть в комнаты сестры лично и там застать любовника, если это безразлично ее мужу. Но рядом с комнатами Маргариты он увидел… Генриха Наваррского.

— Сир, что случилось?

— Генрих, у меня есть сведения, что в спальне вашей супруги любовник. Вы не желаете войти?

Увидев рядом с королем четверых вооруженных людей, Генрих сообразил, что они и правда охотятся за бедным Ла Молем, а тот наверняка в спальне у Маргариты. Но отдавать королю того, с помощью кого задуман побег, король Наварры не мог, он рассмеялся:

— Ваши осведомители спутали меня с кем‑то другим? Если любовник и есть, то бедолаге стоит позавидовать, потому что он лежит под кроватью уже несколько часов. Я сам только что из спальни супруги, и в последние три часа там никто не появлялся.

Положение было глупейшим, Генрих, решив пощекотать нервы жене и ее возлюбленному, пригласил короля в комнату перед спальней:

— Прошу, сир. Мы сейчас позовем Маргариту и строго спросим, кто у нее в спальне.

Ла Моль действительно был у королевы, но они услышали разговор Генриха Наваррского и короля, Маргарита принялась сбрасывать с себя платье, растрепывать прическу, чтобы сделать вид, что уже спала. Одновременно она знаками показала Ла Молю, чтобы тот ушел по потайной лестнице за гобеленом позади кровати. Едва любовник успел нырнуть туда, как послышался громкий голос Генриха Наваррского:

— Мадам, я понимаю, что вы уже заснули, но не могли бы вы пустить нас, чтобы король, ваш брат, убедился, что с вами все в порядке?

Поправив гобелен, Маргарита оглядела спальню и отозвалась:

— Это вы, Генрих? Входите, хотя я, правда, в постели.

Шагнув в комнату, король Наварры рассмеялся:

— Я не сомневался. Вы большая соня, мадам, спать, когда весь Лувр еще развлекается… Прошу, сир.

Оставив сопровождавших в приемной Маргариты, Карл шагнул в спальню сестры следом за зятем. Будь он не столь возбужден и смущен, он легко заметил бы запах гиацинта, а еще оброненный любовником сестры шарф. Но, на счастье Маргариты, первым этот шарф заметил муж и осторожно затолкал ногой под кресло.

Карл был смущен, не застав никого у сестры, он просто не знал, как объяснить свое появление. Генрих постарался за него:

— Королю сообщили, что в ваши комнаты проникли злоумышленники, я успокоил, сказав, что только был у вас и даже долго просидел, пока вы не начали клевать носом, но король решил проверить сам. У вас нет злоумышленников?

— Разве только вы двое, — недовольно буркнула Маргарита, делая вид, что сердится.

— Сир, нас встречают не так уж приветливо. А вы еще спрашиваете, почему я не каждую ночь сплю с этой злючкой.

Со смехом спровадив чувствующего, что его просто надули, короля, Генрих вернулся в спальню к Маргарите:

— Сегодня я заслужил остаться здесь! И уберите шарф своего любовника. Кстати, где он?

Маргарита широко раскрыла глаза:

— Кто, сир?

Но быстрый взгляд в сторону гобелена все объяснил Генриху, король шагнул к занавеси, отдернул ее, но ничего, кроме закрытой двери, там не обнаружил.

Со смехом он вернулся к кровати:

— Ловко!

Как умен и ловок тот, кто придумал потайные лестницы во дворцах! Если бы он еще и придумал на них освещение… Ла Моль пытался на ощупь пробраться в полной темноте невесть куда. Сообразив хотя бы считать ступеньки, он начал спуск, прислушиваясь. Конечно, обычно те, кто пользуется такой лестницей, либо несут свечу, либо знают эти ступеньки наперечет. Ла Моль ни то, ни другое, свечи не было, факела тоже, куда ведет лестница, он не ведал. Конечно, Бонифас понимал, что Маргарита не выпихнула бы его куда попало, но нужно быть осторожным, чтобы не попасть еще в какую‑то переделку.

Осторожно нащупывая ногой следующую ступеньку и стараясь не шуметь, Ла Моль опускался вниз, надеясь, что лестница куда‑нибудь да выведет. Одновременно он крепко сжимал в руке данный Маргаритой ключ, ведь если тот упадет, найти его в темноте будет трудно, к тому же грохот может привлечь ненужное внимание.

Этажом ниже его рука нащупала такую же дверь, как та, через которую он вышел от королевы, но за ней было тихо, а сама дверь заперта. Еще ниже он явно наткнулся на дверь, ведущую наружу, потому что от нее тянуло свежим воздухом. Но и эта оказалась заперта!

Что оставалось делать? Для начала Ла Моль решил спрятать ключ, чтобы действительно не потерять его. Только тут он понял, что ключ необычный, он имел замыкающие язычки с двух сторон, а не с одной, как обычно, то есть этот ключ открывал две двери. Бонифасу пришла мысль попробовать найти отверстие у входной двери и вставить ключ туда, но и здесь творилось нечто странное, отверстие у замка если и было, то снаружи, изнутри оно оказалось попросту запечатанным. Зато имелась щеколда, которая пусть и не сразу, но открылась, отпустив дверь.

Осторожно приоткрыв ее, Ла Моль понял, что попал на задний двор, здесь когда‑то была крепостная стена, позже ставшая стеной здания, именно в ней и располагалась потайная лестница. Что ж, вполне удобно. Бесшумно скользнув внутрь, он легко прикрыл за собой дверь. Тут же раздался легкий щелчок щеколды, и теперь открыть можно только с помощью ключа.

Кто‑то хитро придумал — чтобы выйти, достаточно добраться до двери, а вот чтобы войти, нужно иметь ключ. И двусторонний ключ тоже хитрое изобретение. Только тут Ла Моль сообразил, что точно так же выбрался из спальни Маргариты, он ведь просто открыл легкую щеколду, а захлопнулась та сама… Тогда зачем королева дала ему ключ? Несомненно, чтобы пройти обратным путем! Маргарита предоставляла ему возможность приходить на свидание, не рискуя попасть в руки короля и его компании.

Поистине славны те, кто придумал потайные лестницы!

Оставалось только как‑то решить вопрос с Генрихом Наваррским, чтобы не попадать тому на глаза в спальне его жены.

Все решила сама Маргарита уже на следующий вечер. Королеве Наварры вовсе не хотелось проводить ночь за ночью в объятиях супруга, ее ждали объятия Ла Моля. Она решила преподнести мужу урок, чтобы он знал, что чувствует супруга, когда в ее спальне появляются неожиданно.

У Шарлотты де Сов перетягивали тканью спальню, потому Маргарита ожидала, что этим вечером любовница придет к Генриху, а не наоборот. Так и вышло. Сама королева появилась в покоях мужа через пять минут после прихода туда де Сов. Не слишком поздно, чтобы та успела раздеться, но и не слишком рано, чтобы можно было сделать вид, что мадам перепутала двери.

Не пустить королеву в покои короля нельзя, Генрих выскочил навстречу, видимо давая возможность любовнице спрятаться, но Маргарита твердым шагом прошла прямо в его спальню.

— Я ненадолго, хотела только поблагодарить за вчерашнее содействие (какая глупость, как потом Маргарита пожалеет об этих словах!) и попросить вас перед своим приходом, тем более с королем, предупреждать меня.

Смущенный тем, что за пологом кровати стоит, стараясь не дышать, любовница, Генрих промямлил нечто вроде согласия.

Веселый голосок королевы Наварры зазвенел колокольчиком:

— Я рада, что мы с вами понимаем друг дружку. Желаю бурной ночи и удаляюсь, чтобы не заставлять мадам так долго сдерживать дыхание!

Когда серебряный смех Маргариты раздавался уже из приемной, Шарлотта де Сов перевела дыхание. Обе женщины подумали об одном и том же: что было бы, останься королева Наварры сидеть в кресле на полчаса?

Через пару дней король осторожно поинтересовался у супруги:

— Я могу сегодня навестить вас?

Маргарита совершенно спокойно ответила:

— Нет, сегодня у меня другие планы.

Генрих почти обиделся:

— Вы забываете, что я ваш супруг.

— А позавчера им не были?

— Могли хотя бы поблагодарить за спасение своего Ла Моля…

— Я намеревалась это сделать, но бедная де Сов слишком старалась не пыхтеть, я испугалась, что она может задохнуться.

Ничего не оставалось, как признать правоту Маргариты, их ночные свидания с Генрихом Наваррским практически прекратились. Но королеву Наварры мало волновали отношения с мужем, она упивалась любовным приключением с красавцем Ла Молем.

Бонифас тоже влюбился, словно в последний раз. Когда в разговоре с Коконнасом он так и выразился, однако не упоминая имени любовницы, тот поежился:

— Я тоже…

Две мужские фигуры в темных плащах, чтобы не привлекать к себе внимания, скользнули прочь от ворот Лувра и, прячась в тени, поспешили к мосту Михаила Архангела. Дом, в который они собирались войти, днем никто не посещал вовсе, зато при наступлении темноты к нему каждую ночь спешили страждущие помощи. Дом принадлежал братьям Руджиери и имел недобрую славу, потому и скрывали посетители, что там бывают. Дважды стукнув условным стуком, что выдавало по крайней мере в одном из них частого посетителя дома, мужчины быстро скрылись за дверью. Второй явно был здесь впервые, потому что он принялся с любопытством разглядывать внутреннее убранство дома, которое, впрочем, ничего особенного не представляло.

На обоих были полумаски, что, однако, не смутило слуг, сюда с открытыми лицами обычно не ходили, если понадобится, хозяин сам попросит снять маски. Почти сразу пришедших провели в большой кабинет и оставили ждать.

Стоило мужчинам войти внутрь странного дома, как в конце улицы показались носилки, явно принадлежащие знатной даме. Убедившись, что на улице никого нет, один из слуг, сопровождавших носилки, постучал в дверь, но совсем другим стуком. Увидев, что дверь открывается, слуга склонился к носилкам:

— На улице никого, мадам.

Полная женская фигура, чуть переваливаясь, прошествовала в дом.

В это время к первым посетителям уже вышел хозяин и, задав несколько вопросов, кивнул головой:

— Любовное зелье возможно, только подумайте, прежде чем на него решаться, вдруг ваша дама вам надоест, отделаться от нее будет сложно, это ведь приворот.

Один из мужчин толкнул локтем другого:

— Я же говорил, последняя любовь…

— Снимите маски, если хотите, чтобы я говорил с вами дальше. И я должен знать, для кого предназначен этот приворот. Кто вы?

— Я Аннибал де Коконнас. А это мой друг Бонифас де Ла Моль. Приворот для наших любовниц.

— У них есть мужья?

— О да, дамы замужем.

В эту минуту в кабинет бесшумно вошел молодой человек, что‑то сказал на ухо хозяину. Козимо Руджиери усмехнулся:

— Извините, я должен вас покинуть на некоторое время. Пока подумайте над моими словами, как бы приворот не натворил беды…

С этими словами он вышел, в то время как его ученик остался стоять у двери, сложив руки на груди.

Влюбленным стало не по себе, может, и правда не стоило связываться? У Аннибала с герцогиней Неверской связь давно, и у Ла Моля с королевой Наварры все складывалось хорошо, во всяком случае, ключ для двух дверей потайной лестницы пригодился…

Козимо Руджиери плотно прикрыл за собой дверь и низко склонился перед своей покровительницей и постоянной клиенткой:

— Мадам, вы могли вызвать меня…

— Кто там? — кивнула Екатерина Медичи на дверь кабинета.

— Два влюбленных дурака, которым не терпится приворожить своих красоток так, чтобы о мужьях и думать забыли.

Королева‑мать усмехнулась:

— Кого привораживают?

— Пока не знаю, но давать настоящее средство не намерен, достаточно подделки. Какие‑то Коконнас и Ла Моль.

При втором имени Екатерина Медичи вскинула голову:

— Это не простые дворяне, совсем не простые. Это придворные моего младшего сына, за которым глаз да глаз, а Ла Моль любовник моей дочери Маргариты. Значит, хотят приворожить…

Выпуклые глаза королевы‑матери никогда не становились узкими даже в момент раздумий, Руджиери казалось, что они, наоборот, еще больше вылезают из орбит. Она знаком подозвала мага ближе к себе. Их тихий разговор не услышал бы даже паук на стене, но подслушивать некому, дом Руджиери хранил свои тайны, тем более если они касались королевы Екатерины Медичи…

— А ты говоришь, не стоило приходить!

— Ну что, не передумали приваживать своих голубок? Было видно, что почти передумали, однако Руджиери не мог позволить, чтобы два влюбленных кавалера ушли ни с чем.

— Если у вас все так серьезно, можно попробовать не зелье, а нечто более крепкое.

Коконнас, который уже приходил сюда за помощью, решил не рисковать, все же любовником Генриетты он был уже не первый месяц, пришел скорее вместе с Ла Молем, а вот приятелю посоветовал:

— Попробуй!

— Правда ли, что эта любовь для меня последняя?

Маг внимательно посмотрел в глаза красавца и вздохнул:

— Да. Но мне кажется, что вы много любили…

Руджиери увидел над Ла Молем ореол смерти, хотя мог бы сказать об этом с уверенностью без своих способностей, он слишком хорошо знал, что те, кто попал в орбиту интересов королевы‑матери, выживали редко…

Дом Руджиери имел переход в соседний, стоявший с заколоченными ставнями, и из него выход на соседнюю улицу, не менее мрачную и пустынную. Если бы кто‑то понаблюдал, то решил бы, что посетители в дом только входят, но не выходят. С важными посетителями так и было, их выпускали на другую улицу, при этом отсвет факелов, с которыми гостей вели по переходу к пустующему дому, принимался случайными прохожими за отблески адского огня. Руджиери боялись, они действительно были очень опытными магами и парфюмерами, но своими умениями не разбрасывались.

Но те, кто хоть раз попробовал средства, приготовленные братьями, приходили и приходили снова. Магия притягивает, воспользовавшись такой силой, отказаться от нее уже невозможно.

Обратно приятели не сразу выбрались к мосту, потому что не сразу сообразили, где находятся. Хорошо, что на этой улице даже грабители не обитали, иначе жизнь Коконнаса и Ла Моля прервалась бы в тот же вечер, настолько они были растеряны. — Я пользовался приворотом.

— Действует?

— Ага. Только потом и правда трудно отвязаться.

— Не по душе мне все это, — вздохнул Ла Моль. — Мы ведь католики, мессы стоим, исповедуемся, причащаемся, а вот пошли булавками в восковые куклы тыкать.

Он невольно прижал свою куклу, спрятанную под камзол на груди, казалось, воск до сих пор горячий и жжет кожу даже сквозь ткань рубашки.

Коконнас испугался:

— Ты вот только не вздумай кому‑нибудь сказать, даже исповеднику! Не то сожгут на костре или вообще четвертуют, вот и станет эта любовь последней.

Он уже жалел, что повел своего приятеля к магу, Ла Моль известен как истовый католик, мессы стоит не просто ежедневно, а по три‑четыре в день, возьмет и скажет на исповеди… Какие после этого неприятности могут случиться, одному господу известно.

При мысли о последствиях Коконнас невольно перекрестился, попробовал сделать это и Ла Моль, но вспомнил о кукле на груди, и рука сама застыла.

Едва добравшись до своей комнаты, Ла Моль поспешил спрятать куклу в королевской мантии подальше, он не знал, что теперь делать с этим созданием Руджиери, но и просто выбросить тоже не решался, боясь, чтобы это не повлекло беду на саму королеву Наварры, которую кукла изображала.

Екатерина Медичи только хмуро поинтересовалась: — Взяли?

— Один.

— Кто?

— Ла Моль. Кукла в королевской мантии.

— Не проболтается?

— Может и проболтаться, но это даже выгодней.

Ла Моль не проболтался, он не из болтливых, недаром герцог Алансон и Генрих Наваррский привлекли его к своему плану побега. На вопрос Бонифаса, будет ли вместе с ними королева Наварры, Генрих Наваррский насмешливо блеснул глазами: — Нет, мадам останется дома.

Именно потому Ла Моль страдал куда сильней Коконнаса, он понимал, что как только побег удастся, путь к Маргарите для него будет отрезан, самого Бонифаса ко двору больше не допустят, а Маргариту не выпустят. Но попытка убедить герцога Алансона, что бежать вместе с мужем должна и королева Наварры, ни к чему не привела, Алансона мало интересовали супружеские связи своего друга и то, что сестра останется принимать все шишки на себя, Франсуа был занят только собственными мыслями.

Подумав, Ла Моль решил, что бежать вместе с сильными мужчинами — Генрихом Наваррским, Конде и Алансоном — Маргарите будет трудно, но не посвятить в эти планы возлюбленную не смог. На сей раз Маргарита решила молчать как рыба, что бы ни случилось, хватит с нее обвинений в предательстве. К тому же голова королевы была куда больше занята успешными визитами по потайной лестнице самого Ла Моля, чем намерениями его герцога и ее мужа. Хотят бежать? Да пусть бегут! Жаль только, что с ними вынужден будет бежать и Ла Моль.

Проболтался… Генрих Наваррский! Если его супруга переживала из‑за предстоящей разлуки с Ла Молем, то сам король страдал из‑за потери для себя стройных ножек и соблазнительной попки мадам де Сов. Он ничуть не сомневался, что его место в постели красотки тут же займет Генрих де Гиз, и эта потеря казалась невосполнимой.

Мадам де Сов была хорошо обучена своей наставницей королевой‑матерью, она чутко уловила настроение любовника, и тот признался в планах побега в независимое княжество Седан, откуда можно было начать новые действия. Чтобы не вызвать подозрений, Шарлотта разыграла целый спектакль, рыдая якобы от горя, что они не смогут видеться.

Тот не выдержал:

— Я что‑нибудь придумаю…

Ночной бабочке было абсолютно наплевать на выдумки короля Наварры, напротив, она не могла дождаться, когда его потные ноги перестанут пачкать ее постель, но и скрыть от королевы‑матери столь важную информацию тоже не могла.

Стоило Генриху Наваррскому покинуть спальню красотки, как она тут же помчалась к Екатерине Медичи.

Королева‑мать была еще в постели, но верную шпионку приняла: если Шарлотта де Сов так спешит, значит, что‑то важное. Услышав новости, Екатерина Медичи сделала знак Шарлотте, что та свободна, а сама на некоторое время осталась лежать, пытаясь уловить какую‑то мелькнувшую интересную мысль. Неужели это то самое везение? Алансон, Конде и Наварра решили бежать, и супруг Маргариты сдуру выложил все любовнице, переживая, что не сможет тискать ее вволю? То, что эта троица против Карла, никого не удивляет, скорее, королю Наварры на Карла наплевать, он рвется в свое крошечное королевство, но отпускать его нельзя никак. Ни одного из заговорщиков отпускать нельзя.

Но теперь королеве‑матери было мало простого затворничества беспокойных любителей побегать, нужно устрашение такое, чтобы мысли о побеге больше не возникало. Нет, не вторая Варфоломеевская ночь, хватит и одной, но казни нужны обязательно, пусть всего несколько, но показательно жестоких! Казнить каких‑нибудь мелких дворянчиков вроде тех двух дурачков, что тычут булавками в восковых кукол у Руджиери…

От этой мысли королева‑мать даже села на постели.

— Одеваться!

Генриха Наваррского удивил вид выходившей из покоев королевы‑матери Шарлотты де Сов. Он оставил любовницу нежившейся в постели всего полчаса назад, почему она здесь? Еще не веря собственным подозрениям, поинтересовался: — Мадам, что вы делали у королевы в столь ранний час?

Де Сов смутилась, что‑то промямлила, что королева вызывала ее написать письмо…

— Письмо? Для этого есть секретари.

— Я так и ответила, но есть темы, которые королева не доверяет даже своим секретарям.

— А вам можно доверить все?

Шарлотта поспешила откланяться, сделав вид, что выполняет какое‑то поручение королевы. Генрих понял, что его подозрения вовсе не беспочвенны, то, что он утром сказал любовнице о побеге, уже известно королеве‑матери! Он метнулся к Маргарите:

— Что вам известно о готовящемся побеге? — Лучшая защита — это нападение. — Не вы ли рассказали королеве‑матери о нем? Снова предали?

На сей раз Маргариту застать врасплох не удалось, она фыркнула, как кошка:

— Я не видела королеву уже несколько дней, потому что не выхожу из своей спальни по известным вам причинам. А вот вы вполне могли разболтать все своей любовнице! Разве вы не знаете, что она шпионка королевы?

Генрих почти беспомощно вздохнул:

— Что делать?

— Все отрицать, а если скажут про де Сов, заявите, что так проверяли ее на готовность помогать побегу. И надо предупредить Франсуа, чтобы он по наивности ничего не сболтнул.

Франсуа предупредили, оба заговорщика вели себя именно так, как посоветовала Маргарита, — все отрицали, делали вид, что не мечтают о другой доле, кроме как о жизни в Лувре, что лучше не жилось нигде и никогда.

Но до этого произошли события, которые оставили на сердце Маргариты неизгладимый след.

Пока Генрих Наваррский по мудрому совету своей жены предупреждал Алансона, королева‑мать отправилась к сыну. Карл только встал и намеревался прослушать мессу, когда к нему почти бегом вошла мать. — Сир, мне нужно поговорить с вами наедине. Отпустите всех.

Тон не терпел возражений, но король попытался отшутиться:

— Да, мадам. Что случилось, новый переворот?

— Почти.

Услышав о подготовке побега, Карл впал в бешенство, его руки вцепились в край стола так, что побелели костяшки пальцев, ноздри раздулись, дыхание перехватило. С криком: «Арестовать их всех!» — он рванул край стола вверх, тот перевернулся, опрокинув все стоящее на нем.

Началось не просто разбирательство, королева‑мать инициировала обыски. Конечно, ни у Алансона, ни у Наварры ничего не нашли, да и что могло быть. Зато у придворных герцога Алансона Ла Моля и Коконнаса нашли фигурки из воска, проткнутые булавками. Причем кукла, обнаруженная у Ла Моля, была одета в королевскую мантию и на голове имела корону!

Дело дошло до суда, Маргарита попыталась помочь мужу, написав за него пространную и довольно эффектную защитную речь. А вот Ла Моля спасти не удалось. Ему вменили попытку нанести вред королю путем магических действий. Ла Моль и Коконнас были подвергнуты пыткам и осуждены на казнь. Когда Коконнас пытался объяснить, что эти фигурки обозначают не короля, а королеву, Ла Моль невесело усмехнулся:

— Молчите, неужели вы не видите, что им просто нужно с кем‑то расправиться?

— Кто мог нас предать, неужели наши возлюбленные?

— Нет, они не знали об этих восковых куклах. Помните о том, что эта любовь последняя? Предчувствие не обмануло.

Друзья договорились не упоминать имен своих дам, потому что самим осужденным это не поможет, а вредить возлюбленным ни к чему.

Маргарита метнулась к брату:

— Франсуа, ты должен заступиться за своих придворных! Ты же прекрасно понимаешь, что они виноваты куда менее тебя самого! Спаси Ла Моля и Коконнаса!

Алансон даже шарахнулся от сестры:

— Это будет равносильно моей гибели. Ты этого хочешь?

— Конечно, нет, — расплакалась Маргарита.

В порыве отчаяния она попыталась поговорить с матерью, дав понять, что казнь невиновных ляжет пятном на и так уже запятнанную репутацию королевской семьи. Екатерина Медичи поморщилась:

— Это решаю не я, но могу посоветовать вам заботиться о собственной чести и ради нее не заступаться за осужденных преступников.

— Это фигурка королевы, а не короля!

— Почему вы так уверены? Тоже были с ними в заговоре?

Маргарита поняла, что еще немного и сама поплатится головой, но Ла Моля при этом не спасет.

— Вы казните невиновных, они не хотели ничего плохого королю.

— Откуда такая уверенность в любовнике? Научитесь выбирать любовников, мадам!

Ла Моля и Коконнаса жестоко пытали и казнили, отрубив голову. А затем расчленили тела на четыре части и повесили на четырех виселицах перед главными воротами Парижа. А головы бедолаг были выставлены на башне позора на Гревской площади. Маргарита и Генриетта видели, как обоих везли к месту казни, видели, как их возлюбленные шептали последние молитвы, в душе королевы Наваррской все еще теплилась надежда, что мать или брат в последнюю минуту проявят милосердие и помилуют осужденных. Этого не последовало…

Ночью после казни простая карета с наглухо задернутыми шторками въехала на Гревскую площадь. По знаку управляющего Маргариты Жака д’Орадура два пажа соскочили с запяток кареты и отнесли палачу два туго набитых кошелька с деньгами. После этого головы казненных оказались сняты с колов и отнесены в карету. Их тотчас отвезли на бальзамирование. Позже Маргарита и Генриетта похоронили головы возлюбленных, раз уж нельзя сделать это с телами, в часовне Сен‑Мартен.

На следующий день Маргарита и Генриетта демонстративно появились в черных траурных платьях, украсив свои прически черепами и другими символами смерти.

Королева‑мать сделала вид, что не заметила этой выходки, двор последовал ее примеру. Пусть носят траур хоть всю жизнь, если нравится!

Теперь герцог Алансон и король Наварры сидели под исключительно строгим присмотром, окна в комнатах были зарешечены, охрана постоянная, никаких поездок или охоты, каждый вечер проверка под кроватями на предмет присутствия чужих… Тюрьма, только в Лувре.

Тем временем королю Карлу становилось с каждым днем хуже. Его съедал туберкулез, к тому же усилилась подкожная геморрагия, слабые сосуды под кожей короля кровоточили почти постоянно. Болезнь крайне редкая, к тому же производившая жуткое впечатление, постоянно окровавленные простыни, одежда, кровавый пот на лице…

Конечно, тут же обвинили королеву‑мать, мол, отравила одного сына, чтобы освободить трон для другого. Никому не пришло в голову, что как раз в то время Екатерине Медичи была вовсе не выгодна смерть старшего сына, ведь обожаемый Генрих находился в Польше.

30 мая 1574 года, не прожив и двух лет после страшной резни, которой будет помниться его правление, Карл IX умер. Перед смертью он все твердил, что вокруг много крови. Крови и правда было много, но его собственной. Кровавый Карл умер в луже собственной крови.

Теперь Екатерине Медичи предстояло удержать трон до прибытия Генриха и не допустить побега ни одного из почетных пленников, а те не оставляли попыток это сделать. Маргарита предложила вывезти сначала одного, потом другого за пределы Лувра в своей карете под видом фрейлины, поскольку ее карета не проверялась и дам не заставляли снимать маски, которые они носили для защиты от холода или пыли. Она была обижена и на мужа за то, что проболтался Шарлотте, и на брата за его нежелание спасать Ла Моля, но не попытаться помочь двум бедолагам, все развлечение которых отныне составляла игра с куропатками в комнатах, не могла.

Удивительно, но заговорщики не смогли договориться, кто из них сбежит первым. Мало того, Генрих продолжал спать с Шарлоттой де Сов, простив любовнице ее предательство!

Тем временем Генрих де Валуа в Польше получил от матери письмо с сообщением, что он уже король Франции, и с призывом вернуться. Но сделать это оказалось не так‑то просто, полякам подходил такой король, он не вмешивался в дела, не понимал языка подданных, не требовал слишком многого и никому не угрожал. Зачем же отпускать его обратно?

Пришлось бежать! Добирался Генрих через Венецию, научившись там многому, чему учиться и не стоило бы. Только через два с половиной месяца, в начале сентября, король Франции пересек ее границу. Встречать его выехали Алансон и Генрих Наваррский, а также Маргарита. Генрих Валуа решил быть милостивым королем, он объявил, что не держит зла ни на кого из троих и вспоминать о прошедшем не будет.

Казалось, в судьбе Генриха Валуа наступила самая светлая и яркая полоса. Наконец‑то он король! Осталось только развести с Конде Марию Клевскую и жениться на ней, объявив королевой.

Но сделать это не удалось: во‑первых, Мария была в положении, во‑вторых, в октябре она умерла при родах. Никто не знал, как сообщить об этом королю, который только и ждал, когда же сможет прижать к сердцу свою любимую. Маргарита категорически отказалась это делать, жалея о смерти подруги, она ревмя ревела в своих комнатах. Пришлось королеве‑матери просто подсунуть это сообщение среди бумаг.

У Генриха была даже не истерика, он разбил себе голову о стену, исцарапал лицо, врачи с трудом смогли вернуть короля в нормальное состояние. Генрих надолго надел траур, он ходил исключительно в черном, обвешал себя знаками смерти, заказав множество ювелирных украшений с черепами. Казалось, его страданиям и унынию не будет конца…

У Франции новый король

Новый король у Франции был весьма странен… Личность Генриха III осталась загадкой и по сей день, слишком уж он противоречив.

Вокруг короля молодые люди, больше похожие на женщин, народ быстро прозвал их миньонами — милашками. Выхолены, завиты, напомажены, надушены, разодеты в пух и прах и обвешаны украшениями, которые больше подошли бы дамам, например, серьгами, которые с детства так любил сам король.

При этом миньоны страшные задиры, не боящиеся пустить шпаги в ход по любому поводу и по любому поводу это делающие. Они поддерживали Генриха во всем и сами были заводилами в немыслимых выходках. Король за своими миньонами как за каменной стеной, они способны защитить от любого осуждения и поддержать в трудную минуту сомнений…

Молодой король, вспомнив увиденные в Италии шествия монахов, решил и сам устроить нечто подобное. Сам Генрих и его миньоны, одетые в рубища и босиком, с факелами в руках, бичуя себя плетьми, расхаживали по улицам под изумленными взглядами парижан. Народ не оценил религиозных порывов своего короля, и большинство просто решило, что это блажь. Чего не хватало этим богатым, изнеженным людям? Хотелось простоты и смирения? Но кто мог помешать королю просто поселиться в монастыре хотя бы на время, вместо того чтобы истязать себя кнутом под дикие вопли приятелей?

Королева‑мать была от выходок сына в ужасе, но перечить ему не решалась, слишком независимым вернулся из Польши, а вернее из Венеции, Генрих. Оставалось надеяться, что сумасбродства скоро надоедят и, когда придет время править, он снова обратится к советам мудрой матери.

Нет худа без добра, эти процессии привели к гибели одного из заклятых врагов Екатерины Медичи, правда, несколько лет бывшего ее собственным любовником (так проще держать врага под приглядом) — кардинала Лотарингского Карла де Гиза, главы клана Гизов. Кардинал, решив, что он легко выдержит то, что под силу молодежи, тоже расхаживал по Парижу босиком, простыл и отдал богу душу, хотя нашлось немало тех, кто твердил, что дьяволу, потому что в ночь смерти кардинала над Парижем совершенно неожиданно разразилась страшная гроза.

Но когда религиозное исступление короля прошло, легче королеве‑матери не стало, потому что ее обожаемый сын бросился в другую крайность, и еще неизвестно, что навредило его репутации больше.

При дворе творилось что‑то немыслимое. Генрих и раньше был женственным, из‑за постоянной опеки фрейлин матери любил женские украшения, с удовольствием носил серьги, завивал и пудрил волосы, сильно душился и мало интересовался прекрасными дамами. А уж после Венеции превратился в женщину в мужском обличии, окружив себя столь же женоподобными молодыми людьми.

Даже если бы Генрих перед всей Францией поклялся, что не занимается содомией, Франция бы не поверила, слишком явными были признаки столь греховного поведения монарха. Королева‑мать поняла, что должна немедленно женить сына, чтобы прекратить ненужные сплетни. Екатерина никогда не боялась сплетен, но как может править государством тот, кого просто презирают?

Королева‑мать не знала, что это лишь начало…

Но Генрих, которого сама мысль о женитьбе приводила в ужас, после смерти возлюбленной никого не хотел видеть и ни о ком слышать, радость обладания женщиной стала для него омерзением. Если не Мария Клевская, то никто. Однако мать и придворные настаивали, Франции был нужен наследник.

Начались выборы невесты, но и тут Генрих сильно озадачил мать, он не пожелал остановить свой выбор ни на одной из предложенных кандидатур и объявил, что уже выбрал сам. В какой миг Генриху вспомнилась славная, робкая девушка из Нанси, неизвестно, но он решил, что лучшей жены не найти. Не слишком красивая, скромная, покорная, Луиза де Водемон не станет покушаться на свободу супруга‑короля и мешать ему дружить с кем угодно. Генрих усмехнулся сам себе: это куда лучше, чем иметь женой такую язву, как его собственная сестричка Маргарита!

Королева‑мать даже не сразу поняла, о ком ведет речь ее сын:

— Сир, вы король, хотя пока и не коронованы, вы должны жениться на особе, достойной вас по положению.

И тут Екатерина Медичи получила ответ, после которого поняла, что упустила сына:

— Я имею право возвысить до своего уровня любую женщину, которую выберу.

Но, поразмыслив, королева‑мать решила, что, возможно, Генрих и прав, небогатая, некрасивая, покорная королева лучше такой, которая сможет взять в руки и короля, и королевство заодно. Мать вздохнула:

— Пусть будет Луиза де Водемон…

Генрих поцеловал ее руку, глаза чуть насмешливо блеснули:

— Я не сомневался, что вы меня поймете, мадам.

И было не очень понятно, чему именно он радуется — очередной уступке матери его сумасбродству или тому, что ему не возражают.

Придворные пришли в ужас, для протестантов девушка из рода Гизов на престоле настоящая беда, все, кто надеялся хоть как‑то привлечь к себе короля, как мадемуазель Шатонеф, кусали локти, а католики радовались…

Оказалось, что пока мать и ее советники перебирали возможные кандидатуры будущей королевы, сам король уже отправил в Нанси своих доверенных — Дю Гаста и Шеверни — просить руки Луизы. Неизвестно, что обидело Екатерину Медичи больше — сам выбор сына или вот эта поспешность, когда он даже не поставил королеву‑мать в известность о своем выборе.

Маргарита радовалась от души: на ком бы ни женился ее брат, у Франции появлялась королева. А значит, возобновлялись нормальные праздники и балы. Может, вместе с Луизой им удастся прогнать от Генриха его мерзкого Дю Гаста? Хотя то, что услышала о девушке сестра короля, не располагало к такой уверенности, Луиза явно была слишком тиха и покорна, чтобы воевать с сильным фаворитом.

И все равно предстояли большие празднества — коронация самого Генриха и его свадьба, а потому не радоваться невозможно. Портные и ювелиры разрывались от множества дел, им не хватало часов в сутках, чтобы успеть выполнить все заказы, хотя королевские были приоритетными.

Николя де Водемон не обладал достаточными средствами, чтобы содержать свой дворец в блестящем состоянии, гобелены давно выцвели и были потравлены молью, позолота облупилась, а мебель не обновлялась. Но три дочери от первого брака нуждались в приданом, которое взять было просто негде. Его вторая жена Екатерина Омальская не слишком привечала падчериц и просто не могла радоваться, когда вдруг ни свет ни заря из Парижа примчались два разодетых и увешанных драгоценностями хлыща от имени короля просить руки Луизы. Сам Николя де Водемон сначала был недоволен столь ранним визитом и принял его за розыгрыш, но Дю Гаст и Шеверни настаивали, чтобы их приняли с подобающими почестями. Королевские знаки и печать, скрепляющая бумагу, с поручением вести переговоры о женитьбе короля произвели на Водемона впечатление, и он наконец осознал реальность происходящего.

— Мадам, кажется, наша дочь действительно будет королевой Франции…

Екатерина Омальская, прежде не удостаивавшая падчерицу даже взглядом, отправилась в ее комнату. Девушка еще спала, поскольку сваты явились слишком рано. Служанка не успела предупредить Луизу о происходящем, только разбудила ее.

Увидев мачеху, Луиза страшно испугалась, что проспала, она сидела, прикрываясь простынкой, и с изумлением наблюдала, как надменная прежде Екатерина делает перед ее постелью три глубоких реверанса, как положено перед королевой Франции. Несомненно, мачеха хотела поиздеваться над ней за то, что она долго спит.

— Мадам, простите за то, что я до сих пор нахожусь в постели, я не знала, который час… Я немедленно оденусь и спущусь вниз…

— Вы оденетесь немедленно, со всем тщанием, поскольку внизу вас ждут представители короля Франции, приехавшие просить вашей руки для короля. Надеюсь, вы знаете, как себя вести, мадемуазель.

Луиза даже не совсем поняла, что именно произнесла мачеха, такого просто не могло быть, но вошедший следом за супругой граф Водемон восхищенным шепотом подтвердил ее слова:

— Луиза, дочь моя, твоей руки действительно просит сам король Генрих де Валуа! Тогда на балу он не зря ухаживал!

Пришлось ущипнуть себя, причем несколько раз. Отец удалился вслед за мачехой, оставив Луизу одеваться и пытаться осознать произошедшее.

Служанки тотчас принесли лучшие украшения самой Екатерины де Водемон, чтобы падчерица не выглядела нищенкой в глазах расфуфыренных фаворитов короля. Происходившее казалось сказкой, Луиза помнила красавца Генриха и то, что он благосклонно отнесся к ней во время короткого пребывания в Нанси, но никак не думала, что тогдашнее мимолетное внимание к ней будет иметь столь серьезные последствия. Дочь простого графа де Водемона, почти бесприданница, не слишком красивая, тихая, безропотная Луиза могла стать королевой Франции! Потрясены были не только Водемоны, но и весь Нанси, а честно говоря, и вся Франция.

Луизе предстояло отправиться в Париж, чтобы подготовиться сначала к коронации будущего супруга, а потом и к свадьбе. Король пожелал сам сшить платье своей невесте и сам ее причесать. Это было невиданно!

Но сначала предстояла коронация в Реймсе, где издавна, начиная с Гуго Капета, короновали королей Франции. В Реймс съехалась масса народа, ничего удивительного, хотя две предыдущие коронации, Франциска и Карла, были не так уж давно, все же это событие из ряда вон выходящее. Самые дерзкие делали ставки на то, как скоро будет следующая коронация.

Для самого короля коронация не столь простое дело, как могло показаться со стороны. Ему предстояло исповедаться, причаститься, получить благословение и только потом идти на саму коронацию. С той минуты, как взволнованный Генрих был поднят со своего ложа, и до начала коронации прошло более пяти часов, за это время он несколько раз переодевался, трижды давал присягу, множество раз падал ниц, повторял за священниками длинные, не всегда понятные клятвы… и все это без права даже сделать глоток воды, не то что поесть!

Слабый король с трудом держался на ногах, когда ему еще предстояло получить саму корону. В тот момент, когда архиепископ Реймсский водрузил тяжелую корону Карла Великого на голову Генриха, тот едва не упал. Сама корона не была особенно изящной, зато отличалась немалым весом, а потому немедленно придавила лоб нового монарха, Генрих не сдержался и откровенно заявил об этом. На его счастье, услышала только мать.

Зато съехавшую из‑за капризного движения головой корону заметили все. Недоброжелатели немедленно раструбили об этом:

— Эта легкомысленная голова не смогла удержать даже корону!

— Такой король на троне долго не просидит…

Екатерина ужаснулась: чтобы король в день собственной коронации не пользовался всеобщей любовью — такого еще не бывало. Действительно дурной знак!

Оставалось надеяться на предстоящую свадьбу, которая предполагалась через два дня.

Но и здесь было не все так просто, несколько оживший перед коронацией Генрих неожиданно для всех обратил внимание на кузину своей невесты мадемуазель д’Эльбеф. Бойкая, умная, она своим щебетанием легко очаровала короля. Все в ужасе замерли, перепугалась и королева‑мать. Страшно переживала Маргарита, оценившая нежную прелесть Луизы. Она чувствовала, что никогда не станет подругой Луизы, но бросать невесту вот так перед свадьбой… нет, ее брат не посмеет!

— Генрих, вы не должны так поступать с Луизой! Она ваша невеста, нельзя столь явно отдавать предпочтение другой накануне собственной свадьбы.

Генрих усмехнулся:

— Я могу отдать свое сердце любой женщине Франции и жениться на любой!

Понимая, что брат просто упивается своей безнаказанностью, Маргарита решила поговорить с Шеверни.

— Король не должен менять невесту за день до свадьбы!

Фаворит усмехнулся, как и король:

— Мадам, ему совершенно все равно, на ком жениться! Не думаете же вы, что он делает это из любви к вашему презренному полу?

Маргарита едва сдержалась, чтобы не нахамить противному педерасту в ответ на слова о презренном поле, но взяла себя в руки и ответила спокойно:

— Если все равно, то к чему ставить в неловкое положение Луизу и наживать себе новых врагов? Не думаете же вы, что Лотарингский дом простит такое оскорбление? И французы не поймут…

Шеверни промурлыкал, как ленивый кот:

— Да женится король на вашей Луизе, женится…

Он не стал говорить, что с Генрихом уже поговорила королева‑мать, обеспокоенная возможной заменой невестки куда больше, чем Маргарита. Мадемуазель д’Эль‑беф была способна взять в руки Генриха куда крепче, чем его держала мать, а заодно и совсем отстранить саму Екатерину Медичи от власти. Это никак не устраивало королеву‑мать, а потому она грудью встала на защиту тихой и послушной Луизы, о чем позже не раз пожалела.

Миньоны тоже пришли к выводу, что робкая Луиза де Водемон лучше язвительной и решительной д’Эль‑беф, и посоветовали не менять невесту. Неизвестно кого послушал Генрих, но свадьба состоялась, как и было задумано.

Свадьба была богатой, но тоже странной. В нарушение всех правил Генрих объявил, что венчание состоится не утром или даже днем, а вечером, так романтичней и можно спокойно одеться, не тратя на это часы, предназначенные для сна. Король пожелал сам нарядить и причесать будущую супругу, приведя в изумление всех, кроме своих фаворитов. Увлекшись, он так долго укладывал локон за локоном Луизы, что процедуру венчания действительно пришлось проводить вечером.

Странное впечатление производила эта пара, Луиза ходила, словно во сне, все еще не веря своему счастью и тому, что Генрих выбрал именно ее и не передумал. Многочисленные красавицы, осознавшие реальность королевской женитьбы на простушке, с досадой кусали губы, мадемуазель де Шатонеф даже заболела. Но и сам жених вел себя нелепо, казалось, он присутствует не на собственной, а на чужой свадьбе, для короля это была просто игра, забавная, увлекательная из‑за возможности создать и продемонстрировать множество нарядов и украшений.

Ни для кого больше не тайна, что женитьба для Генриха просто прикрытие. Понимала ли это Луиза? Едва ли, но даже если и понимала, то как могла противиться воле короля тихая девушка? Она надеялась только на то, чего от невестки потребовала строгая свекровь: поскорее родить наследника. Но как родить, если муж смотрит в сторону, причем не на любовниц или прекрасных дам, а на миньонов?

Маргарита наблюдала за золовкой и мысленно жалела ее, не дай бог стать супругой вот такого, как Генрих. Луиза никогда не сможет победить его миньонов, значит, обречена терпеть выходки этих молодчиков, неестественные наклонности короля и насмешки придворных. Бедная девочка… Но Луиза такова, что ей ничего и не насоветуешь, тут же перескажет обожаемому мужу. И Маргарита решила попробовать заполучить новую королеву в союзницы, чтобы воевать против того же Дю Гаста.

На самой свадьбе Генрих выкинул еще одну шутку, вызвавшую у кого смех, у кого осуждение. Он знал, что в Луизу был влюблен Франсуа Люксембуржский, который в свое время даже хотел на ней жениться, но помешало отсутствие приданого и соображения династического порядка. Генрих пригласил бывшего ухажера своей невесты на свадьбу и во время праздника вдруг объявил:

— Кузен, я взял в жены вашу любовницу, а потому полагаю, вы должны жениться на моей. Чтобы не обижать вас, предлагаю в жены Рене де Рье, свою прошлую фаворитку.

Все слышавшие эту выходку замерли. Генрих не поинтересовался желанием ни Франсуа, ни своей бывшей любовницы Рене. Граф Люксембуржский заюлил:

— Сир, позвольте мне подумать…

— Не более как несколько часов! Я желаю, чтобы ваша свадьба состоялась тотчас после моей.

Граф исчез из королевских покоев и вообще из страны немедленно. Генрих и миньоны с удовольствием посмеялись над незадачливым несостоявшимся женихом. Король не преминул высказать и жене:

— Хорошо, что вы, мадам, не вышли замуж за столь большого труса, он испугался моей Рене, хотя в ней нет ничегошеньки страшного…

Король продолжал свои шуточки, часто переходящие границы приличия, а миньоны его не просто поддерживали, постепенно они превратили французский двор в подобие венецианского борделя.

Особенно старалась великолепная четверка: Дю Гаст, Кейлюс, Жуайез и Эпернон. Началось все с шутки, Дю Гаст, преподнося королю очередные серьги, которыми так увлекался Генрих, воскликнул:

— Нет, нет! Позвольте, сир, я сам вдену их вам в уши.

Генрих, еще в детстве обожавший, когда над ним колдовали руки материнских фрейлин, позволил…

— А я надену перчатки! — подхватил Жуайез, тогда еще бывший просто д’Арком.

— И вообще, король ничего не должен делать сам! — идея приятелей очень понравилась Эпернону.

С тех пор повелось:

— Сир, позвольте поправить вам прическу…

— Сир, я помогу с манжетой…

Но немного погодя миньоны вообще решили разработать целый ритуал обхаживания короля, его утреннего подъема, отхода ко сну, приема пищи, любого действия. До такого не додумался ни один монарх прежде. В следующем столетии внучатый племянник Генриха Людовик XIV доведет эти ритуалы до совершенства, создав настоящий свод законов поведения при дворе — Этикет. Но начиналось все у Генриха III.

Сами разряженные и напомаженные, миньоны наряжали и своего короля. Так же как играли с куртизанками в венецианских борделях, теперь обращались с монархом. Кривляясь, точно шуты, миньоны натягивали на его ноги чулки, завязывали подвязки, надевали рубаху, штаны, камзол, подрисовывали брови, завивали волосы, вечером раздевали, помогали смазать миндальным маслом кожу рук, надеть душистые перчатки, вынуть серьги из ушей, снять штаны…

Король все больше превращался в руках своих веселых приятелей в игрушку, которой они с показным видом поклонялись, в действительности попросту презирая. Миньоны играли «в великого короля», как дети играют в войну или дочки‑матери. И постепенно Генрих сам поверил, что его величие состоит именно в ритуале, а не в воинской славе или мудром правлении.

Нарядив короля, завив, напудрив, напомадив, украсив множеством перстней, колье, серег и прочей дребедени, миньоны принимались восхищаться:

— Ах, Ваше Величество, как вы хороши! Как прекрасны!

Это обращение было подхвачено теми, кто страстно хотел бы попасть в узкий круг королевских фаворитов, который, впрочем, уже не был узким, поскольку в него постепенно начали попадать те, чья задница приглянулась Его Величеству.

Знаменитый поэт Ронсар вздыхал:

Все при дворе про Их Величество твердят: ОНО пришло, ОНО ушло, ОНО вернулось…

Один из дипломатов писал в донесении испанскому королю:

«Теперь и не ясно, кто правит Францией: то ли сир‑королева, то ли мадам‑король».

Такого позора Франция еще не ведала…

Долго ли отношения внутри компании красавчиков оставались чисто дружескими, или они не были таковыми с самого начала? Париж откликнулся куплетами:

Миньоны короля, что у него в чести,

Погрязли столь в порочных наслажденьях,

Участвуют в таких грехопаденьях,

Что стыдно даже вслух произнести.

Народ был прав, потому что путь в миньоны существовал один — понравиться королю.

Хорошая солнечная погода словно веником вымела придворных из дворца в парк. Яркое, но не жаркое солнце, легкий ветерок так и манили пройтись и подышать ароматами весны взамен ароматов душных комнат. Веселые стайки фрейлин, вокруг которых непременно вились поклонники… повсюду смех… щебетание дам, заглушавшее птичье… приятные глазу цветники… все радовало взор и душу. Король, окруженный веселой ватагой, старательно изображавшей перед ним, словно перед великой фигурой, поклонение, прогуливался по аллее. Почти величаво раскланиваясь со встречными, он не делал различия между старавшимися присесть пониже дамами (так обзор прелестей в декольте лучше) и мужчинами, невольно сравнивавшими собственные наряды с королевскими. Если король наряжается как кукла, что остается делать его придворным? Большинство прикидывало, как бы и себе увеличить брыжи, расшить камзол жемчугом, не проколоть ли уши под серьги и не заказать ли ювелиру новую золотую цепь…

Сам Генрих рассеянно скользил взглядом вокруг, и вдруг его внимание привлек паж с весьма аппетитной округлостью пониже спины. Одного внимательного взгляда короля на ягодицы пажа было достаточно, чтобы Кейлюс и Сольватти быстрым шагом направились к молодому человеку. Тот сначала перепугался и едва не дал деру, но потом, выслушав миньонов, согласно кивнул.

Генрих с полуулыбкой на устах проводил взглядом пажа и тоже отправился в свои покои. Предвкушая развлечение, миньоны, весело галдя, сопровождали Его Величество.

Дальше все происходило по заведенному обычаю. Король еще раз оглядел обомлевшего пажа, видно, уже подозревавшего нечто нехорошее, но не смевшего противиться воле монарха, остался выбором доволен и приказал тому достать книгу из сундука. Рядом с сундуком стояли два дюжих молодца — Сольватти, прозванный между собой Камиллом, и Антуан де Силли, которого называли Великим Приором. Книга покоилась на дне большого сундука, но стоило пажу наклониться за ней, как крышка опустилась ему на спину, сильно прижав в весьма пикантном положении….

Кейлюс довольным тоном провозгласил:

— Ваше Величество, кролик пойман за шиворот!

Королева видела, что муж вернулся с прогулки во дворец, и решила посетить супруга. Хотя король, как обычно, был окружен своими миньонами, Луиза полагала, что должна находить способ выразить ему свое восхищение и признательность. Она была безумно благодарна выпавшей по воле Генриха на ее долю чести и пребывала в состоянии помрачения от произошедшего долгие месяцы, если не годы. Ей и в голову не приходило, что приверженность мужа женским украшениям, нарядам, пудре, помаде и прочей ерунде не вполне нормальна, а слишком тесная связь с молодыми людьми и вовсе вызывает насмешки, молодая женщина, никогда прежде не бывавшая при дворе, полагала, что так и должно быть. Тем более сыну не противилась и сама королева‑мать, а то, что разрешает мадам, осуждению не подлежит!

Но войти в покои короля не удалось, вернее, в кабинет, откуда доносился хохот миньонов и какие‑то странные звуки… Дорогу королеве заступил Агриппа д’Обинье:

— Мадам… позвольте посоветовать вам не входить туда… Его Величество занят…

Луиза наивно поинтересовалась:

— Чем это?

Объяснять д’Обинье не пришлось, потому что из кабинета, подтягивая на ходу штаны, выскочил тот самый паж… Вслед из открытой двери неслось улюлюканье миньонов. Едва не налетев на королеву, паж ойкнул и присел. Дальше было еще хуже, потому что одновременно из кабинета появился сам король, над штанами которого «колдовал» Кейлюс, а в двери, ведущей в коридор… королева‑мать!

Вот теперь бедный паж и вовсе потерял голову, он выпустил из рук край своей одежды и остался перед двумя королевами ниже пояса голым! На мгновение замерли все: Луиза, судорожно раскрывавшая рот в попытке что‑то произнести, Генрих и его миньоны с застывшим смехом, паж, в ужасе выпучивший глаза, и Екатерина Медичи, ставшая свидетельницей столь пикантной ситуации…

Первой пришла в себя королева‑мать, она зашипела… на невестку:

— Что вы здесь делаете, мадам?!

Луиза, судорожно вдохнув, попыталась промямлить:

— Я пришла к Его Величеству…

— Никогда не ходите туда, куда вас не зовут!

Екатерина уже развернулась и почти бросилась прочь из комнаты, невестка за ней. За дверью королева‑мать, так же шипя, посоветовала:

— Не вздумайте никому рассказать о том, что вы сейчас видели!

— Я… нет, что вы, мадам! Я…

Екатерина почти с сожалением смерила взглядом неудачливую невестку:

— Если бы смогли взять короля в руки…

Из глаз Луизы брызнули слезы, бедная женщина замотала головой:

— Нет, что вы…

Королева поморщилась:

— Конечно…

Перепуганный паж старался не показываться на глаза королю и его миньонам, но не тут‑то было, Генрих запомнил его аппетитные выпуклости пониже спины, а потому бедолага стал еще одним красавчиком Его Величества. Пришлось привыкнуть…

И снова дипломаты доносили своим правителям: «…Франция управляется безумцем и похожа на судно с совершенно пьяной командой… Недалеко и до рифов…»

Екатерина Медичи пыталась вразумить сына, но до него трудно было достучаться. Дю Гаст дал королю великолепный совет, как избежать материнского давления:

— Нужно всего лишь соглашаться, выказывать почтение и… поступать по‑своему.

Когда рядом были миньоны, Генрих чувствовал себя сильным и могущественным, ему так нравилось поклонение, создавалось впечатление величия, вседозволенности, могущества…

Что оставалось делать двору? Подражать королю в надежде получить благодеяния, тем более, науськанный своими любимцами, Генрих объявил о прекращении продажи государственных постов, от чего казна получала немалые деньги. Сама по себе отмена простой продажи государственных постов и привилегий была бы очень разумным шагом, потому что, купив какую‑то должность, человек предпочитал на ней не работать на благо страны, а либо доить казну, либо попросту бездельничать, ведь, чтобы отобрать эту должность, его следовало устранить или занимаемое место перекупить.

Но, отменив продажу (кстати, ее довольно быстро вернули, грешно терять столь щедрый источник доходов), Генрих не ввел занятия должностей действительно по заслугам, теперь он сам ставил на любую, и от его воли зависело, быть ли человеку министром или еще кем‑то. Вместо денежных мешков посты оказались отданы любимчикам, опустошавшим казну, но ничего ей не дававшим. Никто не мог поклясться, что толку от этих любимчиков больше, чем от тех, кого они сменили, зато теперь все зависели от короля.

Если раньше посты получали богатые и знатные, то теперь, наоборот, богатство и знатность давалась за… некоторые услуги королю… Его Величеству подражали, мужчины принялись с особым рвением завивать волосы, пудриться, носить безумное количество побрякушек и… заниматься мужеложеством, забросив дам. Что оставалось делать дамам? Отвечали тем же. Кому лесбиянство оказалось излишне противно, привлекали для развлечения слуг, не успевших подхватить гадкую склонность короля и его компании.

В таком поистине сумасшедшем доме, либо корабле без весел и правил, каждый оставшийся нормальным мужчина был на вес золота, вот теперь и впрямь женщины искали мужчин, как писала когда‑то Жанна д’Альбре своему сыну.

Дамы присели в поклонах, провожая взглядами королеву‑мать, удалявшуюся к себе в кабинет. Екатерина была не в духе и не удостоила никого из них взглядом. Когда дверь за королевой закрылась, мадемуазель де Бурдей, сокрушенно вздохнув, предложила:

— А не прогуляться ли нам по городу?

Возможность показалась дамам заманчивой, и все защебетали, наперебой предлагая маршрут прогулки.

— А вы, мадам?

— Конечно, я тоже погуляю с удовольствием.

— А может, нам посетить аббатство Сен‑Пьер?

— Тогда, мадемуазель Монтиньи, нам придется взять мою карету.

— Поместимся ли?

— Она достаточно велика, а мы не слишком упитанны.

Посмеявшись, восемь дам спустились и кое‑как с шутками и прибаутками, советуя друг дружке втянуть животы, разместились в карете, предназначенной для шестерых.

Но, увидев, что дамы намерены весело провести время, к ним присоединились еще и первый шталмейстер короля Лианкур и королевский курьер Камий, они устроились на подножках, держась за дверцы кареты.

— О, только бы карета по дороге не развалилась на части!

Со смехом и шутками добрались до площади перед аббатством, оставили ее там и дальше отправились пешком. В монастыре не слишком приветствовали появление веселой стайки придворных, особенно мужчин, стрелявших глазами по сторонам, но возразить не могли.

Но пока эта компания находилась в аббатстве, несколько иная, в свою очередь, появилась на площади. Это два Генриха, короли Франции и Наварры, в сопровождении фаворита короля Франсуа д’О и еще одного особо приближенного — маркиза де Рюффека — ехали навестить больного миньона короля Кейлюса.

Увидев карету своей сестры, король расхохотался не без удовольствия:

— Посмотрите, Генрих, вот карета вашей супруги, стоит она у дома Антрага… А Шарль, насколько мне известно, тоже болен и находится дома. Не его ли приехала навестить королева Наварры? Никак Маргарита взялась за прежнее?

Генрих Наваррский только поморщился, прекрасно понимая, что сколь бы ни была безрассудна Маргарита, открыто в своей карете к любовнику она не поедет, даже если тот серьезно болен. К тому же королева Наварры откровенно ненавидела миньонов короля Франции и вместе с остальными терпеть не могла Антрага. Если между ними и были какие‑то отношения в совсем ранней юности Маргариты, то давным‑давно переросли в плохо скрываемое пренебрежение.

Но король Франции велел остановиться и отправил Рюффека узнать, там ли сестра.

Толстяк Рюффе, как его звали при дворе, никого в доме не обнаружил, но, желая подыграть королю, громогласно объявил:

— Пташки успели улететь…

Кейлюса не проведали, король поспешил вернуться домой и обо всем доложить королеве‑матери. Генрих и сам не знал, зачем это сделал, ведь он не мог быть уверен, что сестра действительно была у его миньона. Просто Генрих все еще не мог простить сестре ее предпочтения других перед ним самим.

Екатерина Медичи пришла не просто в ярость, она едва не потеряла способность соображать, что делает. «Это существо», «эта дрянь», как она теперь называла дочь, посмела столь открыто разъезжать по Парижу к своим любовникам?! На счастье королевы Наварры, та вернулась вместе со своими спутниками и спутницами не скоро. Но стоило ей со спутницами пройти в апартаменты, как бедную Маргариту ошарашили требованием немедленно пройти к королеве‑матери, поскольку та в гневе и готова просто убить дочь.

— Да почему?! Мы ездили совсем недолго…

— Куда ездили, мадам? Король сказал, что вы были у Антрага, но вас не смогли там уловить.

— Что?! Какой Антраг?

— Но ваша карета стояла на площади перед его домом.

Маргарита, ахнув, немедленно, невзирая на осторожные предупреждения придворных, отправилась к матери.

Крик, которым разразилась Екатерина Медичи, прекрасно понимая, что в соседней с кабинетом комнате, где собралась толпа любопытных придворных, все прекрасно слышно, был похож на рев бури. Королева не желала слышать не только оправданий, но и простых объяснений своей дочери, она кричала всевозможные гадости, утверждая, что Маргарита потеряла всяческий стыд, поскольку позволяет себе ездить к любовникам посреди бела дня!

— Но я была не одна, нас в карете было десять человек! И мы не проведывали никакого Антрага, я вообще не знала, что его дом там, мы были в аббатстве Сен‑Пьер! Мои слова могут подтвердить господа Лионкур и Камий, они ездили с нами.

Эти слова остановили поток гневных тирад королевы‑матери лишь на мгновение, она орала, что Маргариту в доме Антрага видел ее собственный камердинер.

— Кто? Пусть придет сюда и подтвердит это!

Екатерина Медичи прекрасно понимала, что Маргарита говорит правду, что король своей дурацкой выходкой поставил мать в неловкое положение, потому что бурю нелепых и несправедливых выкриков слышали многие придворные, что завтра посмеиваться будут не только над получившей незаслуженный нагоняй Маргаритой, но и над самой королевой. Кроме того, дочь уже не девчонка, которую можно было попросту избить из одних подозрений. Она давно замужняя дама, и первым такой нагоняй имел право устроить ей супруг.

Но чем больше королева‑мать понимала, в какое нелепое положение попала, тем сильнее злилась. Маргарита стояла, вскинув голову и глядя на беснующуюся мать полными слез глазами, и вдруг тихонько произнесла:

— Вы прекрасно понимаете, что не правы. И я вам этого не прощу…

Прежде чем Екатерина Медичи успела обрушить на нее следующую порцию гнева, королева Наварры в слезах бросилась вон.

В ее комнате ожидал Генрих Наваррский.

— Ну что, получили от королевы выговор за плохое поведение?

— Я получила тяжелое оскорбление из‑за клеветы и не намерена прощать всех тех, кто явился причиной ему. Нас с вами хотели рассорить, неужели вы не видите?

— Я верю вам и ни в чем не обвиняю.

Это было обидно, очень обидно, Маргарита не сдержалась:

— Да в чем меня обвинять?!

— Но ведь ваша карета действительно стояла перед домом Антрага…

— Моя карета, сир, стояла на площади перед аббатством Сен‑Пьер, где мы оставили ее, поскольку въехать в само аббатство в карете нельзя! Мы были в аббатстве вдесятером, в том числе с приближенными короля Лионкуром и Камием. Разве я могу знать, где в Париже находятся дома всех придворных, чтобы ненароком не остановиться у какого‑то из них, направляясь совсем не к нему?!

Не в силах сдерживаться, она залилась слезами. Когда Генрих, неуклюже потоптавшись рядом, попытался что‑то сказать в утешение, Маргарита только махнула на него рукой:

— Вы даже не попытались заступиться за свою жену и ни в чем не разобрались. Вам все равно, что меня унижают даже в собственном доме.

Она была права, Генрих не собирался заступаться за Маргариту даже после того, как жена спасла ему жизнь. Благодарность не входила в число добродетелей веселого Анри, он еще не раз предавал жену и не раз просто пользовался ею и ее терпением и помощью, когда в том бывала необходимость, зато никогда не выручал ее саму в трудных обстоятельствах.

Королева‑мать пригласила Маргариту к себе в кабинет, но совсем другой, находящийся рядом с покоями короля. Королева Наварры усмехнулась: кричала так, что слышали все, а теперь говорить будет тихо, чтобы не позориться? Но не идти нельзя, пришлось подчиниться вызову.

Когда Екатерина Медичи хотела, она умела превращаться из злобного монстра в ласковую кошечку и казаться заботливой, терпеливой матерью. Но Маргарита хорошо знала ту, перед которой стояла, а потому не поверила ни единому слову.

— Я узнала всю правду, поняла, что вчера вы были со мной искренни, а камердинер солгал, за что уже уволен.

«Интересно, что она не произносит имя камердинера. Поинтересоваться?» — мысли Маргариты были вялыми, ей попросту надоело выслушивать несправедливые нападки, а потом сожаления. Королева Наварры промолчала.

— Я прошу вас не думать плохо ни обо мне, вашей матери, ни о брате короле. Мы озабочены единственно вашей репутацией, вашими отношениями с супругом.

— Именно поэтому, мадам, вы подсунули ему Шарлотту де Сов?

Екатерина Медичи откровенно смутилась, что бывало с ней редко.

— Я полагала, что вам не доставляет особого удовольствия спать со своим супругом, помнится, вы выходили замуж не по любви, и считала, что таким образом избавляю вас от тягостной обязанности.

Маргарита хотела сказать, что теперь ее подопечная избавляет саму королеву от доверия мужа, но не успела, в кабинет вошел король.

— В свою очередь прошу извинить за нелепые подозрения в отношении вас. Меня тоже ввели в заблуждение.

— Или вы позволили себя ввести, сир?

— Марго, вы несправедливы. Что бы вы сами подумали на моем месте?

— Я не Марго, а Маргарита, сир. На вашем месте я бы сначала спросила у той, которую подозреваю. И уж тем более не устраивала крик на весь дворец, чтобы придворные открыто смеялись над королевой Наварры, которой устраивают взбучку, как девчонке.

Маргарита произносила это все, обращаясь к брату, хотя в действительности говорила для матери. Екатерине было неловко, но она начинала злиться на дочь. Почувствовав, что дело снова может закончиться оскорблениями, если не побоями, а муж и не подумает вступиться, и не желая разреветься на радость своим обидчикам, Маргарита быстро попросила:

— Могу ли я удалиться, сир?

— Да, конечно, — быстро разрешил король, ему тоже был тягостен этот разговор.

Глядя вслед сестре, он задумчиво пробормотал:

— За ней нужно следить особенно хорошо.

— Боитесь, что это существо действительно ходит на свидания?

— Нет, боюсь, что она сбежит вместе с месье и своим супругом. Вот тогда мы окажемся в неловком положении. К тому же от нее нужно убрать всех, кто может помочь.

— Как же я сожалею, что не смогла выдать это существо замуж за короля Португалии! Там она не могла бы доставлять нам столько проблем.

И это говорила мать, которая по самому своему духу должна бы помогать дочери, оберегать ее. Но Екатерина Медичи любила только одного из своих детей — Генриха, ради которого готова была на все и которому все больше становилась в тягость. Остальных она в лучшем случае терпела, а двух младших — Маргариту и Франсуа — просто ненавидела. За что? Маргариту — словно предчувствуя, что та не покорится ее воле, а Франсуа за то, что тот мог быть следующим претендентом на престол после ее обожаемого Генриха.

Отвратительная мать? Смотря для кого…

Против Маргариты и Франсуа при дворе велась настоящая война, причем орудиями этой войны были двое больших ловкачей — все тот же Дю Гаст, как миньон Генриха, и Шарлотта де Сов, постельная подручная королевы‑матери. Ненависть этой пары довольно серьезно отравила жизнь Маргарите. Дю Гаст настраивал против нее короля, а мадам де Сов, спавшая одновременно с несколькими любовниками, в том числе с Генрихом Наваррским и Франсуа Алансонским, с одной стороны, ссорила их между собой, заставляя ревновать друг к дружке, с другой — старательно порочила саму Маргариту перед мужем.

У Генриха Наваррского продолжался бурный роман с Шарлоттой де Сов. Сама связь нимало не беспокоила его супругу, но вот то, что Шарлотта в угоду то ли королеве‑матери, то ли Дю Гасту все чаще ссорила короля и королеву Наварры, приводило Маргариту в ярость. Брат‑король все сильнее отдалялся, дружбы с его незаметнейшей женой не получалось, Луиза даже не поняла, когда Маргарита стала убеждать молодую королеву в необходимости одолеть миньонов, прежде всего Дю Гаста, собственный супруг уже не просто смотрел в сторону, они разговаривать и то стали редко, королеву‑мать Маргарита боялась с детства… Оставался только младший брат Франсуа Алансонский, теперь ставший Анжу, каким раньше был Генрих.

Но их троица — Франсуа, Генрих Наварра и Маргарита — трещала по швам, и все из‑за этой шлюхи де Сов! Маргарита скрипела зубами, стоило ей подумать, что брат и муж наперебой волочатся за красоткой и спят с ней по очереди. Ладно бы это, пусть бы спали, но Шарлотта совершенно сознательно ссорила их между собой, старательно вызывая ревность. Маргарита понимала, что это приказ королевы‑матери, всячески старалась противостоять разладу между мужем и братом, но неизменно терпела крах, ночная кукушка, как известно, дневную легко перекукует.

И вдруг требование удалить одну из любимых придворных дам — де Ториньи. Жигонна знала об увлечениях Маргариты все, она была из тех немногих, кому королева могла доверить свои тайны. Бедой придворной дамы оказалось то, что она не пожелала стать любовницей Дю Гаста и соответственно его шпионкой за Маргаритой. У Дю Гаста было влияние и на короля, и на супруга Маргариты.

— Но, сир, почему я должна отказываться от Жигонны в угоду мерзкому Дю Гасту?! Ведь вы прекрасно знаете, что именно он из ненависти ко мне требует удалить верную фрейлину.

Генрих смотрел почти волком, он был явно настроен не в пользу супруги, и Маргарита не могла понять почему.

Вот уж чего она никак не ожидала от мужа, так это поддержки действий короля и королевы‑матери в действиях против себя. Да, у них не было особой близости все это время, только постель, в которой они разговаривали совсем мало, но это не повод, чтобы поступать в угоду капризам короля против собственной супруги. Маргарита прекрасно понимала, что даже не в угоду королю или королеве‑матери Генрих Наваррский поддержал нелепое требование удалить от супруги ее фрейлину Жигонну де Ториньи. Сделал он это под влиянием Шарлотты де Сов!

— Ну почему, почему я должна изгонять Жигонну?!

Генрих предпочитал не обсуждать с женой ничего.

Прощаясь с верной фрейлиной, Маргарита рыдала:

— Я больше не могу полагаться на своего мужа, как на близкого мне человека. Когда ему нужна моя помощь, он легко принимает, но как только помощь нужна мне, Генрих предает.

Это была правда, супруг уже не раз предавал и всю жизнь будет предавать Маргариту, желая ей смерти, хотя она всю жизнь будет по возможности помогать ему и сквозь пальцы смотреть на все его любовные похождения (у Генриха насчитали 56 любовниц кроме мимолетных связей, что значительно превосходило все увлечения Маргариты).

Жигонна уехала в свое имение, трогательно попрощавшись со своей королевой. Мать и король старательно выжигали вокруг нее все, чтобы остались только люди либо настроенные враждебно, либо вообще ненавидящие. За что? Король, хотя и сделал вид, что простил сестру за поддержку младшего брата, на самом деле прощать не собирался, в его сердце тлели обида и ненависть, которые старательно подогревал ненавистный Маргарите Дю Гаст.

Королеву‑мать тоже не обманывала кажущаяся беззаботность дочери, Екатерина прекрасно понимала, что в случае необходимости Маргарита сделает выбор вовсе не в пользу обожаемого матерью Генриха. К тому же королева‑мать не без оснований подозревала, что Маргарита в сговоре с Франсуа Алансонским и готова помочь тому бежать.

Маргарита была безутешна, она с таким трудом добилась почти дружеских отношений с супругом, пусть между ними не было романтической любви, а бывала только чисто физическая близость, в остальное время они уже разговаривали как брат с сестрой. И вдруг… Мерзавка де Сов явно нашептала Генриху в уши что‑то против супруги, тот постепенно стал отдаляться, все реже заходил по вечерам, не оставался на ночь…

А теперь вот открыто предал.

«Ну и пусть! — рыдала в подушку Маргарита. — Пусть! Обойдусь без него!»

Мадам де Ториньи уехала, а Маргарита действительно научилась обходиться без супруга. Она в очередной раз влюбилась.

Он был хорош! Ах, как он был хорош! Рослый, совершенно обворожительный, забияка, не знающий удержу ни в чем — ни в драке, ни в любви. Разве можно в чем‑то отказать красавцу, который твердит: Для меня нет ни неба, ни ночи, ни дня Без ваших глаз голубого огня.

Луи де Клермон Бюсси д’Амбуаз был прославленным бретером, готовым по любому поводу обнажить свою шпагу и столь отменно владеющим ею, что немногие отваживались противостоять ему. Один на один Бюсси побеждал любого, потому подсылаемые против него убийцы нападали втроем, вчетвером… Но дело заканчивалось в худшем случае ранением. Бюсси умудрялся справиться и с тремя.

Влюбленный романтичный красавец, блистательно владеющий шпагой, насмешливый и бесстрашный, покорил сердце Маргариты. Бюсси был фаворитом герцога Алансонского, но главное — он терпеть не мог миньонов короля, особенно Дю Гаста. Уже за одно презрение к Дю Гасту Маргарита была готова полюбить Бюсси!

Если Ла Моль был взрослым, опытным любовником, то Бюсси скорее романтичным и напористым, способным дать Маргарите то, чего она категорически не получала от мужа: восхищение мужчины красивой женщиной. Они сгорали от страсти вдвоем, вдвоем же эту страсть и подпитывая.

Маргарита просто забыла, что у нее есть муж, мрачный мужлан, совершенно не умеющий ни ухаживать, ни удовлетворить романтическую страсть, король Наварры совершенно не подходил своей королеве, а потому ее не интересовал. Пусть спит со своей Шарлоттой и выдает ей секреты, больше Маргарита его судьбой заниматься не намерена! Позже она занялась, да еще как, но тогда все мысли Маргариты были о Бюсси!

Бюсси открыто противостоял Дю Гасту, тот даже организовал нападение на него, но пятеро наемных убийц не смогли справиться с одним Луи де Клермоном! Ранен‑ный в руку, он ходил героем, собирая вокруг себя толпу восторженных почитателей.

Увидев, что его рука на простой перевязи, Маргарита не удержалась и подарила любовнику свой красивый шарф. Бюсси немедленно объявил, что ради одного этого стоило получить ранение от подлеца Дю Гаста. Разве мог так поступить Генрих Наваррский? Конечно, нет, а потому невообразимо упал в глазах своей супруги.

Переживал ли король Наварры разлад в отношениях с женой? Неизвестно, он научился быть столь скрытным, что никто ничего не мог понять. Генрих спал с де Сов, изредка посещал спальню жены, чтобы не было претензий, иногда вел с ней беседы ни о чем и старательно делал вид, что доволен жизнью.

К счастью, Маргариту это беспокоило мало, она была влюблена, а потому совершенно неопасна в качестве заговорщицы. Если бы король или королева‑мать поняли, что такое состояние Маргариты куда безопасней, они поддерживали бы влюбленность, но бравада возлюбленного сестры, а также его растущая популярность надоели Генриху, и король приказал Бюсси отбыть вон, найдя самоуверенному красавчику занятие подальше от Парижа.

Маргарита снова рыдала, но поделать ничего не могла. Пережив отъезд возлюбленного, она снова занялась интригами.

Лувр, как обычно, залит огнями, тысячи свечей позволяли забыть, что на улице ночь, а их отражения в тысячах бриллиантов, что где‑то есть бедность. Хотя об этом собравшиеся придворные думали меньше всего, их куда больше интересовало, в каком наряде появится король, как будет одета его сестра Маргарита де Валуа. Королева Луиза не только не стремилась стать законодательницей моды, но даже не решалась повторять наиболее скромные наряды Маргариты. Не единожды королева Наварры пыталась придумать одежду для супруги своего брата, но каждый раз Луиза мямлила нечто вроде: «Король, мой супруг, не позволит…» — и оставалась в том, что ей дарил Генрих. Похвальная покорность, приводившая к тому, что королева слишком редко меняла свои наряды, потому что довольно скоро после свадьбы Генриху оказалось не до нее, все время занимали миньоны…

На сей раз Маргарита превзошла сама себя, она трижды за вечер переодевалась, каждый раз потрясая собравшихся изумительным подбором цветов и разнообразием отделки. Завистливые языки принялись злословить, ради чего такие старания, вернее, ради кого. Любвеобильная Маргарита без любовника, а собственный муж занят Шарлоттой де Сов. Так что же означала смена нарядов королевы Наварры, желание очаровать кого‑то нового или вернуть мужа?

Сначала Маргарита появилась в нежно‑зеленом робе, щедро усыпанном жемчугами и бриллиантами. Черные волосы королевы Наварры, как всегда, искусно уложены в затейливую прическу. Шарлотта де Сов, вокруг которой уже привычно вились одновременно Франсуа Алансонский и Генрих Наваррский, окинула королеву завистливым взглядом, но тут же взяла себя в руки и кивнула королю Наварры в ее сторону:

— Ваша супруга сегодня необычайно хороша. Не желаете ли сказать ей об этом?

Генрих, может, и желал, потому что Маргарита и впрямь была восхитительна, только при ее изумительной, нежной, цвета слоновой кости коже можно позволить себе столь необычный оттенок зеленого, любую другую цвет просто уничтожил бы; понимая это, злилась не одна Шарлотта де Сов. Но отойти от красавицы из «летучего эскадрона» королевских шлюх Генрих не мог, его место непременно занял бы Франсуа Алансонский. Пришлось усмехнуться:

— Для меня вы, мадам, куда прекрасней, причем не только в этом наряде, но и без него…

Грубоватый король Наварры научился делать комплименты, но Шарлотта незаметно поморщилась — чесноком от него все равно пахло…

Протанцевав несколько танцев, причем последний со своим братом Франсуа, Маргарита исчезла. Пока придворные пытались сообразить, кто же увел красавицу, Генрих Наваррский пошутил над приятелем:

— Монсеньор, от вас сбежала даже такая верная дама, как ваша сестра Маргарита?

И без того мрачный Франсуа, который почти не улыбался после отъезда Бюсси, фыркнул, как рассерженный кот, и бросился прочь из зала. В двери он почти столкнулся с Маргаритой, успевшей переодеться, одного мига было достаточно, чтобы они кивнули друг дружке и разошлись.

Теперь королева Наварры появилась в робе из белого атласа с несколькими затейливыми алыми вставками и столь искусно расположенными украшениями, что придворные надолго отвлеклись от самого бала, занимаясь разглядыванием изящного наряда законодательницы мод. Маргарита чувствовала себя в центре внимания, она была сама любезность, очаровательная, остроумная, красивая, легко дарила улыбки, изящно двигалась в танце, но вдруг столь же неожиданно, как в предыдущий раз, исчезла из зала.

Дамы напряглись, поняв, что это еще не все сюрпризы королевы Наварры. В третий раз Маргарита появилась в оранжевом с черным робе, который по черным вставкам был столь обильно украшен, что снова понадобилось время, чтобы оценить выдумку. Дамы завистливо ахали, кавалеры превозносили красоту и изящество Маргариты, королева Луиза тихонько вздыхала, ей никогда не суметь вот так, а королева‑мать улыбалась так, словно отменный вкус дочери лично ее заслуга.

О несчастном герцоге Алансонском, обиженном в своих лучших чувствах, совершенно забыли, а зря… Попыталась напомнить только чувствовавшая зависть и досаду Шарлотта де Сов:

— Мадам вернулась, но герцог от нее сбежал… Два неудачника.

— Забудьте о герцоге, — посоветовал король Наварры, которого, если честно, весьма впечатлила собственная жена.

Понимая, что может сегодня ночью не дождаться Генриха Наваррского в своей постели, Шарлотта де Сов ринулась в атаку:

— Ну почему же? Его стоит пожалеть…

Генрих намек понял: если он отправится к жене, то Шарлотта в отместку пригласит Франсуа. Он постарался не смотреть на Маргариту, подчинив свое внимание де Сов. Правда, это не вполне удалось, уж больно хороша оказалась королева Наваррская, глаза сами то и дело искали ее в толпе придворных.

Чувствуя угрозу, Шарлотта де Сов удесятерила внимание к любовнику, явно собравшемуся изменить ей с женой! Сама Маргарита вовсе не старалась привлечь именно мужа, а когда Генрих словно случайно оказался рядом и намекнул, что не прочь провести ночь с ней, посмотрела на мужа столь странно, что тот даже смутился.

Не воспользоваться таким успехом Маргарита просто не могла, она нашла возможность шепнуть Шарлотте:

— Держите моего мужа крепче, а то он явно намерен стать именно таковым…

Де Сов только зубами заскрипела: нет уж, Генриха Наваррского ты у меня не получишь!

Генрих действительно ночь снова провел в спальне у Шарлотты, а та показала все, на что способна! К утру выдохшийся король Наварры забыл о прелести собственной жены, которой восхищался на балу.

Пока двор глазел на наряды королевы Наварры и восхищался ее вкусом, грацией и приветливостью, через заднюю дверь Лувра в темноту шагнул человек, закутанный в старый плащ. В суете дворца даже слуги не обратили внимания на скромно одетого мужчину невысокого роста, которого почти у двери ждала столь же скромная повозка. Лишь один слуга Этьен ткнул в бок своего приятеля, толстого помощника повара Жильберта:

— Глянь, лицо оспой изрыто, точь‑в‑точь как у нашего монсеньора.

Жильберт, пропустивший не один стакан вина по поводу свадьбы своей сестры, махнул рукой:

— Дался тебе этот рябой урод. Пусть идет! Если бы он пытался войти, тогда другое дело… А так выходит ведь…

Человек с рябым лицом действительно был монсеньором Франсуа Алансонским, затеявшим побег, а фокус с переодеваниями его сестры — способом отвлечь всеобщее внимание от исчезновения опального герцога.

Франсуа уехал к Бюсси, чтобы возглавить протестантское войско, завербованное бывшим любовником Маргариты. Он без труда выбрался из Лувра, добрался до ворот Сент‑Оноре, где пересел в карету и бросил, наконец, старый плащ, оттуда до аббатства Сен‑Жермен‑де‑Пре. Бюсси уже ждал у проделанной в стене дыры.

Через несколько минут кони уносили Франсуа Алансонского и его фаворита прочь от Парижа к Эвре.

Утром в Лувре поднялся переполох — исчез монсеньор Франсуа Алансонский! Брат короля не простой дворянин, искали повсюду, король лично обходил апартаменты дам, чтобы убедиться, что брата ни у одной из них под кроватью нет. По тревоге были подняты все, Генрих гнал от себя мысль, что брату удалось удрать, ведь это означало, что он может встать во главе противников короля. Во все концы были отправлены конные дворяне с приказом доставить беглеца живым или мертвым, но герцог был уже далеко… Первым, на кого пало подозрение, был, конечно, Генрих Наваррский. Но Шарлотта де Сов клятвенно уверяла, что король Наварры провел всю ночь в ее постели, где его, собственно, и обнаружили утром. Да и сам король помнил, что Генрих Наварра и впрямь ни на шаг не отходил от красотки.

Следующей заподозрили Маргариту, все же она дружила с Франсуа и поддерживала его. Но к королеве Наварры невозможно было подступиться, та… рыдала! Причем лила слезы так, словно потеряла великую драгоценность, у нее даже поднялась температура. Полюбовавшись на плачущую дочь и убедившись, что та не валяет дурака, а действительно горюет, королева‑мать махнула на нее рукой. Откуда Екатерине Медичи знать, что рыдала королева Наварры из‑за… обиды на Бюсси, который обещал хоть на полчасика заглянуть в Лувр, как раз когда она переодевается, и обещания не выполнил!

— Он меня забыл…

Никто не понимал, кого именно имеет в виду королева, обливая слезами подушку. Считали, что брата и жалеет, что не взял с собой…

Спектакль, разыгранный Маргаритой на балу, а потом поневоле в ее спальне, удался на славу, ее не обвинили в организации побега и не посадили под замок, хотя сомнения у матери остались. И у короля тоже, потому он поручил своему любимцу Дю Гасту следить за королевой Наварры с удвоенным старанием.

Противостояние королевы Наварры и миньона стало более яростным.

Миньон, прекрасно зная свою безнаказанность, вел себя уж откровенно хамски. Однажды он счел возможным даже не поздороваться с Маргаритой. Она подозвала к себе кого‑то из придворных:

— Спросите у сеньора, неужели ему неизвестны правила хорошего тона?

Ответ, переданный ей Дю Гастом, был уничтожающим:

— Сеньор знает, но не считает себя обязанным соблюдать их со всеми…

Вообще‑то это была откровенная пощечина, за которую Дю Гаста следовало вызвать на дуэль, только кому? Маргарита с трудом сумела сдержать злые слезы, особенно заметив насмешливый взгляд Шарлотты де Сов. Просить защиты не у кого, король Наварры не станет заступаться за оскорбленную супругу, чтобы не нажить врагов среди всемогущих миньонов, жаловаться королю бесполезно, для него правы только те, кто подставляет свои зады, о королеве‑матери и вовсе думать нечего. Второй брат бежал, бывшие любовники либо казнены, либо тоже сбежали. При дворе она одна, и заступиться перед хамом некому.

Маргарита вдруг почувствовала такую тоску и одиночество, что слезы снова едва не брызнули из прекрасных глаз.

Генрих Наваррский замер. Из‑за двери, ведущей в покои его супруги, явно доносился звон шпаг! Он попытался войти, но дверь была закрыта, на резкий стук и его требование открыть сделали это не сразу. Там явно кто‑то или что‑то пряталось. В кабинете Маргариты короля Наварры ожидало забавное зрелище — его супруга в мужском костюме, с едва перехваченными лентой волосами, стояла, держа в руке шпагу. По растрепанным волосам и раскрасневшемуся лицу было понятно, что именно звуки ударов ее шпаги он и слышал из‑за двери.

Но острый взгляд Наварры заметил еще и колыхнувшуюся штору, которая, как он знал, закрывала дверь на потайную лестницу. Кто‑то уходил или пока прятался?

— Что вы делаете, мадам?

— Фехтую, — спокойно пожала плечами Маргарита, предварительно сдунув со лба прилипшую прядку волос.

— Это я вижу. Зачем?

Королева хмыкнула и, с яростью вонзив шпагу в спинку кресла, уселась во второе.

— Учусь защищать свою честь, сир.

— На нее кто‑то покушается? — Генрих попытался свести все к шутке, но жена была серьезна.

— Меня не раз оскорбляли, а заступиться некому.

— Вас обидел Дю Гаст?

— Как вы наблюдательны! Не прошло и двух лет, и уже заметили.

Генрих твердо решил не обращать внимания на выпады супруги, Маргарита всегда славилась острым языком.

— Дю Гаст не кресло. Боюсь, пока вы научитесь фехтовать так, что сможете вызвать миньона на дуэль, он успеет умереть от старости.

Королева разозлилась окончательно:

— А что мне делать, если вокруг не осталось мужчин?!

— Ваши слова оскорбительны.

— А вы вызовите меня на дуэль, я отвечу за свои слова!

— Я не воюю с женщинами, предпочитаю с ними спать.

Генрих развернулся и отправился прочь. Вслед ему неслось:

— Вы только на это и способны!

Не будь это его собственная супруга, он ответил бы даже женщине. Однако Генрих чувствовал ее правоту. Дю Гаст вел себя просто хамски, а он, муж, не собирался заступаться за честь жены. Но королю Наварры вовсе не хотелось, сидя в Лувре под замком, наживать себе врага в лице короля.

Маргарита, когда за мужем закрылась дверь, швырнула подушкой с такой силой, что сбила большой канделябр.

— Мадам…

— Самое неприятное, что он прав. Дю Гаст столь силен и так владеет шпагой, что пока я научусь, мерзавец действительно успеет состариться. И я тоже!

Карлотте, выслушивавшей эту тираду, показалось, что о втором мадам сокрушалась куда сильнее.

Маргарита вздохнула уже спокойней:

— Придется действовать по‑другому.

На следующее утро король обнаружил у себя в спальне листок с едким куплетом:

Есть слух, что в прежние года

Скромней монархи наши жили:

Молились, и пажи тогда

Подстилкою им не служили…

Найти автора не удалось, того, кто принес в королевские покои куплет, тоже, король вымученно улыбнулся и демонстративно бросил листок в камин, но через несколько дней эти стихи распевал уже весь Париж.

Стоял один из теплых деньков, какие бывают только осенью, когда солнышко, словно жалея людей, решает отдать им последнее тепло перед ненастьем и холодами. По парку, мирно беседуя, прогуливались две дамы. Со стороны могло показаться, что Маргарита де Валуа и герцогиня Неверская обсуждают фасон новых платьев, их лица не выглядели ни озабоченными, ни хмурыми. В действительности же разговор шел самый что ни на есть серьезный и даже страшный.

— О, поверьте, Витто тот, кто вам нужен.

— Чем же он так хорош?

— Когда‑то в стычке убил одного из миньонов короля, к которому был привязан и Дю Гаст. Пришлось скрываться в монастыре Святых Августинцев. Король, возможно, и простил бы бедолагу, но Дю Гаст против.

— Не произносите при мне этого имени, я прихожу в бешенство!

Однако во время этой тирады на губах у Маргариты играла безмятежная улыбка.

— Но как до него добраться, миньон всегда окружен толпой всяких слизняков?

— Где‑то же он бывает один?

Герцогиня Неверская усмехнулась:

— В спальне, и то не всегда.

— Значит, убьем в спальне, — все так же сладко улыбаясь, заверила Маргарита.

Через некоторое время она уже знала полный распорядок дня миньона.

Из‑за проблем с кожей Дю Гаст был вынужден ежедневно принимать специальные паровые ванны в своем доме на Сент‑Антуан, что совсем рядом с Лувром. Маргарите стало известно, что этот дом примыкал стеной к соседнему, в котором жила любовница миньона. Это было вполне обычным делом для Парижа, в общей стене проделывали дверь и общались, не выходя на улицу.

Через несколько дней после беседы двух дам, поздно ночью они оказались в монастырской часовне. Третьим был тот самый барон Витто, что имел зуб на королевского миньона. Маски на лицах дам не обманули Витто, он узнал нежный голос сестры короля. Этот голосок сообщил нужные сведения, а изящная ручка протянула большой кошель с деньгами.

— Если вы покажете в Анжере вот это, — Маргарита протянула еще и брошь, — то вас примут, как брата.

Барон усмехнулся, королева Наварры права, оставаться в Париже, если убийство удастся, для него смерти подобно, даже монастырь не спасет, за любимого миньона король из‑под земли вытащит. Но он так устал прятаться и так ненавидел миньонов, что был даже рад поручению.

В канун праздника Всех Святых за окно дома, соседнего с домом королевского миньона, зацепился крюк с веревочной лестницей. Один за другим пятеро дюжих мужчин проникли внутрь, но задерживаться в этом доме не стали. Через потайную дверь они прошли в соседний прямо в спальню к Дю Гасту. Сам королевский миньон лежал в постели, расслабившись после только что принятой ванны в предвкушении прихода своей пассии.

Именно потому легкий скрип потайной двери его не насторожил, но вместо любовницы Дю Гаст увидел перед собой вооруженных мужчин. Собственную шпагу схватить он не успел, потому что был заколот несколькими ударами кинжалов. Били наверняка, такого опасного врага раненым оставлять нельзя.

Убедившись, что миньон мертв, Витто спокойно вытер свое оружие о его одежду и отправился обратно. Больше их в Париже не видели, убийцы действительно удрали в Анжер к герцогу Алансонскому.

Маргарита лежала в постели с сильной простудой, не стоило гулять по ночам даже в монастырскую часовню… — Мадам, убит Дю Гаст!

— О, какое счастье! Как жаль, что я нездорова, я бы с удовольствием отпраздновала это событие!

— Мадам, хорошо, что вас не слышит король.

— Какой из двух?

— Оба.

Оба короля догадались, чьих это рук дело, но доказать никто ничего не смог, так и осталось убийство Дю Гаста на совести Маргариты, хотя вздохнули с облегчением многие.

Мучила ли Маргариту совесть? Ничуть! Это были времена, когда человеческая жизнь не стоила и экю, а убийцами оценивалась только по степени сложности самого убийства, вернее, преодоления охраны. А уж убить того, кого давно и стойко ненавидишь, при этом отомстив за что‑то или кого‑то, вообще считалось едва ли не почетным.

Генрих Наваррский поразился скрытности и ловкости супруги. Найти способ уничтожить такого осторожного хитреца, которого несколько лет не могли подловить, чтобы убить, могла только женщина, причем умная женщина. Беда была в том, что они больше не доверяли друг другу.

Король бушевал; если побег его брата Франсуа и взволновал, то не настолько, с глупым и трусливым Алансонским справилась мать, а кто мог справиться с Генрихом Наваррским? Но больше всего Генриха бесило понимание, что сестрица снова помогла бежать тому, кто по его воле сидел под стражей. Генрих ни на минуту не поверил, что Маргарита и сама не знала о предстоящем побеге.

— На сей раз ваши слезы нас не обманут! Вы столь грешны, что вам нет веры!

Королева‑мать смотрела на беснующегося сына и с ужасом думала не о том, что он прав, а о том, насколько Генрих в гневе похож на Карла. Неужели и этот сын подвержен недугу, как предыдущий? Нет, только не это, Генрих не может стать столь же безумен, как был Карл!

Королева‑мать неожиданно заступилась за дочь, но вовсе не потому, что жалела Маргариту или считала ее невиновной, Екатерина Медичи и сама с удовольствием потаскала бы хитрую бестию за волосы и надавала ей пощечин, а еще посадила на хлеб и воду в одной рубашке в холодный подвал. Но королеву‑мать испугал вид короля, глаза которого стали просто страшными, а лицо постарело сразу на десяток лет. Генриху нельзя позволять злиться, иначе он не просто потеряет свою красоту, о которой так печется, но и впрямь станет безумен.

Екатерина Медичи успокаивала сына, а тот все выговаривал сестре:

— И не пытайтесь сказать, что вы ничего не знали! Вы также причастны к убийству Беранже Дю Гаста, уже за одно это вас стоило бросить в тюрьму!

Изо рта короля вместе с гневными словами летела слюна, голос хрипел, глаза стали совсем злыми…

А через несколько месяцев бежал Генрих. Он сумел‑таки усыпить бдительность своих охранников, выехать на охоту, хотя ему запрещалось уезжать без разрешения, и сумел попросту исчезнуть. Король был в ярости, Маргарита снова рыдала, но теперь уже от обиды, потому что Генрих ничего не сказал ей о своих планах. Правда, он ничего не сказал и мадам де Сов, но это было для королевы слабым утешением. Муж настолько не доверял, что ни словом не обмолвился, не поделился даже мыслями о побеге.

И снова Маргарита чувствовала себя одинокой и никому не нужной. Брат топал ногами и кричал на нее, мать ненавидела, любовник изгнан, муж сбежал тайно от нее, придворные откровенно сторонились, словно зачумленную… Но через два дня она уже улыбалась сквозь слезы, потому что принесли послание от супруга, в котором Генрих просил у нее прощения за свой поступок, за то, что ни слова не сказал жене. «Это не означает моего к вам недоверия, все произошло неожиданно даже для меня самого… решение пришло посреди леса, и вы понимаете, мадам, что приехать к вам и сообщить об этом решении либо посоветоваться я не мог…»

Генрих Наваррский звал супругу с собой в Нерак, обещая, что там она будет счастлива.

Кроме удовлетворения от выражения доверия к ней, Маргарита испытала удовлетворение от того, что, во‑первых, письмо в значительной мере оправдывало ее перед королем, во‑вторых, что мадам де Сов Генрих не написал. Шарлотта ходила потерянная, ей сильно попало от королевы‑матери за недосмотр.

И все же король бушевал:

— Вы должны были знать намерения мужа лучше, чем он сам!

Маргарита парировала:

— Ваше Величество, для этого не нужно было держать моего супруга в комнатах с зарешеченными окнами! Кому он мог доверять среди такого количества охраны?

А еще она просила отпустить к мужу:

— Я выдана замуж за Генриха Наваррского не по своей воле, но жена должна быть рядом с мужем, потому прошу разрешить и мне уехать в Нерак.

— Нет!

— Но почему?

— Ваш брак будет расторгнут.

Маргарита, ужаснувшись при мысли о том, что следующим мужем может стать кто‑нибудь похуже Беарнца, к которому она уже почти привыкла (ну, подумаешь, ноги пахнут и чеснок любит!), категорически отказалась разводиться. Но король был настроен решительно.

— Я выдавал вас замуж за католика, а ваш супруг объявил, что снова стал протестантом!

— Выдавали не вы, сир, а король Карл, и именно за протестанта, католиком мой муж объявил себя во время устроенной в Париже резни под дулом аркебузы.

Как любое справедливое замечание, это добавило масла в огонь. Генрих был неприступен: нет, сестра не поедет к мужу! Пришлось подчиниться, не бежать же вот так.

Маргарита не знала, что наступит момент, когда и она будет вынуждена бежать, сидя на крупе лошади позади любовника. Но тогда со вздохом вернулась в свои покои. Правда, строптивая королева Наварры не оставляла попыток настоять на своей отправке к мужу, надеясь, что королю надоест ее нытье.

Если король Наварры поспешил в свое королевство, в котором отсутствовал столько лет, то герцог Алансон с головой бросился в военную авантюру, ему не важно было зачем, главное, чтобы против и во главе. Франсуа чувствовал себя значительным, возглавляя даже самые безумные мероприятия. Но королева‑мать хорошо знала своего младшего сына, она понимала, что Алансон силен только пока вдали, стоит оказаться с ним рядом и строго посмотреть в глаза, как сын подчинялся матери почти беспрекословно. На сей раз она ошиблась, но не во всем. Екатерина Медичи пришла на выручку любимому сыну‑королю и отправилась к младшему‑бунтарю. Будь его бунт осознанным и осмысленным, Алансон вряд ли испугался бы уговоров матери, но это был бунт ради бунта, и переговоры удались, тем более королева привезла с собой дочь Маргариту и дам «летучего эскадрона», в том числе мадам де Сов, мурлыканье которой лишило несчастного Алансона последних крох мужества.

Маргарита поехала, тайно надеясь удрать при первой же возможности, она, как и Генрих, старалась делать вид, что довольна абсолютно всем и о побеге даже не помышляет, но мать не обманешь. Уже в стане Алансона Екатерина строго поговорила с дочерью, обещав не просто догнать и наказать ее саму, но и отправить войско в Нерак, если та все же попробует бежать:

— Мадам, если не желаете неприятностей кроме самой себе своему мужу, в верности которому вы клянетесь, не совершайте глупостей. Придет время, и ваш брат король сам отправит вас к мужу, а я отвезу.

Так и произошло, но сначала было заключено перемирие между братьями, и счастливый повышенным вниманием к себе герцог Алансон даже вернулся в Париж. Представители созданной Католической лиги, в первую очередь де Гизы, поняли, что делать ставку на этого принца нельзя, он может изменить планы в любую минуту.

Мать знала, чем взять своего некрасивого сына‑неудачника, она напомнила о бывшем сватовстве к королеве Англии Елизавете, нельзя же упускать такую возможность! Елизавета годилась Франсуа в матери, слыла некрасивой и капризной женщиной, но была королевой большой и сильной страны, к тому же королевой крепкой. Она протестантка, но ведь и Алансон вместе с протестантами… Герцог позволил себя уговорить.

Королева Англии Елизавета I не собиралась замуж вовсе, она просто морочила голову многочисленным женихам, используя обещания будущего брака как политическое средство давления: с той, на которой собираются жениться или женить сына, не воюют и против союзов не заключают, хотя бы на время сватовства. Екатерина Медичи прекрасно понимала бесперспективность стараний младшего сына стать королем Англии, но чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не бунтовало…

Дитя вернулось в Париж и быстро обнаружило, что все признаки внимания и уважения были только, пока было противостояние. При дворе Алансон оказался одинок, как и Маргарита, мало того, за бедного принца взялись миньоны, его просто изводили насмешками, иногда доводя до слез. Франсуа бросился к сестре, и Маргарита снова придумала, как помочь ему бежать.

Чтобы отвлечь Маргариту от помощи младшему брату, которого она просто и сердечно любила и жалела из‑за нападок судьбы, а также чтобы удалить и угомонить самого Алансона, королева‑мать придумала прекрасный выход: Франсуа нужно просто сделать королем! Неизвестно, что там получится с Англией, но совсем рядом протестантская Фландрия, оказавшаяся без короля и не желавшая попасть под пяту католической Испании. Почему бы не предложить им герцога Алансона, ведь был же королем Польши Генрих. Правда, обиженные из‑за побега короля поляки лишили Генриха трона, чем не слишком‑то его расстроили, возвращаться в далекую Польшу на престол он не собирался. Маргариту отправили в политический вояж по Фландрии, крайне неудачный, потому что протестанты плохо восприняли приезд даже красавицы‑королевы Наварры, в ней видели прежде всего сестру французского короля Генриха и католичку. И все равно в Париж она вернулась победительницей, как и Франсуа, чувствуя себя важной и нужной. Екатерина снова убедилась в верности поговорки про дитя и развлечения. Несмотря на отсутствие мужа, в котором она не слишком‑то нуждалась, Маргарита была счастлива, тем более вместе с Алансоном в Париж вернулся опальный Бюсси.

Самой Маргарите неожиданно дали разрешение на отъезд к мужу, в качестве усиления Алансона в Париже она была не нужна. Но по обычаю двора торопиться не стали, что такое несколько месяцев по сравнению с бесконечностью бытия? Потянулись месяцы ожидания…

А в Лувре началось очередное противостояние миньонов короля и герцога Алансона. Больше всего нападок было, конечно, на беспокойного Бюсси, который и сам не прочь ввязаться в драку. Однажды противостояние между ним и графом де Гиш переросло в настоящее сражение с участием сотен вооруженных людей. Эпоха мушкетеров еще не наступила, но словесная дуэль, переросшая в разбирательство со шпагами в руках, была с трудом прекращена только большим отрядом королевских гвардейцев. Оба зачинщика были посажены под арест, их с трудом удалось заставить пожать друг другу руки.

Но противостояние продолжалось, теперь упорствовал Кейлюс, решивший убить Бюсси во что бы то ни стало. Маргарита, обожавшая своего бузотера именно за храбрость, часами слушала его рассказы о нападениях и дуэлях. Но долго это продолжаться не могло, однажды четверым миньонам удалось подловить Бюсси и сопровождавшего его капитана Рокбрюна и даже припереть в ходе боя к стене какого‑то дома. Рокбрюн погиб, а Бюсси повезло — отступая, он оперся на дверь дома, которая оказалась открыта. Он буквально провалился внутрь и закрыл ее за собой. Пока миньоны бились с массивной дверью, Бюсси, как полагалось рыцарю без страха и упрека, успел поцеловать очаровательную дочь хозяина дома, обещать ей вернуться и удрать через второй выход. За воротами Сен‑Клу он пригрозил вернуться и миньонам, но те не слышали, слишком далеко.

Бюсси бежал непобежденным, Алансон обиделся и решил бежать по примеру своего зятя. Но второй раз наступать на те же грабли король не собирался, никаких выездов на охоту он не разрешил, напротив, объявил, что брат состоит в тайной переписке с протестантами и только и ждет, чтобы свергнуть короля.

Истерика Генриха переросла всякие разумные пределы, на рассвете одного из дней он лично устроил безобразный обыск в комнатах брата, перерывая в поисках тайной переписки вещи и даже постель Франсуа. Герцог, хранивший под подушкой очередное любовное послание мадам де Сов, написанное едва ли не под диктовку королевы‑матери, попытался утаить это послание, король бросился вырывать его, завязалась некрасивая потасовка. Каков же был конфуз, когда Генрих прочел письмо!

Алансона посадили под строгий арест, а он не придумал ничего лучше, как вытребовать к себе под арест и Маргариту! Королева была против, прекрасно понимая, что хитрая сестра найдет способ помочь брату бежать, но король разрешил.

Из‑за всех этих перипетий Маргарита даже несколько подзабыла, что где‑то в Нераке ее ждет муж, ехать к которому она намеревалась совсем недавно. Теперь главным стало помочь бежать несчастному Алансону, причем сделать это так ловко, чтобы не попасть в Бастилию самой.

В один из дней из комнаты Маргариты вынесли деревянный сундук, на вопрос куда, был получен ответ: в ремонт. Вопреки подозрениям стражи сундук оказался пустым, герцога Алансона в нем не было. Заподозрив неладное, Екатерина Медичи, у которой на любые заговоры был просто нюх, устроила дочери настоящий допрос, но Маргарита его выдержала, ни словом, ни взглядом не выдав истинных мыслей, все же она была достойной дочерью своей матери! Через день починенный сундук вернули, правда, в нем лежал большой моток крепкой веревки. В ту же ночь к сестре пожаловал герцог Алансон в сопровождении лакея и своего приятеля де Симье, трясущегося от страха, как осиновый лист. В ответ на замечание Маргариты несчастный де Симье вздохнул:

— Вы королева, в худшем случае вас посадят под арест более строгий, а меня ждет виселица!

— Обязательно, — согласилась Маргарита. — Если вы не перестанете стучать зубами, то на стук сбежится вся стража Парижа, а не только Лувра.

Зато герцог был на удивление спокоен, а ведь побег предстоял ему, причем побег опасный. Веревку привязали к оконной решетке, и Алансон спустился по ней прямо в ров под окнами комнаты Маргариты. Дело в том, что стена когда‑то служила крепостной и выходила прямо в ров, потому там охраны не было.

Первым спустился Франсуа, за ним последовали двое его спутников. Когда с этим было покончено и беглецы помахали руками в знак прощания, понадобилось уничтожить столь важную улику, как веревка. Ничего не оставалось, как сжечь ее в камине. Но толстая веревка не толстое полено, она стала отчаянно дымить, что вызвало переполох охраны.

Маргарита со своими горничными перепугалась, три женщины заметались по комнате, не зная, что предпринять, а в дверь уже колотили. Вдруг королева прижала палец к губам:

— Сделайте вид, что я сплю, скажите, что подбросили слишком много сырых дров в камин, потому дымит. Но не открывайте дверь, говорите, что боитесь меня разбудить.

Обман удался. Но королева‑мать не поверила в непричастность дочери к исчезновению Алансона. Однако доказать ничего не удалось.

В Нерак!

Маргарита надоела брату и матери своим беспокойным характером, к тому же держать ее под замком уже не имело смысла, было решено, что королева‑мать сопроводит ее прямо в Нерак и передаст беспокойную супругу королю Наварры прямо в руки.

Кортеж, сопровождавший двух королев, был огромен и роскошен. Встречавший тещу и супругу Генрих неожиданно для себя осознал, что соскучился по беспокойной супруге, обнаружил, что за время разлуки она еще похорошела, хотя, казалось бы, куда уж. Генрих обещал, что отныне будет исполнять супружеские обязанности регулярно и с подобающим пылом, чтобы поскорее завести наследника. Маргарита, уже прекрасно понимавшая, что забеременеть ей не грозит, ведь за все время ни разу такого не было, пришла в ужас, поскольку воздух Нерака не выветрил запаха пота от Генриха, мыться тот так и не привык.

В остальном жизнь в Нераке была восхитительной. Королеву встретили с восторгом, двор оказался блестящим, окрестности очаровательными, а компания, собравшаяся вокруг королевской четы, поистине великолепной. Маргарита с удовольствием отметила, что Генрих не проявил ни малейшего интереса к мадам де Сов, приехавшей вместе с королевой именно ради короля Наварры, сама же она в очередной раз влюбилась.

Новым любовником Маргариты оказался главный конюший герцога Алансона Жак де Арле де Шамваллонн. Конечно, он был неотразимо красив, галантен, остроумен и романтичен! Прекрасный любовник, слагающий в честь своей возлюбленной стихи; оказавшийся весьма терпимым и очень щедрым муж; отъезд обратно в Париж королевы‑матери; обожавший Маргариту двор, общество умных, приятных людей… что еще нужно для счастья?

Не хватало рождения наследника, и пока Генрих Наваррский отлеживался во время лечения очередного венерического заболевания (что вовсе не было редкостью для шестнадцатого века), Маргарита уехала лечить бесплодие на воды.

Вернувшись, она обнаружила у мужа новую любовницу — собственную, совсем юную фрейлину Франсуазу де Монморанси‑Фоссе, прозванную просто Фоссез. Маргарита вовсе не расстроилась тому, что нашлась дурочка, готовая терпеть немытого Генриха в своей постели. Удивительно, но король Наварры, обретя весьма галантные манеры и привыкнув менять наряд после возвращения с охоты на более приемлемый для появления в гостиной, рук при этом упорно не мыл, как и ног тоже.

Маргарита не без удовольствия уступала свое место в постели Генриха его любовницам, поскольку имела своего — всегда выхоленного, надушенного и пахнущего не потом, а фиалками Шамваллонна.

Результат любви Генриха и Фоссез не замедлил явить себя, у фрейлины начал расти живот. Нерак не Париж, как бы он ни был галантен, до вольности французской столицы ему далеко, рождение ребенка у любовницы короля здесь было скандалом. Маргарита, пролившая немало слез на водах в попытках излечиться от бесплодия и уже получившая окончательный вердикт: «детей не будет», решилась на отчаянный шаг. Она предложила увезти свою юную фрейлину в уединенное место, чтобы та смогла родить без помех. У королевы была еще одна надежда:

— Фоссез, я могу объявить вашего ребенка своим, никто не догадается. Ваше дитя будет расти в королевских условиях, а вы сможете жить при нем.

Казалось бы, предложение роскошное, ведь Маргарита могла просто выгнать опозорившуюся дурочку, но Фоссез перепугалась, решив, что королева таким способом желает с ней расправиться, попросту удавив. Бедняжка бросилась искать защиты у короля. Генрих встал на защиту любовницы, выговорив Маргарите за недостаточно мягкое к той обращение! Король Генрих вообще не умел быть благодарным, это одна из его неприятных черт характера. Между супругами пробежала черная кошка. Маргарита только пожала плечами:

— Тогда пусть рожает сама, как хочет!

Маргарита читала письмо герцогини де Юзес, прозванной Сивиллой, из Парижа и тихонько хихикала. Король Генрих временами становился просто смешон. Он осыпал немыслимыми почестями своих «милашек». На место убитых на дуэли миньонов пришли новые, которых монарх пестовал ничуть не меньше. Один из них, Анн барон д’Арк, был немыслимо обласкан, получил герцогство Жуайез, стал пэром, правителем Нормандии и адмиралом Франции, каким когда‑то был Колиньи, его отец стал маршалом, и даже семнадцатилетний брат Генрих де Бушаж получил роскошную должность смотрителя королевского гардероба! За что? Просто Анн Жуайез приятен в общении, обходителен и элегантен.

Такими же качествами обладали и остальные миньоны короля. Не правда ли, веские причины, чтобы доверять этим молодым людям править Францией? Но королева‑мать молча сносила все назначения и подчинялась воле сына, отказать которому не могла ни в чем.

Сибилла рассказывала о выходке Жуайеза. Они с Сен‑Люком проделали в стене королевской спальни дыру и просунули туда медную трубу, вознамерившись изобразить глас божий, чтобы призвать короля покаяться в совершенных грехах. Генрих, который и без того боялся темноты, шорохов и шарахался от содомии к покаянию, конечно, пришел бы от такого голоса в ночи в ужас.

В последнюю минуту Жуайез струсил и, сберегая свою шкуру, бросился к королю рассказывать о готовившейся проделке. Повинную голову меч не сечет, Генрих проникся к подлецу чувством искренней благодарности и осыпал его всяческими благами. Тогда‑то он и стал адмиралом, правда, проявив немалый воинский пыл во время осады Ла‑Фера.

А Сен‑Люк? Тот предпочел бежать и перейти на сторону протестантов, прекрасно понимая, что уж с него‑то король голову снимет.

И вот теперь именитый подлец женился. Двор был изумлен таким решением, и неизвестно, чем больше: самим фактом женитьбы королевского миньона или выбором невесты. Генрих решил породниться со столь дорогим ему милашкой, выбрав для любимчика сестру своей жены — Маргариту де Водемон. Придворные за глаза жалели бедняжку: выйти замуж, чтобы иметь в постели женщину вместо мужчины… С таким мужем даже любовника не заведешь, чтобы ненароком не забеременеть.

Герцогиня д’Юзес пересказывала свежие новости, касающиеся свадьбы миньона. На нескольких плотно исписанных листах она подробно перечисляла всех гостей, описывала наряды и украшения одной из самых роскошных свадеб Франции, которая обошлась казне в сто тысяч экю, при том что страна давно жила в долг! Наряды новобрачного и самого короля, который лично вел любимчика к алтарю, были так густо расшиты драгоценностями, что герцогиня даже не смогла разглядеть цвет ткани. Кажется, у короля белый…

«Ах, как жаль, что вас не было на этом роскошном празднике! Хотя боюсь, что вы не утерпели и высказали бы что‑нибудь ехидное по поводу новобрачного или других миньонов короля. Поверьте, новые ничуть не лучше прежних, они так же белятся и румянятся, так же напомажены и завиты, так же обожают дамские украшения и, кажется, наряды, хотя смеют называть себя мужчинами…»

Вообще королева Наварры вовсе не жалела, что живет не в Париже, ей все больше нравилось свое маленькое королевство, тем более общество, собравшееся при ее дворе, было великолепным, один Мишель Монтень, задержавшийся после путешествия по Европе на пути в свой Бордо, чего стоил! Беседы с Монтенем вносили в жизнь и ум Маргариты какое‑то спокойствие. Мишель уже издал первый том своих «Опытов»… Они часами вели философские споры, Маргарита с удовольствием училась спокойному, уравновешенному мировосприятию Монтеня. Именно его мысли помогут королеве позже, когда спокойствия и мужества понадобится немало. Жизнь в Нераке выглядела большими каникулами, но не все оказалось так гладко. Любвеобильность Генриха не давала покоя не только неприятными болезнями, но и выходками любовниц.

Королевская чета спала в одной спальне, но в разных кроватях, так Маргарита могла не страдать от неприятного запаха, сопутствующего королю. Сам он даже жаловался, что жена требует сменить простыни, даже если он провел в ее постели не больше четверти часа. Однажды ночью Генрих вдруг забрался под полог кровати Маргариты, но вовсе не ради исполнения супружеского долга. Королева с изумлением услышала:

— Мадам, прошу прощенья, но мне нужна ваша помощь. Кажется, наша девочка рожает…

Маргарита, с трудом подавив желание послать к черту мужа с его «девочкой», со вздохом поднялась и отправилась организовывать роды любовнице короля. Фоссе перенесли в дальнее крыло дворца, а короля отправили на охоту. Когда тот вернулся, то получил известие, что Фоссез родила мертвую девочку…

Королева, которая провела бессонную ночь, решила поспать, но тут же получила еще один урок бестактности от супруга. Генрих согласился с требованием любовницы, что королева обязана навестить ее при всех, как обычно делала, когда ее фрейлины болели.

— Это поможет избежать слухов…

Маргарита просто разозлилась, требования любовницы становились просто наглыми!

Потому, когда король Франции стал настаивать на приезде сестры в Париж, Маргарита, несмотря на все прелести неракского двора, все же собралась туда. Фоссез она мстительно забирала с собой. Король не возражал, у него уже была другая любовница.

Но жизнь в Париже не оказалась ни легкой, ни спокойной. Королю была нужна не столько Маргарита, сколько Генрих Наваррский, они с королевой‑матерью очень надеялись, что муж последует за женой, однако Генрих, хорошо помнивший прелести луврского заключения, наступать на те же грабли не желал. Он никуда не поехал, лишь проводил супругу до границы Наварры, мотивируя это тем, что дела не позволяют оставлять королевство надолго. Маргарита не страдала, ведь ее обожаемый Шамваллонн был в Париже. Ему пришлось, как когда‑то герцогу де Гизу, жениться, но довольно быстро Маргарита поняла, что сделал это любовник вовсе не только для отвода глаз. Но влюблялась она всегда без памяти и отказать себе в удовольствии видеться даже с женатым любовником не могла. Романтические встречи продолжились.

Похоже, проблема бесплодия была не только у Маргариты, Луиза тоже не могла родить Генриху наследника. То, ради чего Генрих женился, никак не случалось. Король злился, все чаще срывая злость на ком попало. Маргарита с ужасом наблюдала, как ее красивый, умный брат превращается в дерганого психа, на глазах стареет, как это случилось с Карлом, становится непереносимым и все чаще невменяемым. Бывали минуты, когда она откровенно жалела, что согласилась вернуться в Париж. Генрих Наваррский приезжать за супругой отказывался категорически. Обстановка снова накалялась, и Маргарита вспоминала неракский двор с тоской. Королева была на водах, она все еще пыталась забеременеть от супруга. Упорство Луизы граничило с тупостью, всем уже было ясно, что у Генриха не будет детей, но она все лечилась и лечилась, а король молился.

Перед отъездом королевы Маргарита допустила страшную оплошность: находясь в приподнятом состоянии из‑за столь романтичных встреч с Шамваллонном, она, забыв осторожность, взяла да и посоветовала Луизе ради блага и спокойствия Франции не быть столь примерной и верной супругой! Бесцветные глаза тихони вылезли из орбит:

— Как можно?!

Спросила шепотом, словно уехавший на охоту король мог ее услышать. Маргарита уже сообразила, что зря затеяла с верной супругой такой разговор, эта дурочка вполне способна обо всем рассказать супругу, тогда крика не оберешься. Если бы Маргарита знала, чем обернется этот совет, она действительно прикусила бы язык, но слово не воробей, пришлось срочно исправлять положение:

— Может, любовник научил бы вас быть более горячей со своим мужем? Это очень помогает зачатию…

Сказала и подумала о себе, она еще какая горячая любовница, а вот зачать не удалось. Правда, горячая вовсе не со своим пахнущим чесноком и лошадьми Генрихом…

Следующие три дня Маргарита жила словно на углях, она с тревогой ожидала вызова к королю, но ничего не происходило, Луиза уехала, явно не нажаловавшись на распутные советы золовки королю.

Королева Наварры уже расслабилась, и тут…

— Мадам, поскольку королевы нет в Париже, я попросил бы вас стать хозяйкой предстоящего маскарада. Маски необязательны, а вот костюмы да.

Нужно ли долго уговаривать ту, которая обожала развлечения? Маргарита присела перед королем:

— Конечно, сир.

Тем более у нее новый охотничий костюм, который ей так идет. Как жаль, что Шамваллонн не сможет быть на балу! Но она постарается непременно показать наряд возлюбленному. Бал обещал удаться на славу.

Сначала все так и шло, Маргарита уже продемонстрировала свой наряд придворным, получила свою порцию восхищенных возгласов, потому что действительно была хороша в мужском платье, и теперь уселась подле трона короля в ожидании самого Генриха. Брат почему‑то задерживался. Толпа придворных привычно гудела, передавая свежие сплетни и обсуждая, а чаще осуждая новые фасоны и наряды, музыканты старались развлечь присутствующих игрой…

Наконец вошел церемониймейстер, ударил в пол жезлом, объявляя появление короля. Вмиг в зале все затихло. Но Генрих повел себя странно, он прошел прямо к помосту, где присела в реверансе Маргарита, однако подниматься на ступеньки не стал, остановился, сделав знак музыкантам, чтобы замолчали, и вдруг громко объявил:

— Мадам!

По тону, которым король произнес свое обращение, стало ясно, что пахнет скандалом, потому толпа придворных мгновенно подвинулась возможно ближе, умудрившись не издать при этом и шороха, что свидетельствовало, что в случае необходимости женщины могут не шелестеть даже шелковыми юбками. Нельзя пропустить ни слова…

Того, что произошло дальше, не ожидал никто, и уж тем более Маргарита. Король принялся почти кричать, что она погрязла в пороке, что она развратна и спит с кем попало, что с ней не желает знаться даже собственный муж… А еще Генрих достал из рукава список любовных побед, который Маргарита вела с ранней юности и держала запертым в ящичке стола, но который недавно пропал. Королева искала его, решив, что по ошибке положила среди других бумаг, но не нашла, решив хорошенько порыться именно после бала. Теперь стало ясно, куда пропал этот список. Король смел обыскивать ее кабинет?!

— Вы не способны хранить верность супругу и даже советовали подобное поведение моей королеве!

Ясно, откуда ветер дует, дура Луиза все же нажаловалась.

Придворные ожидали чего угодно, только не такой тирады короля и не молчания Маргариты.

А та действительно молчала, потому что обомлела. Кто обвинял ее в разврате? Человек, погрязший в содомии, о котором весь Париж распевает похабные песенки, для которого зад миньона самое привлекательное зрелище? Кому она должна хранить верность, тому, кто с первых же дней предпочитал постель всеобщей шлюхи супружеской постели, кто и в Нераке не пропускает ни одной юбки, чтобы не задрать?!

Но это оказалось не все, видя, что сестра не отвечает, и возбудившись от собственного крика, Генрих добавил:

— Вы до сих пор имеете связь с Шамваллонном и тайно родили от него ребенка!

Это доконало Маргариту окончательно. Родила ребенка… И это говорит Генрих, прекрасно знающий о беде сестры, знающий, что после того избиения ее Карлом детей вообще быть не может!

Только не заплакать, только не показать своего бессилия… Маргарита понимала, что если скажет хоть слово, то слезы хлынут из глаз ручьями, а голос будет хрипеть. И все это на радость придворным. Нет, она не доставит такого удовольствия, а значит, будет молчать. К тому же оправдываться бесполезно, если король счел возможным рыться в ее бумагах и воровать их, если способен обвинить в том, о невозможности чего прекрасно знает, то оправданиями она только повеселит и без того довольных придворных.

Даже не присев перед королем, ни на кого не глядя, Маргарита спустилась по ступенькам и пошла прочь из зала.

Вслед неслось:

— Уезжайте вон из Парижа! Шлюха!

Это словечко часто использовалось в придворном лексиконе, бывали и куда более забористые, но ведь не на балу же и не в полный голос!

Она шла по залу Кариатид, прямая и невозможно красивая в своем охотничьем наряде, придворные расступались, сочувствующие быстро опускали глаза, чтобы это сочувствие никто не заметил, остальные смотрели насмешливо, ожидая встретиться с опальной королевой взглядом.

Но Маргарита не думала ни о ком из них, она не замечала эти ехидные лица, очень довольные ее позором и ждущие чего‑то большего. Мысли Маргариты были о Шамваллонне, если король все знает, то он может поручить выследить любовника сестры, если уже не выследил. С нее хватит головы Ла Моля, Шамваллонна надо спасти даже ценой собственного позора!

Наверное, именно эти мысли о безопасности возлюбленного помогли Маргарите достойно перенести всю экзекуцию и не выдать себя ни словом, ни взглядом. К разочарованию недоброжелателей, она оказалась на высоте, гордо пронеся свою красивую голову до самых своих комнат.

Но и там королева не бросилась с рыданиями на постель, напротив, уселась за стол писать белокурому красавцу. Правда, ей тут же сказали, что он уже удрал. Если у Маргариты в тот вечер и были слезы, то только из‑за очередного предательства возлюбленного: если он удрал, значит, что‑то знал? Но если знал, то почему же не предупредил ее?

Король, израсходовав свой гнев, удалился, оставив придворных гадать, продолжать им бал или удалиться. Столь невероятного скандала при дворе не помнили, вечно эта Маргарита де Валуа со своими любовными связями! Нелепость королевской выходки почувствовали все, даже его миньоны. Можно было устроить Маргарите выволочку, даже прогнать ее из Парижа, но не так же. Сам Генрих тоже быстро понял оплошность, тем более миньоны не восхищались его грубостью, мать тоже выглядела крайне недовольной.

Масла в огонь подлил Шико, королевский шут невесело усмехнулся:

— Сдается, Генрих, ты обвинил сестрицу в той куче дерьма, которую наложил сам…

— Пошел вон!

— Я‑то пойду, и она уедет, а ты останешься, и дерьмо будет страшно вонять…

Чуть пометавшись, король отправился… к опальной сестре.

Но дверь оказалась заперта.

— Пустите, это король.

Он хотел хотя бы немного загладить вину, объяснить Маргарите, что именно вывело его из себя, посоветовать отправиться с ним на богомолье, чтобы и впрямь замолить грехи, может, это поможем им обоим иметь детей? Генрих помнил разговор о том, что Карл тогда слишком сильно избил Маргариту, оставив ей мало шансов стать счастливой матерью. Это старший брат считал одним из самых страшных своих грехов и был прав, потому что роди Маргарита детей, возможно, она не стала бы столь любвеобильной.

Но что было, то было, плохо, что сегодня он упомянул ребенка Шамваллонна, это оскорбило Маргариту, и все же она должна понять королевскую ярость. Уже одно то, что король у ее двери, — великая честь, завтра придворные разнесут слух об этом происшествии по всему Лувру.

— Маргарита, это я, я хотел бы поговорить…

И вдруг из‑за двери донеслось совершенно откровенное и громогласное:

— Пошел к черту!

Голос, несомненно, принадлежал сестре короля, и ярость в нем поражала.

Все сделали вид, что совершенно оглохли, и принялись разглядывать рисунки на гобеленах. Несколько мгновений Генрих молча сопел, потом фыркнул:

— Вон из Парижа!

Миньоны едва поспевали за королем, словно молния мчавшимся в свои покои. Под ноги Генриху попали его маленькие собачки, король со злостью пнул пару из них, раздался визг, приведший монарха в еще большее бешенство. Теперь пинки раздавались налево и направо, а вид Валуа был ужасен.

Утро Маргарита встретила уже в карете, она не хотела, чтобы кто‑нибудь видел отъезд, вчерашнее событие показало, что при дворе друзей нет, есть только предатели, ведь никто, ни один человек не только не вступился за королеву Наварры, но и не поддержал взглядом. Шамваллонн удрал, брата и мать она теперь ненавидела, но и к мужу в Нерак ехать вовсе не хотелось, во‑первых, у слухов быстрые крылья, раньше, чем она доберется до своего королевства, там уже будут знать об оскорблениях. Во‑вторых, ей совсем не хотелось наблюдать, как муж ухлестывает за кем попало, да и принимать его в спальне тоже не хотелось. Вспомнив запах чеснока, Маргарита почувствовала тошноту. Тут же стало страшно: а вдруг это признак беременности?! Но тогда надо не просто ехать, а мчаться к мужу, иначе дело плохо…

Срочно уехав из Парижа, Маргарита тащилась в Нерак со скоростью черепахи, останавливаясь где только можно. Тревога оказалась ложной, никакой беременности, конечно, не было, но радости это не прибавляло. Она понимала, какое любопытство вызовет у придворных дам одним своим появлением, прошлое было куда более эффектным. И зачем только она послушала мать и брата и вернулась в Париж? Получалось, что только ради оскорблений.

Никто не позорил мадам де Сов, которую королева подстилала под всех, причем одновременно под нескольких. Как вообще мог осуждать ее за непристойное поведение Генрих, открыто живший с миньонами, устраивавший немыслимо развратные праздники в Плесси‑де‑Тур или Шенонсо?!

Откинувшись на подушки своей кареты, Маргарита делала вид, что спит, ни с кем не хотелось разговаривать. Она вспоминала тот самый праздник в Шенонсо. Его устроила королева‑мать, пригласив на обед помирившихся сыновей и их друзей. Сам праздник проходил в саду за башней Маркеса, месте столь же очаровательном, сколь и страшноватом. Всех поразил король, который появился… в женском наряде. Шею и грудь монарха украшали три ряда жемчугов, глубокое декольте открывало грудь, в ушах, как всегда, серьги, на пальцах многочисленные перстни, завитые волосы уложены в замысловатую прическу, также обильно украшенную бриллиантами, лицо напудрено, щеки нарумянены, губы накрашены кармином.

Рядом с ним королева Луиза выглядела бледной тенью, она к тому же носила траур по своего отцу Никола Лотарингскому, была в темном и без следов румян.

Подобны королю, хотя и в мужском платье, были его миньоны — огромные воротники‑фрезы, румяна, помада, пудра белая на лице и сиреневая на волосах…

Не менее разряженно выглядел и герцог Алансонский со своими миньонами. Казалось, мужчины твердо решили затмить дам своими нарядами и украшениями.

Распорядительницей праздника была Катрин де Клермон, прислуживали гостям полуголые (для удобства общения) и вполне доступные красавицы — Шарлотта де Сов, мадам Шатонеф, мадам де Гершевий, мадам де Монсоро… Даже для видавшего виды двора вольности казались переходящими границы, правда, никто не протестовал, лишь поначалу немного смущались…

Луиза и королева‑мать сидели, спокойно улыбаясь и невозмутимо глядя на вакхическое пиршество и на то, как король, опьянев, целовался то с одним, то с другим миньоном, изображая даму и позволяя задирать себе юбки, как та же де Сов исчезала с очередным почитателем ее красоты и доступности в кустах и немного погодя возвращалась слегка потрепанной, как мадам де Монсоро, словно забыв о своем ревнивом супруге, вовсю обнималась с Жуайезом, тогда ей еще был безразличен Бюсси, позже погибший по ее вине…

Бюсси завоевывала в те дни сама Маргарита, но, несмотря на отсутствие мужа, позволить себе вот такие вольности она не могла, а потому лишь вела пикантные беседы и заигрывала. Вовсю старались королевские шуты — Шико и Сибилло.

Почему же никто не вспоминает эту веселую вакханалию, когда она (пусть и невольно) вела себя приличней всех, кроме разве королевы Луизы и королевы‑матери? Кто настроил брата против сестры, неужели мать? Даже если не настроила, то не остановила и не защитила дочь от дурной, нелепой ярости сына. Почему мать позволяла ее позорить?

Но это оказались не все беды несчастного августа, через некоторое время Маргариту со свитой догнал отряд под командованием капитана Лоршана, и именем короля были арестованы две дамы из свиты королевы Наварры — мадам де Дюрас и мадемуазель де Бетюн. Прямо посреди дороги были проверены сундуки и экипажи — искали Шамваллонна, со свитой Маргариты обращались крайне грубо.

Не выдержав, Маргарита обратилась к офицеру:

— Не угодно ли вам проверить и среди моих вещей? Кого вы ищете, ребенка, которого я якобы родила?

Наконец их оставили в покое, но с собой увезли конюшего, секретаря и врача Маргариты. Она была оскорблена до глубины души. Генрих совсем сошел с ума, если позволяет себе такое! Неужели король Франции не понимал, что нажил себе настоящего врага в лице далеко не глупой сестры? Позже, когда Маргарита восстала против всей семьи, он не раз пожалел об этой вражде, но сделанного не вернешь.

Встревожилась королева‑мать: Маргарита прислала ей письмо, напоминая, что является членом семьи и что, позоря ее, король посягает и на честь всей семьи. А еще просила, чтобы после ее смерти, которая, она в этом уверена, из‑за тягот, выпавших на ее долю, недалека, было проведено вскрытие ее тела и подтверждено, что она никогда не рожала никаких детей, королева‑мать должна помнить, почему это просто невозможно.

В пути Маргариту догнало письмо невестки, королева Луиза просила прощения, что стала невольной причиной гнева супруга на сестру. Она рассказывала, как истово молился король, как просил и ее саму замолить этот невольный грех гнева и несправедливости.

Маргарита с удовольствием порвала письмо на мелкие клочки и выбросила их в окно кареты. Никогда больше, никогда она не поверит никому из семьи Валуа, даже тем, кто к этой семье принадлежит невольно. Нет, пожалуй, можно верить вдове Карла Елизавете Австрийской, она ни разу не сказала дурного слова в адрес золовки. После смерти Карла Елизавета вернулась в Австрию, а потом и вовсе удалилась в монастырь, который сама же и основала, но с удовольствием переписывалась с золовкой, хотя бывало это редко. На первой же остановке Маргарита написала письмо невестке, по‑своему пересказав произошедшее, просила оставаться другом и не верить тому, что говорят недруги.

Скромная и тихая Елизавета действительно осталась единственной, кто если не поддержал, то хотя бы не сквернословил по поводу Маргариты, мало того, пришло время, когда она, узнав о бедственном положении королевы Наварры, стала присылать ей половину своего дохода, что позволило Маргарите продержаться. Но это случилось гораздо позже, потому что самые тяжелые годы и испытания у Маргариты де Валуа, королевы Наварры, были впереди, как и корона Франции, которую она так и не надела на свою прекрасную головку.

Пока королева Наварры медленным шагом двигалась в сторону Нерака, король Гених Наваррский успел отправить в Париж своего советника Дюплесси‑Морне. Если честно, то Генриха куда меньше волновал сам скандал и чувства оскорбленной Маргариты, сколько возможность что‑то извлечь в свою пользу. В Париже Дюплесси легко узнал, что тщательнейшее расследование (допросы проводил даже сам король!) привело к пониманию, что никакого ребенка у Маргариты не было, а любовные интрижки не повод, чтобы вот так оскорблять супругу короля Наварры. Встреча Генриха де Валуа с Дюплесси была не из легких, король юлил, как мог, обвинял всех вокруг.

— Но, Ваше Величество, что скажет весь христианский мир, узнав, что вы безосновательно оскорбили супругу короля Наварры? А если тот поверит в ее невиновность и потребует удовлетворения чести?

Вот этого Генрих де Валуа боялся больше всего, оскорблять Маргариту, которая при придворных даже ответить не могла, это одно, а держать ответ перед ее супругом, который тоже король, пусть и маленькой Наварры, — совсем другое. Генрих уже знал, что попытка Луизы к примирению не удалась, знал о письме Маргариты матери, к тому же написала вдова Карла Елизавета… Все вокруг встали на защиту чести Маргариты, даже Шико без конца язвил, что Генрих взялся защищать честь рода, сам забыв надеть штаны…

Париж, как обычно, откликнулся язвительными куплетами, в которых горожане сомневались, не сам ли король, будучи в женском наряде, родил того ребенка, которого искал под юбкой у сестры.

Основательно струсив, Генрих написал Наварре покаянное письмо, в котором признавал, что Маргарита, возможно, стала жертвой клеветы. Разве это такая редкость, ведь и мать самого Генриха Наваррского достопочтенная Жанна д’Альбре тоже не раз страдала от подобного…

Узнав о содержании письма, королева‑мать пришла в ужас:

— Сын мой, вы совсем потеряли чувство меры! Разве это извинения? Сначала вы оскорбили супругу короля Наварры, а теперь еще и его мать!

Генрих Наваррский действительно обиделся, он потребовал от французского короля настоящих извинений, а еще значительных уступок — отвода французских гарнизонов из нескольких городов своего королевства и рядом с ним.

Сама королева Наварры в ожидании окончания спора между мужем и братом жила в Ажене. Ждать пришлось больше полугода, она оказалась предметом настоящего торга между королями, при этом ее собственные чувства и оскорбленная гордость в расчет не принимались вообще. Только в апреле следующего, 1584 года Маргарита наконец встретилась с мужем, но что это была за встреча…

Они долго говорили наедине, а наблюдавшие издалека придворные пытались понять, в чем же приходится оправдываться мадам, обливаясь слезами. Маргарита действительно выплакала запас слез за несколько лет, хотя потом оказалось, что это только начало.

— Не было у меня ребенка от Шамваллонна, не было!

— Почему же тогда вас в этом обвинили?

Маргарита не могла знать о письме короля и его признании, что сестра могла стать жертвой навета, она защищалась, как могла. И в какой‑то миг невольно произнесла:

— У меня вообще не может быть детей!

Генрих даже замер, замерла и королева, сообразив, что в запале сказала то, чего уж никак не следовало говорить мужу. Но сказанное слово не вернешь, король повернулся к ней всем телом:

— Вы знали об этом, когда выходили замуж?

Пришлось быстро поправлять положение:

— Это не точно, чтобы завести ребенка, нужно очень постараться или полечиться на водах…

— Почему вы не сказали об этом моей матери?

— Повторяю, это не точно…

Она хотела солгать, что узнала позже… что в действительности у нее был выкидыш… но глаза Генриха смотрели столь требовательно, что солгать оказалось невозможно. И тогда Маргарита разрыдалась…

— Теперь я понимаю, зачем вам были нужны все эти нелепые требования с ванной или показное отвращение.

И снова Маргарита вынуждена была промолчать, хотя очень хотелось ответить. Он настолько уверен в себе, уверен, что не может быть женщины, которая бы его не хотела!

Королева рыдала, а сам Генрих быстро соображал. Узнать, что жена бесплодна, конечно, удар, это означало, что наследника не будет. Какой мужчина желал бы быть женатым и не иметь наследника? Из‑за этого можно потребовать развод, это основательная причина. Но развод сейчас, когда он отлучен от церкви, папа римский не даст. Конечно, можно через все переступить, заставить развести себя местного епископа, жениться снова, но всегда найдется тот, кто оспорит права ребенка, рожденного в новом браке, если родители женились против закона. А Генрих был королем и хотел, чтобы права его будущих детей не оспаривал никто.

Но почти сразу его мысли перекинулись от наследников и развода на саму Маргариту. Он понимал, что жена не лжет, ни о каком ребенке от Шамваллонна и речи идти не могло, королева сказала правду. И эта правда почему‑то ставила его выше ее, ведь он мог то, чего не могла она, — мог дать потомство! Генрих вдруг почувствовал себя много сильнее Маргариты, будто поднялся на ступеньку и теперь смотрел на нее сверху вниз. Мало того, эта правда давала ему власть над ней, Маргарита зависела от мужа, потому что он мог затеять развод, потребовать позорного врачебного освидетельствования, сделать ее тайну всеобщим достоянием! Нет, Генрих не собирался позорить жену, как это сделал ее брат, даже говорить ничего никому не намерен, но само сознание, что она зависит от его доброй или недоброй воли, возвышало и давало власть над этой гордой, острой на язык женщиной!

— Моя мать десять лет не могла забеременеть, а потом родила десятерых детей. Я буду лечиться, еще все впереди…

Это была правда, Екатерина Медичи так долго не беременела, что все решили, что она бесплодна, но потом дети посыпались как горох из мешка — ежегодно. Генрих мог бы ответить, мол, что за дети, все один другого слабее, однако лишь спокойно пожал плечами:

— Лечитесь, мадам.

Больше мира и доверия между ними долгих двадцать лет не было.

Нерак принял свою королеву неласково, не было ничего похожего на предыдущий приезд. Безусловно, свою роль сыграла прекрасная Коризанда. Дело в том, что пока супруга развлекалась и пребывала в Лувре, муж не счел себя обязанным хранить верность, как поступал и прежде, но любовница, появившаяся у Генриха за время отсутствия Маргариты, Диана д’Андуэн графиня де Грамон, прозванная прекрасной Коризандой, была не чета глупой Фоссез, эта акула не желала терпеть рядом королеву!

— Зачем она вернулась, Анри? Это просто шпионка королевы‑матери, она принесет только неприятности!

Вообще‑то Генрих был согласен с любовницей, потому что, кроме неприятностей, от возвращения супруги тоже ничего не ждал. Без нее как‑то спокойней.

Но размолвка с супругом оказалась не единственной, а новая любовница короля не главной неприятностью для Маргариты. Изменилось настроение не только двора, в Нераке больше не желали терпеть католиков! Свою роль сыграло создание Католической лиги, которую возглавили Гизы. Маргарита в собственном королевстве оказалась почти в осаде, мессы слушались в крошечной часовенке, где могли разместиться всего несколько человек, на католиков разве что не показывали пальцами. Так недалеко и до малой Варфоломеевской ночи… Генрих не без злорадства думал, что теперь гордая Маргарита поймет, каково ему было в Париже после их свадьбы. Он не задумывался над тем, что уж Маргарита в его бедах не виновата ничуть.

А королева чувствовала, как сгущаются тучи над головой. Она не задевала любовницу мужа, терпеливо сносила все, стараясь держаться подальше и потише, но вечно так продолжаться не могло. Уехать бы, однако теперь Генрих Наваррский выступал в той роли, в какой в Париже был Генрих Валуа: королеве запретили покидать Нерак!

Маргарита понимала, что бежать просто не дадут, да и куда? В Париж, где ее ненавидит брат? К Алансону, который, того и гляди, снова помирится с королем и матерью и легко предаст? В мире не было королевства, в котором Маргарита могла чувствовать себя в безопасности, а в протестантской Наварре не могла чувствовать себя в безопасности Маргарита‑католичка.

И тогда она решила уехать в свой Ажен — один из городов, которые получила в приданое и который был оплотом католицизма в Оверни в окружении протестантов. Подтолкнуло Маргариту к такому решению трагическое сообщение: от туберкулеза скончался герцог Алансонский. Маргарита, наверное, единственная, кто испытал при этом сообщении настоящее горе. Умер несчастный Франсуа, которому всю жизнь не везло, который был озлобленным неудачником, но так желал, чтобы его тоже любили! Двор Нерака был вынужден вслед за королевой надеть траур, но ненадолго.

Однако теперь встал вопрос о престолонаследии, ведь у короля Генриха Валуа не было детей и стало ясно, что не будет. Ближайшим к престолу оказывался… Генрих Наваррский! Но он снова стал гугенотом, а вердикт кардинала Бурбонского гласил, что еретик не может быть королем Франции.

Генрих III прислал в Нерак Эпернона с целью уговорить зятя снова сменить веру, но до знаменитой фразы Генриха Наваррского «Париж стоит мессы» было еще далеко, он отказался, прекрасно понимая, что, пока не обретя Франции, попросту потеряет собственное королевство.

Жара в огонь добавило отлучение Генриха Наваррского от Церкви, произведенное папой римским, рассерженным на колебания короля и его переходами из веры в веру. Появление католиков, да еще и со столь крамольными предложениями, вызвало в Наварре новый всплеск ненависти к ним. Крайней оказалась Маргарита со своим двором.

Пришлось поторопиться в Ажен. Она поклялась мужу, что едет в Ажен, и только туда, чтобы прослушать пасхальную мессу в нормальных условиях. Генрих отпустил. Супруги прощались холодно, не подозревая, что встретятся только через тридцать лет!

Бунтарка

С той минуты начались настоящие проблемы и несчастья Маргариты.

Она не собиралась отсиживаться в Ажене, как в норе. Католическая лига призвала к оружию, Гиз снова поднимал голову против гугенотов и короля Франции заодно. А заодно со своим первым возлюбленным, правда, давно перестав его любить, подняла голову и Маргарита. Она отказалась от титула королевы Наварры, подписывалась теперь Маргаритой Французской, а супруга стала именовать князем Беарна!

Но она не встала и на сторону брата, строптивая Маргарита решила, что вполне способна обойтись без обоих, назвала себя графиней Аженской и объявила независимость и от Наварры, и от Франции и принадлежность к Католической лиге. В Ажен стали стекаться вооруженные католики, чувствующие, что посреди протестантской Оверни им будет трудно поодиночке.

Против мятежной королевы два короля — брат и муж, но она приняла вызов!

Очень быстро оба короля смогли убедиться, что явно недооценивали беспокойную Маргариту, что она способна вести бои не только в постели, но в буквальном смысле. Жена воевала против мужа — такого Франция еще не видела.

В Париже схватилась за голову королева‑мать:

— Что эта дрянь сделала с нами, просто уму непостижимо.

А Маргарита закусила удила, она вспомнила, что у салического закона во Франции немало противников, и решила отвоевать себе право быть наследницей трона. Но на любую войну нужны деньги, выделить которые могла только Католическая лига.

Деньги Ажену были очень нужны, потому что наемникам, да и остальным солдатам надо платить, вооруженные люди должны что‑то есть, а собираемые с Ажена налоги не так велики. Средства были выделены и даже отправлены, но, как всегда, дело погубило предательство. Те, кто должен был их доставить, попросту прикарманили, исчезнув с казной графини Аженской!

К ее полному недовольству, Генрих III пошел на уступки Католической лиге и подписал с ней Немурский мирный договор. Лига, по крайней мере на время, перестала воевать с королем Франции, что при этом оставалось делать Маргарите, никого не волновало. Ее просто бросили на произвол судьбы.

А положение в Ажене ухудшалось. Из‑за эпидемии погибло немало народа, а войско наместника французского короля в Гиени было готово осадить мятежный город по всем правилам. И горожане решили тайно договориться с наместником, тем более недовольство своей госпожой в аженцах росло день ото дня. Маргарита вознамерилась серьезно укрепить город, сделав его недоступным для врагов, что вовсе не понравилось жителям. Денег не было, желания аженцев помогать тоже, они договорились просто захватить свою госпожу, чтобы обменять ее на прощение себе.

Между аженцами и защитниками графини начались настоящие боевые действия, был взорван пороховой склад неприступного форта Порт дю Пен у въезда в город, Маргарита со своими сторонниками оказалась окружена. Поняв, что помощи ждать неоткуда, а расправа грядет жестокая, она предпочла бежать… Увозил мятежную красавицу на крупе своего коня капитан д’Обиак, ставший ее любовником. За Маргаритой последовал и ее двор.

После нескольких дней скитаний по диким горам Оверни едва живые беглецы добрались до Карлата, где их встретили хорошо. Маргарита поселилась в большущем дворце Бридоре, больше похожем на крепость. Но злоключения беглой графини не закончились. У Маргариты температура, она лежала, не в силах поднять головы, когда вдруг принесли известие, что из Ажена прибыл… обоз!

— Что? Не пускать, в повозках могут оказаться замаскированные солдаты!

— Нет, мадам, в повозках ваши вещи из Аженского дворца.

Наместник короля в Гиени оказался столь любезен, что переправил опальной беглянке ее вещи из Ажена! Зато другие вокруг оказались просто жуликами, Маргариту не единожды обворовывали подчистую, лишая казны. Пришлось заложить собственные драгоценности, но и тут ее обманули! Отчаянно не хватало просто еды, дров, смены белья. Бывшая королева, дочь, сестра и жена короля вынуждена экономить каждое экю и ссориться с поваром, страдавшим от безделья.

Самым неприятным было непонимание, что делать дальше. Проедались последние крохи, полученные за драгоценности, оставалось только идти с протянутой рукой или просить милостыню у собственных родственников. Но делать это Маргарита не собиралась, лучше умереть от голода, чем кланяться ненавистным брату и мужу!

Больная, сильно поправившаяся, замученная и запутавшаяся, Маргарита сильно страдала, но сдаваться не собиралась.

Но это оказалось не все. Поняв, что у бунтарки нет средств, чтобы нанять защиту, король Франции приказал одному из своих миньонов Жуаезу захватить мятежную сестру! Понимая, что в Карлате ее предадут, как и в Ажене, Маргарита снова бежала, и снова на крупе лошади, а потом в повозке, запряженной быками. Никакого величия, кроме величия духа, у Маргариты не осталось. Откуда ему взяться, если нет денег?

Она ехала по собственным землям, но никто не оказывал мятежной королеве помощи, напротив, каждый норовил обобрать по мере сил. Защищаться в простых деревнях и даже небольших городках было невозможно, и Маргарита смиренно попросила защиты у матери, прося предоставить ей возможность пожить в замке Ибуа, принадлежавшем королеве‑матери. Екатерина не отказала, но…

Королевские войска преследовали беззащитную сестру короля упорно. Уходя от этого преследования, ей пришлось перебираться через речку Алье ночью вброд, королева чуть не утонула… В замке, куда, наконец, добрались, провизии не оказалось вовсе, купить ее не на что. Но хуже всего, что утром замок оказался… окружен! Королева‑мать не собиралась потакать своей строптивой дочери и спасать ее тоже не собиралась. Подохнет? Тем лучше, будет знать, как поднимать голову против тех, кто сильней.

Бежать не было ни малейшей возможности, да и куда? Маргарита оказалась в плену.

Столько предательств, сколько она, едва ли кто в жизни видел. Именно предана и продана. Все желали ее смерти — мать, брат, муж, собственные придворные, те, кто должен был защищать… Маргарита постаралась не потерять лицо, хотя сделать это было крайне трудно, слишком тяжелые обстоятельства. Попросила написать несколько писем, распоряжаясь тем, что осталось.

Ей позволили.

Сначала письма в Карлат, чтобы прислали хотя бы смену одежды и белья…

Теперь письмо матери. Нет, не ей, ей даже писать не хотелось. Лучше Антуану де Серлану, гофмейстеру и первому советнику королевы‑матери, он обязательно передаст содержание самой Екатерине.

«Господин де Серлан, поскольку мои ужасные несчастья и жестокосердие тех, кому я никогда не переставала служить, настолько велики, ибо, не довольствуясь оскорблениями, от которых я страдала в течение нескольких лет, они решили положить конец моей жизни, я желаю как минимум перед своей смертью получить удовлетворение от того, что королева моя мать будет знать — у меня достаточно храбрости, дабы не оказаться в руках моих врагов живой, уверяя Вас, что сделаю это без колебаний…»

Маргарита отложила перо в сторону и задумалась, хотя времени для написания письма дано немного.

Им действительно нужна только ее смерть, особенно Генриху. Королю Наварры супруга давно ни к чему. Почему же тогда не «помочь» ей утонуть при трудной переправе или просто не убить? Один выстрел из арбалета, и он свободен, можно жениться на ком угодно… Генрих даже высказался в том роде, что не дождется, когда ему передадут известие, что королева (то есть Маргарита) удушена кем‑то.

Король и королева‑мать далеко в Париже, но Генрих столько раз имел возможность отправить ее на тот свет, почему же его люди не сделали этого? О любви речи не шло, муж никогда не пылал к ней страстью, даже когда они спали вместе. Оставалось одно: он не хотел ее смерти, потому что пока она жива, он не мог жениться ни на ком другом! Конечно, как же сразу не догадалась! Генрих с легкостью обещал жениться каждой соблазненной им девушке или женщине, но если простушки не принимали слова короля всерьез, то фаворитку вроде Фоссез не обманешь. Живая Маргарита — хорошее оправдание, чтобы не вести очередную красотку под венец. Не это ли заставляет короля Наварры сохранять ей жизнь?

А мать? Маргарита уже слышала, что королева предлагала Генриху Наваррскому свою внучку, дочь Клод Кристину Лотарингскую. Чтобы утопить Гизов, королева‑мать готова уничтожить собственную дочь…

Перо снова заскользило по бумаге:

«Заверьте же ее, что первой новостью обо мне, которую она получит, станет моя смерть. Следуя ее приказаниям и уверениям, я попыталась спастись у нее в замке. Но вместо обещанного доброго приема нашла там только позорную гибель! Она произвела меня на свет, она меня хочет погубить…»

Запечатав письмо и передав для отправки в Париж, Маргарита снова задумалась. Ее действительно не раз могли убить, но пока этого не сделали, значит, она нужна живой. Кому и зачем? Генриху Наварре, что считаться женатым и спокойно таскать в постель любовниц, не опасаясь требований пойти под венец. А вот королю Франции Генриху Валуа зачем? Рука не поднимается убить? Или он боится, чтобы вместе с женитьбой Наварры на принцессе Лотарингской верх окончательно возьмут Гизы? На короля это похоже, они с Карлом готовы были убить собственную сестру, только чтобы Маргарита не досталась Гизу.

Значит, пока она нужна живой по крайней мере двум королям — Генриху Французскому и Генриху Наваррскому. И хотя каждую минуту есть опасность получить стрелу из арбалета, удар ножом или яд на дне бокала, жизнь продолжается.

А пока есть надежда, она будет сопротивляться!

— Мадам, нам пора ехать.

Маргарита с изумлением уставилась на сообщившую это даму. Перед ней стояла Жильберта де Шабанн, одна из фрейлин, дочь мадам де Кюртон, гувернантки, с которой связаны добрые воспоминания.

— Откуда вы здесь? Я не ожидала вас скоро увидеть.

— Я буду рядом с вами, мадам.

— Куда мы едем?

— В замок Юсон.

Маргарита проворчала себе под нос:

— Чтоб я знала, где он…

— Охранять вас назначен мой супруг маркиз де Канийак…

— Маркиз ваш муж?!

— Да, мадам.

Заполучить в качестве охраны зятя своей любимой гувернантки де Кюртон… Так недалеко и до побега!

— В Юсон так в Юсон.

Никто не понял, почему королева Наварры вдруг перестала шипеть, как рассерженная гусыня, и стала куда более покладистой.

Вчера еще королева, а ныне пленница подняла глаза, пытаясь окинуть взором весь замок. Этого оказалось мало, пришлось закинуть голову, потому что Юсон тремя уступами взбирался высоко в гору. Ласковое солнце, довольно часто гревшее округу, и в тот день старалось на славу, но замок все равно на первый взгляд показался мрачным. Не добавлял комфорта и сильный холодный ветер, осень все же. Зато вокруг все желтело и краснело, горизонт окаймляли горы, а впереди на одну из них карабкались крыши домов замка Юсон. Маргарита вдруг усмехнулась: а ведь это ее собственные владения…

Покосившись на сопровождавших, прежде всего маркиза Канийака, королева неожиданно даже для самой себя лукаво улыбнулась, окрестности замка хороши, а остальное как‑нибудь устроится.

Конечно, пережить предательство близких тяжело, а ведь ее предали все: мать, брат, муж, даже горожане Ажена…. Но Маргарита не теряла присутствия духа, жить можно везде, и в Юсоне тоже, нужно только суметь устроиться.

— Вперед! — ее рука махнула в сторону замка.

Три ряда стен, усеянные бойницами и укрепленные многочисленными зубчатыми башнями, высились один за другим. Узкое пространство между бастионами оставляло мало шансов на жизнь штурмующим. Да уж, такой штурмом не возьмешь… Зато защищаться можно прекрасно! Нужно только превратиться из пленницы в хозяйку.

Эта мысль очень понравилась Маргарите. Если она станет настоящей хозяйкой замка Юсон, никаким Генрихам ее не одолеть, ни брату, ни мужу. Конечно, она прекрасно понимала, что главная опасность не большая сила, а предательство, но бодрости духа не теряла.

Наверху осенний ветер был сильным и совсем не теплым, правда, множество стен не позволяли ему разгуляться, зато сквозняки получались отменные! Конечно, замок обжит плохо, существование в нем не налажено, но это пока. Королева и ее небольшая свита разместились в замке под присмотром швейцарцев короля.

Донжон замка (главная башня) невелик и уж очень мрачен, под сводами гулял ветер и эхо от шагов и голосов. Закопченные потолок и стены подсказывали, что огонь не всегда зажигали в камине, иногда пользовались просто кострами посреди пустого главного зала.

— Камины хоть есть?

— Конечно, мадам. В вашей комнате зажжен.

Давно не чищенные камины отчаянно дымили, видно, дымовые проходы забиты чем попало. Отопление такого немаленького каменного сооружения требовало большого количества дров, те, кто охранял Юсон, едва ли пользовались главным залом постоянно, да и к приезду опальной королевы тоже не особенно готовились.

Ступени узкой каменной лестницы вели на верхние этажи. Ни в главном зале, ни в комнате, отведенной королеве, стекол в окнах не было, от пронизывающего ветра их закрывали простые створки, давно рассохшиеся от времени. Освещали помещения донжона смоляные факелы.

«Словно попала в древность…» — с тоской подумала Маргарита, но выбора у нее все равно не было, не подземелье — и то хорошо.

К тому же королева настолько устала и была измучена, что отказалась от ужина и попросила поскорее оставить ее, чтобы была возможность лечь спать. В выстуженных комнатах донжона было просто холодно, потому раздеваться не пришлось. Забыв про все неудобства, Маргарита кое‑как пристроилась на большой кровати, оставшейся от какого‑то прежнего владельца замка (замок вообще‑то принадлежал ей самой, но королева никогда не бывала в этом орлином гнезде), укрывшись плащом, и попыталась заснуть.

Удалось не сразу, хотя постепенно огонь в камине разогнал холод.

Проснулась она посреди ночи, не понимая, что происходит и где находится. Только перекличка швейцарцев внизу напомнила события предыдущих дней: предательство горожан Ажена, побег, предательство матери, заманившей в ловушку, позорный арест, страшную переправу, во время которой она едва не утонула, и, наконец, Юсон — замок на горе.

Ей, привыкшей к роскоши и удобству, пришлось не просто ночевать в дрянных тавернах и питаться хлебом и отвратительным, разбавленным вином, но и теперь вот спать на грубо сколоченной кровати, на которую брошено дурно пахнущее тряпье. Мелькнула даже мысль, что лучше бы утонуть…

Но Маргарита слишком любила жизнь, чтобы долго поддаваться такому мрачному настроению. Возможно, родственные связи мадам Кюртон и нынешнего тюремщика королевы помогут хоть немного скрасить убогий быт? Должен же он понять, что королева и сестра короля не может спать на чем попало, сидеть на колченогих стульях или есть на грубо сколоченном столе.

Она узница, но не в тюрьме же, а в замке…

Мысли Маргариты несколько расплылись, одна их часть была посвящена возможности побега, другая уже планировала переделки в замке Юсон. Второе королева объяснила сама себе тем, что еще неизвестно, когда этот побег удастся осуществить, не жить же это время, словно в деревенской лачуге!

А что, если это не последнее место содержания? Вспомнив высокую гору, на вершине которой прилепился замок, Маргарита усмехнулась: куда уж дальше и выше? Дальше на юг — ближе к Испании, а выше только птицы и господь. Ни туда, ни туда ей совсем не хотелось. Жизнелюбивая натура Маргариты протестовала против окончания ее земного пути, стараясь найти хорошие стороны и в нынешнем положении.

Пока находилась только одна: кажется, ее больше не будут мучить, перевозя из одного места в другое. Да еще то, что камин грел неплохо…

Смоляной светильник затрещал, сообщая, что скоро потухнет. Противно пахло гарью. С мыслью о том, что нужны свечи, а еще сменить тюфяки, королева заснула…

«Отсюда не сбежишь», — думала Маргарита, обозревая окрестности на следующий день. Да и куда бежать? Казалось, во Франции нет для нее места. В Испанию? Но Маргарита умна и прекрасно понимала, что она вообще нужна, только пока является объектом для противостояния. Как при этом сохранить свою жизнь? Но сейчас она решала для себя другой вопрос: насколько можно доверять Жильберте и ее мужу? Нет, пока нужно вести себя осторожно.

— Мадам, вам не стоит так долго стоять на ветру, можно заболеть.

— Пожалуй, вы правы, здесь действительно дует. Зато красиво вокруг… Интересно, как мы здесь надолго?

— Надолго, мадам.

— Жильберта, вам что‑то известно?

— Король распорядился держать вас здесь.

— Какой из королей?

— Франции.

— Морить голодом?

— Нет, что вы! Здесь не слишком уютно, но сносно.

В Юсоне действительно оказалось сносно. Особенно когда от герцога де Гиза прибыл посланник. Маргарита не поверила своим ушам: Гиз?! Неужели Генрих попытается ее освободить?

Боясь спугнуть свое счастье, Маргарита скромно не показывалась, пока человек от Гиза был в крепости, правда, отчаянно надеясь, что тот передаст и письмо для нее.

— Жильберта, а для меня герцог ничего не передавал?

— Нет, мадам, ничего. Он только предложил большой выкуп за вас.

— И?..

— Жан согласен…

Маргарита была готова немедленно расцеловать Жана де Канийака, несмотря на всю его внешнюю непривлекательность. Маркиз был невысок ростом, щупл и вообще неказист.

— Жильберта, наступит время, когда я вернусь к власти, тогда одни из лучших мест при дворе будут ваши с супругом. Поверьте, я не Генрих Наваррский и умею быть благодарной за помощь.

Она сняла с пальца большой перстень и протянула фрейлине. Маркиза Канийак приняла подарок, скромно потупив глаза, хотя одаривать пока было не за что.

Вечером маркиз Канийак попросил поговорить лично. Это уже что‑то значило: тюремщик просил аудиенции.

Маргарита постаралась выглядеть как можно внушительней, хотя прекрасно понимала, что без своих нарядов, без драгоценностей, без париков столь сильное впечатление не произведет. И все же королеве умения держать себя не занимать, а быть приветливой и даже ласковой Маргарита умела всегда. Повинуясь ее жесту, маркиз присел на краешек стула.

— Мадам, прошу простить меня за доставленные неудобства. Полагаю, вы понимаете, что я действовал не по собственной воле, а по приказу.

— Конечно, я не держу на вас зла, тем более лично вы были весьма учтивы и предупредительны, за что я очень благодарна и этого не забуду.

Канийак расплылся в довольной ухмылке. Он не позволял себе улыбаться широко из‑за испорченных зубов, к тому же помнил, что ел чеснок, запах которого королева терпеть не могла. Но для Маргариты важней его слова, она готова потерпеть и чесночный запах.

— Не скрою, герцог де Гиз от имени Лиги прислал весьма заманчивое предложение, на которое я уже дал свое согласие.

— Я буду свободна?

Маркиз чуть смутился, Маргарита почувствовала, как внутри все сжалось: неужели заманчивое предложение касалось не ее освобождения? Но смущение Канийака оказалось вызвано совсем другим.

— Мадам… я осмелюсь дать вам совет, хотя вы его и не просили… Не подумайте, что я слишком нагл или навязчив…

— Да в чем дело?!

Канийак зачем‑то встал на одно колено, видно полагая, что так его слова прозвучат внушительней. Заинтригованная Маргарита изумленно смотрела на своего тюремщика. Почему‑то мелькнула мысль, сколько ему лет. Где‑то около пятидесяти, но жизнью потрепан основательно, хотя что там трепать, и так в чем душа держится.

— Мадам, вы будете свободны, но… вам лучше не уезжать из Юсона.

Теперь она уже ничего не понимала. Что за свобода под замком?

— Здесь сильный гарнизон, который будет вас защищать. Поверьте, в любом другом месте гораздо опасней. Вас снова могут арестовать и поручить это совсем не мне…

А ведь он прав, он тысячу раз прав, этот Канийак! Даже если это не его задумка, а кого‑то более сильного. Крепость неприступна, сделав хорошие припасы, здесь легко прожить год в осаде. Да никому и в голову не придет осаждать столь крепкий бастион ради захвата опальной королевы. Создав необходимые условия для жизни, в Юсоне вполне можно чувствовать себя и уютно, и в безопасности, в то время как при любом дворе, что испанском, что лотарингском, не говоря уже о французском или наваррском, она в смертельной опасности!

Маргарита поднялась с кресла, в котором сидела, забыв о существовании Канийака, прошлась по комнате, посмотрела на пламя камина, задумчиво покусала губу… Маркиз с колен поднялся, но пока не произносил ни слова.

— Маркиз, я не знаю, что именно вам предложил герцог де Гиз, но если вы сделаете то, что предлагаете мне, то есть обеспечите мою безопасность в этом замке, я, со своей стороны, щедро вознагражу вас. Какой бы опале я ни подверглась, у меня пока немало средств, воспользоваться которыми мне самой не позволят, а вот для вас это будет возможно. — Она чуть помолчала, прикидывая, насколько далеко можно зайти в откровенности с Канийаком, потом, словно решившись, чуть мотнула головой: — Не думаю, что это противостояние продлится долго, ничто и никто не вечен на земле… Но как быть с гарнизоном?

— Мадам, я все устрою. Благодарю вас за доверие. Позвольте откланяться.

Несмотря на пронизывающий ветер, Маргарита долго стояла на крепостной стене, глядя вдаль на долину Лимань и хребты Мон‑Дор на горизонте. Ее ничего не стоило убить вот в такой момент, просто подтолкнуть вниз… или снять одним выстрелом. Но Канийак обещал охранять. И пока у нее есть хоть что‑то, чем можно платить маркизу, он будет это делать. Что ж, ей и это сейчас сгодится.

Она снова стала разменной монетой в чужой игре, Маргарита Валуа нужна брату‑королю, чтобы не позволить королеве‑матери женить Генриха Наваррского на Кристине Лотарингской, самому Генриху Наварре она нужна, чтобы выдерживать атаки очередной любовницы с требованиями жениться, Филиппу Испанскому, чтобы ее именем грозить королю Франции, де Гизу как объект противостояния с обоими Генрихами, Канийаку, чтобы получать от нее средства… А кому нужна она сама, не Маргарита де Валуа, королева Наварры и сестра короля Франции, а просто Маргарита, красивая и умная женщина? Пришлось со вздохом констатировать, что никому, кроме себя самой.

Любовники убиты или казнены, друзей нет, доверять никому нельзя, даже Канийаку. Если его аппетиты окажутся слишком большими и для них не хватит средств, маркиз с легкостью продаст ее еще раз. И бежать невозможно, тот же Канийак с удовольствием получит плату, подсказав, куда она бежала.

Сам Канийак (легок на помине) почти неслышно подошел сзади. Но у Марго прекрасный слух, она даже поняла, кто это остановился за спиной.

— Маркиз, смотрите, как красиво. Вы правы, мне стоит остаться здесь, даже будучи свободной…

Маргарита резко повернулась и неожиданно поинтересовалась:

— Где достать книги?

— Книги? Какие книги?

— Не могу же я целыми днями разглядывать окрестности. Французскую литературу, латынь, что сможете…

Канийак согласно кивнул:

— Это можно, мадам. У меня, смею надеяться, неплохая библиотека.

Хотелось спросить откуда, но Маргарита вспомнила, что маркиз был послом в Константинополе, вероятно, там и приобрел.

— Я буду благодарна, если вы мне поможете. К тому же можно попросить моих друзей прислать книги из Парижа. Я смогу вести переписку?

— Да, мадам.

— Благодарю вас. Если мне придется когда‑нибудь покинуть этот замок, я сохраню о вас самые лучшие впечатления.

Она прекрасно понимала, что Канийак ждет от нее не впечатлений, а вознаграждений. Но награждать пока не за что, достаточно перстня, подаренного супруге.

По дороге в Юсон, с трудом преодолевая крутой подъем, тянулась цепочка из нескольких телег. Были слышны окрики возниц, ругань, когда колесо упиралось в какой‑нибудь камень, к скрипу флюгеров замка на ветру добавлялся скрип тележных колес. Знатной узнице Юсона везли мебель и ковры, а также домашнюю утварь, без которой королева никак не могла обойтись. Даже в заточении, правда, все больше похожем на добровольное изгнание, Маргарита оставалась королевой. Стоило первым возам въехать во внутренний двор, она принялась распоряжаться, куда и какую мебель ставить, как размещать привезенное, голос Маргариты, то резкий, то ласковый, звучал, казалось, по всему замку. Юсон быстро превращался из места постоя гарнизона в место проживания красивой женщины. Впрочем, одно другому не мешало. В донжоне стены завесили гобеленами, поставили удобную мебель, вычистили камин и подновили облупившуюся позолоту, пол застелили новыми циновками, в окна вместо рам с промасленным пергаментом вставили стекла. Конечно, это не были изящные витражи, всего лишь простые стекла, мутные и не позволявшие ничего видеть снаружи, но, во‑первых, видеть нечего, потому что сквозь удлиненные оконные прорези высокого донжона виднелось только небо, во‑вторых, Маргарита радовалась и таким.

Донжон приобрел не просто жилой, а вполне сносный вид, до дворцов, даже самых захолустных, пока далеко, но уже не казарма.

Однако, суетясь и распоряжаясь, Маргарита все время размышляла о своем положении. Не зря ли она так старается облагородить Юсон? Деньги Гиза могут опоздать, как и предыдущие, во‑вторых, никакой гарантии, что и эту сумму попросту не украдут, не было.

Королева подолгу лежала без сна, пытаясь понять, как ей себя вести. Будучи в крайнем гневе из‑за предательства матери, она написала несколько резких писем, прекрасно зная, что Екатерине Медичи все передадут, теперь, поостыв, Маргарита уже спокойно размышляла, что ей грозит.

Слава богу, обоим Генрихам пока не до нее, Валуа и Гиз сошлись в смертельной схватке, а Бурбон попросту выжидает, кто из этих двоих одержит верх. Если король, то муж легко предаст жену еще раз, если Гиз, то Маргарита супругу нужна живой. Пока она сидела на вершине горы и была выгодна живой всем.

Есть только один человек, которому Маргарита не нужна вовсе, — мать. Екатерина Медичи не успокоится, пока не уничтожит дочь. И вот этого королева боялась больше всего. Не взятия штурмом Юсона, даже не осады, ее в замке можно выдерживать долго, а хитрости королевы‑матери. Екатерину Медичи нельзя уговорить, умолить, она не поверит никаким обещаниям, это не Генрих или глупый, доверчивый Франсуа. Королеву‑мать можно бить только ее оружием — хитростью. Казалось, пытаться перехитрить самую хитрую женщину Франции дело безнадежное, но в донжоне Юсонского замка сидела достойная дочь этой хитрой женщины!

Маргарита уже не боялась Канийака, тому обещаны деньги, и немалые, в надежде их получить маркиз стал шелковым. Она опасалась предательства. Можно поднять по тревоге гарнизон и пересидеть любую осаду, но нет спасения от яда. Королева знала, что большая часть рассказов о страшных порошках Руджиери, их умении пропитывать ядами перчатки или страницы книг, об отраве, нанесенной на одну сторону ножа, и многом другом — всего лишь страшилки.

Королеве‑матери приписывали любую смерть неугодных ей людей, а Екатерина Медичи от такого сомнительного качества авторства не отказывалась. Зачем? Чтобы боялись. Но Руджиери и не только они действительно умели изготавливать яды, хотя, чтобы отравить королеву в Юсоне, достаточного самого простого — крысиного. Не убережешься.

Оставалось надеяться обезопасить себя от гнева той, которую боялась больше других. Как? Королева‑мать должна поверить, что дочь безопасна, но Екатерине Медичи недостаточно простых заверений о покорности и нежелании бунтовать. Нужно, чтобы она посчитала, что дочь смирилась. Как ведут себя те, кто смирился, сдался? Они просят.

Маргарита просила у матери, почти униженно просила защиты, помощи, не важно, что не надеялась их получить, главное, чтобы Екатерина Медичи поверила, что дочь сломлена… Удалось, поверила, но мягче к опальной королеве не стала, называла Маргариту «это существо», словно подчеркивая, что не желает иметь ничего общего с той, которую вынуждена называть дочерью.

А дочь решила для себя, что потерпит, переживет, главное — выжить и собрать силы. Символом короля Франциска была саламандра, не так ли следует вести себя и Маргарите. Умение вовремя отбросить хвост пригодилось и королеве.

Прошло всего два месяца после появления в замке опальной королевы, когда швейцарцы были выведены во внутренний двор замка и сама Маргарита приглашена туда же. Стоял февраль, ледяной ветер не оставлял попыток забраться под одежду, проникал, казалось, не только в рукава или за воротник, он леденил саму душу, потому ритуал поспешили провести поскорей. Ритуал состоял из принесения гарнизоном швейцарцев присяги своей новой хозяйке — королеве Наварры Маргарите де Валуа!

У нее был свой крепкий замок с сильным гарнизоном, и теперь Маргарита могла не бояться открытых козней матери, брата и мужа, оставалось опасаться только предательства. Слушая слова присяги, улыбаясь и протягивая руку для поцелуя, Маргарита размышляла о своем. Чтобы Канийака не перекупили снова, его нужно очаровать, так же как и Жильберту. В Юсоне должен быть создан собственный двор, в котором не последнюю роль будут играть маркиз и маркиза. Пусть тешатся близостью к королеве, только бы не продали ее с потрохами кому‑то другому.

Маргарита довольно улыбнулась своим мыслям: в таких условиях она согласна прожить пару лет. Королева и не догадывалась, как была близка к истине.

Солдат, заметивший улыбку королевы, даже чуть растерялся, решив, что это предназначено ему. Королева известна своей любвеобильностью, а французский двор, как и королевская семья, не слишком большой привередливостью в любовных связях. Сердце швейцарца сладко замерло от предвкушения такой удачи…

Но мадам столь же приветливо улыбнулась и двум следующим, пришлось со вздохом констатировать, что улыбка была всего лишь данью вежливости. Однако швейцарец не забыл улыбку королевы.

Кажется, жизнь начала налаживаться. Но Маргарита за последние годы пережила столько, столько раз бывала на грани гибели и позора, что не верила уже ничему и никому. Пока главным оказалось затаиться и не привлекать к себе внимания.

Она не знала, что Юсон — это надолго, что в замке она проживет целых девятнадцать лет, причем последние пять по собственному желанию.

— Мадам, мой супруг желал бы присоединиться к войскам Лиги, ведь он командует артиллерией у герцога Майеннского… Маргарита едва сдержалась, чтобы не фыркнуть, мол, туда ему и дорога. Ей уже изрядно действовал на нервы этот сморчок, строивший из себя хозяина ее судьбы. Королева знала, что Канийак получил немалую сумму от Генриха де Гиза и именно тот пост, о котором сейчас говорила его супруга. Но, как и ожидалось, аппетит маркиза рос по мере обогащения, он знал, что сейчас де Гизу не до Маргариты Валуа, а потому решил воспользоваться ее положением.

Конечно, Маргарита прекрасно понимала, о чем ведет речь маркиза Канийак, парочка желала вознаграждения за то, чтобы, предав своих прежних хозяев, пока не предавала новых. Хуже всего, что платить придется, иначе завтра в Юсоне окажутся люди Генриха Наваррского, от которого ожидать милости не приходилось. Он и королева‑мать были для Маргариты слишком опасны, опасней даже короля. Генриху III не до мятежной сестры, запертой в Юсоне, его со всех сторон осаждали сторонники Лиги либо испанцы.

Итак, Канийак отбывал к герцогу Майеннскому… Это и плохо, и неплохо, Маргарита пока не решила как. Но он явно хотел денег, которых просто не было.

Королева прекрасно умела держать паузу, она благосклонно смотрела на фрейлину, затеявшую разговор, пусть выскажет требования сама, не стоит предлагать дары, если их не требуют.

Жильберта спросила:

— Маркиз хотел бы получить заверения в вашем добром отношении.

Заверения? Да сколько угодно! Только маркиз ждал не заверений, а дорогих подарков. Она вздохнула:

— Я очень хотела бы отблагодарить маркиза за оказанную им помощь, но что я могу, все мои владения вне Юсона, вам это хорошо известно. К тому же король слишком рьяно охраняет любые мои владения. Если я передам что‑то маркизу сейчас, это навлечет на него настоящие неприятности.

Заметив, как вытянулось лицо Жильберты, королева поспешила обнадежить:

— Но мы можем обмануть королевских ищеек другим способом.

Фрейлина обратилась в слух, словно принявшая охотничью стойку собака. Запахло какими‑то благами, и нельзя пропустить ни слова.

— Королева‑мать уже в весьма преклонном возрасте, я могу завещать маркизу все земли в Оверни, которые наследую после моей матери королевы Екатерины.

Несколько мгновений Жильберта пыталась сообразить, хорошо это или плохо. Дав ей осознать размеры «благодеяния», Маргарита добавила:

— Лично вам я хотела бы преподнести некоторые из своих драгоценностей. Возможно, вы хотите обсудить этот вопрос с супругом? Мы могли бы пригласить его сюда…

Королева вовсе не желала, чтобы обсуждение шло без ее присмотра, мало ли что там надумают эти хапуги!

Маркиз, видно, ждал приглашения, потому что появился тут же — надушенный, напомаженный, словно и впрямь на королевском приеме. Маргарита позволила ему по полному этикету раскланяться, милостиво разрешила поцеловать ручку… Со стороны это выглядело как встреча двух высоких сторон. Пусть потешится.

Указав Канийаку на большое кресло напротив себя, королева также милостиво разрешила сесть и Жильберте.

— Ваша супруга сообщила мне, маркиз, о вашем весьма похвальном намерении принять участие в защите интересов Франции на стороне Лиги и отбытии для этого к герцогу Майеннскому. Для начала у меня к вам две просьбы.

Маркиз заметно напрягся…

— Во‑первых, передать руководителям Лиги и особенно герцогу де Гизу мою величайшую благодарность за помощь и поддержку и особенно за их выбор вас в качестве моего защитника.

Эта фраза была вполне по силам маркизу Канийаку, он согласно кивнул, мол, передам.

— Вторая просьба касается вашей супруги.

Теперь напряглась уже Жильберта.

— Я полагаю, что маркизе опасно отправляться на войну вместе с мужем, не стоит рисковать столь красивой женщиной. Прошу вас разрешить супруге остаться здесь, в Юсоне, до вашего возвращения. Надеюсь, — Маргарита чуть повернула голову к самой маркизе, — мадам Канийак не против?

— Да, конечно, — в два голоса произнесли супруги, вызвав почти веселый смех у королевы.

Она прекрасно понимала, что маркиз не собирается брать Жильберту с собой, маркиза должна оставаться при королеве в качестве шпиона. Но Маргарита повернула так, что это по ее настойчивой и убедительной просьбе надсмотрщица получала право жить в крепости.

Но супругов интересовало не это. Пока Маргарита смеялась, а потом удобней устраивалась в своем кресле, Канийак ерзал, пытаясь придумать, как заставить королеву говорить на нужную тему. Немного помучив бедолагу, Маргарита начала сама:

— Вы так много сделали для меня, маркиз, без вашей помощи и ваших советов я погибла бы среди врагов. Как хорошо, что в мире есть истинные друзья!

«Истинный друг», конечно, улыбался, забыв про свои испорченные зубы, но словам благодарности предпочел бы более весомые слова. Любят эти дамы болтать, ей‑богу!

— Я хотела бы отблагодарить вас сполна…

Наконец‑то! С этого нужно и начинать, а не уговаривать оставить Жильберту, которую он вовсе не собирался брать с собой, дома надоела.

— …но вы прекрасно знаете мое стесненное положение. — Не обращая внимания на изрядно поскучневшее лицо маркиза, Маргарита продолжала: — Я объяснила вашей супруге, что не желала бы своей благодарностью поставить вас в затруднительное положение даже на время. Но готова просить вас принять другой подарок, возможно, куда более ценный.

При слове «ценный» настроение маркиза стремительно изменилось снова. Наблюдать такую резкую череду разочарования и надежд было весьма любопытно, но Маргарита больше не стала мучить своего тюремщика, подробно объяснив суть дарения.

Канийак задумался. Конечно, получить вместо королевы ее наследственные земли в Оверни весьма заманчиво, но он хорошо понимал, что это журавль в небе. Зато какой журавль! Крупный, упитанный, ведь большая часть Оверни должна была отойти Маргарите.

Сама королева, конечно, не стала рассказывать, что она попросту не имеет права дарить синьории в статусе апанажа, маркизу этого знать ни к чему. А если он и разберется позже, то всегда можно сделать вид, что сама о таком не знала. К тому же Маргарита подозревала, что королева‑мать исполнит свою угрозу и лишит ее наследства. Опротестовывать такое решение Екатерины Медичи в суде будет стоить денег и сил, которых у Канийака явно не хватит. Королева именно потому так легко и обещала гипотетическое наследство, что не надеялась отвоевать его у тех, кого Екатерина Медичи назовет своими наследниками. Отвоевать можно только при поддержке короля, а такой поддержкой Маргарита похвастать никак не могла.

Но Канийак оказался тоже неглуп, он принялся канючить:

— Но, мадам… это так не скоро, а нам нужно на что‑то жить сейчас… моя супруга…

Королева только развела руками:

— Все, что могу предложить помимо уже обещанного, — выплатить двадцать тысяч экю в ближайшие пару лет…

Чувствуя, что маркиз сейчас упрется, она чуть надавила:

— Есть еще одна возможность… но она не в вашу пользу… я могу попытаться продать кому‑нибудь то право того самого наследования Оверни, а полученные деньги выплатить вам немедленно, но, думаю, сейчас за это много не дадут, тысяч десять, тогда как со временем Овернь может принести во много раз больше.

Канийак колебался между желанием получить деньги срочно и возможностью стать хозяином большей части Оверни. Давать ему много времени на размышления не имело смысла, мало ли что надумает, Маргарита решила поторопить:

— Если вы согласны принять от меня наследование Оверни и двадцать тысяч экю за два года, то я немедленно напишу своему нотариусу в Париж, чтобы он оформил документы. Если нет, будем ждать другой возможности отблагодарить вас, которую, конечно, я буду стараться изыскать, но не все в моей власти… Вы знаете, что слишком много врагов ныне ополчилось на меня и Францию. Вот одержим победу с вашим участием, — королева широко улыбнулась маркизу, приведя того в трепет, — тогда благодарность будет куда более ощутимой… А пока, маркиз, позвольте оказывать знаки внимания вашей супруге, она их весьма достойна. За время пребывания рядом с мадам Канийак в Юсоне я успела убедиться в достоинствах мадам и решила, что лучшей придворной дамы мне не найти. Мадам, позвольте вас заверить, что как только у меня будет достойный двор, вы займете в нем достойное место.

Все, достаточно, не то так можно пообещать этой дурочке подвинуться на троне…

Королева приготовила лист и перо, давая понять, что намерена писать в случае согласия. Но маркиз все думал.

Маргарита усмехнулась: неужели он ждет, что королева будет уговаривать какого‑то маркиза? Перо вернулось на место, бумага легла в ящик бюро. Этот жест сделал свое дело, Канийак вздохнул:

— Сорок тысяч.

— Что сорок?

— Сорок тысяч экю и дарственная.

Борясь с желанием попросту выкинуть вон этого наглеца, уже получившего большие деньги от Гиза, Маргарита задумчиво покусала губу и вздохнула:

— Могу только гарантировать получение такой суммы в течение нескольких лет.

Закончилось все подписанием удивительной дарственной:

«…за оказанные маркизом Канийаком добрые услуги мы, королева Наварры Маргарита де Валуа, уступаем маркизу Канийаку все свои права на графство Овернь и иные земли и сеньории названной области Овернь, принадлежащие весьма почитаемой госпоже и матери, которые мы можем наследовать»… Маргарита также гарантировала выплату пансиона в сорок тысяч экю, «как только у нас появится такая возможность»…

Сомневаться в столь щедрых дарах было просто неприлично, маркизу и его супруге пришлось довольствоваться бумагой, которую, правда, немедля отправили к парижскому нотариусу, сопроводив тайной запиской от самой королевы с просьбой затянуть дело до бесконечности. Нотариус посмеялся над написанным и положил дело в дальний ящик, поскольку прекрасно знал, что передавать права на наследство, которого нет, королева не могла.

Для отвода глаз маркизе Канийак все же пришлось подарить кое‑какие украшения и со слезами «благодарности» на глазах обещать место первой статс‑дамы при дворе.

— Куда же, милочка, я без вас с вашим супругом?

Супруг уехал, маркиза слез по поводу его отъезда лить не стала, заведя себе молодого любовника, но долго ждать возвращения Канийака ей не пришлось. Жан де Бофор‑Монбуасье маркиз Канийак погиб, будучи в составе войск Лиги, уже через несколько месяцев. Маркиза бросилась в Париж осуществлять переход прав от супруга в свою пользу, упускать возможность получить такие права после мужа — в виде наследства самой королевы Маргариты де Валуа — никак нельзя! В Париже она нашла свою погибель, подцепив какую‑то заразу во время очередной эпидемии, на которые был так щедр шестнадцатый век, и не только он.

Маргарита стала совсем свободной. Теперь она была хозяйкой неприступного Юсона, но спокойствия это королеве не добавило, всем известно хлесткое выражение ее собственного мужа:

— Не могу дождаться часа, когда мне сообщат весть, что кто‑то взял да и задушил эту королеву Наваррскую!

Маргарита не удержалась, тайно отправив супругу записку:

«Сир, почему бы вам не прибыть и не сделать это лично? Я фехтую неплохо, но не лучше вас, а оскорбление готова нанести еще раз, чтобы дать вам повод вызвать меня на дуэль».

Она не знала, получил ли король Наварры это письмо, но тешила себя мыслью, что да, хотя Генрих не приехал.

Но убить ее все‑таки попытались. Может, это и был ответ, да только не мужа, а очередной его любовницы, для которой Маргарита де Валуа, как королева Наварры, самим своим существованием точно кость в горле. Но это случилось позже, а пока королева могла чуть передохнуть, избавившись от назойливого тюремщика‑почитателя и его жадной супруги‑шпионки.

Все воевали со всеми, заточение Маргариты де Валуа в Юсоне вовсе не означало наступления мира и спокойствия в стране. Три Генриха — Валуа, Наварра и Гиз — продолжали противостояние. Сложность положения каждого из них заключалась в правах на престол и вере. Удивительно, но самым слабым оказался именно Валуа. У короля не было наследника, и все, в том числе королева‑мать, прекрасно понимали, что Генрих последний из Валуа на троне Франции. Следующим право имел кардинал Лотарингский, он готов был даже сложить сан и жениться на герцогине де Монпансье, сестре Гизов, чтобы заполучить вожделенный Париж, но этот претендент слишком стар.

Зато у него имелся сильный и очень популярный племянник — Генрих де Гиз, после полученного в сражении ранения прозванный Меченым, как и его знаменитый отец. Сам Генрих, в общем‑то, особыми талантами не отличался, разве что был высок, строен и красив. Но на нем лежал отсвет знаменитого отца, Франциска де Гиза по прозвищу Меченый. За принадлежность к этому роду французы, особенно парижане, готовы простить Генриху де Гизу все, даже откровенную глупость, кроме разве трусости, но трусом этот де Гиз вовсе не был, как и все остальные. Напротив, Генрих умен, смел и красив.

Третий Генрих — де Бурбон, король Наварры — был не менее силен и популярен, но только среди протестантов. Ему простили переход из протестантства в католичество и обратно, но признание гугенота королем Франции казалось невозможным. А ведь Бурбон оказывался следующим за Генрихом де Валуа принцем крови, имеющим право на престол. К тому же Генрих до сих пор был женат на Маргарите де Валуа, что тоже давало определенные права на трон.

Королева‑мать настаивала на том, чтобы король объединил свои силы именно с Генрихом Наваррой, особенно если бы тот, разведясь с опальной Маргаритой, женился на младшей дочери Клод Лотарингской Кристине — любимой внучке королевы‑матери — и в очередной раз перешел в католичество. Позже Генрих так и сделает (станет католиком), известна его фраза: «Париж стоит мессы». Сменить веру оказалось проще, чем жениться.

Вообще‑то выходом для любого из троих Генрихов и королевы‑матери была сама Маргарита. Кроме короля Франции, она оставалась последней, в ком текла кровь Валуа без примеси Гизов. Стать королевой безо всяких королей ей мешал салический закон Франции, давным‑давно отмененный в других странах, например Англии или Шотландии. Позиции Генриха Наварры с такой супругой были бы куда крепче.

Но король и королева‑мать так ненавидели Маргариту, что даже мысли не допускали о возвращении ее в Париж и на трон! Не помышлял об этом и ее муж Генрих Наварра. Наверное, не думал о такой возможности и Генрих де Гиз. При всем своем кровном родстве Маргарита была ни одному из трех Генрихов не нужна, напротив, очень мешала.

Ей самой оставалось только издали наблюдать за битвой родственников, прикидывая, какие опасности могут подстерегать в случае победы любого из них, и уповая на крепость стен Юсона и верность гарнизона швейцарцев. Удивительно, но опальная королева не унывала. Пусть себе бодаются, на свете есть куда более интересные занятия, чем политика, от которой Маргарита категорически решила держаться в стороне, например любовь или литература…

Вкусно есть, вволю спать, не озираться, опасаясь окриков королевы‑матери, и не давать ежеминутно ей отчета в своих поступках… а еще иметь красивых молодых любовников… Это оказалось счастьем! И никакой Париж не нужен.

Правда, от такого «счастья» стан королевы быстро перестал быть очень тонким, а ямочки на щеках совсем заплыли. От лени Маргарита де Валуа, всегда славившаяся осиной талией и гибкостью, быстро прибавила в весе, попросту растолстев. Но пока полнота еще выглядела приятной, а потому королева не страдала. Ей и ее любовникам такая упитанность не мешала.

В Париже баррикады; когда король Генрих запретил де Гизу даже появляться в Париже, тот поступил, конечно, наперекор, приехал в Париж. Конечно, в городе его тотчас узнали, и парижане устроили не просто овации своему любимцу, они проводили герцога до Лувра. Гизу бросали цветы, кричали, что встанут на его защиту, но самым страшным для короля был призыв, подхваченный тысячами голосов парижан: — В Реймс на коронацию!

Мало того, Гиз не пошел сразу к королю, а появился сначала у королевы‑матери. Та решила, что обязательно должна сопровождать ненавистного ей Меченого к сыну, боясь, чтобы король, вообразив, что сила на его стороне, не наделал глупостей. Сама королева была тяжело больна, она уже с трудом поднималась с постели, но в сложившихся обстоятельствах заставила себя это сделать. Ради сына, ради Франции она приказала нести себя в Лувр.

Генрих де Гиз сопровождал носилки Екатерины Медичи пешком, следуя рядом, хотя вполне мог и проехать. Он сделал это намеренно, чтобы Екатерина Медичи видела и слышала приветствия толпы. Оставленная у ворот Лувра толпа явственно давала королеве понять, что у Гиза не должен упасть с головы ни один волос, иначе голова самого короля не будет больше на его плечах.

Король был в бешенстве и одновременно страшно испуган многотысячной толпой, продолжавшей расти у ограды Лувра. Он не мог не слышать приветственных криков этой толпы и хорошо понимал, что никакие гвардейцы не сдержат парижан, если те пойдут на штурм дворца.

Если Генрих де Валуа был королем Франции, причем бессильным королем, то Генрих де Гиз был королем Парижа, и королем сильным.

Переговоры между ними были долгими и трудными, но практически ни к чему не привели, разве что Гиз обещал помириться с фаворитом короля д’Эперноном. Чувствуя свою силу и бессилие короля, герцог был исключительно вежлив, не давая повода для применения против себя каких‑то жестких мер. Вообще‑то он играл с огнем, потому что король вполне мог приказать убить его; конечно, толпа смела бы корсиканцев, охранявших Лувр, но Гизу было бы уже все равно.

Но он бравировал.

Король, скрипя зубами, смотрел вслед уходившему ненавистному герцогу. Когда за ним закрылась дверь, толпа снаружи, завидев своего любимца целым и невредимым, взвыла тысячами восторженных голосов.

— Кто король этой страны, я — Генрих де Валуа — или вот этот король Парижа Генрих де Гиз?!

Что могла ответить своему сыну королева‑мать? Что нужно было слушать ее раньше, а не кричать теперь, когда уже поздно? Екатерина Медичи тихонько посоветовала:

— Бегите из Парижа, сын мой. Нужно собрать Генеральные Штаты и решить вопрос миром.

Генрих взбесился окончательно:

— Миром?! Вы говорите, миром?!

Его красивое, ухоженное лицо перекосило от злости, матери показалось, что короля сейчас хватит удар. Мелькнула мысль, что лучше всего сейчас Маргарите в ее неприступной крепости.

— Никакого мира не будет! Я завтра же введу в этот город войска и прикажу повесить, расстрелять каждого, кто хоть слово скажет против королевской власти. Парижане хотят новую Варфоломеевскую ночь? Они ее получат! У меня хватит сил повторить то, что сделал Карл.

Екатерина схватила сына за руку:

— Генрих, не делайте этого! За Варфоломеевскую ночь Карл поплатился жизнью, а я — счастьем детей. Не обрекайте себя на мучения не только при жизни, но и после смерти!

Генрих, несколько мгновений изумленно слушавший мать, с силой отцепил и отбросил ее руку:

— Довольно ваших опасений. Я буду тверд!

Через два дня на рассвете в Париж входили швейцарцы и французские гвардейцы королевской армии. Парижане обомлели, они никак не ожидали, что король предпримет поход против собственного народа. А довольный испугом горожан Генрих встречал отряды у ворот Сент‑Оноре и сам распределял, где кому располагаться, приказывая взять под контроль самые важные места — мосты и площади города.

Никто не припомнил, какой из колоколов зашелся набатом первым. Его голос подхватили остальные, добавляя тревоги и без того неспокойному городу. Королевские отряды рассредоточились по городу, страшным напоминанием событий шестнадцатилетней давности. Что такое поголовная резня, парижане еще не забыли, но если в прошлый раз они сами участвовали, то теперь грозили вырезать их.

И тут… Поговаривали, что первой предложила какая‑то толстая кабатчица, которой вовсе не хотелось, чтобы мимо ее заведения маршировали швейцарские наемники:

— Надо перегородить улицу…

Несколько часов хватило, чтобы оказались перегорожены большинство улиц города. В ход шло все, что только можно найти на самих улицах и в домах, — от цепей, бочек, мебели до даже… навоза! Не успев сообразить, что происходит (на них ведь не нападали), королевские отряды оказались отрезанными друг от дружки и попросту зажатыми между баррикадами.

Шли час за часом, и никто не знал, как быть. Парижане были готовы внести Генриха де Гиза в Лувр на руках, а на воротах дворца повесить нынешнего короля. В тот день Гиз мог стать королем, избранным народом, но не решился. А на следующий было уже поздно.

Всю ночь парижане готовились штурмовать Лувр, а король… он попросту бежал, обманув бдительных наблюдателей! Генрих де Валуа предпочел унести ноги из забаррикадировавшегося Парижа, оставив у непокорных горожан мать и супругу.

Это было ошибкой де Валуа, но спасало единство Франции.

Король сидел в Шартре, а Парижем правили лигисты.

Когда эти вести дошли до Маргариты, она порадовалась, что ее самой нет в Париже, но разволновалась из‑за непонимания, что же будет дальше. Если Гизы и Лига не смогут взять верх, то король их просто уничтожит, Генрих хоть и слаб, но умеет быть жестоким. Но что она могла поделать? Только сидеть и ждать. В Париже и вокруг него все бурлило, а остальная Франция ждала. В июне пришло известие о созыве Генеральных Штатов в Блуа. В июле Генрих Валуа подписал с Генрихом Гизом пакт, по которому обязался покончить с еретиками во Франции, выгнав всех прочь, и не заключать ни мира, ни даже перемирия с Генрихом Наваррским, даже если тот снова перейдет в католичество.

И снова Маргарита не знала, радоваться или печалиться. Муж, брат и бывший возлюбленный сцепились, словно скорпионы в одной банке. Только бы не попасть под случайный укус одного из них…

Генеральные Штаты проходили тяжело и стоили королю седых волос. Он разумно позволил парижанам выпустить пар недовольства и лишь потом начал с ними переговоры. Вернуться в Париж Генриху де Валуа было не суждено, однако горожане утихомирились, хотя Парижем по‑прежнему правили лигисты. Лига требовала от короля клятвы верности католицизму, король от Лиги — клятвы верности себе и Франции. От короля хотели полного подчинения, Генрих требовал власти и денег.

По поводу денег депутаты были особенно упорны в своих возражениях. Нет увеличению налогов! Не лучше ли сократить расходы на содержание двора, который обходится Франции слишком дорого? Генрих просто не мог на такое согласиться, но его вопрос, на что же он будет жить, едва не вызвал хохот.

И все же он соглашался и соглашался. Согласился на участие депутатов в выработке законов, на резкое уменьшение содержания двора, на сокращение численности самого двора… Но требовал признать святость власти и, как следствие, ее неприкосновенность.

Нашла коса на камень, Гизы ничего не могли добиться от короля, король от Гизов. Масла в огонь подлило неожиданное наступление испанцев на форт Карманьель. Генрих не сумел использовать этот шанс, напротив, растерявшись, позволил Гизам полностью завладеть ситуацией. Во Франции снова запахло гражданской войной…

И тут…

В огромном дворце в Блуа, обычно славившемся своими праздниками, настроение было мрачным. Король почти не выходил из своих апартаментов на третьем этаже в крыле Франциска I. Этажом ниже комнаты занимала королева‑мать. Между этажами, кроме обычной лестницы, существовала потайная винтовая, устроенная прямо в толще стены, бывшей когда‑то внешней стеной крепости. Король и королева‑мать могли встречаться, не попадаясь на глаза даже собственным придворным. Екатерина Медичи в те дни была занята устройством судьбы любимой внучки — Кристины Лотарингской, дочери Клод и Карла Лотарингского. Кристину было решено выдать замуж за великого герцога Фердинанда Медичи. Отчаявшись уничтожить собственную дочь Маргариту и таким образом освободить ее супруга Генриха де Бурбона для женитьбы на Кристине, королева‑мать торопилась пристроить внучку, словно предчувствуя собственный близкий конец. Чувствовала она себя все хуже, но сдаваться не собиралась.

Вообще‑то, у Екатерины Медичи было воспаление легких, однако свадебные торжества никто не отменил, таковым оказалось желание самой королевы‑матери.

Бабушка пожелала дать любимой внучке роскошное приданое. В приданое было определено 600 тысяч экю, в том числе на 50 тысяч драгоценностей. Но не менее дорогими оказались подарки. Из парижского дворца королевы‑матери привезли гобелены, сотканные не так давно во Фландрии из шелка, золота и серебра.

В Блуа для заключения брака приехал представитель герцога Орацию Ручеллаи. Несмотря на нехватку денег в казне, которую так оплакивал король, празднества получились пышными и дорогими, что окончательно убедило депутатов Генеральных Штатов, что королевская семья тратит слишком много.

Противостояние между королем и Лигой усилилось, вскоре Генрих понял, что единственным выходом для него оказывается убийство Генриха де Гиза. Собственный уход в монастырь, как на том настаивали лигисты, он не рассматривал.

Король просто счел, что не может поступить иначе.

— Я решил, что он должен умереть. Либо умру я.

Екатерина едва не лишилась чувств, услышав такие слова.

— Сын мой, умоляю вас не делать этого. Может, есть надежда договориться с герцогом…

— Хватит уже уговоров! Я только и делаю, что уступаю.

Королева не смогла убедить сына не совершать убийство, оставалась надежда, что сам де Гиз будет осторожен.

Но Генрих де Гиз был слишком уверен в своей победе над незадачливым королем, в конце января он спокойно явился по приглашению Генриха Валуа к нему в кабинет.

Это было даже не убийство, многочисленная королевская охрана просто искромсала тело Генриха де Гиза, залив всю приемную короля кровью герцога! И все же он долго держался на ногах, призывая на помощь своих друзей. Но его сторонники были далеко, а вокруг только озверевшие от вида и запаха крови члены «Сорока Пяти» — личной охраны короля.

Генрих де Валуа мог быть доволен — его заклятый враг и ненавистный соперник перестал существовать!

Труп Генриха де Гиза было приказано сжечь в подвале дворца, а пепел бросить в Луару, чтобы сторонники не могли даже поклониться его праху. Застарелая ненависть диктовала потерявшему голову королю довольно дикие решения.

Но он своего добился — Лига была обезглавлена, потому что в тот же день убили и дядю герцога кардинала Лотарингского. Со стороны Гизов больше некому было претендовать на трон Франции. У Генриха де Валуа оставался один противник — Генрих де Бурбон, король Наварры, но как раз с ним король готов договариваться, несмотря на протестантство.

Генрих де Валуа отправился к королеве‑матери сообщить новость.

— Мадам, де Гиза больше нет. Он убит. Теперь я правлю Францией безо всяких Гизов, их дом уничтожен!

Екатерина Медичи, и без того чувствовавшая себя плохо, едва не потеряла сознание.

— Сын мой, вы только что потеряли Францию…

Король только дернул плечом:

— Глупости!

Глядя ему вслед, мать рыдала. Он повторял ее ошибки, за которые расплата еще предстояла.

В начале января в Юсон приехал недобрый вестник… Услышав новость, фрейлина в ужасе прижала руку к губам и даже присела, но потом, быстро опомнившись, бросилась в спальню к королеве: — Мадам, страшное известие!

— Что случилось? — Маргарита с трудом разлепила смежившиеся веки. Она допоздна не спала, занятая воспоминаниями о прошлых приятных днях (и ночах) с герцогом де Гизом, гадая, почему от него нет писем. Генрих де Гиз в Блуа, там собрались Генеральные Штаты, которые вовсе не были на стороне Генриха Валуа. Возможно, Гизам удастся добиться от короля многого, в том числе и послабления ее собственной опалы. Маргарите не так уж хотелось возвращаться в Париж, но ей были нужны деньги! Чтобы хорошо жить в Юсоне, тоже нужно платить.

Услышав о страшной гибели своего бывшего возлюбленного, единственного человека, на помощь которого она могла рассчитывать, Маргарита на несколько минут онемела, потом из глаз просто брызнули слезы. Казалось, судьба ополчилась на нее, всерьез решив погубить. Хотелось кричать: «За что?!»

Конечно, любовь к Генриху де Гизу, из‑за которой король Карл и королева‑мать столь жестоко избили ее, давно растаяла, хотя Маргарита до самой смерти вспоминала красавца герцога добрым словом. Но не только безвременно погибшего возлюбленного оплакивала королева, даже имея родственников и мужа, она осталась одна‑одинешенька на белом свете. Брат и мать готовы уничтожить ее, мужу она мешала, любовники все на час и не шли ни в какое сравнение с прежними, тем более с Гизом…

Одиночество, тоска, сознание опасности для жизни и одновременно собственной ненужности были просто невыносимы. Захотелось вдруг просто подняться на крепостную стену и шагнуть вниз, чтобы оборвать изломанную, исковерканную жизнь. Маргарита столько перенесла, будучи просто игрушкой в руках своих родственников, что не видела смысла защищаться и дальше.

Гиз — первая настоящая ее любовь — убит, причем так жестоко! Когда‑то только за то, что посмела любить герцога, Маргарита была избита братом, что привело к бесплодию. Мать, видя, как терзают ее дочь, не заступилась, но и потом столько раз ломала ее жизнь… Выдали замуж за нелюбимого, к тому же бывшего протестантом, фактически толкнув на преступление пред господом, потому что (теперь Маргарита это точно знала) разрешение на их брак с Генрихом Наваррой не было получено.

А когда она решила если не полюбить, то хотя бы наладить отношения с супругом и стать верной, хорошей женой в надежде, что получится родить ребенка, мать, нимало не считаясь с чувствами и намерениями дочери, подсунула ее супругу одну из своих красоток‑шлюх. Шарлотта де Сов сделала все, чтобы поссорить их с Генрихом. Отношения позже так и не восстановились.

Но и после Маргариту то не пускали к мужу, то прогоняли к нему. Ни дня, ни часа не было покоя… Но хуже всего, что родить так и не удалось, хотя брат во всеуслышание обвинял ее в рождении ребенка от Шамваллонна. Генрих обвинял, а мать молчала, хотя прекрасно знала, что у дочери вообще не может быть детей и что она сама в этом в немалой степени виновата.

Мысли Маргариты постепенно от погибшего Гиза ушли к матери. Екатерина Медичи часто поддерживала обвинения против собственного дитя, даже не дав себе труда узнать, справедливы ли эти обвинения. За что, почему она так не любила именно эту дочь? Но какая разница самой Маргарите, которая всю жизнь боялась строгую мать, старалась либо не попадаться ей на глаза, либо молчать в ее присутствии. Может, Екатерина Медичи не любила дочь, потому что ее любил отец?

И теперь королева‑мать готова уничтожить собственного ребенка только потому, что дочь посмела не подчиниться ее воле. Так, может, здесь, в Юсоне, вдали от строгого, почти ненавидящего взгляда выпуклых глаз, жить лучше? Пусть опасно, пусть не очень комфортно и обеспеченно, зато без необходимости постоянно держать ответ и чувствовать, что снова сделала что‑то не то.

Неожиданно Маргарита поняла, что так и есть. Именно в Юсоне, вроде в тюрьме, она была более всего свободна. Здесь она хозяйка, она устанавливает порядки и диктует правила. Здесь нет постоянного присмотра, нет дрожи в коленях, когда требуют в кабинет королевы. Здесь она королева, в том числе и своей судьбы. Пусть только в Юсоне, пусть за крепостными стенами, ограничивающими только вершину горы, но она свободна!

Понимание сделало Маргариту почти счастливой. Омрачало счастье только воспоминание о гибели Генриха де Гиза.

Маргарита не подозревала, что за много лье от Юсона в Блуа размышляет о жизни ее мать Екатерина Медичи. Тяжелобольная королева тоже вспоминала и пыталась понять, почему, прилагая столько стараний, она в результате не добилась почти ничего. У Екатерины Медичи был сильный жар, она простыла, дышала с трудом, в постели приходилось не лежать, а почти сидеть. Тянулась темная январская ночь, казавшаяся бесконечной…. Совсем недавно начался новый, 1589 год, о котором ее предсказатели Руджиери, сокрушенно качая головами, твердили, что год будет очень тяжелым для Франции и для королевской фамилии особенно.

Руджиери Екатерина Медичи верила и беспрекословно подчинялась всем их советам и указаниям. Братья не ошибались, они верно предсказывали все неприятности, правда, защититься от бед не получалось, но королева хотя бы знала о них. О Руджиери говорили, что они готовят для своей королевы яды. Никогда и никому Екатерина Медичи не открывала тайну и не собиралась делать этого впредь.

Мысли перенеслись на много лет назад, когда четырнадцатилетняя девочка, совсем не красавица, хотя и умница, прибыла в сопровождении своего дяди — папы римского — во Францию, чтобы стать супругой Генриха, юного сына короля Франциска I. Генрих не был наследником престола, потому король согласился женить его на итальянке Медичи. Это совершеннейший мезальянс, потому что принц женился на девушке из семьи банкиров. Правда, она была дальней родственницей жениха, поскольку в ее матери текла королевская кровь, но все равно Екатерину до сих пор звали итальянкой, а тогда еще и купчихой.

У ее жениха Генриха была одна странность — юный принц любил почти престарелую Диану де Пуатье. Что из того, что Диана сумела сохранить свою красоту на долгие годы, она годилась Генриху в матери, но эта любовь оказалась на всю жизнь. Такое смогла бы пережить не каждая — всю жизнь терпеть рядом соперницу, даже не просто рядом, а на шаг впереди! Но не только Генрих, Екатерина тоже оказалась однолюбкой, она влюбилась в своего супруга тоже на всю жизнь, а потому терпела Диану.

Самыми тяжелыми оказались годы, когда Генрих после нелепой смерти старшего брата вдруг оказался дофином — наследником престола. Теперь на «купчиху» взъелись основательно, обвиняя во всем — от некрасивости и отсутствия приданого (папа римский успел умереть, не выплатив положенных денег, а новый категорически отказался выполнять обещания предыдущего) до нелепых привычек, привезенных из Италии, но главное — из‑за отсутствия наследников. Бесплодная некрасивая супруга‑бесприданница не устраивала Генриха совершенно.

Екатерина действительно не могла родить целых десять лет, и только благодаря заступничеству короля Франциска ее не вернули в Италию, а значит, просто в монастырь. За это терпение Екатерина была бесконечно благодарна королю Франциску, которого обожала. Она училась управлять государством, словно чувствуя, что когда‑то это придется делать, терпеливо постигала сложную науку быть правительницей, чем приводила свекра в восторг.

Помогли Руджиери, Екатерина не просто смогла родить, но и сделала это девять раз! Только после рождения последних двойняшек, когда едва не погибла и сама мать, ведь одна из дочерей родилась мертвой, а вторая не прожила и часа, врачи запретили королеве еще иметь детей.

Однако все ее дети оказались слабыми, кроме разве Маргариты. Старшая дочь Елизавета, выданная замуж за короля Испании могучего Филиппа, и средняя Клод, ставшая женой герцога Лотарингского, умерли совсем молодыми. Юным умер и старший из сыновей Франциск, после трагической гибели Генриха на дуэли правивший всего год.

Франциск был болен с рождения, видно, сказалось дурное наследство предков, плохая кровь заставила его гнить все годы короткой жизни. Слабый мальчик был женат на красивой и здоровой королеве Шотландии Марии Стюарт. Возможно, желание стать настоящим мужчиной в постели ускорило гибель юного короля, но мать не противилась.

Следующий сын, Карл, был неврастеником, впадавшим в бешенство по любому поводу. Но хуже всего, что он страдал помимо болезни легких еще и страшным заболеванием — слабостью подкожных сосудов, из‑за чего сквозь поры временами просто сочилась кровь… Жуткое зрелище, однажды приведшее к смерти короля.

Генрих, которого она назвала при рождении Александром, был материнским любимцем. Об этом знали все, и сама королева никогда этого не скрывала. Ради Генриха Екатерина готова на все, эта почти ненормальная материнская любовь исковеркала жизнь не только остальным детям, но и самому Генриху. Ребенок, которого в угоду королеве баловали и ее фрейлины, превратился непонятно во что. Привыкший с детства к женскому обществу, женским нарядам, разговорам, интересам, Генрих и сам полюбил платья, украшения, духи, уход за кожей. Но это бы полбеды, он был слишком изнежен и слаб, неплохое здоровье при рождении, никак не подпитываемое физическими нагрузками даже в юные годы, быстро оказалось растеряно. В том возрасте, когда другие молодые люди кичились своей силой, ловкостью, умением находиться в седле целыми днями, изнеженный Генрих предпочитал ездить в карете, большую часть времени уделял уходу за собственной внешностью и нарядам.

Но если можно, то королева и до кареты несла бы своего любимца на руках, чтобы тот не натрудил ножки. Генриху отдавались любые понравившиеся женские украшения, предлагались самые красивые женщины из «летучего эскадрона», но король предпочитал своих миньонов, также разряженных, напомаженных и надушенных. Мать закрывала глаза на странные увлечения сына и его фаворитов дамскими нарядами и украшениями, на его явную неспособность быть мужественным, на нерешительность и способность заниматься только собственным телом.

Иногда Генрих проявлял чудеса и вдруг становился королем, он принимал самостоятельные решения, отдавал приказы вопреки советам матери, бывал резок и даже груб. Но ни к чему хорошему это не приводило, решения короля бросали Францию в очередной виток противостояния. Если королева‑мать пыталась всех примирить любой ценой, то Генрих своей самостоятельностью нарушал хрупкое равновесие и в результате бывал вынужден идти на еще большие уступки, обычно ценой унижения.

Так и в этот раз, он снова вообразил, что что‑то может, и потерял Париж.

Но для Екатерины Медичи Генрих все равно был любимым сыном.

После Генриха королева родила еще четверых детей, но две самые младшие девочки не выжили, а вот Франсуа и Маргарита доставили матери немало волнений. Этих двоих она, кажется, не просто не любила, она их ненавидела. Почему?

Они родились и были здоровыми и крепкими! В отношении Франсуа это означало, что он всегда будет стоять позади слабого Генриха и ждать своей очереди к трону. Так и произошло. Мальчиком мало занимались в детстве, он оказался попросту не нужен и нелюбим, и остро это чувствовал. Малыша даже воспитывали отдельно от остальных братьев. Первым членом королевской семьи, проявившим к ребенку внимание и любовь, была Маргарита, а потому принц ответил ей горячей привязанностью.

Как же Екатерина ненавидела его полные щеки, нос картошкой, неуклюжую походку, всю приземистую фигуру сына! А ведь, в сущности, Франсуа повторял ее саму — тот же землистый цвет лица, та же пухлость тела и щек, тяжелый взгляд невыразительных глаз…

За что мать не любила Маргариту, не мог бы объяснить никто, даже она сама. Девочка родилась и росла крепенькой, подвижной и очень смышленой. Ловкая, стройная, она одновременно была очень схватчивой, обладала прекрасной памятью и способностью к обучению. Маргарита лучше всех в семье усвоила латынь, легко говорила на итальянском, много читала, сама недурно владела пером… А еще была стройна, грациозна, умела со вкусом одеваться и очаровывать всех вокруг. Жемчужина Валуа… нелюбимая матерью.

Маргарита слишком любвеобильна и ненасытна в постели? Но не сама ли Екатерина тому виной? Будучи, как всегда, недовольна маленькой дочерью, однажды заметив, как ласковая Маргарита шепчет что‑то на ухо брату Генриху, и ревнуя сына к вниманию дочери, королева резко выговорила девочке, что та слишком ластится к мальчикам. Ребенок действительно был ласковым, но как раз на физических контактах заострять внимание не стоило, умная мать поступила бы наоборот. Но Екатерина, словно найдя возможность за что‑то выговорить дочери (другого просто не находилось, Маргарита не давала поводов ее ругать, страшно боясь мать), стала постоянно ругать девочку. Запретный плод сладок, Маргарита, у которой, возможно, и не развилась бы эта самая тяга к противоположному полу, во всяком случае, до неприличных размеров, теперь и сама почувствовала необходимость прикосновений, ласки, а потом и просто близости.

Первым ее любовником, вопреки наветам, распространяемым Антрагом, был собственный брат Генрих. Но даже тут мать оказалась несправедлива. Поняв, что дети физически близки между собой, королева напала на Маргариту, точно в этом виновата одна дочь. Генрих старше, и он мужчина, но Екатерина посчитала, что это сестра соблазнила брата!

А потом и вовсе: Маргарита крепче, она прекрасно ездила верхом в мужском седле, отменно фехтовала, могла танцевать весь вечер, ничуть не уставая, она блистала остроумием и знанием той же латыни, легко вела любую беседу, она была полна жизни… Изнеженный, полусонный Генрих откровенно проигрывал сестре. При дворе любовью занимались все и в каждом углу, не иметь любовника или любовницу считалось просто неприличным, лучше — если несколько. Но почему‑то только Маргарите это ставилось в вину. Вслед за королевой принцессу осуждал двор, словно распутней Маргариты де Валуа и на свете никого нет. Дамы и кавалеры, имевшие по несколько связей одновременно, с удовольствием поливали грязью красавицу — почему бы не делать это, если королева‑мать и король открыто говорят о беспутстве Маргариты?

Маргариту выдали замуж за заведомо нелюбимого человека из политических соображений, но когда она попыталась наладить отношения с супругом, мать просто подсунула тому Шарлотту де Сов, которая эти отношения навсегда испортила. Зачем? Только порывшись глубоко в себе, Екатерина могла бы честно признаться, что не выносила мысли о возможном счастье дочери. Это было нелепо, но это было так. Сама когда‑то испытавшая немало бед из‑за неприятия мужем и двором, Екатерина почему‑то не допускала, что дочь сумела бы склонить на свою сторону мужа и стать настоящей королевой.

Стоило Маргарите в Нераке наладить хоть какую‑то, пусть и странную жизнь, как мать тут же вытребовала ее обратно в Париж, попросту разрушив все достигнутое дочерью за несколько лет. А оскорбительные обвинения, открыто прозвучавшие из уст короля Генриха при огромном стечении придворных? Разве мать не понимала, насколько брат унижает сестру? Разве остальные не могли быть обвинены в том же? Все всё прекрасно понимали, но с удовольствием присутствовали при унижении королевы Наварры, и никто не встал на ее защиту.

А потом был обман, чтобы заманить Маргариту в ловушку, обман, который дочь уже не простила. Она не захотела переписываться с матерью из Юсона, зато умудрилась стать в нем хозяйкой. И теперь непонятно, кому лучше — Генриху, терзаемому со всех сторон и запутавшемуся в своих поступках окончательно, или Маргарите, сумевшей стать свободной даже в заключении и превратить тюрьму в оплот своей независимости.

Но даже в эти минуты мать больше думала не о дочери, которой откровенно испортила жизнь, а о сыне, которому испортила тоже, но который хотя бы был королем. Материнская любовь и материнская ненависть оказались камнем на шее, тащившим на дно ее детей!

Королева чувствовала себя все хуже, но на любые опасения отвечала только со смехом: — Я еще поживу!

Откуда такая уверенность? Екатерина свято верила в предсказания Руджиери, маги действительно никогда не ошибались, они предсказали даже невероятную гибель ее мужа короля Генриха II на турнире. Кто мог предположить, что обломок копья капитана шотландцев Монтгомери угодит под забрало королевского шлема и вонзится в глаз? Только прорицатели.

Но Руджиери когда‑то твердо сказали, что она умрет рядом с Сен‑Жерменом. Послушав прорицателей, Екатерина построила свой дворец как можно дальше от него и потому не беспокоилась. Нет уж, ее к Сен‑Жермену не заманишь еще много лет. Болезнь болезнью, но умирать королева‑мать не собиралась, Блуа от Сен‑Жермена далеко.

А врачи были настроены очень пессимистично:

— Мадам, у вас слишком сильный жар!

Утром 5 января 1589 года Екатерина Медичи дышала уже с трудом. Чувствуя, что осталось недолго, она потребовала нотариуса, решив написать завещание, и духовника, чтобы исповедаться. Из завещания королева‑мать совсем исключила Маргариту, словно у нее и не было такой дочери, отдав большую часть владений, которые должны бы отойти королеве Наварры, любимой внучке и незаконнорожденному сыну Карла IX. Маркиз Канийак оставался без Оверни, но он об этом никогда не узнал, так как вскоре погиб сам.

Пришел и исповедник, хотя Екатерина Медичи твердо верила, что это не последний день жизни. Однако ее собственного исповедника рядом не было, потому в комнату вошел королевский, из числа новых, которого королева‑мать не знала.

— Как вас зовут?

— Жюльен де Сен‑Жермен, мадам.

Никто не понял, почему так побледнела Екатерина Медичи…

Маргарита проснулась необычно рано, ощущая смутное беспокойство. Мало того, она не осталась в комнате, а неожиданно для всех отправилась на прогулку, несмотря на январское ненастье. Что чувствовала королева Наварры, нелюбимая дочь Екатерины Медичи? Она и сама не могла бы объяснить. Просто долго стояла на ледяном ветру, даже не стряхивая налипавший на капюшон снег. Руки и ноги закоченели, но сердце почему‑то заставляло смотреть вдаль, туда, где на расстоянии многих лье лежал прекрасный и страшный Париж, где в Блуа жили ее мать и брат. Нутром она чувствовала, что там что‑то происходит, только вот что? И чего ей бояться? Время перевалило за полдень, снег прекратился, хотя ледяной ветер не стихал, а Маргарита все стояла, и никто не решался к ней подойти, все понимали, что она что‑то чувствует…

А потом неожиданно отпустило… Королева вернулась в дом, потребовав горячую ванну. Она все же умудрилась простыть, но хотя сильный организм смог справиться с болезнью довольно быстро, все же весть из Блуа застала ее в постели.

Умерла королева‑мать Екатерина Медичи, женщина, столько лет, по сути, правившая Францией за своих сыновей!

У Маргариты даже дыхание остановилось. Королева поняла, что именно происходило, пока она стояла на крепостной стене, вглядываясь в даль сквозь снежные вихри… Екатерина Медичи ненадолго пережила Генриха де Гиза, и хотя она давно болела, известие о смерти столь сильной женщины потрясло всех.

Сначала дочь просто плакала, потому что как бы ни была зла на королеву‑мать, как бы ни была на нее обижена, это все же мать. Никогда не чувствовавшая со стороны Екатерины любви, Маргарита давно отвечала тем же, трудно любить того, кто тебя ненавидит. Слезы катились по щекам, тихие и горькие.

Что оплакивала, лежа на кровати замка Юсон на вершине горы, в своем заточении, Маргарита де Валуа, дочь Екатерины Медичи? Нет, не смерть матери, а несостоявшуюся материнскую любовь, несложившиеся дочерние чувства, свою сломанную по воле матери судьбу и тоскливое одиночество. Не облегчение, а невыразимую горечь принесло опальной дочери сообщение о смерти матери. Какой счастливой могла бы быть ее собственная жизнь, не мешай Екатерина!

Только на следующий день Маргарита оказалась в состоянии подумать о будущем. Что изменилось? Она вдруг поняла, что многое. Вокруг оставались все те же стены Юсонского замка, а вдали горы, по‑прежнему Париж был далеко, и о ней никто не вспоминал, но как раз это и хорошо.

Маргарита вдруг осознала, что теперь ей нечего бояться! Правда, королева недооценила опасность, позже она поняла, что для нее еще далеко не все закончилось, но тогда вдруг показалось, что главная угроза жизни отведена! Король всегда поступал так, как советовала королева‑мать, это она заманила дочь в ловушку, чтобы королеву Наварры могли арестовать. Ей куда больше, чем Генриху, мешала опальная Маргарита, потому что могла стать знаменем для Гизов, к тому же королева‑мать намеревалась женить Генриха Наварру на своей любимой внучке, выбросив вон собственную дочь, как ненужную игрушку!

Но Екатерины Медичи больше не было, значит, не было дурных советов Генриху Валуа. Не было той, что распоряжалась судьбой Маргариты, как жизнью своей болонки, которая никогда не считалась ни с ее желаниями, ни даже со смертельной опасностью для дочери. Королевы‑матери больше не было, значит, Маргарита свободна! Ну… почти свободна!

Господи, какое же это оказалось великолепное чувство! Ведь даже на расстоянии, даже сидя в своем орлином гнезде в Юсоне, она невольно все поступки соизмеряла с мнением далекой и враждебной матери. Только теперь Маргарита вдруг осознала, насколько они с матерью ненавидели друг дружку. Ненавидели и боялись — Маргарита всю жизнь, а королева‑мать последние годы.

Именно из‑за этого страха перед переставшей подчиняться в каждое мгновение жизни дочерью Екатерина Медичи старалась уничтожить королеву Наварры, а когда не удалось — хотя бы упрятать подальше с глаз. Маргарита не сомневалась, что проживи мать дольше, она смогла бы достать строптивую дочь и в Юсоне. Замок нельзя взять штурмом, но всюду может проникнуть подлый убийца с тем же ядом, изготовленным ловкими Руджиери. Получалось, что смерть Екатерины Медичи спасла ей самой жизнь?

Сознавать это было страшно и легко одновременно.

Теперь оставались два Генриха. Пожалуй, в пику Наварре король Франции мог выпустить пташку из юсонской клетки на волю и даже вернуть в Париж. Маргарита невольно, точно боевая лошадь при звуке трубы, подтянулась, будучи почти в полной уверенности, что теперь‑то уж брат вернет ее обратно ко двору и они вместе попьют кровь Генриха Наварры. Обижаться на мужа Маргарите было за что.

Оставалось ждать, но ждать она уже научилась.

Однако Маргарита жестоко ошиблась, прежде всего в собственном муже, недооценив способность Генриха Наваррского при необходимости менять цвет, как хамелеон. Он легко переходил из одной веры в другую, так почему бы не перейти от вражды с королем Франции к дружбе с ним. «Я обращаюсь к Вам как француз… Прошу Вас пожалеть государство… Не пора ли остановиться? Столько лет мы были слепы, безрассудны и безжалостны… В этот час я обращаюсь ко всем жителям этой страны, наблюдавшим за нашими безумствами. Я обращаюсь к дворянству, к духовенству, жителям наших городов и нашему народу — я взываю ко всем…»

Генрих Наваррский не рисковал взывать, пока были живы де Гиз и Екатерина Медичи, теперь стало безопасно.

Мог ли не откликнуться на такой призыв Генриха Наваррского Генрих де Валуа, тем более когда вокруг него одни враги, а сам король немыслимо ограничен в своих действиях? Генрих Валуа принял протянутую руку Генриха Наварры. Они встретились и обнялись со слезами на глазах. Получалось, что смерть королевы‑матери словно освободила всех.

Два Генриха снова побратались в конце апреля.

Итак, этот год принес Маргарите серьезные изменения: в конце декабря по приказу короля был растерзан Генрих де Гиз и убит кардинал Лотарингский, в начале января умерла королева‑мать Екатерина Медичи, в конце апреля помирились короли Франции и Наварры, ее брат и муж, за пару дней до этого погиб тюремщик маркиз Канийак, а немного позже его супруга.

Однако все эти события, кроме разве гибели Канийака, никаких изменений в судьбу Маргариты не принесли. Никто ее в Париж не звал и вернуться на трон не предлагал. Правда, и против ничего не замышлял тоже.

Несколько дней она размышляла над тем, хорошо это или плохо, и решила, что хорошо. Королева уже привыкла к Юсону, нашла свою прелесть в жизни наверху горы (окрестности видны прекрасно), обзавелась множеством знакомых из близлежащих имений, создала свой, пусть и маленький, двор, где царила во всем.

Свобода в заточении

Королева решительным шагом обходила свои крошечные владения. В последние месяцы и даже годы она очень мало двигалась, просто потому, что в пределах замка простора не было, а спускаться и затем подниматься высоко вверх слишком трудно. Маргарита почти прекратила охотиться, помимо сложностей с подъемом в гору существовала опасность покушения во время охоты. В результате передвижения королевы были существенно ограничены, и она начала попросту толстеть!

Всегда склонная к полноте, как мать, Маргарита тем не менее в юности и молодости умудрялась оставаться изящной и даже очень тонкой в талии. Теперь, мало двигаясь, мало танцуя (не с кем), она много и с удовольствием ела и спала. Результат не замедлил сказаться.

И все равно королева была подвижной. Герцогиня де Юзес и Рене Портай, занимавшийся в замке всем подряд, едва поспевали за Маргаритой.

— Рене, — палец королевы ткнул в обшарпанное здание часовни, — что это?!

— Часовня, мадам, — удивленно пожал плечами тот.

— Я вижу, что часовня. Почему она так ободрана?

— Потому что давно не ремонтировали.

Логика в словах Рене, несомненно, была, но королеву она почему‑то не устроила. Сердито фыркнув, Маргарита распорядилась:

— Отремонтировать срочно! Если я здесь, значит, должна слушать мессы каждый день!

Со следующего утра вокруг часовни и внутри нее суетилось множество работников. Довольно скоро здание приобрело вполне приличный и даже симпатичный вид, внутри тоже все обновили, и королева с придворными слушали мессы каждое утро.

Если нельзя вернуться в Париж, надо создать маленький Париж у себя в Юсоне! Похоже, Маргарите надоело воевать со всеми Генрихами, и она попросту решила обустроиться там, где чувствовала себя в наибольшей безопасности.

Вопреки всем гадким слухам, которые о ней ходили, Маргарита была весьма набожна, она каждое утро посещала мессу, много жертвовала неимущим. Что касается ее любовных похождений, то королева просто не считала их греховными, ведь она искренне любила каждого следующего фаворита, а любовь никогда не входила в список смертных грехов.

Королева сидела за столом, перебирая бумаги, когда в комнату заглянула дежурная фрейлина: — Мадам, привезли письма…

Писем обычно было немало, «пленница» вела активную переписку. Первым Маргарита вскрыла письмо свояченицы — вдовы Карла IX Елизаветы Австрийской. С Елизаветой, которую не слишком жаловали королева‑мать и король, у Маргариты сложились дружеские отношения, которые продолжились и во время опалы.

Улыбка тронула губы Маргариты; зная ее пристрастие к модным нарядам, Елизавета сообщала, что фасон платьев снова изменился. Конечно, куда больше меняется мужская мода, потому что в ней тон задает король, а королева слишком серенькая мышка, чтобы что‑то диктовать, она по‑прежнему смотрит на Генриха с обожанием, будучи благодарной ему за свою необычную судьбу. Вообще‑то, сама Елизавета недалеко от Луизы ушла, она тоже была необычайно благодарно Карлу и смотрела на него с обожанием, но кто же будет об этом вспоминать?

Елизавета передавала придворные сплетни, рассказывала, что два Генриха не на шутку подружились. Прочитав это, Маргарита подумала, что надо бы увеличить запасы продовольствия в подвалах замка и усилить его гарнизон, мало ли что может означать внезапная дружба двух ее противников. Называть врагами недавно любимых людей не хотелось.

Маргарита долго сидела, опустив руку с письмом на колени и задумчиво глядя в окно. Размышлять было над чем. Она больше не мешала брату, поскольку не претендовала ни на что ему причитающееся, не выступала против, но серьезно мешала Генриху Наваррскому. Оставалось надеяться, что хотя бы в ближайшее время муж не начнет против нее каких‑то действий. На чем бы сэкономить, чтобы действительно усилить гарнизон и увеличить запасы продовольствия?

Ответ нашелся в конце письма свояченицы. Елизавета сообщала весьма приятное для Маргариты решение: она сама живет скромно, много не тратит и, зная о бедственном положении Маргариты, готова отдавать ей половину своих доходов!

Королева только ахнула — вот необходимые средства, чтобы сделать все, о чем она только что думала. На бумагу легли торопливые строчки благодарности. Мать и брат, заперев ее в Юсоне, выделяли средства только на то, чтобы она не умерла с голоду, муж и вовсе не был намерен содержать ненавистную супругу, скудные средства, которые удавалось выручить со своих, не занятых противниками земель, позволяли, конечно, не голодать и даже ремонтировать вон часовню, но ей было нужно куда больше. Временно проживая в замке, можно не заботиться о нем, но если оставаться надолго, нужен ремонт не только часовни.

Маргарита принялась планировать, что же ей нужно, кроме усиления самого замка. Нужна новая мебель; то, что спешно привезли в первый год еще при Канийаке, годилось лишь для временного жилья. Нужны гобелены или хотя бы ткани, чтобы прикрыть мрачные стены, больше похожие на стены каземата, чем на жилье королевы. Хорошо бы отремонтировать зал, чтобы проводить там концерты, завести себе хористов, приглашать соседей на праздники…

Она вдруг от души рассмеялась: если планирует так много сделать в замке, значит, намерена остаться здесь надолго, а может, и навсегда? А что, замок стоит хорошо, он попросту неприступен, если переделать все как надо, в Юсоне вполне можно жить, и даже неплохо. Пусть Генрихи дружат или воюют, она будет смотреть на все издали. Маргарита вздохнула:

— Может, тогда они оставят меня в покое?

Королева не ошиблась, обоим Генрихам действительно было не до нее. Они помирились, даже не вспоминая о той, которая, собственно, связывала их в одну семью. Маргарита была по‑прежнему не нужна своим родственникам, но на сей раз она этому факту радовалась.

Перемирие между двумя королями оказалось коротким, оно продлилось всего три месяца, но закончилось вовсе не потому, что одного из них обуяла жажда реванша или пробежала черная кошка. Просто 2 августа остался только один Генрих… Сидя в своем орлином гнезде наверху горы, Маргарита даже не подозревала, какие страсти в это время происходят в Париже и рядом с ним.

Объединившись, два Генриха довольно легко справились с Лигой и теперь осадили Париж. В Париже оставался еще брат де Гиза герцог Майенн, он удерживал город, который предстояло брать штурмом. Генрих де Валуа, глядя на раскинувшийся внизу Париж, ернически вздохнул:

— Как разрушать такой прекрасный город!

Но предвкушение победы королю основательно подпортила привезенная булла папы римского: понтифик отлучал убийцу кардинала де Гиза от Церкви! Теперь любой приверженец католической веры имел право убить короля.

На Генриха это произвело неизгладимое впечатление, он живо вспомнил предупреждение матери о последствиях убийства. Генрих Наваррский над опасениями посмеялся:

— Сир, я давным‑давно отлучен, но, как видите, до сих пор жив и даже здоров. Тем более нам не остается ничего, кроме победы.

Король понял одно: лично у него остался один сторонник — зять. Почему же он сразу не разглядел Генриха Наваррского, почему не привлек его к борьбе с Гизами, ведь победа могла быть одержана давно, не было бы необходимости собирать Генеральные Штаты и унижаться перед депутатами, выпрашивая деньги, и Париж не был бы потерян!

Решив сделать своеобразный подарок новому другу, король поинтересовался:

— Генрих, я знаю, тебе мешает Маргарита. Сейчас невозможно даже разговаривать о разводе с ней, назло нам с тобой папа не согласится развести вас. Значит, надо ее просто уничтожить!

— Зачем? — искренне удивился король Наварры.

— Чтобы ты мог жениться на другой!

— Не сейчас, потом…

Неизвестно, как сложилась бы жизнь Маргариты после такого намерения собственного брата, не произойди вскоре трагедия.

В Париже одной из самых ярых лигисток была сестра Генриха де Гиза герцогиня де Монпансье. Когда‑то она жаждала стать супругой Генриха де Валуа, надеясь стать и королевой, но, хромая и не менее властная, чем его собственная мать, сестра Гизов категорически не нравилась будущему королю. Женщина затаила ненависть, которая теперь нашла выход, а Генрих эту ненависть еще и подогрел.

В день, когда обнялись два Генриха, к герцогине де Монпансье явился посланец от короля с обещанием поджарить ее заживо, поскольку именно она является источником всех бед.

Монпансье от души посмеялась над идиотской выходкой короля и ответила: на огне кончают те, кто предается содомскому греху, как сам Генрих.

Но этим не ограничилось…

Ворота доминиканского монастыря на улице Сен‑Жак со скрипом приотворились, пропуская внутрь фигуру, закутанную в черный плащ, и тут же закрылись снова. Второй человек входить не стал, но спрятался в тень у стены, потому что большая желтая луна заливала все вокруг мертвенным светом. Луну быстро закрыло облако, потом еще одно, и окрестности почти погрузились в темноту…

Ждать пришлось довольно долго. Наконец, с той стороны ворот послышались шаги, приглушенные голоса, и невысокая фигура в плаще выскользнула наружу. Это явно была женщина, причем она откровенно прихрамывала; наблюдай кто‑то за незнакомкой, в ней легко бы распознали мадам де Монпансье, но можно было не беспокоиться: в такой неурочный час в тревожное время мало кто из парижан рисковал высовывать нос на улицу.

— Удалось?

— Да, завтра.

— А у него это не рассеется? А то ведь может перепугаться и забыть, зачем пришел.

Дама тихонько рассмеялась:

— Нет, я внушила, что сразу после свершения он станет невидим и потому сумеет спокойно уйти.

— Только бы получилось…

— Чего вы боитесь, ведь ваше имя никак не замешано. А если он и назовет меня, то меня охраняет булла папы, ведь понтифик отлучил короля от Церкви.

На следующий день один из монахов обители двинулся в путь из Парижа в Сен‑Клу, где стоял королевский двор, имея при себе несколько писем сторонников короля, посаженных лигистами в тюрьмы, которыми его снабдили для пропуска к Генриху. Это был Жак Клеман, в прошлом крестьянин, весьма жестокий и недалекий молодой человек. В последние дни его старательно обрабатывали, заставляя медитировать и внушая мысль о предстоящей высокой миссии.

Когда Жак был доведен до нужного состояния, в его келье вдруг появилось странное видение — сама герцогиня де Монпансье. Монаху и в голову не пришло, что фигура в черном плаще могла быть реальной, он воспринял женщину именно как видение. Необычная гостья сообщила, что именно на Жака Клемана возложена высокая миссия освобождения Франции от исчадия ада — Генриха де Валуа, которого только что отлучили от Церкви. Короля в последние даже не месяцы, а годы постоянно порицали в монастырях из‑за содомии и потакания протестантам, а уж убийство Генриха де Гиза и вовсе записали в смертные грехи, потому долго убеждать монаха не пришлось. К тому же видение обещало, что, совершив убийство, Жак окажется недосягаем для королевского окружения, поскольку станет невидим.

— Нужно только замереть, не шевелясь.

Письма сделали свое дело, на следующий день Жак сумел добраться не просто до Сен‑Клу, но и до покоев короля. Утром 2 августа он попытался попасть на аудиенцию к Генриху де Валуа. Король обычно принимал подобных посетителей во время своего туалета. Монаха не сразу пропустили, но, услышав шум в приемной, Генрих сам распорядился привести юношу к себе.

Монах, никогда не бывавший при дворе и не представлявший, какое столпотворение по утрам в спальне короля, понял, почему женщина‑видение так настаивала на аудиенции наедине. Вокруг королевской тушки суетилось столько народа, что не то что убить, даже просто приблизиться к жертве было невозможно. Даже в полупоходных условиях Генрих себе не изменил.

Пока он сидел на стульчаке, оформленном чуть менее помпезно, чем трон, массажист трудился над одной его рукой, в то время как мастер маленькими золотыми ножничками подравнивал августейшую бородку. Собственно, подравнивания не требовалось, но ритуал надлежало соблюсти. Рядом, держа на подносе серьги и кольца, стоял придворный, остальные, уже выполнившие свои дела, такие, как надевание чулок на августейшие ноги, молча застыли в сторонке. Напряженно ждал только придворный, обязанный подтягивать королевские штаны после того, как Генрих поднимется со стульчака.

Это совершенно не устраивало монаха. Толпа придворных не позволит даже приблизиться к королю, не то что вытащить нож и пустить его в дело. Но пока монаху не оставалось ничего, как протянуть королю принесенные письма. Тот принял свободной рукой, глянул на печати, удовлетворенно кивнул. Письма были от его сторонников, схваченных лигистами и сидящих в тюрьмах.

Жак попросил аудиенции наедине. Это было опасно, но Генрих не желал никого слушать; взяв у монаха письма и раскрыв одно из них, король узнал почерк президента парламента, кивнул и отпустил из комнаты остальных, решив, что монах должен сообщить нечто касающееся взятия Парижа.

Король сидел на стульчаке, монах стоял перед ним коленопреклоненный. Нелепая ситуация, но она никого не удивила. Когда все вышли, Жак вдруг достал из широкого рукава кинжал и всадил его в живот Генриха! Король успел испустить крик:

— Проклятый монах убил меня!

Прежде чем в комнату вбежали придворные и слуги, Генрих сам выхватил из раны нож и в ответ ударил Жака в лоб. Жак, который замер неподвижным, считая, что стал невидим, ахнул:

— Она меня обманула…

Следом на него обрушилось еще множество ударов, от которых монах тут же испустил дух, будучи твердо уверенным, что попадает прямо в рай, ведь избавил Францию от содомиста и пособника дьявола.

Рана оказалась неглубокой, и врачи обещали, что все обойдется. Король лежал в постели и диктовал письма — королеве, чтобы не беспокоилась, а также Генриху Наваррскому в Исси. Но второе письмо отправлять не пришлось, Наварра примчался сам.

— Не стоит волнений, господь отвел руку убийцы, но я знаю, кто эту руку направил, Генрих. Это Монпансье. Монах перед смертью сказал: «Она меня обманула». Я всегда знал, что эта змея нанесет удар.

— Сир, нужно быть осторожней. Разве можно оставаться наедине с чужим человеком в такое опасное время?

— Но он был в монашеской одежде. Я и сам когда‑то очень любил белые одеяния этого ордена.

— Монашескую одежду может надеть кто угодно, это не значит, что он действительно монах.

— Он привез письма…

Утро и первая половина дня прошли спокойно, Генрих чувствовал себя почти героем. Наварра уехал обратно в Исси, сам король лежал, стараясь не двигаться. И вдруг…

Сильная боль скрутила живот, а горло перехватил спазм с последующей сильнейшей рвотой.

— Что это?!

С каждой минутой Генриху становилось все хуже, его рвало уже кровью. Врачи с ужасом констатировали, что кинжал все же задел брыжейку и началось внутреннее кровотечение. С таким бороться никто не умел, стало ясно, что король обречен.

По его распоряжению срочно отправили за Генрихом Наваррой. Тот примчался обратно и едва успел застать своего нового друга живым.

— Оставьте нас…

Придворные послушно отошли подальше, однако навострив уши. Генрих Наварра опустился на колени перед постелью умиравшего короля. Тот протянул слабую руку:

— Брат мой, я умираю. Вы единственный наследник, но Францией может править только католик, подумайте об этом…

Следом, чувствуя, что времени осталось совсем мало, Генрих де Валуа потребовал от всех военачальников и придворных принести прямо при нем клятву верности Генриху Наваррскому как будущему королю.

В последние свои минуты Генрих показал себя настоящим королем, разумным государственным деятелем, способным ради единства страны пойти даже на примирение с еретиком, как совсем недавно называл Наварру. Король сделал все, что оставалось в его силах, чтобы примирить, объединить Францию, забыв о себе и своей боли, король последние минуты потратил на спокойствие французов.

Почему же этого не сделать раньше, ведь, примирившись с Генрихом Наваррским и объединив усилия, он мог давным‑давно противостоять Лиге или заставить Гизов принять религиозное многообразие Франции. Неужели ради начинающегося примирения (до полного оставалось еще девять лет религиозных войн) должны были погибнуть или умереть почти все участники противостояния — Гизы, Екатерина Медичи, сам король?

Тяжелое наследство он оставлял Генриху Наваррскому, очень тяжелое. Умирающий король понимал, что его не раз проклянут фанатики, которым едва ли придется по душе приход к власти протестанта, именно поэтому он и намекнул зятю на необходимость снова стать католиком…

Агония длилась долго, только в два часа ночи наступило освобождение от земных мук. Видя, как мучается король, невольно плакали все придворные и даже его преемник Генрих Наваррский. Если у Генриха де Валуа и были грехи (у кого их нет?), то своей мученической смертью он искупил большую их часть…

Короля Франции не стало, Генрих де Валуа умер! Да здравствует король Генрих де Бурбон!

Ничего этого пока не знали в Юсоне. На сей раз Маргарита не почувствовала трагедии, а потому была сражена наповал сообщением из Парижа об убийстве короля. Как бы она ни злилась на Генриха, как бы тот ни грозил «уничтожить эту дрянь», как бы ни позорил когда‑то перед всем двором, это был любимый брат, тот, кого она когда‑то познала и как мужчину. Два дня Маргарита просто ревела, не слушая никаких уговоров. Только когда слез уже просто не осталось, а глаза опухли, пришла мысль о собственной судьбе. Теперь из всех ее противников остался только Генрих Наваррский, собственный муж, который вовсе не собирался ни считаться с женой, ни заботиться о ней.

Самой опасной противницей, несомненно, была королева‑мать, но пока были живы Генрих де Гиз и Генрих де Валуа, у Маргариты была хоть какая‑то защита. Брат не желал ее видеть, костерил на чем свет стоит, но ее смерти он не желал. А вот Генрих Наваррский не раз твердил, что был бы рад получить известие о ее удушении. Конечно, это могло говориться в угоду очередной любовнице, такое бывало и раньше, но кто знает, чего пожелает новый король Франции теперь? Получив корону, Генрих Наварра вряд ли согласится взять к ней довесок в виде Маргариты де Валуа. Жена и раньше не была ему нужна, а уж теперь тем более.

Маргарита лежала на постели, прижимаясь щекой к промокшей от слез подушке. Было жарко, даже здесь, наверху, где ветер выдувал все, что можно, припозднившийся летний зной заставлял, закрывшись от посторонних глаз, сбрасывать одежды, потому и королева лежала обнаженной под легкой простынкой.

Подумав над своей горькой судьбой еще немного, она решительно приказала принести поесть, сменить мокрую от слез подушку и постелить вместо обычных свои любимые простыни из черной тафты.

С аппетитом обгладывая фазанью ногу, Маргарита пыталась понять, что чувствует. Скорбь по брату уже ушла, оплакивай не оплакивай, Генриха не вернешь. Она осталась последней из семи детей Екатерины Медичи. Разве мог кто‑то предсказать столь страшную судьбу потомству итальянки? Мадам Змея, как нередко называли королеву‑мать, родила пятерых сыновей и пять дочерей, и только трое из рожденных умерли во младенчестве, что было редкостью для тех времен. Сама мать пережила восемь из десяти рожденных ею и увидела несчастья всех.

Теперь осталась только Маргарита, но и над ней нависла смертельная опасность.

Но Маргарита была истинной дочерью своей матери, хотя так не считала. Она умела приспосабливаться к любым условиям, не считая уступки унижением. К чему требовать чего‑то, что едва ли получишь, если можно смириться и получить куда больше? Однажды она решила поиграть в политику. Выступила против тех, кто сильнее, но ее просто предали — сначала горожане, потом собственная мать. Больше рисковать Маргарита не желала.

Путь в Париж для нее закрыт? А нужен ли ей тот Париж, какой он теперь, — разоренный, всем недовольный? К тому же в Париже слишком хорошо помнят ее брата‑короля и королеву‑мать, хотя то, что она была возлюбленной Гиза, и то, что ее держали в Юсоне, могло бы помочь завоевать симпатии парижан… Над этим стоило подумать.

Но, приканчивая фазана, мадам уже поняла, что не будет завоевывать симпатии горожан, это слишком опасно, потому что их пристрастия переменчивы, в следующий раз ее не станут отправлять в Юсон, придушат на месте. Лучше подумать, чем может грозить приход к власти Генриха Наваррского и что из этого можно выгадать.

Вывод был не слишком утешительным — мужу она не нужна, зато вредна, как бы не попытался убить. Нет, Генрих не настолько глуп, чтобы держать у неприступных стен Юсона войска, но он может просто перекрыть ей доступ денег, это будет куда хуже…

Сколько ни думала, ничего умней пока, чем просто ждать, не придумала. Генриху не до нее, и он ничем не угрожает. Елизавета Австрийская средствами снабжает исправно, стены Юсона крепки, общество начинает складываться, даже хористы нашлись, и голоса у них хорошие… Часовню отремонтировали, продовольствия хватает… К чему с кем‑то бороться? Позовет Генрих в Париж, она поедет, а на нет и суда нет…

Король Наварры осаждал мятежный Париж, а его королева преспокойно жила в Юсоне. Правда, она на всякий случай набила подвалы замка продовольствием, приказала вычистить все источники воды, увеличила гарнизон и запаслась боеприпасами, а также завела целую сеть шпионов в округе, чтобы всегда быть в курсе дел. Это потом очень пригодилось.

Но главное — она поняла, что, сидя пленницей в замке, она обрела настоящую свободу. Маргарита много лет пыталась от чего‑то освободиться, то добиваясь отъезда из Парижа, то потом воюя со всеми, а оказалось, что главное, в чем она может быть свободной, — в своем выборе любви.

Ее могли выдать замуж насильно, загнать в крепость, могли посадить под арест в Лувре, могли даже посадить в Бастилию или лишить головы, как Ла Моля, но не могли лишить права любить того, кого она выбирала сама! Когда пришло понимание этого, на душе стало легко. Монтень прав: границы человеческой свободы вовсе не внешние, а внутренние, если человек свободен сам, никакие рамки ему не страшны, и наоборот, даже будучи королем и хозяином Лувра, можно быть нищим пленником.

Она многое перенесла, испытала много унижений и насилия, многое передумала, но теперь осознала себя свободной, и никто, никакие короли, даже все вместе, не могли с ней справиться! Свободная женщина неподвластна мужчинам, даже если у них на голове корона, а на плечах мантия!

Пожалуй, с пониманием этого пришло настоящее счастье, иное, чем было раньше, вовсе без честолюбия, без стремления завоевать что‑то и кого‑то, без ненужных потуг. Маргарита была счастлива просто потому, что жила. И свобода вдруг стала ощущаться по‑иному, не возможностью или невозможностью выехать в Париж, а собственным желанием остаться вдали от ненужной суеты, пока самой не захочется покинуть этот спокойный мир и окунуться в столичную суету.

Состояние было новым и удивительно приятным. Книги, размышления, молодые любовники… Оказалось, что для счастья вовсе не нужно блеска Лувра или восторженных криков толпы, счастье оно в другом. Маргарита все чаще вспоминала Монтеня и перечитывала его книгу. Мишель прав, хороши или плохи события жизни, во многом зависит от того, как мы их воспринимаем. А лучшее доказательство мудрости — непрерывно хорошее расположение духа.

У Маргариты де Валуа теперь бывало хорошее расположение духа. Нет, она часто ругалась и даже кричала, но что это была за ругань…

— Нет, это безобразие! — Маргарита с возмущением отбросила в сторону «Духовные тайны» преподобного Бернара, которые читала. — Что вас так возмущает, мадам? — чуть нараспев протянула фрейлина Мишлетт де Форжер, словно кошечка гревшаяся у огня.

Камины приходилось топить постоянно, кроме разве жарких летних дней. Замок на горе насквозь продувался ветрами. И сквозняки на его территории гуляли знатные. Но ко всему можно привыкнуть, зато здесь Маргарита была настоящей хозяйкой. Она много читала, вот и теперь в ее руки попали рассуждения преподобного отца о женской и мужской сущности.

— Женщина сотворена второй следом за мужчиной, поэтому является более слабым существом второго сорта! Мы, видите ли, заслуживаем почитания мужчин только из‑за наших физических недостатков и беззащитности! Вопиющая глупость!

— Но женщина действительно создана из мужского ребра… и мы действительно слабее…

— Вы глупы, Мишлетт! Физические недостатки и беззащитность вызывают у людей вовсе не почитание, а презрение и жалость. Разве вы преклоняетесь перед горбатым уродом?

Фрейлины, слушавшие тираду своей королевы, чуть смутились:

— Бывает… ведь иногда горбуны очень умны и даже проницательны.

Маргарита даже вскочила:

— Вот именно: умны и проницательны! Разве вы цените их за горб, за физическое уродство? Нет, за ум! Если вдуматься, то получается, что женщина существо более высшего, чем мужчина, порядка. Из чего создан Адам? Из глины, проще сказать, грязи, которая под ногами. А Ева? Из его ребра, которое грязью быть уже перестало! Кроме того, создавая что‑то, мы всегда последующее делаем лучше предыдущего, бог тоже создавал свои творения в определенной последовательности — от худших к лучшим! Потому женщина куда более совершенное создание, чем мужчина.

— Но правят миром все же мужчины.

Юбки королевы взметнулись от резкого поворота, ее палец ткнул в сторону возразившей Мариэтт:

— Это только потому, что женщины пока не осознали своего совершенства. Женское тело куда более совершенно, чем мужское.

Маргарита снова принялась расхаживать, взволнованно рассуждая на тему совершенства женщин перед мужчинами, изумленные фрейлины даже рты приоткрыли, слушая свою королеву, которая не ведала, что пройдут столетия, прежде чем женщины смогут осознать сами и заставить мужчин признать, по крайней мере, свое равенство. А в шестнадцатом веке такие речи звучали и вовсе крамольно.

Но уж на крамолу Маргарите наплевать совершенно, женщина, не признававшая запретов со стороны людей, готова была поспорить и с преподобным отцом.

— Женщина, как и мужчина, сотворена десницей божьей, но превосходит его настолько, насколько ребро человека превосходит глину, из которой тот сделан. И душа женская куда более расположена к высоким порывам, нежели грубая мужская! В конце концов, — она торжествующе остановилась посреди комнаты, — женщина мать бога! И почитать ее нужно, прежде всего, за это!

Закончив тираду и оставив слушательниц в немом изумлении, Маргарита плюхнулась в кресло и долго смотрела на огонь, видно переваривая собственные мысли. Размышления привели ее к решению написать ответ преподобному отцу, приведя те самые возражения, которые только что перечислила.

Королева так и сделала. Ответ от автора «Духовных тайн» она не получила, но хоть душу отвела.

Из комнаты доносился веселый смех мадам: — Ну и глупость мы с вами сочинили, Антуан!

Поэт пытался взять ответственность на себя:

— О нет, мадам, неудачные строчки принадлежат мне. Ваша поэзия прекрасна.

— Все вы врете. Правда, я иногда пишу неплохие стихи, но только не в этот раз. Будем справедливы, такой бред могли сочинить только два дурака:

Ах, эти леса, полянки, пещеры! Вам чудные звуки, и слезы, и веру, Песни и взоры, перо и венец Дарит от сердца любовник, певец!

После пафосной декламации королева просто повалилась от хохота в кресло.

И снова Антуан Ла Пюжад, весьма и весьма посредственный поэт, которого Маргарита пригласила в Юсон ради развлечения общества, пытался возразить, но королева его оборвала:

— Полноте вам оправдываться. Слагать стихи дано не всем, нам с вами нет, хоть я королева, а вы поэт. О, получилась вполне приемлемая строчка, куда лучше, чем мы с вами напридумали за целое утро. Идите лучше я вас поцелую, и на том сегодня порчу бумаги закончим. Знаете, Антуан, если бы мы переводили на свои глупости ценный пергамент, нас бы высекли.

Столь критическое отношение к собственным трудам со стороны королевы немало смущало поэта, он мямлил, пытаясь убедить Маргариту, что не все так плохо, но она только хохотала в ответ:

— Я пишу стихи не ради славы, а ради удовольствия, а потому, пока мне это нравится, буду писать. Не страдайте из‑за их несовершенства, мы никому не покажем, и ваше имя в историю вместе с этими глупостями не войдет.

Маргарита оказалась не права, имя Антуана Ла Пюжада вошло в историю, пусть и не став известным, именно благодаря их неудачным опытам в сочинительстве. Зато куда лучше у королевы получалось писать самой, ее «Мемуары», хотя и не сохранились полностью, даже через несколько столетий представляли интерес для читателей. Одна из первых феминисток Европы обладала несомненным литературным талантом.

Чего стоит ее «Диалог между Маргаритой де Валуа и ломовой лошадью о любви»!

«Диалог» родился нечаянно…

За дверью тихо, но фрейлина подтолкнула хормейстера к двери: — Идите же, вас давно ждут.

Клод Франсуа обреченно вздохнул, что ему еще оставалось, как только подчиниться. Франсуа имел замечательно красивый голос и весьма неплохую внешность. Для Маргариты едва ли не главным было телосложение ее любовников, а статью природа хормейстера не обидела. Потому и был привечен королевой.

Маргарита, которой уже тридцать шесть лет — возраст почтенной матроны, которой и думать нечего о любви, тем не менее так не считала, ее все больше привлекали молодые люди. Если молодая Маргарита увлекалась вдвое старшим ее Ла Молем, то зрелая переключилась на молодых людей.

— Они должны компенсировать мой собственный возраст! С молодыми я забываю, сколько лет мне самой.

Не многие слышали такие признания, королева предпочитала держать подобные мысли при себе, прекрасно понимая, что их быстро разнесут по свету. Нет, она увлекалась юношами от души, приближала их к себе, многому учила, причем не только альковным умениям, но и жизни, и даже передавала сведения по многим областям человеческих знаний. Страшно ревновала, иногда доходя до нелепостей, но всегда была искренна.

Клода Франсуа она тоже ревновала и тоже учила жизни. Вот это и было для бедного хормейстера самым трудным. Он готов просто любить королеву, доставляя ей удовольствие в постели, готов смотреть с обожанием, тем более посмотреть было на что. Маргарита проводила много времени, ухаживая за своей и без того гладкой кожей, она сильно поправилась, но пока не расплылась и обладала весьма аппетитными формами, потому любить ее, к тому же весьма опытную в любовных утехах, было легко. Трудно оказалось другое.

Маргарита никогда не сводила любовь к постели, ей требовались романтические отношения! От каждого следующего любовника ожидала не просто ублажения в постели, это было бы примитивно, поклонник должен сгорать от страсти и уметь поведать о чувствах.

Вот это оказалось самым сложным: объяснить, что удовольствие можно получать не столько от соития, сколько от предвкушения, от любовной игры, от прикосновений, ожиданий, легких намеков, самой любовной игры, предшествующей постели. Вокруг Маргариты просто не было новых Бюсси или Шамваллоннов, и каждый следующий красавчик немало мучился, пытаясь понять, чего же не хватает этой женщине.

Мучился и Клод Франсуа.

Он со вздохом взялся за ручку двери, сейчас снова придется напрягать мозги, стараясь угодить госпоже. Куда лучше было бы просто завалить ее на постель и с удовольствием сделать мужское дело, но королеве этого мало, она начнет долгие разговоры с намеками и недосказанностью, требуя заверений в жгучей страсти, к концу беседы сама страсть у хормейстера поутихнет, а вот у Маргариты наоборот…

Королева сидела за письменным столом, не обращая внимания на отворившуюся дверь. Клод знал, что у нее прекрасный слух и его появление не осталось незамеченным, а потому остановился, едва закрыв дверь.

— Ну и что вы стоите? — не поворачивая головы, поинтересовалась Маргарита. Любовник только переступил на месте, словно лошадь на привязи. — Где вы были?

— Я являюсь, как только вы просите об этом…

Маргарита сделала за столом разворот и теперь пытливо смотрела на смущенного хормейстера.

— Стало быть, если я не позову, то вы не явитесь сами, оставив меня умирать в печали? Вы прекрасно знаете, что в ваше отсутствие я погружаюсь в беспросветную ночь.

Бедный Клод Франсуа даже вспотел, стараясь уловить смысл того, что произносила королева. Ну не дано ему вот так ловко жонглировать словами!

Маргарита встала, подошла ближе, назидательно подняла палец вверх:

— Так знайте, настоящий любовник должен быть всегда нетерпелив, он должен сгорать от желания увидеть предмет своей страсти, а не дожидаться, когда его призовут.

И чего огород городить, сказала бы просто: мол, приходи без приглашения! На всякий случай, зная, что Маргарита ждет такого же витиеватого ответа, но не в силах его дать, Клод промямлил:

— Я полностью завишу от вашей воли…

— Так для вас мой плен тюрьма, а не райское наслаждение?

Кажется, королева даже растерялась, пришлось Клоду собраться с мыслями и поправлять положение:

— Вы для меня прекрасная Венера.

То, как он скосил глаза на постель, подсказало Маргарите, чего ждет возлюбленный. И только‑то? Она что, шлюха, чтобы вот так просто повалить на постель и сделать свое дело? Критически окинув взглядом хормейстера и в очередной раз убедившись в его пригожести и статности, королева со вздохом указала любовнику на кресло:

— Сядьте.

Клод тоскливо подумал, что сейчас начнутся непонятные ему мытарства. И чего словами изводить, не лучше ли сразу перейти к делу?

— Я похожа на голубку, получаю удовольствие от одного прикосновения…

— А я не только от этого!

— Так что же для вас важнее: удовлетворение животного инстинкта? А для меня превыше наслаждения, которые вы даруете одним взглядом. Вне всякого сомнения, они куда изысканней, чем простое сладострастие, что так роднит человека с животным.

И снова бедолага Клод обливался потом и морщил лоб, стараясь не упустить смысл произносимого любовницей. Ей‑богу, беда с этими знатными дамами… Кажется, и сама Маргарита поняла, что зря изливает свое красноречие, изысканные фразы пропадают втуне. Королева вздохнула:

— Я зря заставила вас разговаривать, вам куда больше идет молчание, ваши губы лучше приспособлены для удовольствия. Идите‑ка сюда…

Несчастный хормейстер вздохнул с явным облегчением, а то ведь договорится до того, что и желание пропадет, тужься потом снова. Он так и не понял, чему вдруг рассмеялась королева. Нет, дочка плотника и впрямь лучше любой королевы, конечно, от нее не пахнет так, как от мадам, зато и не кочевряжится, и речей заумных не ведет.

Но как бы ни страдал Клод Франсуа от необходимости выслушивать непонятные ему речи королевы, он стойко терпел, не желая терять столь ценный источник дохода. И был за свое терпение вознагражден: отчаявшись перевоспитать возлюбленного, попросту отделалась от него, щедро одарив.

На следующий день королева не пригласила хормейстера, а когда тот попытался согласно прочитанному внушению добиться встречи, коротко распорядилась: — Завтра!

Хормейстер не возражал, выпадала редкая возможность просто выспаться, не будучи обязанным развлекать мадам.

Зато на следующий день за ним просто прислали. Первым, что увидел Клод, переступив порог заветной спальни, были листы бумаги, которые держала в руках королева.

— Вы умеете читать?

Вопрос был оскорбителен, Клод слыл одним из образованнейших людей округи, правда, это означало только, что остальные еще более безграмотны, но сомневаться в его умении читать…

— Тогда прочтите.

— «Диалог между Маргаритой де Валуа и ломовой лошадью о любви»…

Клод читал почти дословно пересказанный их вчерашний разговор. Конечно, мадам добавила немало и от себя, но суть сохранена. Одно обидно: его назвали ломовой лошадью.

— Ломовая лошадь, это про меня?

Королева насмешливо улыбнулась:

— А не вы ли так величали себя в разговоре с мадемуазель Жаннеттой?

Клод охнул, Жаннетта была той самой сговорчивой дочерью плотника, неужели королева знала об их интрижке? Он уже готов оправдываться, но Маргарита вдруг объявила:

— Я не буду вас больше мучить, но хочу вознаградить. За ваше терпение дарю вам земли в Помони. Не очень много, конечно, зато это дает вам дворянское звание.

Не успел счастливый хормейстер облобызать дарующую руку, как королева опустила его на грешную землю:

— Не благодарите, это еще не все. Я понимаю, как вам тяжело будет отказаться от наших любовных игр, — вот теперь Клод покрылся холодным потом, ужаснувшись мысли, что столь значительный для него дар придется всю жизнь «отрабатывать» в королевской спальне, — а потому спешу вас женить. Я нашла себе прекрасную замену.

Маргарита позвонила, и в комнату вошла дежурившая Мишлетт де Фожьер.

— Мадемуазель, как и обещала, я возвела Клода Франсуа в дворянство, и он готов жениться на вас. Не так ли, месье?

Бедолага только кивнул, пытаясь проглотить вставший в горле ком. Плакали его надежды прижать к сердцу Жаннетту!

— Поцелуйте же свою невесту!

Глаза королевы откровенно смеялись, она знала, что фрейлине давно нравился красавчик хормейстер, а потому со спокойным сердцем соединила эту пару, одновременно избавившись от обоих порядком надоевших придворных.

Но, определив судьбу любовника, она сама осталась в одиночестве. Маргарита просто не могла жить без увлечения кем‑то, без любовного пыла. Причем она ведь не зря внушала Клоду, что главное не сама физическая близость, а ее предвкушение, ожидание, нетерпеливый любовный пыл… Пока нового любовника не было, королева с головой окунулась в свое второе главное увлечение — книги. Канийак действительно имел неплохую библиотеку, но куда больше книг прислали по просьбе самой Маргариты из Парижа. Сначала она просто проглатывала Овидия, Данте, Петрарку, Боккаччо, потом занялась переводами. Прекрасно владея латынью, принялась переводить Лукиана.

На счастье Клода Франсуа, ему уже не приходилось выслушивать поэтические опусы королевы. Они были хороши, совсем не то, что насочиняли с поэтом Пюжадом, но едва ли столь изысканные строчки доставили бы удовольствие бедолаге.

Из Юсона в Париж, и не только туда, летели письма, написанные прекрасным слогом:

«…расстаться насовсем и даже не писать друг другу… значит подавить в себе душу и отнять у нее возможность не только вздыхать, но и дышать, принудить собственное сердце печальным обстоятельствам… любовь, которая озарила наши чувства, бессмертна, потому что бессмертен сам смысл любви, бесконечен круг, по которому она совершает свой полет…»

Неизвестно, что ответил на такое сожаление о невозможности переписки и воспоминание о любви Шамваллонн, которому строчки адресованы.

Но воспоминания воспоминаниями, а даже книги не спасали от тоски. Читать и переводить можно днем, а что делать ночью? Маргарита жаждала не просто объятий, а выражения прекрасных чувств. Но где в Юсоне взять того, кто был бы способен выражать?

И вдруг ее осенило:

— Надо обучить самой!

— Что? — изумилась присутствовавшая в комнате мадам де Шастильон. Задумавшись, королева произнесла вслух свою мысль, чем немало удивила фрейлину.

Но еще больше удивилась Шастильон, когда Маргарита вдруг принялась развивать мысль дальше.

— Да! Откуда в Юсоне взяться изысканному кавалеру? Их и в Париже‑то не слишком много, все больше грубияны. Да еще и чтобы был красавчик.

От волнения Маргарита даже встала и прошлась по комнате. Фрейлина следила за королевой уже с интересом. Мадам явно не хватало любовника, но она права, где взять подходящего в Юсоне, здесь кавалеры наперечет.

— Если такового нет, нужно просто взять неглупого красавчика и обучить его галантной любви!

Шастильон хотелось сказать, что это не так просто, и она с сомнением покачала головой:

— Мадам, даже если найти кого‑то из местных, кого можно бы обучить, как это будет выглядеть? Парня просто поднимут на смех.

Несколько секунд мадам соображала, потом решительно тряхнула головой:

— А мы сделаем это тайно! Только я и вы, чтобы больше никто не знал о такой задумке. Знаете легенду о Пигмалионе и Галатее? Он создал столь чудесную статую, что влюбился в собственное творение и вымолил у богини любви, чтобы она статую оживила. Мы найдем готовую статую, то есть красавчика, и создадим из него прекрасного, галантного любовника!

Королеве так понравилась собственная идея, что она даже захлопала в ладоши:

— Замечательно! Это даже интересней, чем завоевывать чье‑то сердце в Лувре!

Маргарита нашла себе занятие, вместе с чрезвычайно довольной доверием королевы мадам де Шастильон она разыскивала среди окружающих подходящую для перевоспитания кандидатуру. С отчаяньем приходилось констатировать, что таковых просто не было. Дворянчики всех мастей, вившиеся вокруг королевы, были либо туповаты, либо категорически некрасивы. Ни то, ни другое Маргариту не устраивало.

Тогда она вдруг заявила фрейлине:

— Нужно искать не среди придворных! Пусть это будет сообразительный парень из простых.

Шастильон с сомнением покосилась на решительную королеву: что значит «из простых», не крестьянина же та имеет в виду? Но перечить не стала, пусть потешится простым, все чем‑то занята…

Подходящий подопытный нашелся нечаянно, пришлось чинить лестницу, а свой плотник поранил руку и работать топором не мог, но он же посоветовал:

— У моего свояка на свадьбе у дочери как раз гостит его родственник из Арля. Он хороший плотник.

«Хороший плотник» пришел не один, вместе с ним работал сын. Заметив взгляд, который бросила на сына королева, Шастильон поняла, что жертва перевоспитания найдена.

Нужно ли говорить, что парень был изумлен предложением посетить мадам для беседы. Королева беседовала долго, правда, едва ли красавец понял, чего от него хотят, ну, кроме обычного… но он оказался весьма покладистым и довольно неглупым.

Жана отмыли, переодели и попытались облагородить не только внешность, но и манеры. Это оказалось не так‑то просто, руки, привыкшие к работе топором или пилой, не желали выделывать изящные жесты, как того требовала мадам. О выражении чувств и говорить не приходилось.

Но загоревшаяся идеей воспитать собственного Аполлона, Маргарита не сдавалась. Как и договорились, обучение галантным манерам проходило за закрытыми дверьми, она попросту запиралась с Жаном на неделю в своих комнатах, допуская туда только мадам Шастильон, и заставляла бедолагу жить той жизнью, к которой привыкла сама. Жан был проще Клода Франсуа, считал требования королевы чистейшей блажью, а себя обязанным этой блажи подчиняться. Но в отличие от хормейстера, он не слишком переживал из‑за неудачных попыток говорить комплименты, быстро оценил женские прелести своей воспитательницы и, в общем‑то, был жизнью доволен.

Придворные, изумленные недельным отсутствием королевы, принялись злословить. Мадам де Шастильон стойко выдерживала все атаки, не позволяя никому проникать в комнаты Маргариты, но ей самой о сплетнях поведала:

— Мадам, при дворе пошли ненужные, порочащие вас разговоры…

Королева рассмеялась, махнув рукой:

— Обо мне уже столько болтали, что сильнее испортить репутацию просто невозможно. Пусть болтают!

Сама она просто упивалась ролью наставницы. Жана требовалось обучить поведению во всем, начиная от того, как держать себя за столом, до комплиментов дамам. Шастильон с изумлением слушала, как Маргарита учит подопечного выражать восхищение несуществующей грацией мадам де Равайак. Этого не понимал и сам Жан, но сказано восхититься грацией, значит, восхищался. Иногда такая покорность ученика раздражала королеву, устав от деятельности воспитательницы, она отправляла подопечного прочь, взяв с него страшную клятву никому и ничего не рассказывать. Жан удалялся с заметным удовольствием.

Поостыв и придумав какой‑нибудь новый метод облагораживания сына плотника, Маргарита вызывала его снова и снова запиралась на неделю.

При этом с прискорбием приходилось констатировать, что за время отсутствия руки парня успевали зарасти заусеницами, а все внушенное — напрочь выветриться. Обучение начиналось сначала.

— Дайте сюда ваши руки. Что вы ими делали, под ногтями снова грязь, а кожа грубая, как подметка?!

— Работал, — без малейшего чувства вины пожимал плечами Жан.

— Ах, неужели нельзя было поберечься? Мы столько времени ухаживали за вашими руками! — в голосе королевы слышалось настоящее отчаяние, но и это не смущало Жана.

— Так ведь не могу я без работы.

Со вздохом королева начинала ухаживать за руками плотницкого сына снова. Бесконечные ванночки, смазывание миндальным маслом, перчатки на ночь… Маргарита вспоминала брата и посмеивалась: знал бы он, что его сестра ухаживает за руками простолюдина, как за своими! Пока заусеницы перевоспитываемого отмокали, сам он слушал поэзию Петрарки в исполнении королевы:

Настолько безрассуден мой порыв, Порыв безумца следовать упорно За той, что впереди летит проворно, В любовный плен, как я, не угодив…

— Это Петрарка. Не нравится?

В ответ на невразумительное мычание воспитуемого Маргарита предлагала:

— Хорошо, послушайте Ронсара, это уже совсем близко и по времени, и по духу.

Когда уж старенькой, со свечкой, перед жаром Вы будете сучить и прясть в вечерний час, — Пропев мои стихи, вы скажете, дивясь: — Я в юности была прославлена Ронсаром!..

Обучение продвигалось медленно, сын плотника оставался сыном плотника. Он терпеливей, чем хормейстер, сносил воспитательные порывы королевы, но было видно, что все это ему совершенно чуждо.

Однажды Маргарита принялась читать стихи с особенным вдохновением:

Я без любви не проживу мгновенья.

Зову любовь, надеюсь и горю…

Лишь в ней одной чудесных дней круженье…

Люблю тебя, а значит, я живу!

Жан решил проявить осведомленность: — Мадам, Петрарка?

— Что?

— Стихи чьи, Петрарки?

— Мои, — почти горделиво ответила королева.

— Да ну? — едва ли плотник поверил. Оставалось только добавить «иди ты!».

Несколько мгновений Маргарита стояла, безмолвно глядя на хлопающего глазами подопечного, тот, видно, не мог решить, как ему реагировать на королевское творчество. Глупее ситуации не придумаешь, она даже решила, что лучше бы согласилась с авторством Петрарки, и вдруг… расхохоталась!

Королева смеялась с таким удовольствием и так заразительно, что в кабинет осторожно заглянула мадам Шастильон. Увидев сидящего в немом изумлении Жана и вытиравшую слезы Маргариту, фрейлина осведомилась:

— Мадам, что случилось?

Королева замахала руками на плотника:

— Ой, иди, иди, умоляю! Ты свободен.

Тот поспешил выскользнуть за дверь, гадая, чем же так насмешил мадам. А Маргарита никак не могла остановиться. Она вдруг увидела ситуацию со стороны: королева, ухаживающая за руками простого парня, обучающая его галантным манерам и читающая стихи с признанием в любви… И все это втайне, взаперти, когда придворные за дверью гадают, чем же там сутками занимается мадам с новым любовником, вернее, никто не гадал, все и так «знали». Никому же не могло прийти в голову, что можно сочинять стихи и срезать заусеницы вместо жарких постельных сцен.

— Мадам Шастильон, никто не должен узнать, чем мы тут занимались, пусть думают что угодно, только не правду! Иначе над нами будет смеяться даже не Франция, а вся Европа!

Теперь они хохотали до слез уже вдвоем. Слышавшие эти почти истерические рыдания королевы и мадам де Шастильон фрейлины решили, что мадам делится впечатлениями от мужской стати любовника‑простолюдина. Но королева права, это куда лучше, чем правда.

Маргарита достала увесистый кошель с монетами:

— Передайте и скажите, чтоб исчез и больше не появлялся. Только пусть никому не рассказывает…

Жан, получив деньги, выполнил приказ своей воспитательницы с удовольствием, на замечание, чтоб молчал как рыба, усмехнулся:

— Само собой. Что я, дурак? Засмеют же.

И снова мадам и ее верная помощница‑воспитательница хохотали до слез:

— И правда засмеют.

Маргарите пришлось прийти к неутешительному выводу, что талантом к изящным выражениям надо обладать, как и к написанию стихов.

Вздохнув, королева снова засела за переводы с латыни…

Фрейлины попытались заполучить плотника к себе, чтобы понять, чем же он оказался так хорош для опытной Маргариты, но тот словно в воду канул.

Тем временем в Париже и вокруг него жизнь тоже шла своим чередом. Там не подозревали о стараниях Маргариты по облагораживанию юсонских плотников, там продолжали бороться за власть. Генрих Наваррский сумел завоевать Париж, но, когда сделал это, понял мудрость Генриха де Валуа — на троне Франции нужен католик. И тогда родилась знаменитая фраза Анри IV: «Париж стоит мессы!» Король в очередной раз сменил веру, снова став католиком. В одном он только не изменился — Генрих по‑прежнему был крайне любвеобилен и не любил мыться.

Прекрасную Коризанду, несмотря на все ее усилия, Генрих давно бросил: разве мало красоток и без нее?

Очередной любовницей короля теперь уже Франции Генриха де Бурбона стала белокурая красавица Габриэль д’Эстре, дорого обошедшаяся Франции, но немало для нее сделавшая. Король любил красотку долго и даже едва не женился…

Габриэль д’Эстре была стопроцентной шлюхой, правда, таковой сделала ее королева‑мать. Еще в шестнадцатилетнем возрасте ее уложили в постель Генриха III, видимо, чтобы отвлечь от миньонов. За ночь с красоткой Генрих заплатил существенную сумму — шесть тысяч экю. Но голубоглазая блондинка, славившаяся своей белоснежной кожей и прекрасными пропорциями тела, быстро надоела королю, ему помимо женских прелестей требовалось наличие у фаворитки ума, а Габриэль была всего лишь хитра и изворотлива. После короля прекрасная Габриэль просто пошла по рукам, ее укладывали в постель всем, кого хотели прибрать к рукам, но в отличие от Шарлотты де Сов эта малышка не была умна вовсе, и королева‑мать использовала ее только для более мелких поручений. Наконец, красотка «осела» в постели герцога де Бельгарда, который даже задумал на ней жениться.

Вот этот герцог и проболтался королю о прелестях своей любовницы, о чем немедленно пожалел. Генрих был очарован белокурой красавицей настолько, что решил заполучить ее, чего бы это ни стоило. А чтобы герцог не мешался под ногами, откровенно посоветовал тому выбросить мадемуазель д’Эстре из головы!

И тут мадемуазель сделала то, чего от нее ожидать было крайне трудно. Дело в том, что, оставленная без «попечения» королевы‑матери, она уже твердо остановила свой выбор на герцоге Бельгарде, поняв, что лучше синица в руках, чем постели бесконечных любовников, пусть и галантных, но воспринимающих ее просто как средство развлечения. Стать герцогиней ей нравилось куда больше, чем новой любовницей на месяц кого‑то более знатного и богатого, даже короля.

Сам король не произвел на мадемуазель никакого впечатления, вернее, произвел отвратительное. Низкорослый, рыжий, похожий на таракана, вечно вонявший чесноком и не имевший понятия о приличных манерах малый не вдохновлял Габриэль на постельные подвиги даже за большую цену. К тому же она прекрасно знала, что у Генриха Наваррского не бывает любовниц подолгу и он никогда не ограничивался всего одной, имея по несколько сразу, доходило до одиннадцати! Король мог тискать булочниц или кормилиц вперемешку с герцогинями, спать с монахинями или с трактирщицами без разбора.

Габриэль не желала менять своего пусть не слишком богатого герцога Бельгарде на столь ненадежного любовника. Когда сам герцог приехал в Кеври передать любовнице разговор с королем, Габриэль сделала лучшее, на что была способна, она примчалась в Компьень к королю и… крича высказала ему свое возмущение вмешательством в ее личную жизнь! Эффектная блондинка заявила королю, что считает себя свободной в выборе того, с кем ей спать и кого любить, а потому желает выйти замуж за герцога Бельгарде!

Это сыграло решающую роль; если бы Габриэль сдалась и легла в постель с королем, перед тем как стать герцогиней, интерес к ней пропал бы уже через пару месяцев, но, получив отказ, да еще такой, король… влюбился!

Влюбленные мужчины часто демонстрируют неимоверную глупость, даже если они короли. Генриху было бы достаточно потерпеть совсем чуть‑чуть, и герцог Бельгарде уложил бы в постель монарха собственную жену, и с превеликим удовольствием, а та подчинилась, невзирая на всю неприязнь к рыжему таракану, вонявшему чесноком и потом. Но вместо этого Генрих принялся добиваться красавицы, забыв о том, что воюет с Лигой, что со всех сторон существует угроза его власти, что нужно как можно скорее взять Париж…

Король обезумел, зато семья д’Эстре была в своем уме. Надеясь заполучить семейство в Компьень, Генрих сделал отца недоступной красотки членом личного Совета, и семейство быстро объяснило Габриэль, что чесночный запах и слишком простые манеры не такой уж большой недостаток, который легко компенсируется многочисленными достоинствами в виде невиданной щедрости подарков. К тому же у мадемуазель столь запятнанное прошлое, что пренебрегать внешностью просто глупо… Даже если это будет постель всего на время, то все равно это постель короля!

Габриэль со вздохом поняла, что, единожды встав на путь шлюхи, можно изменить только расценку, но не саму жизнь. Стезя, определенная красавице королевой‑матерью, оставалась ее стезей, стать герцогиней ей не грозило, потому что герцог Бельгарде никогда бы не решился пойти против королевской воли. Он тоже оказался не слишком умен, герцогу бы предложить королю сделку, как делали многие до и после него: в обмен на свой брак закрыть глаза на похождения супруги до тех пор, пока она не надоест монарху. Но герцог не пожелал быть рогоносцем, даже с учетом того, что рога наставлены самим королем.

Король осаждал семейство, семейство — Габриэль. Конечно, та давно сдалась, но у нее было несколько проблем. Не один герцог Бельгарде был любовником красотки, через ее постель прошли очень и очень многие, в том числе те, с кем у мадемуазель были связи не только по велению долга, но и по взаимной страсти. Один такой — герцог де Лонгвилль — забеспокоился, потому как имел неосторожность прежде писать своей возлюбленной, он попросил вернуть свои письма. Габриэль согласилась, при условии возвращения собственных. Все шло хорошо, встреча прошла в темном уголке парка, но на сей раз осторожный Лонгвилль не только не попытался задрать юбку своей бывшей любовнице, но и был с ней крайне осторожен, мало ли что… Обмен письмами произошел, однако, вернувшись домой, Габриэль обнаружила, что самые компрометирующие из написанных отсутствуют. Возможно, Лонгвилль, опасаясь разоблачения, сжег их, а если нет?

Какой‑то Лонгвилль будет иметь возможность шантажировать ее? Этого Габриэль допустить не могла, дни герцога оказались сочтены. Убийство было обставлено весьма остроумно — герцога застрелили, когда производился торжественный салют. Никто не обратил внимания, что одна из пуль попала «не туда»… Одним опасным для Габриэль д’Эстре человеком стало меньше. Королева Маргарита пока для нее опасности не представляла, как и очередная шлюха короля для самой королевы, таковая появится позже.

Король Генрих Наваррский действительно был «веселым Анри», как прозвали его французы, он все делал весело, даже воевал. Если королю хорошо с любовницей, и даже не одной, то почему должно быть плохо остальным? Королевское войско все больше походило на передвижной бордель, а лагеря часто разбивались подле женских монастырей, в которых сестры чтили завет непротивления… Веселая война продолжалась, правда, в ней частенько случались провалы именно по причине предпочтения королем активных действий больше в постели, чем на полях сражений, как случилось с Руаном.

И снова где‑то там на севере шла война, пусть и веселая, а в Юсоне королева Маргарита жила по своим правилам. Чувствовала ли она опасность для собственной жизни? О да! Между посещениями любовницы и ночами, проведенными в других постелях, Генрих все ж умудрялся вполне успешно воевать с Лигой. Маргарита больше никого не поддерживала, и все же однажды к ней пришел нежеланный посетитель. — Мадам, я надеюсь, вы остались верны памяти герцога де Гиза и делу Лиги?

Королева чуть приподняла бровь:

— Какому делу?

Хотелось спросить, где была Лига, когда ее, как преступницу, разве что не со связанными руками, везли из одного замка в другой. И когда ее предал Ажен? Герцогу де Гизу она была благодарна, но при чем здесь Лига? Нет, Маргарита вовсе не желала больше ни во что вмешиваться!

— Мы должна противостоять королевским войскам до конца!

Не выдержала, почти едко поинтересовалась:

— До чьего конца?

— Мадам, ваш замок крепок, его невозможно взять штурмом, Юсон может стать оплотом, одним из последних оплотов Лиги! Мы все умрем, но не сдадимся!

Ясно, фанатик. Маргарита была католичкой, но не собиралась класть свою жизнь на алтарь победы над протестантами. Нет, с нее противостояния хватит.

— Прошу вас не рассчитывать на мой замок. Юсон не может противостоять королевским войскам вечно, и я не хочу рисковать жизнями своих людей ради призрачной возможности досадить королю.

Недобрый ответный взгляд вызвал дрожь по спине. Ой‑ой… как бы не оказаться снова между двух огней — теперь уже мужа и лигистов.

— Мы сделаем вас королевой Франции, вашим именем объявим поход против еретика на троне Франции!

Вот только этого ей и не хватало — стать знаменем, чтобы это знамя сбили первым же снарядом.

— Но у Франции нет короля‑еретика. Если вы имеете в виду моего супруга короля Наварры, то он вовсе не король Франции. И я не могу быть королевой без короля, к тому же я замужем…

Человек снова глянул крайне недобро.

— Мадам, если вы истинная католичка и патриотка Франции, не ищите повод, чтобы отказаться от участия в борьбе с еретиками на стороне Лиги…

Разговора так и не получилось, Маргарита постаралась, чтобы ее отказ не прозвучал слишком резко, опасаясь неприятностей со стороны оставшихся лигистов.

Но это оказалось не все, неприступный замок Юсон с его сильными укреплениями был лакомым куском не только для Лиги, но и для протестантов. Они тоже понимали ценность замка на горе. В округе мародерствовали банды грабителей, с одной стороны наседали католики, с другой протестанты, и Маргарита снова оказалась между нескольких огней. Нет, военные действия у Юсона не шли, но спокойствия не было.

То, что опасность нешуточная, Маргарита поняла в один из зимних дней начала 1591 года. Гарнизон швейцарцев был усилен французами. Принимая туда новеньких, никто не задавал вопроса о принадлежности к католичеству, это быстро становилось понятно, ведь человеку приходилось посещать мессу. Это едва не привело к печальным последствиям.

— Что за шум, Генриетта?

Молоденькая служанка была явно перепугана:

— Мадам, там бунт…

— Какой бунт?

Маргарита пыталась сообразить, как бежать, ведь Юсон не Ажен, отсюда не удерешь на лошадином крупе.

В комнату, как‑то странно усмехаясь, вошел солдат из новеньких. Королева обернулась и замерла, потому что в руке у него был… пистолет! Рука эта начала приподниматься…

Медленно проползла мысль: «А вот и все…»

Раздался отчаянный визг Генриетты и сразу после этого выстрел. Никто не успел ничего понять, ворвавшиеся в комнату швейцарцы повалили нападавшего на пол, пистолет отлетел в сторону. Маргарита продолжала с изумлением смотреть на происходившее. Ясно, что солдат выстрелил, и выстрелил в нее, но боли королева не чувствовала.

— Мадам, вы живы?

— Кажется, — развела руками Маргарита.

Зато сам нападавший был мертв, его успели застрелить уже поверженным на пол.

Пока гарнизон разбирался с тем, кто это, как смог попасть в покои королевы, Маргарита приходила в себя. Королева не успела испугаться, пока на нее покушались, но теперь постепенно осознала, что была на волосок от смерти.

Подходы к донжону (башне крепости) были перекрыты, лестница втащена наверх, донжон отделился от остальной части замка, как и полагалось в случае тревоги.

Но тревога оказалась напрасной, убийца был одиночкой. Маргарита пожалела, что его не взяли живым, чтобы была возможность хотя бы допросить и узнать, кто прислал. Нужно же знать, с какой стороны в следующий раз ожидать опасность.

Пулю позже нашли, переодевая хозяйку ко сну, горничная заметила дыру на платье, оказалось, что королеву спасло множество юбок, смертоносный снаряд в них просто запутался, не причинив вреда самой хозяйке.

Королева смеялась:

— А говорят, что нет пользы от такого количества ткани в нарядах. Была бы сейчас с дырой не юбка, а я!

Маргарита прекрасно понимала, что уже самим своим существованием страшно мешает супругу. — Анри, кажется, не на шутку влюблен в свою сладкую потаскушку?

— Ах, мадам… Вам просто нужно вернуться в Париж. Этого будет достаточно, чтобы король дал отставку всем своим фавориткам.

Комнату огласил звонкий смех королевы:

— Вы смешны! Последние годы Анри имел всего одну шлюху на содержании — Габриэль, которая нарожала ему щенков и еще нарожает. Именно потому, что мой дорогой муженек больше не таскает в постель всякую ночь новую красотку, я и твержу, что он влюблен. — Маргарита на мгновение о чем‑то задумалась, но потом мотнула головой, словно отметая какие‑то свои мысли. — Конечно, можно заподозрить, что у петушка повис его хохолок, но, думаю, это не так.

Королева встала, постояла, задумчиво глядя в окно, вздохнула:

— Он хочет развод… Об этом открыто говорит в письме Сюлли.

— Нет, он не посмеет!

— Кто?

— Король! Столько лет держать вас в замке, а теперь еще и развестись?!

И снова Маргарита от души посмеялась:

— Господи, какое же вы дитя, Женевьева! Вы полагаете, что меня можно держать в замке столько лет против моей воли? Тем более я давно являюсь его владелицей. Отсюда до Испании куда ближе, чем до Парижа. И до Наварры, которая обижена на своего Анри за предательство, тем более. Я могла бы вернуть себе Париж уже хотя бы потому, что осталась единственной, в ком течет кровь Валуа. Но вы зря думаете, что это приятное занятие — быть королевой.

— Почему, ведь королеве все позволено?

— Королеве?! Королеве не позволено ничего. Я куда счастливей здесь, в Юсоне, чем была в Лувре. Здесь я хозяйка себе, а там мною правит двор. Если бы еще не опасаться покушений…

Королева вернулась в кресло, села, вытянув ноги к огню. Женевьева подумала, что она и на пятом десятке лет хороша. Конечно, щеки несколько одутловаты, стан располнел, а ведь говорят, у Маргариты была самая тонкая талия при дворе… Но все равно хороша, потому что в ней все еще есть женская сила. И почему господь не дал королеве детей? Спросить бы, но Женевьева помнила, что этот вопрос никогда не обсуждался рядом с Маргаритой: видно, была своя тайна…

— Я готова дать королю развод, если он гарантирует мне спокойствие и кое‑какие блага…

— Вы отдадите другой право называться королевой?

— Лучше не называться королевой, но не бояться нападения из‑за угла или отравы в каждом глотке вина. Когда побываешь в качестве дичи, которую желают загнать, очень хочется убежать куда‑нибудь подальше и не слышать криков охотников. Пусть женится на ком попало, эта сладкая потаскушка уже обобрала почти до нитки самого короля, она оберет еще и Францию. Я хочу только, чтобы мои владения были неприкосновенны и чтобы обо мне забыли в Париже.

У Женевьевы невольно вырвалось:

— Забыли в Париже!

— Просто вы не знаете, что такое двор, не представляете, каково быть в клубке змей и каждый день бояться за свою жизнь. Поверьте, в жизни есть немало других радостей, кроме блеска балов и шипения придворных.

Но как бы ни убеждала королева свою юную собеседницу, та не могла поверить, что Маргарита Валуа, известная своей любовью к роскоши, к блеску двора, к многочисленным любовным похождениям, может вот так запросто отказаться от всего этого. Королева рассмеялась:

— От чего отказаться? Разве сейчас я стала меньше любить роскошь? Или наряды? О любви и говорить не стоит. Но я делаю все это для себя, а не чтобы поразить очередную фаворитку своего мужа или соперничать с ней. Молодых красавцев вокруг меня много, но я знаю, что они спят со мной ради денег, но не ради предательства, и хочу, чтобы так было всегда. А Париж… Анри сказал, что он стоит мессы, возможно. Но для меня он не стоит жизни. Если я и вернусь в Париж, то только когда меня там совсем забудут и когда пожелаю сама.

Конечно, Маргарита не стала рассказывать своей воспитаннице о письме от министра финансов Сюлли, которое получила. Она была хитра и умела выискивать крупицы выгоды во всем не хуже своей матери.

Анри хочет развод? Давно пора. Ей было совершенно наплевать на то, с кем спит или на ком намерен жениться ее номинальный супруг. Маргарита никогда не любила Генриха, но была верна договору с ним, заключенному в первые дни семейной жизни: не мешать и не предавать друг друга. Только когда они с Генрихом Валуа вынудили ее принять меры к своей защите, Маргарита выступила против мужа и брата. И если бы не предательство собственных горожан, ни за что не позволила подчинить себя.

И в Париж она могла вернуться, только если там не будет Анри. Быть королевой, чтобы снова и снова испытывать унижения, помогая рожать его любовницам? Нет уж, с нее хватит! Развод был бы выходом для всех, она согласна, только нельзя продешевить. Если сладкой потаскушке позволительно выкачивать из королевского кошелька деньги, то почему бы и бывшей жене не получить свою толику, причем немалую? Генриху нужна свобода? Пусть платит.

Маргарита боялась только двух вещей: не продешевить, но и не перестараться, чтобы король не пришел к выводу, что строптивую супругу проще отравить, нежели разводиться. Следовало пройти по краешку и не сорваться…

«Я доверяюсь вашей осторожности и чистоте ваших помыслов и с нетерпением буду ждать результата…» Сюлли прекрасно поймет, чего именно хочет королева, как и то, что королю лучше пойти на уступки, чем затевать многолетний спор или вообще убийство.

Генрих IV был весьма озабочен. Министр уже доложил все о неутешительном состоянии королевской казны и теперь ожидал распоряжений. Но король был настроен говорить о другом. — Вам не кажется, что Франции нужен наследник, чтобы она снова не оказалась ввергнута в войну внутри себя?

Не понимая, какого ответа ждет от него король, Сюлли промямлил нечто невразумительное. Генрих воспринял это как согласие, собственно, оно и не было нужно, король скорее рассуждал вслух.

— Скажите, Сюлли, какой, по вашему мнению, должна быть новая королева Франции?

Осторожный министр финансов чуть приуныл. Он прекрасно понимал, что второй такой столь терпимой к любовным похождениям супруга, как Маргарита Валуа, не найти. Разве что позволить и этой королеве вволю наставлять мужу рога? Но тогда где уверенность, что она родит наследника от самого короля?

А Генрих, вдохновленный молчанием собеседника, принялся перебирать всех возможных невест Европы. По его словам, получалось, что достойной просто не существует, одна стара, другая слишком юна, третья до безо‑бразия некрасива, четвертая заведомо нездорова…

— О, сир, если так перебирать, то вы никогда не найдете подходящей с королевской кровью. Может, лучше жениться на достойной девушке просто знатного происхождения и наплодить детей на радость всей Франции?

— Да! — воодушевленно воскликнул Генрих. — Я сам об этом думаю. Моя жена должна быть красивой и способной подарить мне сыновей. Думаю, лучшей, чем герцогиня де Бофор, мне не найти!

Сказать, что у Сюлли вытянулось лицо, значит не сказать ничего. Чтобы скрыть свое смущение, он попытался закашляться. Король заметил это и с изумлением уставился на министра финансов:

— Что вам не нравится в этой кандидатуре?

— Она должна устраивать вас, сир…

— Не пытайтесь увильнуть. Что не так?

Не мог же Сюлли открыто сказать, что, женившись на этой особе, Генрих потеряет уважение французов уже через день. Габриэль д’Эстре не любила не одна Маргарита Валуа, над королевской влюбленностью и готовностью сложить к ногам любовницы всю Францию открыто смеялись уже все. Весьма едкие куплеты распевали на улицах и площадях, открыто порицая своего пока еще любимца. Из‑за женщины растерять любовь нации… стоит ли того герцогиня?

Для самого короля такой вопрос не стоял: конечно, стоит! Понимая, что Генрих совсем потерял голову и ведет себя точно влюбленный школяр, министр попытался зайти с другой стороны:

— Сир, позвольте немного отвлечь вас от самой герцогини и напомнить кое‑что.

Генрих недовольно поморщился, но вынужден был покорно вернуться в кресло и выслушать. Сюлли прекрасно видел, что королю все его речи в одно ухо влетают, чтобы вылететь в другое, но не сказать не мог. Может, хоть на досуге поразмышляет…

— Сир, у вас уже есть дети от этой особы, но какими они обладают правами? Вы признали их своими, но никто не признает их прав на трон после вас, всегда найдутся желающие оспорить их законность, ведь пока вы не разведены… Те дети, что родятся, а в этом я ничуть не сомневаюсь, после возможной свадьбы с герцогиней де Бофор, окажутся в ином положении, чем старшие. Даже если это не породит между ними неприязнь, то уж, конечно, даст возможность другим силам использовать такое положение, чтобы натравливать ваших детей друг на друга.

Сюлли говорил и говорил, он объяснял королю, что даже признав Габриэль королевой, Генрих не сможет избежать проблем в будущем. Но министр зря растрачивал свои пыл и красноречие, Генриха меньше всего интересовало будущее Франции, как и ее настоящее, его интересовала только возможность сделать обожаемую Габриэль д’Эстре королевой.

Из покоев короля Сюлли вышел совершенно расстроенным, прекрасно понимая, что все сказанное пропадет втуне, что герцогиня де Бофор сумеет использовать влюбленность короля в своих целях сполна и что разговоры вести бесполезно. Выход нужно искать в другом.

Однако выхода пока не находилось, а король продолжал бе‑зумства.

Эта фаворитка мешала всем, пожалуй, даже самому королю, хотя он отчаянно противился такой мысли, строя планы женитьбы на Габриэль. Она чувствовала себя уже почти королевой. Габриэль д’Эстре ведала раздачей привилегий, назначала и смещала высших чиновников, участвовала в заседаниях королевского Совета, хотя не имела для того ни малейших оснований.

Настоящая королева, сидя в своем Юсоне, смеялась:

— Узнаю Анри, он готов превратить в бордель даже королевский Совет. Там еще не поставили кровать?

Маргарита была недалека от действительности, конечно, любовью Генрих IV не занимался, но поцелуйчики со стороны фаворитки во время заседаний следовали один за другим. Королеву беспокоило только одно: чтобы эта дрянь не сместила Сюлли, с которым у Маргариты установились пусть и напряженные, но деловые отношения.

Просто умный Сюлли понял, что единственная возможность хоть как‑то задержать женитьбу короля на фаворитке — это задержать его развод с Маргаритой Валуа. Сам король закусил удила, ему безразлична даже судьба Франции, в угоду Габриэль он ввязался в войну с Испанией и тут же позорно сдал Кале войску под командованием кардинала Австрийского. В Париже тут же начали распевать куплет:

Возвышен Марсом, Ты Венерой свергнут. Добытое мечом Под юбкой шлюхи растерял.

Французам все меньше нравилась готовность веселого Анри щедро оплачивать прихоти своей шлюхи из государственной казны. Он стал оплачивать их за счет… Маргариты!

Королева согласна на развод в обмен на достойные отступные и постоянное содержание, чтобы Генрих мог жениться снова и обеспечить продолжение рода Бурбонов. Но то, что начал творить ее супруг, еще не получив развода, повергло Маргариту в ярость. Генрих намеревался жениться, но только на… своей любовнице Габриэль д’Эстре! Сделать королевой вчерашнюю потаскушку и завещать трон ублюдку, рожденному «сладкой потаскушкой»?! Ну уж нет!

Маргарита соглашалась кому угодно уступить место в постели у короля, потому как сама в нем совершенно не нуждалась. Но Анри зашел слишком далеко, он стал тратить на свою любовницу так много, что королевская казна практически опустела. Зато собственной супруге, сидевшей в Юсоне на положении пленницы, содержание высылал крайне нерегулярно и довольно скудно.

Но это оказалось не все. Письмо из Парижа вызвало новый приступ ярости:

— Мерзавец! Отдать мое владение этой потаскухе! Он уже подарил половину своего этой наглой дряни, теперь взялся за мое?! Никакого развода он не получит! Франция еще скажет мне спасибо за такую стойкость. Лучше я буду голодать, чем позволю посадить на трон эту шлюху.

Маргарита бушевала, читая сообщение о том, что Генрих подарил принадлежавшее ей самой аббатство Сен‑Корнель в Компьене своей любовнице за рождение сына, причем даже не посоветовавшись с владелицей. Отдать этой твари все?! И это при том, что ей самой содержание выплачивается крайне нерегулярно, растут долги, приходится заглядывать в глаза ростовщикам…

К ростовщикам приходилось обращаться и самому королю, потому как аппетиты «сладкой потаскушки» росли, а денег в казне давно не было. Затеянная по совету фаворитки война с Испанией грозила обернуться настоящим бедствием. Армии нечем платить, и, не получая жалованья, полки дезертировали один за другим. Срочно были нужны немалые средства, но где их взять, Генрих не знал. Тут уж не до выплат сидящей взаперти жене…

Теперь фаворитка была маркизой Монсо. Народ живо откликнулся новым куплетом:

О дураке свою веду я речь, Который, чтоб Монсо свою сберечь, В безделии от горя и тоски Всю Францию растащит на куски.

Но Генриху было все равно, он словно молодой конь, закусивший удила, несся, не видя куда. Король отдал фаворитке все, что имел, в буквальном смысле, доходило до смешного, сам Генрих ходил в заштопанных кафтанах, не имея денег, чтобы сшить новые! Зато наряды любовницы были роскошными. Не впервые Франция страдала от рук королевских шлюх, но чтоб так…

Сюлли разводил руками:

— Казна пуста, сир.

Пришлось обращаться к французам.

Король объявил о сборе нотаблей Франции в Руане.

Габриэль прибыла туда во всем блеске, влюбленный Генрих рассчитывал поразить собравшихся видом любовницы и роскошью ее окружения, но добился противоположного. Нотабли, конечно, были поражены как блеском фаворитки, так и почестями, ей оказываемыми, поскольку принимали Габриэль д’Эстре в Руане как королеву, но когда король попросил денег, категорически отказались их давать. Зачем, чтобы эти средства пошли на содержание шлюхи?

Генрих не мог поверить собственным ушам и глазам, нотабли отказались увеличить налоги и выделить в казну из своих собственных запасов. Нет, пока они не протестовали, но и не давали согласия.

Фаворитка, слушавшая обращение короля, сидя за плотным занавесом, скрипела зубами. Но что она могла поделать против всей Франции? Можно обобрать короля, можно потратить государственную казну, но противиться воле вот этих людей не мог даже сам Генрих. А они денег не давали. Кое‑кто даже намекнул, что, если таковые нужны, можно бы вернуть Франции то, что отдано жрице Венеры…

Собрание нотаблей закончилось для любовников ничем, пришлось унижаться уже не перед своими согражданами, а перед иностранцами. Генрих протянул руку за помощью к королеве Англии, которая дала взаймы, добавили и голландцы. Испания зажимала Францию в тиски с двух сторон: с юга и с севера со стороны своей части Нидерландов. Именно поэтому та часть голландцев, которых еще не успели прибрать к рукам и сжечь на кострах испанцы, охотно помогла французскому королю, видно рассчитывая на его активные военные действия.

Но англичане и голландцы ошиблись, урок не пошел веселому Анри впрок, вместо того чтобы хоть как‑то выплатить долги и сшить новые кафтаны, он принялся тратить полученные займы на… развлечения любовницы. Франция ахнула, король устраивал для нее балы и маскарады.

— Сир, плохие новости! Генрих недовольно поморщился, они так весело проводили время, расхаживая с веселой компанией по домам Парижа в маскарадных масках, что давало возможность вести себя совсем нескромно. Конечно, короля и его шлюху узнавали легко, а потому противодействия не оказывали, но не все парижане успевали или могли спрятать своих красивых дочерей, жен и сестер, которые становились легкой добычей сопровождавших королевскую парочку мужчин. Впрочем, не отставали от ретивых придворных и дамы, они тоже пользовались возможностью инкогнито испытать прелесть близкого общения с крепкими парижанами… Сколько после этого родилось детей во дворцах и домах простых горожан, никто не подсчитывал…

И вот в такой веселый час принести столь невеселое известие:

— Испанцы взяли Амьен!

Габриэль с тревогой наблюдала, как с лица короля сползает улыбка.

— Что, Анри?

Тот в ответ криво усмехнулся:

— Королем Франции я побыл, пора возвращаться в короли Наварры.

— Что случилось?!

— Испанцы взяли Амьен.

Генрих был веселым королем и слишком любвеобильным, но он не был глуп и прекрасно понимал, что все катится в какую‑то пропасть. Одолженные деньги практически потрачены, брать новые негде, как и отдавать долги, армия обнищала, содержать ее не на что…

Веселье само собой сошло на нет, карнавал закончился.

Генрих метался по своей спальне, пытаясь понять, что делать. Конечно, нужно самому ехать в армию, но являться туда без гроша в кармане нельзя, солдаты спросят жалованье. Также металась и Габриэль. Она, то открывая, то захлопывая веер, расхаживала из угла в угол под недоуменными взглядами своей горничной и сосредоточенно размышляла.

Фаворитка прекрасно понимала, что королю необходимо ехать в армию, дольше развлекаться нельзя. А как же любовница? Именно ее обвинят в военных бедах, в Париже оставаться нельзя. Если не убьют на улице, то попросту отравят. Но не менее опасно и в своем имении, стоит Генриху проиграть войну и отдать испанцам не только Амьен, но и еще что‑нибудь, и он уже не король, придется уступать свое место и действительно отправляться в Наварру.

Это никак не входило в планы хитрой шлюхи, быть любовницей короля нищей маленькой Наварры, к тому же сильно урезанной испанцами, не хотелось совсем. Генрих, конечно, любвеобилен, но он давно перестал удовлетворять Габриэль, приходилось «помогать» ее конюшему Клоду Валлону. Помогал красавец конюший давно; если честно, то Габриэль и сама не ведала, от кого из двоих родила детей. Об этой связи не знал, кажется, только сам король, но в своем влиянии на Генриха Габриэль не сомневалась, не одна королева‑мать Екатерина Медичи пользовалась услугами знаменитых итальянских мастеров алхимии и составления ядов.

Генрих… Генрих… Генрих… Этот старый усатый дурак, похожий на таракана, мог думать, что она млеет от счастья, прижимаясь к нему губами, что страстно мечтает провести ночь в его постели, что сгорает от любовного жара. Но от Генриха рекой текли деньги, он сделал ее сына герцогом, нужно совсем не иметь головы, чтобы отказаться от такой кормушки, даже если она до сих пор (сколько с этим боролась!) пахнет чесноком и потом! Габриэль прекрасная актриса, она талантливо разыгрывала любовь, счастливый король верил.

Только одно не давало покоя фаворитке: она не желала быть просто фавориткой, хотелось стать королевой. Прекрасно понимая, какое встретит противодействие, Габриэль, однако, не теряла надежды. Она уже родила Генриху сына и дочь (не важно, кто посеял это семя, главное, чтобы король верил в свою мужскую силу). Была еще загвоздка в виде королевы Маргариты де Валуа, развод с которой все длился и длился. Габриэль решила, как только распутаются военные дела с испанцами, срочно заняться этим разводом. Сюлли говорил, что Маргарита согласна, так в чем же дело?

Но сейчас не до далекой королевы Маргариты, пусть сидит в своем Юсоне. Габриэль нутром хитрой кошки почувствовала, что сейчас нужны поступки, способные заткнуть рты всем недоброжелателям.

Размышляя, она остановилась у камина, долго смотрела на пламя. Генриху нужно в армию, это несомненно, но чтобы отправиться туда, нужны деньги, причем срочно. Если король туда не отправится, то потеряет все, а вместе с ним потеряет и любовница. Никто не станет защищать ненавистную шлюху в отсутствие ее покровителя.

Значит, единственный выход — дать королю денег. Габриэль щелкнула пальцами, подзывая горничную. Та, выслушав распоряжение, кивнула и быстро удалилась. Немного погодя в комнату бочком вошел неприметный человек, что‑то вполголоса объяснил фаворитке, ответил на ее вопросы и так же тихонько удалился. Теперь Габриэль знала, что может предложить королю около пятидесяти тысяч ливров срочно и кое‑какие свои драгоценности для заклада. Она прекрасно понимала, что лучше потерять мелочь, но получить все, чем пожадничать и потерять даже то, что есть сейчас.

Но это не все, в Париже и впрямь оставаться опасно, значит, надо ехать с королем. Это будет весьма эффектный шаг — фаворитка, которой не жаль для Франции не только денег, но и собственной жизни!

Габриэль потребовала переодеться и отправилась к Генриху.

— Сир, могу я поговорить с вами? Король обернулся на голос любовницы, если честно, то сейчас ему даже не до Габриэль. Но и отказать нельзя, графиня Монсо обидчива, потом не вымолишь прощения. В ответ на кислую улыбку своего возлюбленного Габриэль поцеловала его и вдруг объявила:

— Нужно ехать в армию. Я с вами!

Генрих не успел сказать, что на это просто нет денег, хитрая шлюха все поняла сама, она улыбнулась еще шире:

— Ради такого я собрала все деньги, которые нашлись, и готова предоставить их вам для благих целей!

К этому времени фаворитка была самым богатым человеком Франции, а потому денег нашлось немало. Они не решали всех проблем, но позволяли поддержать видимость участия короля и, главное, его любовницы в общих заботах. Вот это ход! Пусть теперь кто‑то попробует сказать, что графиня Монсо только тянет в свой карман из кармана Франции, когда понадобилось, она отдала все, что имела, на общее благо.

Сюлли покачал головой:

— Сир, это песчинка по сравнению с тем, что нам нужно, графиня могла бы выделить больше…

Но ответом был столь разъяренный взгляд короля, что министр финансов прикусил язык. Зато сама фаворитка затаила против него злобу. Но пока не до разборок с министром, предстояла «военная операция».

Генрих в сопровождении любовницы и доброй половины двора отправился в Амьен. Вернее, получалось, что это он сопровождал карету Габриэль, которая благоразумно постаралась не оставаться в Париже, прекрасно понимая ненависть к себе горожан.

От Парижа до Амьена недалеко, но ехали долго, зато весело. Двадцать тысяч солдат, получив хоть какое‑то денежное содержание, приободрились, к тому же рядом с веселым королем Анри и остальным становилось веселей.

Жил‑был Анри Четвертый,

Веселый был король…

Веселый, только для Франции слишком дорогой, он умудрился легко растранжирить с любовницами то, что так долго и жестоко собирала совсем не веселая королева‑мать Екатерина Медичи. В конце марта испанцы увидели под стенами Амьена весьма занятную картину: двадцать тысяч французских солдат встали вокруг города лагерем, но штурмовать город почему‑то не собирались. Повсюду развевались знамена и вымпелы, обозначающие места расположения отрядов, рядом с палаткой короля была поставлена палатка его любовницы. Но Габриэль д’Эстре намеревалась не только ублажать Генриха по ночам, она принялась давать советы и даже отдавать распоряжения по ведению боевых действий. Это страшно раздражало умудренных боевым опытом капитанов. Королю пришлось попросить любовницу не вмешиваться хоть в это. Губки Габриэль были надуты целых два дня.

Если честно, то ей очень хотелось поскорее закончить этот поход, потому что каждый день стояния у стен крепости стоил денег, пока ее денег. Но быстро не получалось. Испанцы сидели за городскими стенами, французы веселились вокруг… Никто ничего не предпринимал, осажденные не желали терять людей, осаждающие попросту не имели достаточного количества артиллерии, чтобы толком обстрелять Амьен.

Но никто не был против, веселая осада нравилась французам, их лагерь по воскресеньям превращался в настоящую ярмарку, куда со всех сторон стекались местные жители, а торговцы быстро развернули свои палатки, в результате здесь было все как в Париже — те же таверны, кабаре, даже бордели… Из Парижа косяками потянулись не только торговцы, но и скучающие в отсутствие двора дамы и кавалеры. На природе вольностей куда больше, чем даже во дворцах Парижа, это привлекло множество желающих пережить любовные приключения в необычных условиях.

Испанцы изумленно наблюдали, как вокруг якобы осажденного города развернулся настоящий балаган, на осаду не похожий ни в малейшей степени. Не война, а настоящий праздник.

В середине сентября даже испанский гарнизон не выдержал всей дури, которую ежедневно наблюдал со стен, и решил сложить оружие. Амьен взят с минимальными потерями, которые оказались весьма выгодны для самой Габриэль д’Эстре. При одном из крайне редких штурмов был смертельно ранен командующий артиллерией, на этот пост королевская любовница немедленно выдвинула своего отца.

Так легко французы войн еще не вели, нашлись те, кто задумался: не лучше ли вообще поручить все женщинам, если им так легко удается побеждать и на поле боя? Очень довольный Генрих в качестве подарка возлюбленной присвоил ее графству Бофор статус герцогства, Габриэль становилась герцогиней де Бофор!

Париж откликнулся новым памфлетом, теперь французы называли королевскую шлюху «навозной герцогиней». Никак не получалось у Габриэль добиться любви или хотя бы уважения парижан! При этом «веселого Анри» они продолжали любить, считая жертвой ненасытной шлюхи.

Несмотря на подпорченную радость Габриэль принялась готовить в Париже торжественную встречу королю‑победителю! Какая разница, как он победил? Без потерь… разве это плохо?

Где‑то там на севере король со своей любовницей и толпой придворных изображал осаду Амьена, а в Юсоне все текло по‑прежнему. Маргарита нашла особую прелесть именно в такой жизни — спокойной и не подверженной настроениям двора или короля. Здесь она была королевой, и недоставало ей только денег, всего остального было с избытком. Королева не желала заниматься политикой, с нее достаточно любви.

Но одного допустить Маргарита не могла: пребывания шлюхи на французском престоле. Удивительно, но сама не зная удержу в любовных приключениях, легко прощая мужу неверность в любых вариантах, будучи готовой изображать дружбу с фавориткой, Маргарита никак не желала признавать право женщины низкого происхождения дарить Франции королевских наследников. Спать с королем — пожалуйста, рожать многочисленных детей и тратить казну — и это возможно, но только не давать свою кровь наследнику престола! Для этого нужна принцесса, а если и герцогиня, то получившая такой титул не после ублажения короля в постели, а по праву рождения.

И чтобы не допустить на трон низкородную шлюху, завладевшую не только сердцем короля, но финансами страны, Маргарита готова противиться разводу, даже при угрозе отказа ей в содержании. Заступиться за королеву теперь некому, герцог де Гиз убит, Испании после Нантского вердикта она не нужна, оставалось надеяться только на благоразумие папы римского и противодействие «сладкой потаскушке» серьезных сил при самом дворе.

Переписка с Сюлли стала интенсивней.

Маргарита просто валяла дурака, она писала и переписывала прошения в Рим, каждый раз стараясь, чтобы таковые не выглядели убедительными ни в малейшей степени, мол, на развод согласна, только вот… Все же она была дочерью Екатерины Медичи. Новые и новые варианты с рассуждениями о том, как лучше склонить папу для признания брака недействительным, не спеша отправлялись в Париж, так же не спеша там обсуждались, и снова затевалась долгая переписка. Интересно, что сам Генрих супругу не подгонял. Габриэль д’Эстре бесилась от ярости, но ничего поделать со столь медленным развитием событий не могла.

Осень еще не заставила деревья скинуть свой наряд и даже совсем пожелтеть, но дожди зарядили не на шутку, ограничив передвижения в замке и вне него. Но королеву, сидящую взаперти на горе, волновала не погода. Из Парижа принесли вести, оценить которые ей было очень трудно. Генрих болен, сказалось‑таки неуемное увлечение женщинами. К воспалению промежности, где уже не проходил фурункул, не позволяя королю даже ездить верхом, теперь добавились камни в мочевом пузыре. Больной страдал невыносимо, но не только из‑за болей, его приводила в ужас угроза перестать быть прекрасным любовником.

Генрих прекрасно понимал, что неразборчивость в связях рано или поздно приведет к беде, но пропустить хоть одну мало‑мальски привлекательную обладательницу крепких бедер не мог. У кого он подцепил венерическую болезнь? Сам король подозревал, что в монастыре, у настоятельницы, но какая теперь разница?

Болеть Генрих предпочел в замке Монсо у любовницы, чем серьезно нарушил ее собственные планы. Габриэль вовсе не собиралась развлекать дурно пахнущего сифилитика, к тому же серьезно опасалась заразиться сама. Король ничего не мог, но и Габриэль от себя не отпускал, а ведь она так надеялась весело провести время в постели с Бельгардом, пока Генрих в Фонтенбло занимался делами…

Но во время заседаний Совета у короля резко обострилась болезнь, началась лихорадка, дали о себе знать и камни в мочевом пузыре. Врач короля Ла Ривьер сокрушенно качал головой:

— Сир, остается только вмешательство.

Хирургического вмешательства Генрих боялся сильно, прекрасно зная, что в результате него может лишиться не только камней в пузыре, но и способности совершать мужские подвиги. О способности к зачатию и вообще можно не мечтать. Хотя по поводу последнего Ла Ривьер сомневался давно.

И вот наступил день, когда откладывать хирургическую операцию, даже грозившую королю серьезными неприятностями, было нельзя, боль стала невыносимой, а лихорадка и высокая температура уже не снижались.

Маргарите о королевских бедах написал Брантом. Он не пытался шутить, потому что все было крайне серьезно. Король болен, причем болен смертельно, шансы выкарабкаться невелики, но если это и произойдет, то больше детей у Генриха, скорее всего, не будет. Слишком мала вероятность благополучного во всех отношениях хирургического вмешательства при таких осложнениях. Если бы король решился на него раньше…

Итак, едва живой Генрих в Монсо… Маргариту меньше всего интересовало восстановление мужских способностей мужа, пусть об этом думает любовница! Но вот положение самой любовницы ее интересовало серьезно. У Габриэль д’Эстре два сына и дочь, Генрих признал мальчиков своими сыновьями, но это только пока он жив, никто бастардов на трон не допустит. Если король выживет после операции, но останется бесплодным, то фаворитке не позавидуешь, сейчас она дорога Генриху как мать его детей…

Маргарита вдруг усмехнулась: ну что за дурак?! Почему он уверен, что любовницы рожают именно от него, ведь сам король отнюдь не верен даже своей ненаглядной Габриэль (не от нее же подцепил сифилис?), почему же он надеется, что его шлюхи верны? Это король старается не замечать сохранившуюся связь между Габриэль д’Эстре и ее Бельгардом, для остального двора это не секрет. Брантом не раз открыто писал, что пока Генрих валяется в постели с одной, его красотку развлекает прежний любовник.

Королеве вдруг стало смешно: а что, если и дети Бельгарда? Но это значит, что Генрих тащит после себя на трон не просто сына шлюхи, но еще и прижитого ею от мелкого дворянчика?! Замечательно!

Маргарита взялась за письмо, нет, не Брантому. С тем можно переписываться только о придворных сплетнях, королева хотя и была весьма признательна приятелю за сообщаемые новости, позволявшие оставаться в курсе всех дел двора, но серьезно обсуждать с ним вопросы будущего королевства не собиралась.

Письмо адресовано в Рим, но попадет туда кружным путем, чтобы не вызвать подозрений…

«Некий человек лишь делает вид, что намерен жениться на итальянке. Видимость этого брака нужна только для получения развода. Как только развод будет получен, он заключит брак с известной вам дамой и заставит признать прижитых с нею детей, которые, возможно, и его детьми не являются…»

Адресат поймет, о ком идет речь, хотя в письме нет никаких имен, поймет и от кого послание, хотя оно не подписано и запечатано перстнем, каких много.

Отправив послание, Маргарита задумалась еще серьезней. Если Генрих умрет, страна снова окажется ввергнута в гражданскую войну. Никто не позволит назвать королем бастарда «сладкой потаскушки», Габриэль в фаворе только у короля, но никак не у Франции. Шлюха это прекрасно чувствует, а потому бесится неимоверно. Но у Франции из всех прямых наследников крови Карла Великого только она — Маргарита! И сейчас перед ней на пути к трону лишь едва живой король и салический закон, запрещающий править страной женщине. Закон, который давно всем надоел, который готовы при необходимости отменить.

Маргарита почувствовала, как все внутри похолодело: неужели это ее шанс? Если умрет Генрих, она может ввязаться в борьбу за престол! Жалко ли ей мужа? Разве чуть‑чуть, этот человек принес столько горя и страданий, столько унижений, что особых чувств Маргарита не испытывала. Свою болезнь Генрих подцепил сам, никто его из одной постели в другую не гонял, королева даже перекрестилась, мысленно радуясь, что муж не наградил сифилисом и ее тоже. Сейчас Маргарита думала только об одном: не упустить время, а значит, она должна знать обо всем, что происходит в Монсо, Фонтенбло или Париже, немедленно!

Сложность в том, что теперь ей не на кого рассчитывать, больше нет поддержки от Генриха де Гиза, нет Франсуа, а затевать новую резню католиков и протестантов королева не собиралась. Значит, нужны сторонники только среди двора и среди парижан. С парижанами сложнее, потому что они, хотя и ненавидят королевскую шлюху, самого короля обожают. Им кажется, что в нищете и голоде виноват не «веселый Анри», а его любовница. А вот саму Маргариту Париж уже забыл… Но в случае смерти Генриха именно на ненависти к «сладкой потаскушке» можно сыграть.

Пока королева прикидывала, чем грозит и что сулит ей гибель супруга, сам Генрих мучился от невыносимой боли в Монсо. Собравшиеся врачи пришли к выводу, что без операции августейший пациент погибнет в ближайшие дни. Горячие ванны и компрессы из миндального масла на некоторое время облегчали страдания короля, но не излечивали. Хирургического вмешательства Генрих боялся, потому что его вынуждены были откровенно предупредить о возможных последствиях. — Лучше смерть, чем мужское бессилие!

— Сир, я не могу говорить о таком! Ваши мучения не просто укорачивают вашу жизнь, с каждым днем уменьшаются шансы на благополучный исход операции. Чем дольше вы тянете, тем сильнее воспаление и больше вероятность, что оно захватит и те области, в которые мы не можем вмешаться.

Король распорядился позвать любовницу.

— Оставьте нас…

Когда все покинули комнату, Генрих протянул руки к Габриэль:

— Подите сюда, я хочу кое о чем спросить вас…

Фаворитка с трудом скрывала ужас при виде исхудавшего, замученного болью и страхом короля. Но даже такой он был ее единственной защитой, Габриэль совершенно искренне молилась, чтобы Генрих справился с болезнью, иначе ей самой тоже не жить, ненависть к королевской шлюхе слишком у многих была велика.

— Мадам, без операции мне не выжить, как я ни оттягивал, делать ее придется…

Красавица разрыдалась, уверяя короля, что все пройдет благополучно! Тот поморщился.

— Я хотел бы спросить вас вот о чем… Будете ли вы любить меня по‑прежнему, если я в результате останусь… не смогу больше быть мужчиной?

— О да, конечно!

Этот дурно пахнущий идиот думает, что его любят за мужские способности! И это при том, что не способен удовлетворить полностью ни одну любовницу!

— Я понимаю, что вам нужен мужчина, а потому в таком случае закрою глаза на ваши измены, но только с одним‑единственным человеком…

Женщина замерла, вот уж чего, а таких речей она от любовника не ожидала.

— …я знаю, что вы не прекращали связи с Бельгардом, пусть он и останется при вас. Но для двора это должно быть тайной. Впрочем, вы достаточно ловки, ведь удавалось скрывать до сих пор…

Теперь красотка рыдала не на шутку.

— Ну, полноте. Надеюсь, только я обратил внимание на то, что Бельгард не был вполне одет, когда встретил нас в Монсо. Скажите ему, чтобы был осторожен…

Короля скрутил новый приступ боли, потому он махнул рукой любовнице:

— Идите и молитесь, чтобы я остался жив, иначе Бельгард не сможет защитить вас и детей.

Генрих выжил, причем не просто выжил, а остался мужчиной и даже сохранил способность к зачатию детей, позже супруга родила ему пятерых и еще нескольких добавили фаворитки. Но после операции несколько месяцев действительно вынужден был воздерживаться. Бельгард постоянно крутился рядом, но теперь Генриху было все равно. Пока однажды он не заметил некоторую странность.

Врачи запрещали ему даже касаться любовницы, а уж спать с ней тем более, сама же Габриэль, напротив, словно сошла с ума, она пыталась буквально затащить Генриха в постель. Тот смеялся:

— Ах, мадам, как вы нетерпеливы! Ну подождите хоть немного, потерпите месяц, врачи обещают, что я совсем скоро снова стану мужчиной…

И вдруг… что за странный жест, Габриэль словно оберегала свой живот! Генрих уловил его невольно, да и сама фаворитка сделала этот жест непроизвольно. Так охраняют плод беременные женщины. Но когда ему делали операцию, беременна она не была! Значит… неужели Габриэль носит ребенка от другого, а в постель его тащит, чтобы выдать за его?

— Вы беременны, мадам?

Она почти испуганно вздрогнула:

— Нет, что вы, откуда?

— Вот и я думаю: откуда?

Генрих свел все к шутке, но самому было не до шуток, он больше не верил Габриэль. Если она способна обманывать сейчас, то где гарантия, что не делала этого прежде? Его предупреждали, что у мадам прежний любовник — Бельгард, что они не расстались. Может ли быть, что и дети не от самого короля?

Габриэль женщина чуткая, почувствовав изменение в настроении Генриха, она удвоила усилия, и на некоторое время тяжелые мысли покинули голову бедного короля. Потом закрутили дела, которых набралось за время болезни немало, но он не забыл своих сомнений. Любовница сделала все, чтобы он не понял истинных сроков беременности, но теперь король уже знал все: Бельгард спал с той, которую он хотел назвать королевой, всегда оказывался в нужное время и в нужном месте словно случайно, он был третьим в их постели, и сознавать это невыносимо больно.

Генрих любил по‑настоящему, а его столько лет обманывали, дурачили, наверное, и насмехались…

Она хотела быть королевой? Но стоит надеть на палец обручальное кольцо, а на чудесную головку корону, как он станет и вовсе не нужен…

— Почему же нет согласия на развод, ведь столько времени прошло? Может, ваша супруга в действительности против?

Его супруга, конечно, была против, но знать об этом Габриэль не полагалось.

Пока король болел, был создан целый регентский совет, готовый помешать восшествию на престол бастарда — сына Габриэль д’Эстре, — несмотря на то что король признал его своим сыном. И никого не было за этого мальчика, кроме самой Габриэль. Франция явно давала понять, что признает самого Генриха, позволяет ему иметь сколько угодно любовниц и даже прощает траты, но вот пустить на трон детей его шлюх не готова.

Ничего не говоря фаворитке, Генрих поручил вести переговоры с семейством Медичи о Марии. Племянница Тосканского герцога, по слухам, была красивой, хотя и весьма дородной особой. Зато Франции могли простить огромные долги, да еще и дать приданое…

Габриэль родила уже четвертого ребенка, хотя теперь Генрих вовсе не был уверен, что это его дитя. Когда крестили этого малыша, названного Александром, Сюлли заметил по поводу расходов на крестины «Сына Франции»:

— Не существует никаких Детей Франции…

Габриэль возмутилась и потребовала отставки министра. Вот тогда она впервые услышала, как король может разговаривать с ней другим тоном. Генрих сухо заметил:

— Если бы мне пришлось выбирать, то я скорее отказался от десятка таких любовниц, как вы, чем от одного такого преданного помощника, как он!

Фаворитке понадобились немалые усилия, чтобы вернуть расположение короля. Больше она что‑то говорить против кого‑либо не рисковала. Теперь главной задачей стал развод Генриха и Маргариты и королевская корона на собственной голове. Ради этого Габриэль готова стать милостивой к Маргарите, почти бывшей королеве выделены средства для уплаты долгов, а также задержанное содержание…

— Ничего, я пока тебя потерплю, но как только стану королевой, ты у меня не то что в Юсоне, даже в Бастилии жить не сможешь! Я не прощу стольких лет ожидания!

Дзаметта был великолепным мастером, его умение шить обувь такую, чтобы не жала, не терла и не была похожа ни на чью другую, всегда приводило в восторг королевскую семью. Маргарита тоже заказывала свои туфельки у Дзаметты… И дом у него стоял очень удобно — за высоким забором, скрытый от чужих глаз… К чему это? А к тому, что Дзаметта быстро перешел от шитья обуви к другим услугам и доходы его неизмеримо выросли. Мастер давал деньги в долг, проценты добавляли достаток, пока он шил туфельки, деньги делали деньги. Многие итальянцы умели делать деньги в Париже. Дзаметта стал банкиром.

Давал он деньги когда‑то Маргарите де Валуа, ссужал средствами и нынешнюю фаворитку Габриэль д’Эстре герцогиню де Бофор. Ссужал короля, когда тот оказывался гол как сокол после подарков любовнице. Король бывал в доме Дзаметты… без своей Габриэль, потому что даже самые горячие любовницы приедаются, особенно если они сами не слишком верны.

У мастера сохранились мерки королевы Наварры Маргариты де Валуа, потому присланные им в Юсон туфельки оказались впору, несмотря на то что сама она весьма поправилась. Переписка между мастером и опальной королевой стала интенсивной… Ищейкам фаворитки и в голову не приходило, что именно через мастера передаются те послания королю, о которых она сама не должна знать, как не должны знать и многие другие.

Король знал все, что творится в далекой Оверни, вовсе не из донесений официальных лиц, а из посланий Маргариты Дзаметте. Но бывшему обувщику приходили письма из Рима. Почему такая честь? Значит, было за что…

Однажды Маргарита прислала необычное предложение, Дзаметта даже не сразу решился передать его Генриху IV. К удивлению банкира, король согласился:

— На Пасху… Если выживет, значит, она чиста, сделаю ее королевой.

В следующий приход к Дзаметте Генрих увидел большой черный крест, висящий в изголовье кровати.

— Этот?

— Да.

Тронуть крест король не решился, протянул руку и отдернул. Банкир мысленно усмехнулся: неужто столь грешен? Сам Дзаметта держал присланный из Рима подарок спокойно, может, потому, что он предназначался для другого, вернее, другой?

Предсказатель смотрел на молодую красивую женщину мрачно, в ее будущем не видно ничего хорошего. — Что?

На стол перед астрологом лег большой кошелек с монетами. Тот усмехнулся:

— Вы считаете, мадам, что если заплатите больше, я смогу предсказать вам иную судьбу? Нет, ее не изменишь, все, что можно, вы уже сделали…

— Что вы увидели?

Это был уже третий предсказатель, к которому обратилась фаворитка. Первый сказал, что она больше никогда не выйдет замуж. Посмеявшись, королевская любовница отправилась к другому, но там прогноз был еще хуже:

— Все надежды рухнули из‑за ребенка…

И теперь третий, кажется, готов сказать нечто еще худшее.

— Вы умрете до наступления Пасхи.

— Что?!

Услышав о прорицаниях, король посмеялся, но от Габриэль не укрылось, что смех был несколько натянутым.

Умереть до наступления Пасхи? Ну уж нет! Она еще станет королевой, а Пасха бывает каждый год…

Габриэль утроила, удесятерила усилия, она на коленях умоляла короля жениться. Наконец, Генрих обещал сделать ее королевой… после Пасхи. Ей бы обратить внимание на предупреждение, но перед самым Великим постом король прилюдно надел на палец возлюбленной перстень в знак обручения. И в тот же день попросил у Великого герцога Тосканского портрет его племянницы Марии Медичи, конечно, ни слова не сказав любовнице.

— Теперь только бог и смерть короля могут помешать мне стать королевой Франции!

Она не слышала, как в ответ на столь заносчивое громкое заявление один из присутствующих тихо произнес:

— Да будет на то воля божья…

В последний день Масленицы Генрих IV объявил, что готов жениться на фаворитке в первое воскресенье после Пасхи, и в знак обручения подарил ей перстень, который получил сам, когда короновался. Радости Габриэль, надевшей на палец кольцо, не было предела. Она не верила никаким предсказателям, не желала ничего слушать, она готовилась к свадьбе. А сообщение о разводе все не присылали. На всякий случай Габриэль решила даже не отходить от короля ни на шаг, отправившись вместе с ним в Фонтенбло. Было решено, что Пасху они проведут вместе.

Но исповедник короля решительно отмел такую мысль:

— Мадам должна уехать и провести эти дни отдельно. Королю не стоит проводить Светлое Христово Воскресенье вместе с любовницей, это повредит его репутации. Да и мадам стоило бы пожить вдали от суеты в спокойном доме…

Король почему‑то побледнел… Но требованию духовного наставника пришлось подчиниться. Договорились, что Габриэль проведет эти дни в доме банкира Дзаметты, надежно укрытом от чужих глаз, спокойном и в отношении короля и его семьи всегда приветливом.

Генрих прощался со своей возлюбленной странно, словно видел ее в последний раз.

Что почувствовала Габриэль? Что это конец.

Она умирала страшно, судороги были такими, что двое сильных мужчин не могли удержать. Когда больную привязали к кровати, ее тело, выгибаясь, ломало суставы. Такого ужаса врачи еще не видели, в королевскую любовницу словно вселился дьявол, она крушила все вокруг, рвала привязи, билась головой об изголовье… потом затихала, немного приходила в себя, и… все начиналось снова.

Ребенок, который был в ее чреве, погиб, но удалить его не представлялось возможным. Приходя в себя, Габриэль требовала написать королю, просила, чтобы тот срочно приехал. Потом снова и снова впадала в безумные метания. Фаворитка боролась со смертью в доме Дзаметты, в котором пожелала расположиться сама, вокруг суетилось множество людей, но никто не мог облегчить ее страданий. И никто не обратил внимания на большое распятие, повешенное над кроватью, где спала, а потом умирала любовница короля. Распятие совсем недавно прислали Дзаметте из Рима…

Позже его обвиняли в отравлении фаворитки, но самое тщательное расследование ничего не выявило, ведь она ела за общим с собственной сестрой и еще несколькими дамами столом, вопреки наветам никакой диковинный фрукт герцогине не предлагали. Блюда осторожная Габриэль давала попробовать сначала фрейлинам, но никто из них даже не чихнул, все были живы и здоровы.

Те, кто видел страшную борьбу герцогини со смертью, долго не могли прийти в себя. Такого еще не бывало. Когда накатывал очередной приступ, она рычала нечеловеческим голосом, металась, обрывая самые крепкие привязи, кажется, обладала нечеловеческой силой. Но потом приступ заканчивался, глаза становились осмысленными, герцогиня требовала перо и бумагу и пыталась писать письма королю с требованием приехать. Но тот почему‑то не торопился. Не получал писем или чего‑то ждал?

Придворные дивились, Генрих не примчался в дом Дзаметты при первом же сообщении о странной болезни своей возлюбленной. И это король, который был готов ради красотки бросить на произвол даже собственную армию!

После первого письма, не выдержав, он решил ехать, но твердый голос исповедника остановил:

— Нет!

Рука священника бросила письмо в огонь, который вспыхнул так, словно туда попал не один листок, а целый сноп сухой травы, по комнате явственно разнесся запах серы… Генрих остался в Фонтенбло замаливать грехи, а Габриэль — в доме банкира Дзаметты бороться со смертью.

Лица у нее уже просто не было, куда девалась былая красота, нежность кожи, очаровательная синева глаз, припухлость алых губ? Кожа стала почти черной, губы закушены до кровоподтеков, ясные синие глаза превратились в мутные белые, зубы от неимоверного стискивания начали крошиться… Бывшую красавицу словно что‑то рвало изнутри, но от попытки опустить ее в теплую ванну, чтобы облегчить мучения, стало только хуже, вода в ванне мгновенно почернела, а сама женщина принялась кричать.

Похоже, в ужасе был и сам Дзаметта, ведь именно в его доме творилось что‑то страшное. От банкира сбежала вся челядь, люди боялись даже проходить мимо, особенно когда из‑за высокой ограды неслись дикие вопли умирающей.

Когда она наконец скончалась, рады были все окружающие, слишком страшно наблюдать вот такую борьбу двух миров.

Король против банкира никаких мер не принял, хотя смерть фаворитки переживал сильно, правда, недолго, уже через десять дней у него была новая любовница — Генриетта де Верней, которой он привычно обещал жениться… когда‑нибудь…

Сообщение о смерти королевской любовницы Габриэль д’Эстре, действительно не пережившей Пасху, парижане встретили… с восторгом:

— Наконец‑то эта подлая тварь отправилась к дьяволу!

Если вспомнить о том, как умирала Габриэль, можно поверить в правдивость этих слов. А распятие Дзаметта снял, куда оно девалось, не знал никто, но оно никого не интересовало.

Карминно‑красное свадебное платье, приготовленное фавориткой для венчания, осталось неиспользованным.

А король? Утерев слезы, он не только утешился с новой любовницей, но и наконец в июле… отправил в Рим бумаги с просьбой о разводе с Маргаритой де Валуа, том самом разводе, который обещал Габриэль со дня на день еще полгода назад! Вот и верь этим королям…

В Юсон пришло письмо от банкира‑обувщика. Королеве все объяснила одна‑единственная фраза: «Святое распятие сделало свое дело».

Маргарита, получив сообщение о страшной смерти любовницы своего пока еще мужа, перекрестилась:

— Господь ей судья!

Она знала, в чем дело. Козимо Руджиери никогда не раскрывал свои тайны, а вот его ученик иногда делился.

Однажды в Юсоне появился бедно одетый монах, чья ряса была истрепана далеким путешествием, и попросил встречу с королевой. Его долго не хотели пускать, и только когда монах произнес три слова, провели в кабинет Маргариты.

Когда на следующий день человек в монашеском обличье уходил из Юсона, королева уже знала, что должна делать. Следом отправился посланец в Рим с шифрованным письмом. У фаворитки договор с дьяволом, потому она столь сильна и непотопляема. Чтобы избавить Францию от такой королевы, нужно срочно принимать меры.

Вот тогда Дзаметте и привезли из Рима распятие.

Король поверил бывшей супруге, видно, что‑то чувствовал и сам, он согласился устроить Габриэль проверку. Если любовница сможет выжить после ночи, проведенной с этим распятием у изголовья, значит, все сказанное — навет, а если нет…

Габриэль д’Эстре не пережила, ее красота действительно оказалась дьявольской.

Теперь можно разводиться, перепуганный король будет осторожней при выборе любовниц и в лапы дьяволу не попадет…

К дьяволу не попал, но почти сразу попал в лапы к весьма меркантильному отцу новой любовницы. И неизвестно еще, что хуже. Пришлось Маргарите снова помогать своему непутевому мужу, уже бывшему, потому что они все‑таки развелись.

Письмо из Парижа снова заставило мадам ругаться: — Да что же это такое! Неужели ему завещали престол Франции для того, чтобы он пытался сделать королевой любую подзаборную девку, вытащенную из сточной канавы?!

Когда‑то Екатерину Медичи за одну только принадлежность к роду банкиров Медичи, пусть и богатейшему, владевшему половиной Италии, презрительно звали купчихой, отказывая в уважении из‑за малой толики королевской крови. А зять Екатерины во второй раз намеревался превратить трон Франции в стульчак для шлюхи!

У короля новая любовница, которую он завел через неделю после страшных переживаний из‑за смерти Габриэль д’Эстре. Веселый король Генрих действительно рыдал, но всего несколько дней. Новая фаворитка оказалась не менее хваткой, чем предыдущая, но более хитрой, вернее, хитрым было все семейство Антраг.

Удивителен сам выбор новой фаворитки, ею стала дочь Марии Туше, которая вышла замуж за Франсуа де Бальзака д’Антрага. Той, которая и сама побывала королевской любовницей (Мария Туше была любовницей короля Карла и родила ему сына, тоже Карла, Валуа), хорошо знала, как надо поступить.

Положение короля Генриха снова стало серьезным.

— Чего никогда не умел делать мой бывший муженек, так это держать язык за зубами! Скольким шлюхам он обещал жениться — уму непостижимо! А на мне женился безо всяких обещаний и против моей воли.

Маргарита была права, Генрих в очередной раз влюбился и снова наделал глупостей.

Влюбчивого короля легко завлекли в сети, долго не допускали до тела его новой пассии, пока тот не пообещал сто тысяч экю! Сюлли, услышавший о такой немыслимой сумме, ахнул:

— Так дорого не обходилась ни одна шлюха!

Король возмутился и заставил доставить такую сумму.

Маргарита, получив от Сюлли подробное описание устроенной им выходки, от души посмеялась. Когда ему все же пришлось выплатить королю немыслимую сумму для любовницы, министр схитрил: приказал подготовить ее в самых мелких монетах! Мешок получился столь внушительный, что когда Сюлли в знак протеста рассыпал деньги по полу, монеты покрыли его полностью.

Генрих смущенно почесал затылок:

— Да… черт побери! Недурная цена за одну ночку!

Но монеты приказал собрать и все отвезти Антрагам.

Антраги расщедрились и позволили переспать трижды. Генриетта так понравилась в постели королю, что тот был готов на все.

Вот здесь и поставили вопрос ребром: а если беременность? Король привычно махнул рукой:

— Женюсь!

Но мадам Антраг не прекрасная Коризанда, она уже наслышана о том, как легко Генрих давал подобные обещания и как быстро о них забывал. Теперь он был свободен, а следовательно, выполнить обещанное мог. И вот тогда родился уникальный документ: король письменно давал слово, что если Генриетта д’Антраг в ближайшие полгода забеременеет и родит сына, Генрих на ней женится при всем честном народе и назовет королевой.

Когда король показал сочиненное послание Сюлли, тот молча разорвал листок на куски, ничего более глупого министр еще не видел! Но Генрих написал новое и… отвез мадам д’Антраг в обмен на любезность ее дочери.

Теперь надежда у Сюлли оставалась только на пресловутый развод между Маргаритой и Генрихом. Но на сей раз Маргарита тянуть отказалась:

— Пусть просто даст ей денег.

Однако не вмешаться королева не могла. Ну что за дурак?! Разве для того его пускали на трон Франции, чтобы он тащил за собой шлюху, дочь шлюхи?! Королева была в прекрасных отношениях со своим племянником Карлом Валуа, сводным братом новой любовницы, а потому решила написать ему. Может, братец вразумит сестру, когда узнает, что Генрих в действительности давным‑давно ведет переговоры о женитьбе на Марии Медичи?

Карл действительно рассердился, но не на сестру или мать, а на короля, наговорил ему много гадостей, потребовав прекратить ухаживания за Генриеттой! Рассердившийся король попросту удалил Карла Валуа от двора (заработав себе достойного врага). К удовольствию самой Маргариты, графа Карла де Валуа назначили правителем Оверни! Вообще‑то он получил большую часть земель, которые должны были после смерти королевы‑матери отойти самой Маргарите, но королева об этом не вспоминала. Зато по поводу ссоры Карла с королем высказалась откровенно:

— В Париже умных людей не осталось, одни дураки! Но их так много, что уже отправляют даже в Овернь.

Генриетта постаралась, чтобы обещанная беременность состоялась как можно скорее. Поняв, в какую переделку попал, Генрих приуныл, при малейшей его попытке ускорить переговоры о женитьбе на Марии Медичи Генриетта устраивала такие скандалы, что у подслушивающих под дверью придворных закладывало уши! На счастье Генриха, во время сильной грозы в Фонтенбло, где пребывала на седьмом месяце беременности любовница, в окно ее спальни влетела шаровая молния, столь напугавшая красавицу, что та разрешилась бременем раньше срока. Родился сын, но сразу же умер…

Генрих помахал несостоявшейся королеве ручкой и отправился по своим делам, теперь твердо решив поскорей жениться на Марии Медичи, хотя о ней говорили, что толста и весьма решительна.

И снова Маргарита читала описание свадьбы и самой королевы, вместо того чтобы лично присутствовать на церемонии. Одна из придворных дам ехидно поинтересовалась, не жаль ли Маргарите, что ее бывший муж женится на другой.

Та изумленно пожала плечами:

— А что бы вы хотели, чтобы он еще раз женился на мне? Нет, мне жаль только, что я не успела кое о чем предупредить королеву, прежде чем она пустит в спальню своего супруга.

Маргарита знала, о чем говорила, Мария Медичи после первой ночи жаловалась подруге, что король вонял так, что она едва не потеряла сознание.

И снова, получая письма из Парижа о похождениях и поведении бывшего супруга, Маргарита возмущалась:

— И этот человек мог укорять меня в распутном поведении! Да я по сравнению с королем Генрихом просто монашенка!

Когда Маргариту допрашивали в ее Юсоне по поводу брака с Генрихом Наваррским, королева подтвердила, что брак состоялся без разрешения на то папы римского, что выдали ее силком и даже при венчании ее согласия никто не услышал, был только кивок, и то под давлением короля, попросту после пинка. Маргарита сделала все, чтобы развод состоялся и был безболезненным. Генрих в ответ обещал ей стать братом не по крови, но по духу, а еще всевозможные поблажки, подарки и содержание. Она стала герцогиней де Валуа, получила титул королевы без королевства с правом носить корону и мантию, а также многочисленные земли…

И снова Маргарита смеялась:

— Чтобы Генрих относился ко мне хорошо, нужно было сначала выйти за него замуж, а потом развестись?!

И вот 17 декабря 1599 года было объявлено о разводе, позволявшем Всехристианнейшему королю и Светлейшей королеве снова вступить в брак.

Отметив такое событие славным пиром на весь небольшой Юсон, Маргарита долго веселилась:

— За кого бы еще выйти замуж? Если Генриху можно обещать жениться на своей сладкой потаскушке, то почему мне нельзя прихватить какого‑нибудь сеньора?

Не успели сеньоры приободриться ввиду такой перспективы, как Маргарита вздохнула:

— Нет, не получится. Старый мне не нужен, а молодому быстро надоем я сама.

Но королева кокетничала, у нее по‑прежнему были любовники, причем годившиеся в сыновья.

Все ожидали, что после развода королева поторопится в Париж, но этого почему‑то не произошло. Сама уже больше неопальная, королева только пожимала плечами: — И что мне там делать? Там небось и танцевать не с кем. А красиво ухаживать и вовсе не умеют. Что это за мода, вы только посмотрите! — Она возмущенно фыркала, показывая листы с картинками новых платьев, присланные из Парижа. — Разве так одеваются приличные дамы?

Можно бы возразить, что приличные дамы в ее собственном возрасте не носят столь глубокого декольте, но возражать Маргарите де Валуа было опасно, она категорически не желала признавать свой возраст, считая, что молода просто уже потому, что чувствует себя таковой. Глядя на нее, кто‑то хихикал, кто‑то откровенно восхищался.

Когда однажды хозяйке Юсона задали вопрос, нужно ли выходить замуж по любви, она спокойно пожала плечами:

— Удачный брак отвергает любовь, он старается возместить ее дружбой.

— Ах, как вы хорошо сказали!

— Это не я, это Монтень.

И снова Париж

И все же она вернулась в Париж, но только тогда, когда пожелала этого сама.

— Нет, думаю, умереть я должна в Париже. Поехали!

Была еще одна причина: Маргарита затеяла судебную тяжбу с племянником Карлом Валуа, чтобы вернуть себе земли, положенные после смерти матери, а также с Антрагом, отцом прекрасной Генриетты, который захватил часть ее земель в Оверни силой. Теперь Маргарита знала, что сможет это сделать, так как помогла Генриху раскрыть заговор Карла в пользу короля Испании. А еще помогла прижать хвост Антрагу, чтобы тот вернул нелепую расписку короля с обещанием жениться на его дочери. Король просто обязан был поддержать супругу в ее притязаниях, иначе она грозила просто сесть ему на шею. Благодарность в числе достоинств короля Генриха IV никогда не числилась, но на сей раз он помог. Кстати, Маргарита завещала все свое состояние дофину Луи — сыну Генриха и Марии Медичи, будущему Людовику XIII, королю мушкетеров.

Маргарита вернулась в Париж, который ее хоть и забыл, но помнил о ее приключениях. Двадцать три года отсутствия значили много. Уезжала законодательница мод, стройная красавица в расцвете сил, о любовных похождениях которой ходили легенды. Вернулась сильно располневшая от малой подвижности старуха (для шестнадцатого века пятьдесят два года — старость), но по‑прежнему окруженная молодыми любовниками!

Первым потрясение испытал… Шамваллонн, потому что именно ему Генрих поручил встречать выходившую из кареты королеву. Грузная толстуха сверкнула на него глазами: — Наденьте парик, месье, ваши волосы совершенно седы!

Седой красавец рассмеялся:

— Узнаю мадам! Вы не изменились!

— Не лгите, я растолстела и больше не гожусь вам в любовницы. — Критически оглядела его сухощавую фигуру и добавила: — Или вы мне.

Был потрясен и король. Он тоже постарел, окончательно стал похож на крашеного таракана, но чувствовал себя молодым.

— Расскажите, как вы справляетесь с женой и любовницей под одной крышей?

Генрих только вздохнул.

— Что, ссорятся?

И снова вздох. Женившись на Марии Медичи, Генрих не оставил Генриетту, потерявшую надежду стать королевой официальной, но не переставшей от этого править Генрихом, а вместе с ним и Францией. Генриетта втянула королеву в своеобразное соревнование — кто больше родит детей. Пока лидировала Мария Медичи, ей удавалось рожать на пару месяцев раньше любовницы. Они не просто не мирились, в Лувре происходили бесконечные скандалы, от которых Генрих страшно устал.

— Все же лучшей супругой были вы, мадам.

— Да гоните вы ее в шею!

— Кого, жену?

— Нет, любовницу. Запомните, Анри, красивых женщин во Франции много, а король один, поэтому позволять садиться себе на шею глупо.

— У них мое обязательство…

— Знаю, но если вы поможете мне кое‑что отсудить, я помогу вам раздобыть это обязательство.

Сделка состоялась, но беседовали бывшие супруги не только об этом, им было что вспомнить.

— Вы жадина! Отказаться прислать вино несчастной женщине, погреб которой пуст из‑за происков врагов, — это подло!

Генрих хохотал, вспомнив просьбу сидевшей в Карлате впроголодь Маргариты, она просила не хлеба или денег, а… вина! Король отказался:

— Она совсем с ума сошла?! Скажут, что я потакаю пьянству собственной супруги.

Примирение бывших супругов состоялось, но предложение жить в Шенонсо Маргарита отклонила:

— Лучше Мадридский замок, если вы не против.

— Воспоминания?

— Да. И еще: могу я увидеть наследника?

— Вот это я могу вам обещать наверняка.

Наследник Маргарите понравился, как и она Людовику. Мальчик сразу почувствовал, что единственный человек в королевской семье, кто его действительно любит, — непонятная толстая тетка, у которой такие мягкие руки и ласковые глаза. Маргарита облила слезами голову наследника, целуя его в лоб, и объявила, что в обиду ребенка никому не даст! Подружилась бывшая королева и с нынешней, для начала выказав той всяческое уважение (не любовнице же выказывать!).

Она вполне удобно устроилась в Париже, по‑прежнему окруженная любовниками, причем, на зависть многим, любовниками молодыми. Конечно, это не были герцоги и графы, но вполне воспитаны и галантны. Маргарита всегда ценила в любовниках не столько мужскую силу, сколько пылкость чувств, наверное, она была одной из последних романтических натур уходящей эпохи.

Из‑за престарелой королевы не дрались на дуэли, но укокошить друг дружку вполне могли. Так и произошло, когда отставленный ею восемнадцатилетний де Вермон из ревности застрелил счастливого соперника — Дата де Сен‑Жюльена, и тот умер прямо на руках у мадам!

Париж пришел в неописуемый восторг. Вот это женщина! Ей шестой десяток (почти глубокая старость), а юные любовники стреляют друг в друга!

Сама мадам была безутешна, она действительно до умопомрачения любила своего Дата и добилась смертной казни для убийцы. И снова Париж потрясали рассказы о поведении Маргариты и ее любовников. Убийца попросил перевернуть труп жертвы, чтобы убедиться, что его соперник мертв. Прощение просить отказался, на казнь шел с улыбкой, заявив, что умереть не страшно, так как правосудие свершилось!

Маргарита наблюдала казнь совершенно спокойно, но жить в доме, где была счастлива с Датом, не смогла, пришлось переезжать.

Генрих со смехом хватался за голову:

— Теперь я понимаю, почему ее брат твердил, что без сестрицы в Париже намного спокойней.

— Дурак! Какой был деревенщиной, такой и остался! — Маргарита со злостью швырнула в камин письмо от бывшего мужа, но свернутый лист не долетел до пламени, оставшись лежать рядом с камином, что спасло послание для потомков. А письмо было занятным. Король, удивленный столь сильной яростью бывшей супруги к убийце любовника и ее страданиями из‑за гибели конюха, предлагал взамен нескольких своих. Вообще‑то это предложение переходило границы приличий и было просто оскорбительно, но Маргарита привыкла к совершенному отсутствию такта у короля и отнесла все на счет его невоспитанности. Правда, разъярилась не на шутку и несколько недель не желала общаться с бывшим супругом. Пришлось Анри извиняться…

Маргарита не желала не только беседовать с королем, но и жить там, где наблюдала казнь бывшего любовника.

— Ваше Величество, прошу выслать вон всю семью Вермонов!

Генриху очень хотелось сказать, что мать и три сестры убийцы ни в чем не повинны, но только глянув на застывшее, ожесточенное лицо Маргариты, он лишь поинтересовался:

— Мадам, они ведь в Юсоне?

— Да, и не желаю, чтобы мать убийцы управляла моим замком!

— Куда их отправить?

— Не знаю, куда угодно, только чтобы не смели показываться мне на глаза!

— Сестра моя, не слишком ли это жестоко по отношению к его родным?

Маргарита вскинула на бывшего мужа глаза, и Генрих почти содрогнулся от ее похожести в тот миг на Екатерину Медичи.

— Она обещала мне, что Вермон никогда не отправится следом в Париж…

Генрих понял, что лучше действительно отправить семью Вермон куда‑нибудь подальше, чтобы не подталкивать Маргариту к мести. Мать и три сестры убийцы уехали в Сальванское аббатство в Руерге без права покидать его.

Но сама Маргарита, хотя и завела нового любовника, погибшего не забыла. Слуги и новый миньон с изумлением слушали, как мадам шепчет:

Нет, не утихнет эта боль,

Она всегда со мной.

Рассудка ведь сильней любовь,

Нетленен образ твой…

Теперь зависть шевельнулась и у короля Генриха, столько лет его супругой была замечательная женщина, в свое время первая красавица не только Франции, прекрасно образованная умница, к тому же немыслимо любвеобильная, которая могла стать великолепной женой, но он с самого первого дня предпочитал ей других. А осознал ее достоинства только теперь, когда она уже стара и толста. Не было ли это самой большой ошибкой Генриха де Бурбона? Возможно, но ошибки жизни не всегда можно исправить, даже страстно того желая.

Маргарита просто не могла жить во дворце де Санс и перебралась в Исси. Прошло совсем немного времени…

— Что?! — Генрих не мог поверить своим ушам. У его бывшей супруги новый молодой любовник, причем какой!

Сюлли развел руками, глаза его смеялись:

— Мадам себе не изменяет. Правда, ее новый миньон Бажомон столь же глуп, сколь и хорош.

— А что, и правда хорош?

— Несомненно, сир. Аполлон, сложен как бог, силен и с на редкость красивой физиономией.

Но вся прелесть сообщения была не в красоте или глупости нового любовника неутомимой Маргариты. Главным, что сказал Сюлли, было… истощение молодца в объятиях престарелой красотки! Король не мог поверить своим ушам:

— Молодой бычок не выдержал страсти Маргариты? Не может быть!

Сюлли снова с улыбкой вздыхал:

— Может, сир. Он просто слег от истощения сил, и теперь мадам переживает не меньше, чем после гибели Сен‑Жюльена.

— О господи! Придется ехать утешать мадам.

В ответ на недоуменный взгляд министра финансов он фыркнул:

— Не в постели, конечно, иначе и я слягу без сил.

В Исси Генрих действительно нашел заплаканную Маргариту. Изумленный такими переживаниями, он довольно неловко предложил:

— Марго, может, тебе завести сразу нескольких?

Хлюпая носом, толстуха строптиво возразила:

— Я не Марго! Это вы можете иметь сразу пять возлюбленных, а я люблю по‑настоящему одного. И не виновата, что они слабы, словно новорожденные котята.

Маргарита была права, она не имела сразу много любовников, предпочитая выжимать все из одного за другим. Неутомимых, к ее разочарованию, не находилось.

Выйдя из комнаты, Генрих сокрушенно покачал головой:

— Молитесь за выздоровление Бажомона, иначе мне придется покупать еще один дом для мадам, поскольку она возненавидит этот.

Сюлли получил необычное задание: найти красивого, крайне выносливого красавчика и держать на примете, чтобы в случае гибели от Венериных утех Бажомона смог его заменить.

Король любил захаживать в, как он называл, «свой бордель», хотя дом Маргариты его домом отнюдь не был. Королева привечала Генриха, когда была в настроении, но не стеснялась выпроваживать бывшего мужа, если тот оказывался не ко времени. — Мадам в кабинете…

На сей раз Маргарита была несколько не в духе, но не настолько, чтобы выставить его вон. Однако не продемонстрировать дурное расположение духа тоже не могла. Стоило Генриху войти в кабинет, где королева писала письма, как она, поморщившись, яростно заработала веером:

— Уф! Анри, когда вы научитесь мыться?!

Маргарита не позволяла себе таких выпадов при людях, но на сей раз в комнате никого, кроме совсем не‑болтливой служанки, не было.

Генрих не остался в долгу:

— Только когда вы перестанете менять любовников каждую неделю.

— Вы несправедливы, — она спокойно отвернулась к столу и снова взялась за перо, — у меня уже больше месяца один и тот же.

— Снова молодой, красивый и глупый?

Королева сделала пол‑оборота обратно, с недоумением уставившись на бывшего мужа:

— А зачем мне умный старый урод?

Короля не зря называли «веселым Анри», он с удовольствием расхохотался, почти упав в кресло:

— Вы меня имеете в виду, мадам?

И снова королева за словом в карман не полезла:

— Фи! Вы никогда не имели шансов стать моим любовником.

Это говорила женщина, с трудом помещавшаяся в кресле из‑за своей полноты, откровенно постаревшая, но по‑прежнему уверенная в своей женской неотразимости. Причем говорила мужчине, у которого до сих пор было множество любовниц и который славился своей силой и выносливостью. Им обоим минуло полсотни лет, но каждый вовсе не считал жизнь законченной, надеясь получить от нее еще немало подарков. Они любили жизнь, пожалуй, одинаково сильно и за одно и то же — возможность испытывать любовные страсти.

Генрих вдруг осознал, что любит толстуху именно той любовью, которой она добивалась с первого дня, — братской. Почему же этого не случилось раньше, ведь рядом с такой женой, как Маргарита, ему жилось бы лучше всего?

— А ведь мы могли бы быть прекрасной парой…

Маргарита посмотрела на бывшего мужа так, словно тот произнес величайшую глупость на свете:

— Парой? О нет, сир! В постели нас всегда было бы трое. А это слишком тесно даже для королевской спальни.

Генрих снова от души расхохотался, с возрастом язычок Маргариты вовсе не стал менее острым. Его неподражаемая супруга права, любвеобильность обоих не оставила бы шансов на супружескую верность. Но Маргарита никогда этого и не требовала, она просто честно старалась родить от него ребенка.

Подумав о ребенке, он вспомнил, зачем приехал. Вовсе не для того, чтобы соревноваться с бывшей супругой в остроумии, заранее можно было предположить, что она победит.

— Мадам, у меня к вам просьба.

Маргарита молча смотрела на короля.

— В Париже становится опасно, эпидемия добралась и до города. Вы не могли бы увезти в безопасное место наследника? Я могу доверить его только вам…

Он не успел договорить, потому что бывшая супруга просто взвыла:

— И вы сидите, болтая о моих любовниках?! Вы преступник, а не король!

В следующее мгновение колокольчик, которым она вызывала слуг, уже вовсю трезвонил.

— Мариетта, немедленно позовите ко мне Рене и распорядитесь, чтобы собирали вещи, мы уезжаем!

Служанка покосилась на короля, мысленно укорив того: небось вынуждает мадам убраться из этого дома?

— Где наследник?!

— В Лувре.

— Рене, карету, я еду в Лувр за наследником!

— А я? — со смехом поинтересовался король.

— А вы убирайтесь, куда хотите! Вы меня никогда не интересовали…

Юбки мадам уже шелестели вне кабинета.

— Что за женщина!

Генрих задумался: не было ли его пренебрежение Маргаритой действительно самой большой ошибкой в жизни? Хотя кто кем пренебрегал? Как можно быть верным той, которую откровенно тошнит от его запаха и самого его присутствия? И все же лучшей жены не придумать…

13 мая 1610 года состоялась коронация Марии Медичи, на которой Маргарита присутствовала по настоянию Генриха. Ей было тяжело опускаться в реверансе перед королевой, но «толстуха Маргарита» это сделала, и все же выглядела она очень внушительно не из‑за своих объемов. С королевской диадемой на голове, в манто, сплошь расшитом золотыми лилиями, она несла свою постаревшую голову так, что королева рядом выглядела бедной родственницей. Генрих не смог сдержать улыбку: — Мадам, вы, как всегда, неподражаемы.

На следующий день мадам исполнялось пятьдесят семь лет — для начала семнадцатого века настоящая старость женщины, тем более если у нее столь бурное прошлое.

Появления гонца из Парижа ожидали, не мог же король не поздравить с днем рождения бывшую супругу? Гонец прибыл, только весть, которую он принес, повергла мадам и остальных в шок. В Париже Равайяком был зарезан король Генрих IV!

Когда на улице королевская карета была вынуждена остановиться из‑за затора, образованного застрявшими телегой с вином и возом с сеном, какой‑то высокий рыжеволосый человек подскочил к карете и трижды вонзил нож в грудь Генриха IV.

Закончилась земная жизнь веселого короля Анри, стольких женщин любившего и стольких сделавшего несчастными, совершившего столько ошибок, но все равно любимого французами. Веселый король Анри весело прожил свою жизнь и не мешал это делать другим, он весело воевал и весело сидел под арестом, весело изменял женщинам и так же весело переходил из одной веры в другую, весело разорял Францию… он и умер словно между делом, не болев, не страдав, ни с кем не попрощавшись…

Маргарита переживала гибель бывшего мужа тяжело, она стала хандрить не только телесно, но и морально, вечно была чем‑то недовольна, ворчала…

Но Маргарита еще успела побывать на коронации своего любимца — Людовика XIII.

Она пережила Генриха почти на пять лет и умерла от воспаления легких в марте 1615 года на шестьдесят третьем году жизни…

Закончился земной путь удивительной женщины — Маргариты де Валуа, бывшей королевы Наварры, формальной королевы Франции, желавшей любить и быть свободной в своем выборе. Ее имя стало известно потомкам благодаря рассказам о любовных похождениях, а вспомнить стоило бы совсем за другое — за требование признать право женщины быть свободной. Она дружила с Монтенем и писала прекрасные письма, ее мемуары, пусть и не полностью сохраненные, представляют собой образец почти высокой литературы… Маргарита владела несколькими языками, переводила с латыни…

И вовсе не была Марго. Так называл ее только брат Карл, и это имя сама Маргарита терпеть не могла.

В молодости Маргариту называли Жемчужиной Валуа, во время заупокойной мессы епископ назвал ее «цветком всех Маргарит, цветком Франции»…

Content

Наталья Павлищева
Королева Марго. Любовь в Варфоломеевскую ночь

Невеста

Кровавая свадьба

У Франции новый король

В Нерак!

Бунтарка

Свобода в заточении

И снова Париж