Антон Чиж

Выгодный риск

Иллюстрация на переплете Филиппа Барбышева

© Чиж А., текст, 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

При страховании жизни вычисление размера страховой премии опирается на закон постепенного вымирания людей и на основаниях роста капитала на сложных процентах.

Инструкция для врачей по страхованию жизни. Варшава, 1893

29 мая 1893 года, суббота,

летний сезон на Лазурном берегу

• 1 •

– Чисто французская мелочная подлость… Нет, хуже: безмерная глупость, – сказала мадемуазель, распахивая утренний выпуск La gazette des étrangers[1] так резко, что хрустящая бумага, пахнущая типографской краской, издала хлопок. – Прочли эту пакость, баронесса?

Дама, к которой относился порыв эмоций, обычно газет не читала. Ни утренних, ни вечерних, ни французских, ни даже английских. Ничего полезного для нее газеты не могли напечатать. Но в этой колонке городских происшествий, на которую указывала рассерженная мадемуазель, бросился в глаза жирный заголовок, сообщавший о внезапной кончине месье Saratoffsky, состоятельного русского туриста. Новость была крайне неожиданна и, к сожалению, меняла ее планы окончательно.

– Странно, – проговорила она, думая о неприятности, которая свалилась так внезапно.

– О нет, не странно… Это преступное бездействие!

– Вы слишком горячитесь, милая Валерия, на нас уже обращают внимание, – мадам коснулась ее руки, но девушку это не успокоило.

– Мне безразлично, что подумают господа и дамы, оплывшие от лени, – проговорила она, держа газету раскрытой. – Тем более никто из них не понимает по-русски…

На всякий случай баронесса оглянулась. В час после завтрака в ресторане Hôtel des Anglais[2], одного из лучших в Ницце, а потому выбираемого не только богатыми англичанами, но куда чаще приезжими русскими, посетителей было немного.

– Тут проживают наши соотечественники…

– Прекрасно, пусть узнают правду о хваленой французской полиции. Меньше будет иллюзий. А то воображают себе гениальных Лекоков, защитников закона и справедливости, а на деле – натуральные… – Валерия вставила словцо, которого московский извозчик постесняется.

Сочетание юного личика и крепкого выражения казалось чрезвычайно милым. Однако баронесса нахмурила точеные бровки.

– Милая, с нами ребенок, такие выражения недопустимы…

Ребенок десяти лет, о котором тревожилась мадам, восседал на другом конце столика, держа на коленях банку-морилку, в которой умирала бабочка. За мучениями насекомого мальчик следил сосредоточенно, как будущий ученый. К окружающему миру был безразличен.

– После трагедии Матвей перестал реагировать на звуки, – проговорила Валерия, не отрываясь от газеты. – Мой бедный брат немой, так его сделали глухим…

– Простите, я не знала…

– Вы ни в чем не виноваты… Но они… Как они могли… – Валерия ткнула пальцем в небольшую заметку внизу газетной полосы. – Так читали это?

– Еще не успела…

– Тогда послушайте… – Мадемуазель сложила газету вдвое и еще согнула пополам, чтоб новость в черной рамке оказался перед ней. – «Несчастье в семье русского туриста. Как нам сообщают, в семье месье Alabueff, гостя из Москвы, произошло печальное происшествие. Мадам Alabueff отправилась купаться на пляж и была найдена мертвой у кромки прибоя. Расследование, проведенное нашим уважаемым комиссаром Лелюшем, показало, что мадам не умела плавать, не справилась с волнами и утонула. Это событие еще раз указывает городским властям на необходимость завести на пляжах специальных сторожей для спасения утопающих. От лица редакции выражаем соболезнование месье Alabieff. Надеемся, что прискорбное событие не испортит летний сезон нашего курорта».

Валерия скомкала газету, как снежок, и швырнула под стол.

– Их летний сезон беспокоит… Фамилию и ту переврали, – проговорила она, сложив руки, как ученица. – Наш уважаемый комиссар Лелюш провел расследование! Наблюдала я это расследование: глянул на тело и отвернулся. Вот и все расследование! Мерзкий французский навозный флик…[3]

Горе мадемуазель было глубоко. Надо иметь ледяное сердце, чтобы не сочувствовать ему. Что-что, а сердце у баронессы было отзывчивым. Особенно к юным барышням, которым жизнь внезапно показала козью морду.

– Трагическая случайность… Море, волны, пустой пляж…

– Не было никакой случайности, – сказала Валерия, неподвижно глядя в стол. – Мама умела плавать. Не слишком хорошо, но умела. Тупейший комиссар Лелюш даже не спросил об этом. Она не могла утонуть. Шторма не было, обычное волнение.

– Расскажите, расскажите, милая, что случилось в тот день. – Баронесса уже трижды слышала эту историю, но иногда помощь заключается в том, чтоб выслушать чужое горе опять и опять.

– Было чудесное утро… Мы сели в саду играть в «Гусика». Играли втроем: я, Матвей и мама… У нее было прекрасное настроение, она шутила, смеялась… Выиграла у нас, хотя на одном ходе попала на поле «смерть» и вынуждена была начинать игру сначала… Но в последующих ходах обогнала меня и Матвея… Она сказала, что хочет искупаться, освежиться… Я просила взять нас с собой, она не разрешила. Уверяла, что вернется очень быстро… Прошел час, ее все не было… А потом ее принесли какие-то чужие люди на простыне – мокрую, волосы спутаны на лице, глаза неподвижные… Принесли нашу маму… Нашу любимую маменьку…

Валерия зажмурилась так, что лицо собралось в гримасу. Сейчас нельзя было ни утешать, ни жалеть. Девушка должна сама пережить боль.

Со дня гибели матери Валерия сильно изменилась. От яркой, веселой, блестящей барышни, на которую заглядывались мужчины на улочках Ниццы, не осталось ничего. Она надела глухое черное платье, собрала волосы в тугой пучок на затылке, перестала пользоваться тушью, румянами, помадой. Лицо обрело серый, нездоровый оттенок. Выплаканные глаза покраснели прожилками. Валерия как будто повзрослела лет на десять.

– Комиссара Лелюша не заинтересовало главное, – продолжила она.

– Что же он упустил?

– Маменька пошла на пляж не для того, чтобы купаться…

Баронесса взяла ее тонкую холодную ручку в свои ладони.

– А для чего же?

– Я уверена: у нее была встреча. Ей должны были сообщить нечто исключительно важное. Быть может, секретное…

– Предполагаете, о чем могла идти речь?

– Она не желала, чтобы об этом знали даже мы. Хотела сохранить в тайне. Но ее убили… Там, на пляже…

– Милая, это слишком серьезное… предположение.

– Никаких предположений, – Валерия улыбнулась. – Я знаю наверняка…

– Неужели? Тогда почему не сообщили полиции?..

– Наш дорогой комиссар Лелюш должен был искать ответ на простой вопрос: кому выгодно?

– Это абсурд… Кому может быть выгодна смерть вашей матери…

– Посмотрите туда.

Баронесса повернула голову, куда указали кивком.

За дальним столиком восседал крупный господин с суровым, если не сказать, мрачным лицом. Дама рядом с ним казалась миниатюрной. К ним подошел худощавый молодой человек, одетый модно и со вкусом, поклонился, ему предложили сесть рядом. Лично господину Алабьеву баронесса не была представлена. Однако знала, кто он и чем занимается в России. Его семейство в Ницце снимало виллу на берегу.

– Простите, милая, я вас не понимаю.

Валерия так резко сжала руку, что баронесса вздрогнула.

– Убийца сидит у всех на виду и радуется жизни.

– Вы обвиняете своего отца?

– Нет, не обвиняю. Он сам себя обвиняет.

– Да что же такое вы говорите?

– Я вам не рассказывала, но мы с Матвеем дети от второго брака… От первого – старший брат Кирилл, вон он, сидит около отца. Знаете, как погибла его мать, первая жена нашего отца?

Предположение баронесса удержала при себе.

– Она утонула в пруду, – продолжила Валерия. – В ясный солнечный день… В дачном пруду… Урядник оформил несчастный случай. А что же наш добрый отец? Он получил страховку по факту смерти жены. Потом женился на нашей маме, она принесла в приданое капитал, на который он развернул дело. И вот у него есть все… Что любопытно: жизнь нашей мамы тоже была застрахована. Угадайте, кто получит страховую премию после ее смерти? Почему об этом не спросил комиссар Лелюш?

Ответ был столь очевиден, что не следовало произносить вслух.

– Ваш отец – богатый человек, – сказала баронесса. – Неужели ради страховки он пойдет на… такое?

– Деньги, – Валерия недобро улыбнулась. – Отец любит деньги. Копит их, бережет. Но главная причина рядом с ним. Симпатичная у нас будет мачеха, не правда ли? Молоденькая. Свежая… Наверное, старше меня года на два… Милая Лидия… Утешает папеньку в горе… Заметили, в каком горе он пребывает?

Баронесса смолчала: ни траура, ни скорби у господина Алабьева заметно не было. Во всяком случае, издалека.

– Как там Гамлет говорит о своей матери: «И сапоги еще не износив», кажется… А папенька похоронил старую жену и спешит жениться на молоденькой… Третьей… Не удивлюсь, если будет четвертая… Прудов и рек, где можно случайно утонуть, предостаточно.

Она говорила спокойно. Слишком спокойно, чтобы этому верить. При этом не разжала пальцы. Баронесса еле терпела боль.

– Милая, вам надо успокоиться. – Она с усилием освободила руку. – И смириться. Ничего не поделать. Постарайтесь простить, если есть за что… Найдите себе достойную партию, выходите замуж, живите своей семьей. И забудьте… Забудьте все…

– Забыть… Смириться… Успокоиться… Я успокоюсь, только когда убийца понесет наказание. – Валерия повернулась и молитвенно сложила ладони. – Дорогая баронесса фон Шталь! У меня никого нет… Мне не от кого ждать помощи… Матвей мал и болен, Кирилл тюфяк и рохля… Помогите мне… Помогите… Вы – моя единственная надежда!

Можно было ожидать чего угодно, но только не подобной просьбы.

…Они познакомились недели три назад почти случайно на набережной и сразу сдружились. Баронесса увидела в яркой барышне себя, только лет на шесть младше. Когда училась нехитрой премудрости управлять мужчинами. Валерия понравилась не только красотой, но редким для юной девушки умом и рассудительностью. Они стали встречаться и весело проводить время. Валерия просила советов опытной женщины, баронесса делилась, порой излишне откровенно и щедро… Для совместных прогулок по Promenad des Anglais[4] с Валерией она выбирала простое платье и скромную прическу. Чтобы красота молодости немного скрывала ее от мужского внимания. Незаметно Валерия стала ее близкой подругой. Баронесса пару раз одалживала ей свой паспорт, чтобы юная подруга могла съездить в казино Монте-Карло, куда не пускали несовершеннолетних барышень. Заходить в городское казино Ниццы Валерия боялась, чтоб не встретить брата или отца, который не одобрил бы поведение дочери.

– Чем я могу вам помочь? – спросила баронесса, предугадывая ответ. – Неужели вы задумали…

Валерия мотнула головой:

– Не собираюсь убивать отца. Пусть его судит высший суд. Но проучить… Проучить так, чтобы запомнили… Вы мне поможете?

– Дорогая, я готова сделать для вас все, что в моих силах, но обстоятельства складываются так, что сегодня я должна уехать…

Новый удар Валерия приняла достойно. Не стала ни умолять, ни упрекать.

– Хорошо, тогда после… Время есть. У меня оно в достатке… Надо хорошо подготовиться… Когда мы вернемся в Москву… Осенью или зимой. Я все равно не успокоюсь, пока не доведу дело до конца. Вы не бросите меня?

Нельзя было оставаться равнодушной к такой мольбе. Баронесса обещала, что приедет в Москву по первому зову, но не раньше весны следующего года. И дала адрес, на который можно прислать для нее телеграмму.

Валерия порывисто обняла фон Шталь и расцеловала в обе щеки. Что было вызывающе неприлично для общественного места.

Отодвинув стул и подав знак Матвею, чтобы оставался на месте, Валерия неторопливо подошла к столику, за которым сидел господин Алабьев с сыном и молодой дамой. Взяв чашку мадемуазель Лидии, она плеснула в лицо отцу. Черная жижа потекла по белоснежной сорочке.

Баронесса наблюдала, как сжался Кирилл, как изумление застыло на лице хорошенькой спутницы Алабьева, как замер официант с подносом, как Валерия саданула чашкой об пол и повернула назад, будто ничего не случилось.

В спину ей летел рев:

– Вон с глаз моих, мерзкая дрянь!

Посетители ресторана с интересом наблюдали сцену, которую устроили русские туристы. Наверняка заметка о происшествии попадет в завтрашнюю газету. Баронесса еще подумала, что слишком легкомысленно дала слово. От Валерии можно ждать чего угодно: ум с красотой – смесь взрывоопасная. Особенно у юной барышни.

23 февраля 1894 года,

среда, масленичная неделя

• 2 •

Вдова Ферапонтова была женщиной нрава столь редкого, что палец в рот не клади. Чего не рисковал делать ни муж ее, ныне покойный чиновник Ферапонтов, ни городовой Ревунов, которому судьба определила пост напротив дома вдовы. Никто не рисковал совать палец в рот беззащитной вдове. Без пальца останешься, и руку по локоть откусит. Такой уж характер пронзительный. Все, кто знал, не связывались с Ферапонтовой. А кто не знал, получали урок. В обиду вдова себя никому не давала. И в этот раз не собиралась спускать злодеям и душегубцам.

Обругав извозчика грабителем и удержав двадцать копеек из обещанного полтинника за то, что тряс по дороге, беззащитная вдова вошла в подъезд трехэтажного серого здания в Малом Гнездниковском переулке.

Здание, с виду неказистое, отмечалось полезным содержанием. На первом этаже располагался адресный стол, где о каждом жителе Москвы можно было навести справки. На втором – оплот спокойствия и порядка в городе, гроза всяческого беспорядка и беззакония – обер-полицмейстер полковник Власовский со своим кабинетом и канцелярией. А на последнем этаже, можно сказать, под крышей, ютилась сыскная полиция. Для которой было отдано помещение, состоявшее из приемной части на пять столов со стульями и табуретками, кабинета начальника сыска, не слишком просторного, но и не слишком тесного, а в самый раз, и закутка, огороженного стальными прутьями, для задержанных лиц. Именно на третий этаж вдова и направилась. Войти вот так запросто к обер-полицмейстеру со своей обидой даже она не решилась. Хотя в приемные часы обер-полицмейстера любой житель мог позволить себе подобное развлечение.

Войдя в сыскную, как по-простому называла Ферапонтова Сыскную часть Управления московской городской полиции, вдова огляделась и осталась крайне недовольна увиденным. Судя по всему, и в сыскной полиции старательно праздновали Масленицу.

Тут надо заметить, что раз в год Первопрестольная погружалась в безграничное веселье, о каком в столичном Петербурге не могли и мечтать. Последнюю неделю перед Великим постом, называемую Сырной или Мясопустной, весь народ московский, независимо от чинов, званий, сословий, службы, богатства или вероисповедания, праздновал Масленицу (по-старинному Масля́ницу). Праздновал так широко, что последствия были тяжкие. И ничего с этим поделать было нельзя. Ни архиерейские увещевания, ни распоряжения обер-полицмейстера, ни даже указы генерал-губернатора не действовали. Горожане объедались блинами, упивались и веселились, кто как мог. Перед Ферапонтовой предстали сейчас безобидные результаты празднования.

Один из чиновников сыска, самый юный, спал на сомкнутых стульях (заметим, что это был Актаев, который вечером не рассчитал своих сил). Другой, по виду старший, жадно пил из стакана, потирая живот и подливая из опустевшего графина (разумеется, Лелюхин, Василий Яковлевич, кто же еще). И даже самый приличный из них, не молодой и не старый, оперся головой о руку, тяжело дышал и обмахивался платочком. Кирьяков Леонид Андреевич вчера вечером был приглашен знакомым купцом на угощение и так объелся дармовыми блинами с икрой паюсной, икрой свежей зернистой, севрюгой, лососиной и прочими закусками, что не спал ночь. Но дурнота не оставляла.

Взявшись за стул, Ферапонтова села на той стороне стола, что предназначалась для просителей.

– Вам чего? – спросил Кирьяков, не поднимая страдающую голову.

– Жаловаться пришла, батюшка, – сказала вдова тоном, не оставлявшим надежды. – Бедная и всеми гонимая вдова чиновника Ферапонтова, мещанка.

На гонимую, а тем более бедную, вдова слабо походила.

– Жалобы принимает участок полиции…

– Была в участке, пристав Носков, жулик известный, к вам отослал.

– К нам нельзя. Идите вы… – тут Кирьяков опомнился и сдержался, – …идите в участок, все к ним… У нас всего лишь разбой, кражи, трупы, ну и тому подобное…

– Так потому что труп, к вам пристав направил…

Кирьяков на всякий случай приподнял голову: мертвецов с почтенной дамой вроде бы не было. Насколько позволял видеть туман перед глазами.

– Где труп? – только спросил он.

– Я – труп, – сообщила вдова.

Ну ясно: сумасшедшая, что с нее возьмешь. Такие порой заглядывают в сыск.

– Мадам, я очень рад, что вы труп, хотя выглядите чудесно. Идите домой, отдохните, попейте водички, микстурки, чайку, кваску, сбитню, молочка, настоечки, ликерчика, винца, глядишь, и отпустит…

Подобного издевательства Ферапонтова не стерпела и жахнула старческим кулачком по столу. Кирьякова немного подбросило, а спящий Актаев чуть не свалился со стульев.

– Ты со мной, батюшка, шутки не шути, я мужа двадцать лет назад схоронила… Говорю тебе: меня трупом назвали.

– Кто же посмел? – с дрожью спросил Кирьяков.

И тут Ферапонтова выложила обстоятельства возмутительного случая.

Надумала она оформить страховку, все-таки возраст уже такой, что того гляди помрешь. И отправилась в страховое общество. Пришла с документом, как полагается. А клерк посмотрел на нее и говорит: «Не можем с вами договор оформить, по бумагам вы уже умерли». Ферапонтова, конечно, возмутилась, как это ее раньше времени в покойники записали. Но не помогло, стоят на своем: умерла, и все тут. Она, конечно, пошла с жалобой к главному управляющему. Да только один ответ: по документам умерла, значит, второй раз с вами не можем страховку заключить. Идите, если есть охота, в другое страховое общество. Тут Ферапонтовой стало так обидно, что она пошла в свой полицейский участок жаловаться. Да пристав, капитан Носков, не пожелал разбираться. Отправил в сыск. Дескать, умерла так умерла…

Выслушав, Кирьяков уверился в одном: пожилая дама если и сумасшедшая, то очень хитрая. Так складно врет. И вроде трезвая как стеклышко.

– В каком страховом обществе вас записали в мертвецы? – спросил он.

– В «Стабильности», в каком же еще…

Как раз недавно Кирьяков заинтересовался страхованием собственной бесценной жизни: вносишь страховые платежи, а через пять лет получаешь приличную сумму с процентами. Если, конечно, доживешь. А помрешь – так выгодоприобретатель разбогатеет.

Кирьяков тщательно изучил рекламные предложения страховых обществ, каких в Москве было в избытке. Тут тебе на выбор: и гигант «Россия», и «Якорь», и «Урбенк», и «Эквитебль», и Северное страховое общество, и «Помощь», и «Отечество», и «Нью-Йорк», и даже «Саламандра». Хотя в «Огненной ящерице» страховали только от огня. Предложения были схожие, выбрать трудно. В итоге Кирьяков так и не решился: представил, как умрет, а денежки его достанутся кому придется, и желание отпало. Кстати, рекламу «Стабильности» тоже изучал. Даже склонялся остановить выбор на них: предложение было чуть выгоднее прочих. Хотя общество не самое крупное. И вот, извольте, новость: живого человека трупом назвали, а денежки старухи наверняка прикарманили.

Разбираться сил у Кирьякова не имелось. Но и отделаться от вдовы не было возможности. Положив чистые листы, подтолкнув чернильницу с пером, он просил ее изложить обстоятельства подробно. А там видно будет…

Ферапонтова принялась водить пером по бумаге.

От скрипа Кирьяков морщился, будто мозги кололо иголками. Но терпеливо снес до последней запятой и подписи, которую вдова выводила особо тщательно. Он обещал дать знать, как только проведет розыск. И пообещал бы что угодно, лишь бы старая ведьма наконец оставила его в покое. Вдова пригрозила заглянуть, если через три дня не будет известий. Отсрочка Кирьякова устраивала, он от души пожелал ей всего доброго. То есть сдохнуть поскорее, чтобы не мучить больного человека живым мертвецом.

– Экое дельце-то занятное, – сказал Лелюхин, когда шаги беззащитной вдовы стихли. – Живой труп явился собственной персоной… Пушкину бы приглянулось.

Кирьяков готов был хоть сейчас отдать жалобу. Кому угодно. И особенно Пушкину. Общение с вдовой Ферапонтовой – редкое, если не сказать, незабываемое удовольствие. Другу не пожелаешь, а вот Пушкину – всегда пожалуйста. Ничего такого Леонид Андреевич вслух не произнес, а попросил у Лелюхина немного водички. Из той, что осталась в графине.

Да и где этот хваленый Пушкин? Ау, Пушкин, где ты?

Нету Пушкина.

Который день службу прогуливает под благовидным предлогом. И все ему с рук сходит.

• 3 •

Москва еще куталась в снежные покровы. По мерзлому февральскому насту сани лихо подкатили к старому дому на Большой Пресненской улице. Извозчик поторопился откинуть меховую накидку и галантно предложил пассажирке варежку, чтобы ловчее встала из саней. Вернее – руку в овчинной рукавице. Прямо как завзятый кавалер. Дама в меховом полушубке и шапочке с озорным перышком одарила за любезность рублем и улыбкой.

На улице было темно, до дома она добралась, минуя обледенелые холмы снега. Дверь по простоте московских нравов не запирали. Она вошла в сени, или прихожую, – обширную комнату, в которой уже было жарко, по-купечески натоплено. Гувернантки или прислуги для помощи гостям не было. Что тоже отвечало понятиям домашней бережливости.

Разыскивая местечко, чтобы пристроить полушубок среди множества мужских пальто, дама обошла вешалку размером с небольшой забор и потянулась к пустому крючку. Рядом с вешалкой было воткнуто узкое зеркало от пола и чуть не до потолка. Как любая дама, проверила, все ли у нее в порядке. Выглядела она так, как должна выглядеть почетная гостья на дружеском вечере. В темном отражении мелькнула фигура, а за ней другая. Какие-то гости секретничали между собой. Она старательно сделала вид, что ничего не заметила. В доме посторонняя, надо держаться приличий.

Судя по шуму и смеху, гости собрались на втором этаже. Поднявшись по массивной лестнице, она сразу оказалась в большой гостиной. В ярко освещенной комнате пахло блинами и духотой. Обеденный стол, заставленный рыбными закусками, горками блинов и бутылками вина, был сдвинут к стене. Центральную часть залы оставили свободной, как для танцев. На опоздавшую обратились взгляды. Что для нее было привычно.

За спиной кто-то сказал: «Прошу прощения», мимо проскользнул молодой человек, который сразу вошел в компанию, пожимая руки и приветствуя знакомых. Он, как видно, припозднился к началу застолья.

Баронесса только успела зажечь дежурную улыбку, как из толпы вылетела фигура в черном, бросилась к ней и без церемоний повисла на шее, обнимая и целуя, как родную. К горячему приему дама была не готова. И не любила подобной пылкости. Но ответила на поцелуи.

– Какое счастье… Как я рада вас видеть, драгоценная баронесса!

Валерия сияла неподдельным счастьем. За месяцы, что прошли с их последней встречи, барышня не изменилась. По-прежнему затягивала волосы в тугой пучок, по-прежнему в траурном платье. В ней окончательно исчезли игривость, кокетливость и некоторая спесь, свойственная хорошеньким барышням из богатых семей, которые могут выбирать себе женихов. Лицо ее было бледным и уставшим, как будто девушка не высыпалась. Или слишком повзрослела. Только порывистость осталась прежней.

– И я рада вас видеть, моя милая, – ответила баронесса, поглаживая ее руку и стараясь при этом освободить локоть, в который вцепились сильные пальчики.

– Когда вы приехали?

– Несколько дней тому…

– Почему же сразу не дали знать?

– Потребовалось немного времени, чтобы устроиться в Москве, – уклончиво ответила она. – Но вот я у вас.

– Вы сдержали слово! – с восторгом проговорила Валерия.

– Я всегда держу слово, моя милая…

– Как приятно слышать…

– Вижу, помирились с отцом, – баронесса еле заметным движением указала на притихших гостей.

– Отец уехал из Москвы, могу распоряжаться домом, позвать гостей, отмечать Масленицу, закатить пир, играть в игры… Так, вы со мной, баронесса?

Валерия ожидала ответа, как вердикта суда.

– С вами, милая, во всем, что не приведет к фатальным последствиям…

– Благодарю вас, – Валерия порывисто прижалась к ней и отпрянула.

– В телеграмме вы просили о срочной помощи… Что-то случилось?

– Ничего. Обсудим после. Давайте встретимся завтра у «Эйнема» в Театральном проезде. Как я мечтала вас снова увидеть… А сейчас будем веселиться и есть до отвала… Для того Масленица… Впереди Пост.

Взяв баронессу за руку, развернулась к гостям, как в фигуре бального танца.

– Господа, прошу вашего внимания, – громко сказала она, хотя в гостиной было тихо. – Позвольте представить мою бесценную подругу, баронессу фон Шталь из Петербурга. Она приехала, чтобы… чтобы повеселиться в Москве на Масленицу.

Баронесса наклонила голову, отдав общий поклон.

Компания собралась любопытная. Все как один не женаты. Судя по отсутствию обручальных колец. На что баронесса по привычке обратила внимание в первую очередь. Трудно собрать лучших гостей для барышни, которая хочет выйти замуж. Вот только баронесса не планировала ничего подобного, а желания Валерии были далеки от семейного счастья. Нельзя было не заметить, что мужчины подобрались примерно одинакового возраста, схожего вида и достатка.

Странность объяснилась, когда Валерия начала представлять их. Здесь был господин Лазарев, молодой человек приятного вида, тот самый, что пришел последним. Не менее приятный молодой человек Малецкий, очень приятный молодой господин Казачков и в целом приятный господин Бастанджогло. А также довольно приятный господин Иерапольский с гордым хохолком. И просто приятный господин Дрягалов. В общем, как и должны быть приятными и располагающими служащие страхового общества господина Алабьева. В дальнем углу гостиной, забившись в подушки дивана, сидел Матвей. Валерия поманила его, но мальчик не подошел поздороваться. Он сосредоточенно рассматривал короб с жуками.

– Слух к нему не вернулся, – сказала Валерия. – Слишком сильно было потрясение… Ну ничего, найдем для него лучших врачей… Баронесса, вы голодны? Прошу к нашему столу.

От угощения баронесса отказалась. В компании приятных молодых людей она ощущала странное неудобство. Как от булавки, забытой модисткой в платье.

– Тогда будем играть!

– Давайте во что-то новое! – потребовал чей-то голос.

Его поддержали:

– В «Агон, или Страж королевы» играли.

– В «Дом карлика» тоже играли.

– В «Золото хоронить» скучно.

– Требуем новую, господа! Валерия Макаровна, ну придумайте развлечение, вы же мастерица на выдумки…

Кажется, эту мольбу Валерия ждала. Она приказала поставить в центре комнаты ломберный столик, который до поры держался в углу. Столик был перенесен и раскрыт усилиями молодых людей.

– Сегодня, господа, будем играть в «Гусика».

На зеленом сукне оказались два листа с рисунками. На одном крестьянские ребятишки удерживали щит, разграфленный на цифры, которые располагались в хаотичном беспорядке. На другом – игровое поле со «змейкой» из цветных прямоугольников. В каждом прямоугольнике находилась цифра в порядке возрастания, на некоторых цвет заменял рисунок. «Змейка» сворачивалась в петлю, в центре которой летел гусь.

– В «Гусика»? Как мило…

– А как играть?

– Кажется, детская игра…

– Настольная, – оборвала недовольные возгласы хозяйка вечера. – И чрезвычайно занимательная. Прошу внимания.

Она огласила правила. Каждый играющий кладет в банк выигрыша мелочь. Валерия ведет игру, то есть бросает шарик, скатанный из свечного воска, на лист с цифрами. На какую цифру шарик упадет, такой игрок делает ход. Если игрок попадает ходом на картинку «мост» – платит монетку. Но если заплатит вдвое – может идти вперед до номера 12. Попав на поле «гусь в камышах», игрок может сразу удвоить ход. Если игрок попал на поле «гостиница» – пропускает один ход и платит за постой две монетки. Кто попадет в «колодец», платит три монетки и сидит на этой картинке, пока его не вытащат, то есть какой-то другой игрок не попадет на это поле. Если попал на поле «лабиринт», плати одну монетку и иди назад на два поля. Если попадаете на поле «смерть», платите одну монетку и возвращайтесь в начало игры. Ну и так далее.

Выигрывает тот, кто доберется первым до цифры 63 и, собственно, летящего гуся. Только попасть надо ровно, без перебора. Не так просто, как кажется.

Валерия обещала, что игра будет азартной. Судя по настроению игроков, они собирались биться за победу. В качестве фишек предложили использовать хлебные шарики со стола.

– А что получает победитель? – тихо спросила баронесса.

– Выполняет мое желание, – ответила Валерия, подмигнув. – Ну или я его… Смотря какое у меня будет настроение…

В гостиной появился еще один молодой человек, не менее приятный. Впрочем, чуть старше других. Баронесса узнала его. Одет скромно, но дорого, пиджак английской шерсти, перстня или брильянтовой заколки в галстуке нет, вместо платка или бутоньерки из нагрудного кармана торчит курительная трубка. За прошедшие месяцы в нем случилось одно изменение: завелась окладистая, густая борода, которая сильно его портила. То есть старила.

– Сестра, представь меня твоей очаровательной гостье, – сказал он, подходя с мягкой улыбкой.

Валерия назвала баронессу, Кирилл Макарович с поклоном поцеловал ее руку.

– Мы не могли где-то встречаться, баронесса? – спросил он. – Ваше лицо мне кажется знакомым…

– Мир полон знакомыми и похожими людьми, – ответила она, не желая напоминать, где они виделись.

– Или играй, или не мешай, – строго сказала Валерия. Из чего можно было сделать вывод: она вертит братом, как обручем на пальце.

Кирилл Макарович послушно отступил к гостям. Перед ним раздвинулись, уступая место за столиком, но он скромно встал рядом с одним из игроков.

– Господа, начинаем игру! – Валерия подкинула восковой шарик.

– Глаза! Глаза! Нечестно! – закричали сразу несколько голосов.

Валерия согласилась завязать себе глаза. Черный платок нашелся у нее в рукаве. Туго затянув узел, она поправила нижний край платка, чтобы исключить жульничество.

– Правила известны, – сказала Валерия, опираясь о край стола и занося руку над картинкой с цифрами. – Пусть фортуна определит победителя. А я, как слепая Фемида, обещаю бросать честно. То есть случайно.

– Кажется, эту игру можно выиграть с одного удара, – сказал Малецкий.

Валерия повернулась на звук его голоса:

– Если шарик упадет на цифру 63… Для этого нужна большая удача. Я такой не встречала… Кто ходит первым?

– Я, позвольте мне! – вызвался Лазарев. – У меня такое чувство, господа, что сегодня я непременно выиграю! Как полагаете, Кирилл Макарович?

– Очень возможно, – отвечал тот, поглаживая бородку.

– Тогда буду рисковать, проверяя судьбу!

– Хватить болтать! – прикрикнула Валерия и разжала кулачок.

Шарик мягко шлепнулся о лист и откатился на цифру 6. По правилам Лазарев получил право занести хлебный катыш сразу на поле 23, захватив лидерство.

– Ага, я прав! – вскричал он. – Сегодня счастливый день!

Игроки устремились в погоню.

Молодые люди увлеклись, просаживали мелочь и радовались, как дети. Баронесса скучала. Она не уходила, чтобы не обидеть Валерию, которая была занята бросанием шарика.

Чтобы развлечься, баронесса стала рассматривать гостиную. Признаков богатства она не нашла. Скорее – экономии. Стены украшали не картины в массивных золоченых рамах, не канделябры, не мейсенские тарелки, а короба с коллекцией насекомых. Как будто дом был целиком отдан под увлечение младшего сына.

Зато она отметила другое: с каким внимательным интересом поглядывал на нее Кирилл Макарович, почти не следя за игрой. Что для приятного молодого человека было простительно. А для баронессы – немного развеяло скуку. Она ответила на его взгляд ничего не значащей сдержанной улыбкой. Чтобы не поощрять пустые надежды.

24 февраля 1894 года,

четверг масленичной недели

• 4 •

Для кого мороз – грозный воевода, а для кого – отец-кормилец. Немалая часть московского делового люда кормилась от мороза, многим старик пользу приносил. Взять хотя бы нищих: в холода сердобольные господа подавали куда щедрее, чем в летнюю жару. Сбитенщики бойко разливали обжигающий напиток из чайников, укутанных одеялами. Ренсковые погреба и питейные трактиры согревали народ не только чайком. Каретные мастерские продавали и чинили сани. Владельцы дровяных и угольных складов разве что не молились, чтобы мороз крепче пробирал, а печи в домах топили жарче. Торговцы мехами сбывали большую часть лежалого товара. Даже театры морозам радовались: публика бежала развлекаться и греться.

Были артели, которые промышляли только в мороз: на Москве-реке и прудах резали лед. Массивные бруски в два аршина[5] длиной и пол-аршина шириной выпиливали из ледяного покрова, складывали на волокуши и отвозили на продажу. Покупателей было много, вся Москва. В домах и ресторанах запасались льдом на весь год, до следующих холодов. Ледяные чурбачки держали в ле́дниках, где хранились припасы. Понемногу откалывали для мороженого, для компрессов от мигрени, для лечения зубной боли или опохмела, ну и прочих домашних надобностей. В самый жаркий день в леднике холод стоял такой, что зуб на зуб не попадал. Чурбачков набирали с запасом, с первого тепла лед взять неоткуда. Промысел был выгодный, но только в зимние месяцы.

Артель Ивана Гаврилыча Паплина подрядилась колоть на Пресненских прудах. Вода там промерзала глубоко, лед вставал толстый, а риску никакого. Много было рассказов, как на реке лед отрывало, рубщик падал в черную воду, течение утащит, и поминай как звали. Сам Паплин таких случаев не видел, но старался без нужды не геройствовать. На прудах, если свалишься в прорубь, свои всяко вытащат.

Артельщики кололи вторую неделю. Ранние проруби уже покрылись льдом. Слишком тонким, чтобы брать. И без того льда хватало, пруды обширные. Со вчерашнего дня проделали длинный, в пять саженей[6], канал, из которого ловчее выпиливать ледяные бруски. Пилили обычной двуручной пилой, подцепляли отпавший брусок багром с металлическим крюком, вытаскивали из воды, а там уже складывали штабелем на сани. Бруски, с виду прозрачные, были тяжелыми, одному не поднять.

Паплин сам не колол, приглядывал, как мужики стараются. Его дело самое важное: подъехать к покупателю и цену хорошую получить. Он часто покрикивал, чтобы шевелились: уже Масленица, до тепла недели три-четыре, мороз отступит, и все, закончится их промысел. Мужики бурчали, но трудились без лодырьства, понимали, что себе лишнюю копейку добывают.

Колька, самый молодой артельщик, старательно двигал пилой вверх и вниз, вгрызаясь в лед. Гришка с Ванькой потащили напиленные бруски на волокуши. И тут в воде показалось нечто большое и черное. Колька сразу понял, что это такое: наверняка сом здоровенный. От зимней спячки совсем одурел, поднялся со дна, от коряг, воздуха в полынье набрать. Он сейчас вялый, еле шевелится, голыми руками можно взять. А сколько у него мяса, какую уху наварить можно! Оставив пилу торчать изо льда, Колька стал примериваться.

Хитрая зверюга поигрывала спиной, будто переваливалась с боку на бок, немного подныривала и всплывала опять. Ничего не боится хозяин пруда, нежится, дышит. Колька сразу смекнул, что сом, должно быть, размера удивительного. Пудов на пять, а то и шесть. Как бы его достать? Сети нет, не нырять же самому в ледяную воду. И тут он сообразил, как изловчиться.

Подхватил Колька багор, который был под рукой, занес над спиной сома, хорошенько примерился и всадил железный крюк в самую горбину. А как всадил, так и принялся тянуть и кричать во все горло, чтобы товарищи прибежали на помощь. Задумка удалась. Сом не сопротивлялся, Колька подтащил его к самой кромке льда. Одному дальше не вытянуть. Тут как раз Гришка с Ванькой вернулись. Колька им в запальчивости кричит: «Вон какую рыбину подцепил, чего рты раскрыли, тащите баграми, пока сом не опомнился».

Мужиков уговаривать не пришлось. Схватили багры и давай сома вместе вытаскивать. Дело пошло споро. Сом здоровенный, хорошо хоть не брыкался, а то бы ушел. Трое мужиков еле выволокли рыбину на лед. А как увидали, что за чудо поймали, так и замерли с баграми.

– Это что же такое? – только и сказал Колька в полном своем удивлении.

Да тут как раз Паплин рядом оказался. Увидал, что его работнички из воды вытянули, и сразу смекнул, что вляпались в большую беду. Тут уж затылки чесать некогда, убирать с глаз долой, пока кто не заметил. Приказал в воду столкнуть и баграми под лед затолкать. Авось не выплывет больше. Только мужики стояли, как дурни. Рукой пошевелить не могут.

Ругнулся на них Паплин в сердцах, выхватил багор и сам стал сталкивать. Край проруби рядом, да только такая тяжесть, что не идет, как примерз. Паплин в другой раз так рявкнул, что мужики очухались, стали помогать. Да только не успели. Как раз у них за спинами раздался полицейский свисток. Паплин как услыхал, так у него все нутро и обмерло. Все, поздно, попались… Как тут объяснишь…

– Это что же такое натворили?

Принесла нелегкая городового Тараскина. Откуда только взялся. Зашел городовой к проруби, и тут перед ним предстала картина во всей красе.

– Вот, значит, как лед колете, – говорит он, а сам кобуру револьверную расстегивает. – Ну молодцы, душегубы…

Паплин еще попытался объяснить:

– Да что вы, ваш бродь, в проруби сам плавал, а мои не разобрали, что к чему, вытянули, и вот…

– Сам плавал, говоришь, не разобрались, говоришь, ну вот пристав с вами и разберется, молодчиками, – говорит Тараскин и, не слушая мольбы, свистит в полицейский свисток двойным тревожным свистом, чтобы с другого поста прибежал на подмогу городовой.

А раз мужики приказу его не подчинились и багры не бросили, вынул револьвер, на них навел. С самыми серьезными намерениями. Будут знать, что полиция со злодеями шутки не шутит.

• 5 •

В толпе, что вечно спешит и торопится вверх и вниз по Тверской улице, шел ничем не примечательный господин. Проходящие мимо дамы бросали на него взгляд, какой любая воспитанная дама бросает на улице, – куда ни попадя, по причине неизбежного любопытства. По мнению дам, хотя кто его знает, какое у них мнение, господин был ничем не примечательным.

Судя по одежде – скромного достатка, хотя воротник меховой и пальто приличного сукна, на голове теплая шляпа, на ногах – начищенные ботинки (дамы часто обращают внимание на ботинки, как будто других достоинств недостаточно). Скорее всего – рядовой чиновник городской управы. Скользнув взглядом, дамы теряли всякий интерес к прохожему. Не замечая некой строгости, если не сказать холодности, на его лице, какую в Масленицу редко встретишь.

Господин упускал взгляды, какие в изобилии сыплются на неженатого мужчину после тридцати лет. Казалось, ему вообще дела нет до того, что происходит на улице, до разукрашенных витрин, проезжавших саней, криков разносчиков и прочей праздничной суеты. Он шел к выбранной цели, не спеша, погрузившись в размышления, но какие – невозможно было отгадать по его лицу. Дойдя до угла Тверской и Малого Гнездниковского, он остановился, немного постоял, словно взвешивая, и не свернул в переулок, куда намеревался, а двинулся дальше, к Страстной площади и Тверскому бульвару.

Пушкин, а это был именно он, в который раз бессовестно опаздывал на службу. Нельзя сказать, что он нарочно испытывал терпение начальника сыска Эфенбаха или показывал характер. Ничего подобного себе бы не позволил.

С некоторых пор, а именно с десятых чисел января, Пушкин потерял всяческий интерес к сыску. Потерял настолько, что чуть было не написал прошение об отставке. Точнее, уже написал, но пока держал дома, в ящике письменного стола. Да и дел, которые могли занимать его ум, не попадалось.

А попадались самые мелочные делишки: приказчик москательной лавки убил своего хозяина, украл из кассы пятьдесят рублей, напился, протрезвел и пришел каяться в содеянном. Супруга мелкого чиновника ударила мужа из ревности подсвечником, а когда поняла, что убила, села рыдать, соседи услыхали плач, вызвали полицию. У вдовы-генеральши на улице срезали сумочку со ста рублями в ассигнациях. И тому подобное.

Вместо расследования преступлений чиновникам сыска в основном доставались горы бумажной работы. Справки, отношения, запросы по самым пустячным поводам сыпалась как снег и требовали ответов. Пушкину оставалось только одно: избегать подобной участи. Для чего он нашел прекрасную отговорку: занятия в архиве полиции. Ни в какой архив он, конечно, не ходил, но Эфенбах делал вид, что позволяет своему лучшему чиновнику заниматься архивными делами. До поры до времени.

Веской причины являться на службу вовремя сегодня у Пушкина не было. Если бы такая причина появилась, уж его бы подняли с постели в любой час ночи. Потому между скукой приемной части сыска и визитом к тетушке он выбрал более полезное.

Тетушка проживала поблизости от Страстной площади. Из окон ее квартиры памятник Поэту был виден чуть-чуть в профиль. Но это и так уже известно. Куда менее известно, что Пушкин стал часто, если не сказать регулярно, навещать тетушку. Чего за ним раньше не водилось. Нельзя сказать, что Пушкин не любил родственницу. Он ее обожал, как может обожать только любимый племянник, воспитанный тетушкой. Именно поэтому до недавнего времени он старался бывать у тетушки как можно реже.

Все изменилось. Теперь Пушкин заглядывал к Агате Кристафоровне раз, а то и другой на неделе. Причина была столь проста, если не сказать очевидна, что он ни за что бы не признался. Повод навестить тетушку с утра пораньше был как никогда удачным: в четверг Масленицы следовало посещать с визитом тещу и поедать ее блины. Тещи у него не было, а тетушка – равноценная замена. Какая разница, у кого наедаться до потери дыхания. Главное, масленичную традицию соблюсти.

Поднявшись на второй этаж, Пушкин покрутил рычажок механического звонка. Тетушка держала кухарку Дарью, которая выполняла обязанности горничной и прислуги. Открывать любимому племяннику не спешили. Более того, за дверью послышалась возня, как будто тетушка спорила с кем-то, понизив голос. Это было столь непривычно, что Пушкин прислонил ухо к створке.

Действительно, в прихожей царили суета и шуршание, какое может происходить, когда женщины мечутся в панике и не знают, что делать. Не желая отступать, а более оставаться голодным, Пушкин решительно крутанул звонок еще раз и добавил настойчивый стук в створку. Мало того, громким голосом сообщил:

– Тетушка, это я… У вас все в порядке? – тем самым давая понять, что будет настойчив не только как голодный племянник, но и как чиновник сыска, заподозривший неладное.

Из прихожей опять донеслась шумная неразбериха. И все смолкло. После чего дверной замок издал жалобный скрип. Тетушка негостеприимно выскользнула за порог, заслонив дверь.

– А, это ты, мой милый, – сказал она, как будто запыхалась. – Не ждала тебя сегодня.

Обладая острым, почти математическим умом, тетушка хронически не умела врать. Иначе придумала бы другую отговорку: на прошлой неделе настойчиво звала племянника на блины. Именно в четверг. И вот результат…

– У вас гости? – спросил Пушкин, не зная, как вести себя в такой ситуации. Никогда тетушка не встречала подобным образом: без объятий и поцелуев, которых Пушкин стеснялся.

– Какие гости? С чего ты взял? Никаких гостей у меня нет…

Вранье слишком наивное, чтобы не быть очевидным. Кого может скрывать тетушка, Пушкин и думать не хотел. В конце концов, она имеет право на личную жизнь. Еще не слишком старая женщина. Некоторые в ее возрасте другой раз замуж выходят. И забывают любимых когда-то племянников…

Печаль тенью накрыла сердце Пушкина.

– Простите, что помешал, – он холодно поклонился, намереваясь покинуть дом, ставший чужим для него.

Тетушка бросилась и поймала за рукав.

– Постой, мой милый… Случилось несчастье: у меня сгорели блины…

В самом деле, от платья и волос тетушки исходил густой запах гари. Как будто сама стояла в чаду у плиты. Этим можно объяснить, что вместо блинов Пушкина ждали угольки: готовить тетушка не умела катастрофически. Кухарка спасала ее и от голода и от позора перед гостями.

– Отпустили Дарью?

– Вчера отпустила, сегодня вернется, – с тяжким вздохом призналась преступница. – На сковородке все сгорело дотла… Еще немного – и сгорела бы и кухня, и остальное. К счастью, дом застрахован… Прости, ко мне не войти, буду вскрывать окна и проветривать… Хотела тебя порадовать, и вот чем кончилось… Когда запах немного выветрится, приходи, мой милый… Хоть сегодня вечером… И не обижайся…

Пушкина наградили привычными объятием и поцелуями. Замена блинам откровенно слабая, но выбирать не приходилось. Ничего не оставалось, как брести на службу. Нарочно громко топая, Пушкин спустился по лестнице, хлопнул входной дверью и затаился внутри. Наверху, где он не мог увидеть, скрипнула дверь тетушкиной квартиры и послышался тихий шепот. Она с кем-то спорила. Это явно была не Дарья…

Он мог бы взбежать и разоблачить хитрость. Но ставить тетушку в неловкое положение… Нет, так любящие племянники не поступают. Даже оставшись без блинов.

• 6 •

Опыт полицейской службы говорил приставу Носкову, что люди часто творят глупости, о которых потом сильно жалеют. Творят не по злобе или коварству, а поддавшись безумному искушению. Мирный обыватель может вдруг накуролесить такое, за что потом будет расплачиваться всю оставшуюся жизнь. И сам не объяснит, что его толкнуло, какая сила заставила убить или взять чужое.

Загадочное явление человеческой натуры. Как будто в потаенных глубинах души кроется кровожадное животное, которое до времени сидит на цепи. Стоит цепи ослабнуть, как зверь вырывается наружу. Почему-то на Масленицу люди совершают больше глупостей, чем обычно. Носкову не нужно было заглядывать в статистику, чтобы в этом убедиться. Который год повторяется одно и то же. В его участке и в любом другом.

Стоя на льду Нижнего Пресненского пруда, длинного и вытянутого, как сложенный блин, пристав без пояснений знал, что случилось. И преступников знал. Сам выписывал разрешение на рубку льда. И старший артельщик Паплин был знаком с ним не один год. То, что артельщики натворили, ничем иным, кроме внезапного безумия, объяснить нельзя. Покусились мужики на легкую добычу. Ан не вышло. Теперь будут слезы лить и клясться в невиновности. Да только напрасно. Виновность их очевидна.

– Что же ты, Иван Гаврилыч, на злодейство пошел, – безо всякой злобы сказал пристав Паплину. Мужик стоял, понурившись, под охраной трех городовых. Его работники жались к старшему. – Скажи, что бес попутал, что ли…

– Ничего не попутал, ваш бродь…

– Значит, спьяну, что ли, на золотишко покусились?

– Не было такого… Сами знаете, копейку честным трудом добываем…

– Ну тогда сознайся, облегчи душу…

– Не в чем нам каяться… Не было от нас никакого злодейства…

Тело, лежавшее у ног пристава, доказывало обратное. Особенно багор, воткнутый в спину.

– Не было? Вот, значит, как… Тогда расскажу, что было. Пришли на лед, заметили господина в богатой одежде, лежал пьяный, в беспамятстве. Ты, Иван Гаврилыч, и смекнул, что при нем ценности имеются. Карманы обшарили, часы срезали, шубу сняли. А потом багром под ребра – и в воду… Да только не повезло тебе, Тараскин на посту внимательность проявил, за что ему будет вынесена благодарность по службе…

– Рады стараться, ваш бродь, – молодцевато ответил городовой и суровым взглядом припечатал злодеев…

– Не трогали мы его, господин в проруби плавал, – подал голос Колька.

Паплин на него рыкнул, но было поздно. Пристав потребовал, чтобы малый все рассказывал, как на духу. За что ему выйдет послабление. Колька и рассказал. Выслушав, Носков понял, что мужики не так просты, как кажутся: заранее сговорились. Значит, за ними могут и другие делишки водиться. Надо будет проверить по тем, что по участку проходят. Вдруг раскрытие случится.

– Куда шубу дели? – спросил он, зная, что ценная вещь уже припрятана в одном из сугробов. Не будешь же весь пруд обыскивать.

– Не было на нем шубы, – ответил за всех Паплин. – И не убивали мы господина этого… Колька как есть вам доложил… Вся вина, что я хотел тело обратно в воду скинуть и под лед затолкать… Чтобы вот такими допросами не мучили… Мы люди смирные, душегубством не промышляем…

Упорный оказался артельщик. Упорный и жадный. Надеется еще выкрутиться. Признает малую часть вины, чтобы на него большую не возложили.

– Значит, господин без шубы лежал… А багром его по хребтине саданули, чтобы разбудить. Так дело было?

Паплин тронул плечами, будто хотел броситься, но остался на месте.

– Вытащили его из проруби помершим… Багром Колька не бил, а подцепил, чтобы из воды достать…

Тут уж Носков позволил усмехнуться.

– А работник твой только что при всех показания дал, дескать, сома выудить решил… Глупо врешь, Иван Гаврилыч, глупо… Сознавайся… Запирательством только хуже себе делаешь…

– Не в чем нам сознаваться, ваш бродь, не убивали мы господина этого. И по карманам у него не шарили… Вот тебе слово, – и Паплин тщательно перекрестился.

Глядя на старшего, осенили себя крестным знамением Колька с Ванькой и Гришка.

На пристава это не произвело впечатления. Слишком много повидал он воров и убийц, которые самым истовым образом крестились и божились. Ничуть не боясь, что постигнет их кара или молния сразит на месте. Ничего, живехонькие отправлялись на каторгу. Настоящая расплата наступала там…

– Выходит, говорить с вами больше не о чем, только мерзнем зря. – Пристав плотнее запахнул концы башлыка, наверченные на шее. – Тараскин, задержанных в участок доставляй, караульного оставь у тела, пока санитарная карета не прибудет. Проследи, чтобы не перепутали и привезли к нам в Пресненский полицейский дом. А не куда им на ум взбредет… Дело оформим быстро, лишь бы опознание провести… Ну ничего, установим личность, передадим дело в суд, и там уже получите свое…

Городовой, козырнув, принялся толкать мужиков к заснеженному берегу. Паплин насупился и недобро хмыкал. А Колька вовсе заплакал. Арестованные уходили по льду пруда, оставляя дорогой инструмент и волокуши, на которых возвышались три ряда ледяных брусков. Пропала артель, пропало дело…

Напоследок пристав взглянул на тело. Что-то показалось ему странным, чего он не мог уловить и сказать точно. Лишние мысли ни к чему, преступники пойманы на месте преступления. Лучше и быть не может.

Отогнав сомнения, Носков быстрым шагом, согреваясь, направился к полицейской пролетке, что дожидалась на Конюшковской улице, шедшей вдоль пруда. Он был чрезвычайно доволен, что и это происшествие раскрылось так легко. Сегодня был удачный день: с утра уже второе дело, законченное одним махом. Редкое везение полицейской службы.

• 7 •

Не найти во всем Департаменте полиции Российского государства другого полицейского чина, который бы так ненавидел Масленицу, как ненавидел ее обер-полицмейстер Москвы полковник Власовский. Во всяком случае, в Москве – точно не найти. За отдаленные местности империи ручаться трудно, там своих чудаков хватает.

Причина его ненависти крылась глубоко. Во всем и везде Власовский старался навести порядок, причем порядок основательный. Чем противоречил коренным основам российского уклада жизни. Начиная с первого года властвования в Москве, Власовский добился зримых успехов в наведении порядка: улицы стали относительно чисты, городовые находились на постах и днем, и ночью, извозчики не смели требовать грабительскую плату, особенно с приезжих гостей. И даже кое-где купцы перестали обвешивать и обсчитывать. В крупных магазинах и лавках, разумеется. В Охотном ряду как продавали тухлятину до Власовского, так продавали и при нем. И будут продавать впредь до скончания века.

Железный кулак обер-полицмейстера и его стальная глотка наводили порядок, колотя по хребтинам и головам. Порядок кое-как в Москве устанавливался. Особенно в отчетах, которые Власовский предоставлял генерал-губернатору, великому князю Сергею Александровичу, а затем отсылал в столицу.

Только на двух явлениях не отразился порядок, который устанавливал Власовский. Незыблемой крепостью стояла Сухаревка – самый страшный и бездонный, как ад, рынок Москвы, место, куда полиция и днем не спешила показываться. С Сухаревкой (как и с Хитровкой) ничего нельзя было поделать: только снести под корень и заложить брусчаткой. На что даже лихости Власовского не хватало.

Другой бедой стала Масленица. Ну как тут наведешь порядок, когда Масленица – в застольях каждого дома, в горах блинов в каждом трактире, в гуляниях и катаниях с горок на площадях. Кажется, Масленицей пропитались мозги каждого москвича. И ничего поделать с этим обер-полицмейстер не мог. Только пуще злился, только выпускал грозные циркуляры по полицейским участкам. Да толку-то…

В этот год Масленица нанесла Власовскому удар, откуда не ждали. По этой причине обер-полицмейстер вызвал к себе начальника сыска. Метод был простой и проверенный: устроить взбучку или выволочку, смотря по настроению, благо статский советник Эфенбах всегда под рукой. Не то что приставы полицейских участков, у которых оставался шанс вовремя спрятаться.

Прибыв в кабинет обер-полицмейстера, Эфенбах сразу понял, что в очередной раз избран мальчиком для битья. С чем умел справляться по-своему. Он вытянулся по стойке «смирно», являя образец преданного служаки. Сесть Власовский не предложил, возвышался над письменным столом и потрясал какой-то желтой бумажкой, судя по всему, телеграммой.

– Вот что творится! – громыхнул он и швырнул бумажку на край стола. – Изволь-ка ознакомиться!

Эфенбах исполнил приказание. В телеграмме не было ничего такого, что могло привести в расстройство чувств. Не сообщалось о начале новой войны с турками или эпидемии холеры. Напротив, из департамента полиции доносили, что в Москву должен прибыть инспектор французской полиции Жано. Далее назывались дата, время и даже поезд прибытия. На взгляд Михаила Аркадьевича, депешу можно было с успехом выбросить и забыть.

Власовский на этот счет был иного мнения.

– Ты только подумай: нам присылают ин-спек-то-ра… – проговорил он по слогам. – Инспектора! Инспектировать Москву будет! И когда? Когда кругом дым коромыслом! Катастрофа, не иначе, случилась!

Причина волнений оказалась проста: оказывается, обер-полицмейстер не знал, что во французской полиции инспектор – всего лишь служебный чин, причем не из значительных. Как у нас коллежский чиновник, не более. Инспектировать ничего не может и не будет. Разуверять Власовского было бесполезно, так что оставалось всячески поддерживать его ошибку.

– Да уж, срубили сосенку под самую шляпку, – трагическим образом высказался Михаил Аркадьевич. – И не знаешь, где курица в темечко клюнет!

Власовский уже привык, что начальник сыска своеобразно владел русским языком, а его пословицы могли привести в оторопь знатока народного фольклора. Зато он понял главное: Эфенбах полностью разделяет его тревогу.

– Как спасать Москву будем, Аркадьич?!

Эфенбах точно знал, от кого лучше бы спассти Москву. Но это было выше его сил. Зато сразу придумал хитрость: встретить француза и не выпускать из гостеприимных объятий. Крепко держать, чтобы не рыпнулся куда не следует. Что Михаил Аркадьевич немедля изложил. Идея была столь проста, что нашла отклик в израненной душе Власовского.

– Молодец, просветленная голова! – похвалил он. – Собирай своих чиновников, чтобы со мной в почетном карауле встречали. Потом будешь лично развлекать инспектора. Глаз с него не спускать! Об остальном распоряжусь. Свободен…

И тут Михаил Аркадьевич понял, что сам себя загнал в угол: вместо того чтобы ехать к Тестову обедать изумительными блинами, всему сыску предстоит тащиться на вокзал. А потом развлекать француза. И это когда Москва гуляет Масленицу!

Делать нечего, Михаил Аркадьевич поклонился и отправился к себе на третий этаж.

Незадолго до этих драматических событий в приемной части сыска наконец появился Пушкин. Устроившись за своим столом, он стал прикидывать, сколько времени совесть позволит ему ничего не делать. Кажется, совесть не слишком собиралась тянуть. Подошел Лелюхин.

– Что, Алеша, скучаешь? – спросил он с отеческой прямотой.

– Некогда скучать, пора в архив отправляться, – отвечал Пушкин.

Лелюхин ласково погрозил ему пальцем, в который въелось чернильное пятно.

– Хитри, хитри, да знай меру… Для тебя дело имеется. Занимательное…

Пушкин совсем не хотел браться за дело. Наверняка вся занимательность на поверхности.

– Что за дело? – из уважения к годам Лелюхина и дружеским отношениям спросил он. И тут же получил на стол несколько листков, исписанных старческой рукой.

– Пришла вчера к нам, когда тебя весь день не было, милая старушка и подала жалобу: дескать, ее посчитали умершей.

– Соседи почтенную даму обидели. Да, занимательно…

– Нет, не соседи, Алеша… Ее по документам посчитали умершей. Причем так крепко умершей, что отказались страховать. Говорят: мы покойников не страхуем, им это без надобности… Живой труп, да и только…

Это было нечто новое. Во всяком случае – необычное. Пушкин взял показания и просмотрел первый лист.

– «Стабильность» давно страхованием занимается.

– Почтенное общество, в скандалах и обманах не замечены. Не могли так напутать. Так возьмешься? А то Кирьякову некогда, опять с купцами обедает… Да и старушку жалко, одинокая вдова, заступиться некому…

Это была коварная уловка. Именно такая, как рассчитывал Василий Яковлевич. И добился своего: дочитал показания Пушкин, не отбросил.

– Проверить на всякий случай, – сказал он.

– Вот и проверь, Алеша… А то ведь…

Лелюхин не успел ничего добавить – в приемное отделение влетел Эфенбах и объявил общий сбор: все отправляются на вокзал с почетной миссией. Отказ Пушкина был решительно отвергнут: он, конечно, лучший сыщик, надежда и туз в рукаве, но совесть тоже надо иметь. Никакое новое и важное дело Эфенбах в расчет принимать не хотел. Даже если бедная вдова живой зачислена в мертвецы. Пушкин поедет со всеми на вокзал. А потом пусть занимается старухами сколько душе угодно.

– Так что, раздражайшие мои, вяжите галстуки на парадный манер! – закончил он.

К досаде Михаила Аркадьевича примешивалась неуверенность: разговорным французским он владел недостаточно бойко. Пушкин был нужен ему как язык. То есть как владеющий французским языком в совершенстве.

• 8 •

Войдя в гостиную, Агата Кристафоровна плюхнулась на диван с тяжким вздохом.

– Ну, дорогуша, чуть не попались…

Напарница, которая приложила руку к разжиганию паники, пребывала в сильном волнении. Настолько сильном, что мяла кухонный фартук.

– Полагаете, он ничего не понял? – спросила она нарочно равнодушно.

Обмахиваясь платочком, тетушка приходила в себя.

– Я бы на это не рассчитывала. Слишком умен и сообразителен мой дорогой Пи. Не зря с детства учила его разгадывать ребусы и математические головоломки.

Измятый фартук мадемуазель зашвырнула на подоконник, чуть не сбив кадку с лимонным деревцем.

– Тогда наша задумка бесполезна, – сказала она с глубокой печалью.

Чтобы гостья окончательно не раскисла, тетушка позвала ее на диванчик. Это место было в своем роде волшебное, если не сказать целительное: сколько подруг Агаты Кристафоровны изливали на нем душу и находили утешение, а кто и бесценный совет.

– Не все так плохо. – Тетушка оправила на плечиках гостьи сбившиеся воланы. В недавней суете они пострадали больше всего. – Мой милый мальчик, конечно, хитер. Но я-то хитрее… Вздумал провести меня топотом по лестнице. Детская ловушка, честное слово! Хорошо, что говорили шепотом… Уверена: он догадался, что у меня гости, но кто именно – не понял.

Это была хорошая новость. Агате Керн так хотелось верить в нее.

…Неделю назад она прислала телеграмму, что приезжает в Москву. Умоляя не рассказывать об этом Пушкину. В качестве платы за молчание тетушка потребовала, чтобы она остановилась у нее. Чему Агата была искренне рада. Агата Кристафоровна встретила гостью, как родную. И тактично не расспрашивала, по какой причине Агата вернулась. Между ними возник план, как воспользоваться ее приездом для одного очень важного дела, о котором каждая из них знала, но не смела произнести вслух, а лишь поминала намеками. Можно лишь указать, что блины в нем играли не последнюю роль. Но и только. Дальше – заговор молчания…

– Времени у нас не осталось, – продолжила тетушка. – Мой милый мальчик пристрастился захаживать в гости чуть не два раза на неделю. Все интересовался новыми письмами от тебя… Заодно посматривал на твои портреты… Оторваться не мог…

Сейчас Агата имела право сделать то, что старательно запрещала себе. Она взглянула на столик, где среди фарфоровых фигурок стояли в рамках три рисунка, которые были вырваны из блокнота Пушкина. А потом отняты у него тетушкой с коварным умыслом. Эти рисунки Агата знала как никто другой и втайне гордилась ими. Перевоплощения в разных женщин ей удавались. Только карандаш Пушкина смог уловить общие черты. С чего все и началось…

– Вечером нагрянет, можешь не сомневаться.

– Сегодня вечером… Это ужасно, – сказала Агата, не скрывая волнения.

– Боишься, что не сладим блины? Пустяки, Дарья вот-вот вернется, испечет такие, что пальчики оближешь…

– Обманывать нехорошо…

Мудрая мысль в устах великой воровки и обманщицы прозвучала особо выразительно. Тетушка только хмыкнула.

– Как прикажешь…

Резко подскочив, будто что-то забыла, Агата снова плюхнулась на подушки.

– Сегодня… Нет, это ужасно…

Недомолвки утомили. Агата Кристафоровна во всем любила ясность и прямоту. Она потребовала, чтобы Агата угомонилась и наконец рассказала, что ее так беспокоит. То есть призналась наконец, зачем появилась в Москве.

– История, что ты решила учиться на курсах домашнего хозяйства, конечно, мила, но не убедительна, – сказала она. – Немного зная твои способности, с трудом поверю, что захочешь стоять у плиты… Даже ради большой мечты…

Тут тетушка спохватилась, что сболтнула лишнее. Агата припечатала ее беспомощным и укоризненным взглядом.

– Я действительно хочу ходить на курсы «Искусство кулинарии» при Обществе распространения домашних знаний между женщинами…

Агата Кристафоровна отмахнулась, как от сгоревшего блина:

– Знаю, знаю, все платья провоняли прогорклым маслом… Но если хочешь, чтобы я помогала тебе во всем… – она снабдила «во всем» особо жирным ударением, – то изволь говорить правду: зачем приехала в Москву и чем так важен для тебя сегодняшний день. Не смей сказки сочинять. Не поверю.

Выбор был, прямо сказать, небольшой. Лишиться помощи тетушки значило для Агаты потерять всякую надежду на исполнение ее мечты. А не только обидеть гостеприимную хозяйку.

– Это не моя тайна, – ответила она.

Тетушка похлопала себя по груди:

– Поверь, дорогуша, здесь похоронено столько тайн, что Москву можно разрушить в два счета, если их разболтать. Рассказывай!

Делать было нечего. И Агата рассказала историю, которая началась прошлым летом в Ницце, а закончилась недавней телеграммой Валерии с мольбой приехать как можно скорее. Агата Кристафоровна выслушала внимательно, не перебивая.

– А сегодня что должно случиться? – только спросила она, когда Агата рассказала, как прошлым вечером посетила дом Алабьева.

– Встречаюсь с Валерией… Может потребовать, чтобы я находилась с ней… Я не смогу отказать…

– Ну, это беда не то чтобы трагического масштаба, – отвечала тетушка, быстро просчитывая ситуацию. – Придет мой милый племянник сегодня, ну не увидит тебя… У Масленицы еще три дня. Блинов Дарьи хватит на всех. Главное, ликвидировать следы твоего присутствия, у него глаз зоркий… А что потом с этой шальной девчонкой будешь делать?

– Все возможное, чтобы не позволить Валерии совершить глупость.

– Тебе известно, что именно она задумала?

Агата покачала головой:

– Вчера сказала, что ловушка готова, осталось ее захлопнуть…

– Ловушка на отца?

– Нет-нет, это невозможно, – запротестовала Агата. – Господин Алабьев в отъезде. Валерия обещала, что не будет замышлять против него…

– Тогда кому готовится западня?

Агата предпочитала промолчать. Хотя, конечно, догадаться труда не составило. Тетушка пребывала в задумчивости. То есть тоже молчала.

– В Москве все друг друга знают, – наконец проговорила она. – Этот Алабьев… Ничего доброго про него не слышала. Говорят, нрав дикий, самодур, одна жена утонула, вот теперь и другая погибла, женился на молоденькой, даже траур не выдержав… Нехороший человек… Семья дурная… Тебе, милая, совет мой: держись от них подальше.

– Не могу, дала слово.

– Недолго и обратно взять.

– Решительно невозможно.

Сказано было таким тоном, что Агата Кристафоровна невольно прониклась уважением. Бывшая воровка имела твердые представления о чести. Намного более прочные, чем у господ, которые кичатся своим «честным именем».

– Тогда не знаю, чем тебе помочь, – сказала она.

Агата обняла и расцеловала ее.

– Вы и так помогаете мне безмерно… Я перед вами в долгу…

– Перестань хитрить, лиса, – отвечала тетушка с притворной строгостью. Ей было приятно. – Если не можешь отказаться, то будь осторожна. Ничего не скрывай… От меня… Может, и обойдется… Ты куда собралась?

Опасаясь, что тетушка ее задержит, Агата заторопилась в прихожую.

– Постараюсь выяснить, что затевает Валерия…

Агата Кристафоровна еще раз просила, чтобы она была осторожна. Хоть тетушка не признавала предчувствий и подобной ерунды, на душе у нее было тревожно. Как за родную дочь. Или племянницу.

• 9 •

Пассажиры, оказавшиеся в этот час на Брестском вокзале[7] Московско-Брестской железной дороги, стали свидетелями большой суеты, какая всякий раз происходит перед визитом важных гостей. На крытом перроне, где ожидалось прибытие Варшавского поезда, царил ураган. В центре урагана возвышалась фигура обер-полицмейстера, который каждым новым распоряжением нагнетал суету.

Перрон уже дважды был выметен и очищен от снега. Господам встречающим и носильщикам было велено не заходить на чистый перрон, стоять у входа и дожидаться, когда позволят. Что вызвало множество гневных замечаний в адрес полиции вообще и обер-полицмейстера в частности. Начальник вокзала чуть не с линейкой вымерил, где будет первый вагон и выход из него. После чего городовые приволокли ковровую дорожку, которую Власовский распорядился снять со своей лестницы, и раскатали так, чтобы сходящий из вагона ступил на нее. Власовскому показалось, что дорожка постелена неправильно, он три раза заставил перестилать. И все равно остался недоволен. Оркестру пожарной команды под управлением брандмайора было указано встать на самом краешке перрона. Так, чтобы встретить гимном прибывающую персону.

Среди этого хаоса про чиновников сыска забыли. Эфенбах со своими «соколами раздражайшими» (как он выражался) держался в сторонке, стараясь ничем не привлекать начальственного внимания. Но и до них дело дошло. Как только в клубах пара показалась морда паровоза, Власовский потребовал, чтобы сыск выстроился за его спиной в шеренгу на манер почетного караула. Пушкину было указано встать во главе ряда, чтобы быть под рукой для перевода. При виде ровного ряда подтянутых чиновников никто бы не подумал, что еще утром они были не в парадном состоянии.

Паровоз медленно подтащил вагон первого класса и окончательно остановился. Дорожка оказалась чуть в стороне от двери и ступенек. Власовский приказал немедленно подвинуть туда, где она лежала в самом начале. Что было исполнено стремительно.

Как только дверца вагона открылась и проводник появился на верхней ступеньке, обер-полицмейстер подбежал и приказал, чтобы первым из вагона был выпущен господин Жано. При виде оркестра, полиции и начальника вокзала проводник крепко удивился и пошел вызывать требуемого господина. Пассажир в долгой поездке ничем не показал, что является важным лицом. Проводнику пришлось убеждать, что именно его приглашают выйти первым.

Как только месье Жано появился на площадке тамбура, с удивлением выглядывая, оркестр грянул гимн Французской Республики. Что вызвало восторг у господ встречающих. Находившийся на перроне жандармский подпоручик Околышев схватился за шашку, чтобы разогнать смутьянов, позволивших в публичном месте исполнить революционный гимн. Подбежав к оркестру с криками «Прекратить!», подпоручик наткнулся на обер-полицмейстера, который одним движением кулака разъяснил: эта «Марсельеза» какая надо, а не призыв к революции. Жандарм убрал шашку в ножны и удалился под аплодисменты публики.

Выслушав гимн с непокрытой головой, господин Жано сразу ощутил, в какую морозную страну попал. Как только последняя нота стихла, он натянул меховую шапку, не зря купленную в Варшаве. Но не решился спуститься на ковровую дорожку. Хотя позади него другие пассажиры первого класса выражали недовольство. Обер-полицмейстер подошел к лесенке и отдал честь. Пушкину был дан знак переводить. По-французски обер-полицмейстер изъяснялся не вполне прилично.

– Рады приветствовать вас, месье Жано, на священной земле древней столицы Российской империи и всего славянского мира! – хладнокровно перевел Пушкин.

Чем привел француза в окончательное изумление.

– Благодарю, месье, – проговорил он. – Но позвольте, к чему такие почести…

Власовский протянул руку, чтобы помочь безопасно спуститься с лесенки. Месье справился сам. Как только он ступил на священную землю, покрытую слегка потертой дорожкой, перед ним вырос по стойке «смирно» городовой, который держал серебряный поднос с серебряной стопкой, доверху налитой водкой. Тоже из личных запасов Власовского. Обер-полицмейстер чуть подвел руки городового к французу.

– По русской традиции, с прибытием, – сообщил Пушкин месье Жано.

Тот оглянулся с некоторым опасением.

– Что я должен сделать, месье?

– Выпить до дна, – ответил Пушкин.

Деваться было некуда. Месье Жано поднял стопку, отсалютовал в честь всех присутствующих и сделал большой глоток так, как, он видел, пьют русские. Водка на морозе пошла обманчиво легко. Как только Жано поставил опустевшую стопку, то немедленно попал в объятия Власовского и был расцелован троекратно.

– По русской традиции, – успокоил его Пушкин.

Месье Жано вытер аккуратные усики и старательно улыбнулся.

– Господа, благодарю за теплый прием, но, боюсь, произошла фатальная ошибка… Предполагаю, что вы встречаете инспектора полиции Жано… О, какой водевиль. Я тоже Жано, но только его брат… Говорят, мы похожи как две капли июньского дождя… Тот месье Жано, который вам нужен, прибудет в понедельник… Он задержался в Берлине.

Когда смысл перевода дошел до сознания, Власовский ничем не показал, какой удар нанесла ему Масленица. Опять обманула, проклятая. Только Эфенбах внутренне сжался, предвидя, что начнется.

– А это кто? – ледяным тоном спросил обер-полицмейстер.

– Коммерсант Жано… Представитель французского страхового общества «Mutuelle Vie»[8], прибыл в Москву для завершения переговоров и заключения сделки, – перевел Пушкин быструю речь месье.

– Напутали… Подвели… Опозорили… Подсунули мелкого прохвоста, грязного лягушатника, – проговорил Власовский и пошел прочь от вагона. За ним потянулись начальник вокзала и оркестр пожарной команды. Навстречу хлынула толпа встречающих и носильщиков.

– Месье офицер чем-то расстроен? – спросил Жано, тщательно улыбаясь.

– Месье мечтал познакомиться с вашим братом, – ответил Пушкин, рассматривая дорожный костюм француза. И добавил от себя: – Простите за невольную ошибку.

– О, что вы, это мне надо просить прощения! А вы из полиции?

– Да, чиновник сыскной полиции Пушкин.

– Очень приятно, – месье Жано приподнял край меховой шапки. – Не подскажете приличную гостиницу в Москве?

Пушкин рекомендовал «Лоскутную». Там у него был знакомый портье. О чем французу знать не обязательно. Совет обрадовал, месье благодарил. Он поручил носильщику взять багаж из вагона, поклонился и пошел по перрону, с видимым интересом разглядывая незнакомый вокзал.

– Пальнули не в уточку, а белочку, – сказал Эфенбах, оказавшись рядом.

– Странная ошибка, – согласился Пушкин.

– Говоришь, коммерсант… Говоришь, сделку заключать, ну-ну…

Ничего такого Пушкин за месье Жано не переводил. Свое же мнение на этот счет держал при себе.

– Не нравится мне этот щегол мелкоростый, – Михаил Аркадьевич выразительно шмыгнул носом.

Он решил отправить за французом Актаева немного пофилерить. Пусть гость будет под негласным присмотром. Сам же начальник сыска готовился к неизбежным последствиям. Таких обид обер-полицмейстер не привык сносить. Значит, достанется всем. На фоне того, что ожидалось, Эфенбах, не задумываясь, разрешил Пушкину заняться делом живой и мертвой вдовы. Или наоборот: мертвой и живой.

• 10 •

Большинство московских контор страховых обществ располагалось на Большой Лубянке. Будто страшась потерять капиталы, жались друг к дружке. «Стабильность» находилась вдалеке, на Новинском бульваре. Особняк, который занимало страховое общество, был построен вскоре после наполеоновского пожара и с тех пор не сильно изменился. Меньше всего здание походило на контору, скорее на обветшавшее дворянское гнездо. Желающих застраховать свою жизнь в веселые дни Масленицы было немного. Из приемных столов только за одним сидела посетительница, печально опустив голову и вытирая слезы. Мысли о смерти и бренности бытия посещают каждого, кто вздумал застраховать свою жизнь.

Моложавый клерк приятного вида подошел к посетителю, выразил удовольствие визиту в их страховое общество и спросил, что господин желает застраховать: жизнь, недвижимое имущество или склады товара. Ни того, ни другого, ни третьего посетитель не желал. А хотел видеть сразу господина управляющего. Тут месье Казачков выразил сожаление: управляющий принимает только по самым важным вопросам. Такой ли важности вопрос у господина посетителя? Но как только узнал, что к ним прибыла сыскная полиция, сразу исчез и быстро вернулся, приглашая следовать за собой.

Управляющий был довольно молодым, если не сказать, слишком молодым, для такой должности. При этом Кирилл Макарович Алабьев, как он представился, казался немного робким, стеснительным, с усталыми печальными глазами. Его окладистая бородка выглядела приклеенной. Молодой человек хотел производить солидное впечатление, как отец. Выходило не слишком убедительно. Наверняка скопировал отцовскую растительность на лице.

– Чем можем быть полезны уважаемой сыскной полиции? – спросил он, приглашая гостя в кожаные кресла перед массивным столом.

Пушкин не стал доставать из кармана показания вдовы Ферапонтовой, а изложил в общих чертах жалобу. Кирилл Макарович выслушал с полнейшим спокойствием.

– И что прикажете нам делать? – спросил он.

– Вам не кажется странным, что пожилая дама обнаруживает себя умершей? Наверняка кому-то выплачены деньги за ее мнимую смерть, – ответил Пушкин.

Он уже успел осмотреть помещение. Кроме массивного сейфа и обязательных портретов царствующей семьи, этажерки со Сводом законов и чайного столика, в кабинете не нашлось следов роскоши. Или страховое дело требует некоторой сдержанности, чтобы не распугать клиентов, или владелец отличается скупостью. Сам же хозяин кабинета отличался похвальной скромностью в одежде, впрочем, из модных московских магазинов на Кузнецком Мосту, и курительной трубкой в нагрудном кармане. Других модных игрушек или брильянтовых безделушек заметно не было.

– Прошу простить, но эта почтенная дама не показалась вам немного… странной? – помедлив, ответил Кирилл Макарович.

Пушкин видел только жалобу.

– Личные качества несущественны. Важно, что ваша фирма признала ее мертвой, – сказал он. – На каком основании?

– Мы печемся о каждом клиенте. Наш девиз: «Ваше спокойствие – наша забота».

– На каком основании живой человек был признан мертвым?

Управляющий источал любезность, как пчелы мед.

– Такое возможно только на основании свидетельства о смерти…

– Позвольте ознакомиться с этим документом.

Кирилл Макарович улыбнулся мирно и печально.

– Если госпожа Ферапонтова изволит подать на нас в суд, мы непременно предоставим требуемое, – сказал он.

Отказ мягкий, но совершенно законный. У Пушкина не было никаких оснований требовать страховое дело, защищенное коммерческой тайной. На этом можно было закончить приятную беседу. Но Пушкин не спешил.

– Позвольте узнать: часто у вас случаются подобные казусы?

– Мы строго следим за тем, чтобы документы были верными. Ошибок не допускаем. Каждая ошибка – наш убыток.

– Тогда мадам Ферапонтова ошиблась?

Господин управляющий поправил галстук, который идеально держал воротничок.

– Скажу откровенно, господин Пушкин… Я всего лишь замещаю батюшку на время его отсутствия, у меня недостаточно опыта в страховом деле. Но мне отлично известно, какое количество ловких людей пытаются нажиться за счет страхования. Вот вам самый верный ответ, что такое мадам Ферапонтова. Изумительная женщина в своем роде…

Оставалось сожалеть, что Пушкин не имел счастья наблюдать изумительную женщину лично.

– Не знаком с уловками в страховом деле, – сказал он. – Опишите, какой обман она задумала.

Вопрос не привел в замешательство молодого управляющего.

– Их множество. Ну вот, например. У нее есть сестра, которая оформила у нас подлинную страховку. Сестра умирает, страховка оформлена на другое лицо, но госпожу Ферапонтову это не останавливает, она хочет нажиться на смерти родственницы. Приходит к нам, требует оформить страховой договор, думая, что еще неизвестно о смерти страхователя. Если мы оформляем страховку, через несколько дней она является как выгодоприобретатель, который требует страховую премию по факту смерти. Знаете, на каком основании она может получить деньги?

– Не могу предположить, – сказал Пушкин, чтобы не портить удовольствие Кириллу Макаровичу.

– Страховой договор будет оформлен на нее, Ферапонтову, – победно заявил он. – А при заключении страховки она выдавала бы себя за уже умершую сестру.

– Для этого они должны быть одного возраста и внешности.

– А кто вам сказал, что это не так?

Мысль была вполне резонной. Пушкин согласился.

– В пользу кого госпожа Ферапонтова хотела оформить страховую выплату?

– Как только наш агент проверил, что страховая премия назначена к выплате на этой неделе и мы не будем заключать с ней страховой договор, мадам устроила безобразный скандал с криками и угрозами. До сих пор тяжко вспомнить, – Кирилла Макаровича натурально передернуло. Такие сильные воспоминания оставила безутешная вдова.

Можно было только посочувствовать. Что Пушкин и сделал.

– Последняя просьба, господин Алабьев, – продолжил он. – Могу я с вашего дозволения поговорить с клерком…

– …страховым агентом, – поправили его. – У нас принято говорить так.

– Со страховым агентом, – согласился Пушкин, думая, что в полиции тоже водятся агенты, – который заключал договор с настоящей Ферапонтовой. Обещаю не задавать вопросы, на которые он не будет иметь права отвечать. Да хоть в вашем присутствии…

– С большим удовольствием…

Кирилл Макарович позвонил в колокольчик. В этот раз вошел страховой агент Малецкий, тоже цветущего вида. Его попросили пригласить страхового агента Лазарева. Страховой агент Малецкий замялся и смущенно доложил, что коллега с самого утра был, но отпросился у коллег. Сами понимаете: Масленица, посетителей немного. Но завтра будет непременно. А прочие страховые агенты на месте. Они могут чем-то помочь?

Прочие не могли. Пушкин стал прощаться.

– Всегда рады видеть вас, – сказал управляющий, пожимая на прощание руку. Ладонь его была мягкой и гладкой. Пушкин обещал воспользоваться приглашением. Непременно. В ближайшие дни…

Выходя из особняка, в дверях он посторонился, пропуская мастерового. По виду – из слесарной мастерской, с деревянным ящиком, полным инструментами. Страховой полис так популярен, что и рабочий класс к нему тянется. Того и гляди, вот-вот наступит эра всеобщего процветания. Пока же пролетарий из слесарной задел чиновника сыска плечом и обдал запахом, в котором машинное масло густо смешалось с перегаром.

Хорошо, что Пушкин не признавал классовых различий.

• 11 •

Ехать в санях месье Жано счел излишней экзотикой. Он указал носильщику на пролетку и проследил, как извозчик затягивает веревкой его чемоданы, чтобы ничего не потерялось по дороге. После чего запрыгнул на пассажирский диванчик. Русский мороз не смущал, а бодрил предвкушением. Пропущенная на перроне стопка согревала. Жано ценил мудрость русской традиции.

Забравшись на козлы, извозчик обернулся.

– Силь ву пле… Экселент хотел… «Националь»… «Дюссо»… «Метрополь»… Бон шанс… Силь ву пле, месье, – называл он самые дорогие гостиницы, в которых ему платили по двугривенному за каждого доставленного гостя, и добавил с улыбкой: – Выбирай, не томи, харя басурманская…

Заграничный гость не должен был понимать по-русски. Маленькая дерзость для извозчика была особым развлечением.

– Есшай в «Билло», лубесни мой, – ответил француз.

Улыбка слетела с усов извозчика. Пассажир оказался не так прост. Такого не повезешь через пол-Москвы, набивая цену. Чего доброго городового кликнет…

Извозчик наметил самую короткую дорогу на Большую Лубянку: мимо Триумфальных ворот на Большую Тверскую-Ямскую улицу, с нее на Тверскую, а оттуда по Никольской. Почти по прямой…

Москва предстала месье Жано такой, какой он себе представлял по многочисленным рассказам русских туристов. Огромный, сумбурный, тесный, суетливый, спешащий, ленивый, добродушный, хитрый, занесенный снегом, морозный, но очень домашний город. Пролетая мимо затейливых фасадов Тверской, а потом заехав по краю на Красную площадь, кишевшую народом и торговыми лотками, Жано подумал, что этот город не терпит равнодушия: в него надо влюбиться или презирать. Он еще не решил, какие чувства увезет с собой. Зависит от того, чем закончится его авантюра.

В «Билло», гостинице удобной, но рассчитанной на гостей средней руки, иностранцы в ней редко останавливались, месье Жано попросил самый скромный номер. Когда мальчик-носильщик оставил чемоданы, первым делом вынул подробную карту Москвы с путеводителем, изданную в Париже, и стал изучать. Город напоминал паутину, которая раскинулась по обе стороны извивающейся реки. Множество переулков, проездов и вообще безымянных улочек путало. Месье Жано еще дома подробно изучил и запомнил карту. Оставалось привязать печатные линии и круги к настоящим улицам и площадям.

Он взглянул на карманные часы. До намеченной встречи было чуть больше двух часов. Как раз достаточно, чтобы прогуляться по окрестностям. Не меняя дорожный костюм, месье Жано вышел на улицу и не спеша пошел обратно по тому маршруту, которым вез извозчик.

По Большой Лубянке спустился на Лубянскую площадь, обойдя со стороны Софийки и Театрального проезда, вышел на Никольскую, которая привела его на Красную площадь. Углубляться в толпу месье Жано не стал, а свернул в Иверские ворота и оказался на Воскресенской площади. Перейдя ее, вышел на Тверскую. Гуляя по главной улице Москвы, как сообщал путеводитель, месье Жано тщательно рассматривал витрины и даже заходил в некоторые магазины. Не столько ознакомиться с местным товаром, сколько оглядеть из магазина улицу. По привычке он проверял, нет ли слежки.

Обнаружить кого-то, кто упорно следовал за ним, Жано не смог. Что-что, а филерить Актаев умел. Держался на правильном расстоянии, не упуская объект и не выдавая себя. Даже когда месье Жано резко перебежал на другую сторону Тверской, не потерял его. Потому что заранее был на той стороне.

• 12 •

Большой Ново-Песочный переулок ютился в дальнем углу Пресненской части, зажатый между Новинским и Проточным переулками, самым краешком упираясь в набережную Москвы-реки. Дом вдовы Ферапонтовой представлял собой двухэтажную постройку неизвестной архитектуры. Как будто сложенный из того, что было. В переулок выходили два ряда окон, вход со двора.

Пушкин прошел через проем ворот, которых не было, и оказался во внутреннем садике. Нижнее крыльцо вело в квартиру первого этажа. Лесенка на второй заканчивалась деревянным крылечком. Соседи жили вместе, но со своим входом. Чиновник сыска не поленился бы постучать в обе двери, но неподалеку дворник тыкал в снег лопатой. Наведение порядка обер-полицмейстером обошло стороной мирный уголок. Потому дворик утопал в холмах, наваливших за зиму.

На зов пришлого господина дворник откликнулся с охотой. Подошел, оперся о лопату и дружелюбно кивнул. Форменный фартук беленого холста обрел цвет сырого асфальта и, видимо, не стирался никогда. Что Охрушева ничуть не смущало.

– Доброго денечка, господин хороший, – сказал он, являя редкое среди дворников дружелюбие к незнакомцам.

– Мое почтение, – ответил Пушкин, не желая сразу пугать полицейским чином. – Где мадам Ферапонтова проживает?

Дворник как-то сразу погрустнел.

– Как сказать: проживает…

– Так и скажи: первый этаж или второй.

– Уже нигде не проживает, – с тяжким вздохом сообщил Охрушев.

– Когда уехала?

– Как посмотреть… Переехала в полицейский дом Пресненского участка… Такая беда.

– Арестована? – спросил Пушкин, что было самым логичным, но невероятным.

– А вы ей, господин, кем будете?

Чтобы закончить словоблудие, Пушкин назвал сыскную полицию. Чем привел Охрушева в некоторую строгость. Дворник даже лопату стал держать, как ружье.

– Вот, значит, как… Уже и до сыскной докатилось… Что делается…

– Прошу отвечать, что с Ферапонтовой.

Дело оказалось наипростейшим: умерла вдова. То есть окончательно…

– Как нашли тело? – спросил Пушкин, уже думая, что планы придется изменить: надо заглянуть в полицейский дом Пресненской части.

– Так и нашли… Поутру вышел снег мести, а она лежит, бедная…

– Где лежит?

Черенком лопаты Охрушев указал под лесенку:

– Вот там и лежала, горемычная… Вышла подышать воздухом на крылечко, поскользнулась, упала – и поминай, как звали… Так я сразу Ревунова кликнул, городового нашего, у него пост за воротами… Осмотрел ее, говорит, померла давно, меня оставил сторожить, сам карету санитарную побежал вызывать…

– Пристав был? Осмотр проведен?

– Чего осматривать, – удивился Охрушев. – Несчастный случай, одним словом… Зимой чего не случается… Его благородие сам не поехал, помощника своего Татаринова прислал… Тот протокол составил, как полагается… Квартиру опечатал… Такие вот обстоятельства…

Пушкин подошел к лестнице.

– Покажи, где точно находилось тело.

Дворник вновь использовал рукоять лопаты в качестве указки.

– Тут она, сердешная, лежала…

Пятачок около лестницы был плотно утоптан. Ничего разобрать невозможно. Судя по еле заметному уцелевшему бугорку снега, Ферапонтова не скатилась по ступенькам, а упала через перила. Пока следы не затоптали окончательно, еще можно было бы установить. Теперь – только предполагать.

– Как лежала вдова?

Охрушев сначала не понял, что от него хотят, но потом не поленился и лег в снег, картинно раскинув руки и ноги. Поза мало походила на ту, в какой обычно лежит упавшее с высоты тело. Обильная фантазия, как обычно, мешала фактам. Очень важным фактам.

– Ферапонтова была присыпана снегом? – спросил Пушкин, прикидывая, когда закончился вчерашний мягкий снегопад.

– Вот уж не припомню, – ответил дворник, вставая и отряхиваясь. – Лежала себе и лежала… Может, и под снегом…

– У Ферапонтовой была сестра?

– Никогда не слыхивал… Сколько помню, мадам в одиночестве дни коротала… Ни знакомых, ни друзей… Гости не наведывались. И никому не открывала. Только через дверь крикнет, чтоб уходили… С соседями бранилась по любым пустякам, всем недовольна. На праздник от нее и рубля не дождешься… Характер такой, что только держись… Одним словом, исключительная женщина…

– Вчера к ней кто-нибудь приходил? Посторонний во дворе наведывался?

Дворник только руками развел:

– Да разве ж я собака цепная, чтоб за всем следить? Как стемнело, пошел к себе в сторожку греться… Мороз-то какой, шутка ли… Так какие теперь приказания будут, ваш бродь?

Приказания, какие нужно было отдать, сильно запоздали. Оставалось надеяться, что тело вдовы еще в полицейском доме. А не отправлено в мертвецкую Долгоруковской больницы на Собачьей площади. В больнице затребуют разрешение на осмотр, скучная волокита.

• 13 •

Баронесса купалась в радушии. Стоило войти в приемный зал страхового общества, как ее узнали. Каждый агент поспешил выразить свое почтение. Ручку ее, освобожденную от меховой варежки, теплую, мягкую и пахнущую духами, передавали, как переходящий приз. Она не мешала стараниям молодых мужчин и не поощряла их. Как обычно, мужчины все делали сами. Независимо от возраста. Потому что мужчина, независимо от возраста и богатства, совершает одни и те же глупости перед женщиной, которая умеет им управлять. Как удав управляет кроликом, прежде чем съесть.

Поедать невинных бедных овечек, которые сами мечтали быть съеденными, Агата не собиралась. Добыча была бы слишком легкой, недостойной ее мастерства. Да и свой боевой меч, кованный из ума и красоты, она вложила в ножны. Навсегда. Так, изредка вынимала и баловалась им, чтобы не затупился окончательно. В «Стабильность» она явилась совсем не за тем…

Баронессе оставалось только чуть-чуть, еле заметными движениями держать разгоряченных мужчин на дистанции. Когда комплименты стали повторяться и страховые агенты уже не знали, как вылезти из шкуры вон, чтобы порадовать даму, она попросила провести к Кириллу Макаровичу. Сгоряча вызвались провожать толпой, но Малецкий и Козачков уняли коллег и проводили баронессу почетным эскортом.

Господин управляющий обрадовался визиту баронессы ничуть не меньше. А куда больше. Что давало надежду на успех. Изгнав агентов, которые не хотели уходить, Кирилл Макарович стал хлопотать вокруг дорогой гостьи.

Она позволила делать с ней все, что ему хотелось. Позволила, чтобы Кирилл Макарович приник губами к ее руке чуть дольше, чем позволяли приличия. Позволила, чтобы лично снял полушубок, и даже позволила усадить в самое удобное кресло. А вот от угощений (коньяк, чай, ликер, шоколад) отказалась. При всем старании произвести впечатление гостеприимного хозяина Кирилл Макарович был неловок и смущен. Что не ускользнуло от Агаты. Он уже полностью был в ее власти, запутавшись в невидимой сети. Только не знал об этом. Оставалось дергать за ниточки.

– Как жаль, что вы вчера так рано ушли, – сказал Кирилл Макарович, садясь на краешек кресла напротив нее. – Мне было чрезвычайно приятно побеседовать с вами.

– Но вот, я в вашей власти, – сказала Агата интонацией, от которой теряли голову куда более крепкие орешки. За исключением одного…

– Это так приятно… Чем бы я мог вам помочь?

– Исполните мой каприз…

– Любой, баронесса, что пожелаете…

– Скажите, это правда, что страховые общества не слишком охотно подписывают договора страхования жизни с женщинами?

Вопрос вогнал Кирилла Макаровича в краску.

– Можете не сомневаться: в нашем обществе вы не найдете препятствий, если только выразите желание, – говорил он, ерзая в кресле.

Агата подбодрила улыбкой.

– Раскройте тайну… В чем тут хитрость?

– Никакой хитрости, баронесса, только статистика и расчет…

Кажется, Кирилл Макарович не собирался раскрывать детали. Агате пришлось настоять на своем желании. Тайна страхового дела оказалась удивительно проста.

В 1693 году астроном Галлей составил таблицы смертности, которые легли в основу всего страхования. Чуть раньше, в середине XVII века, математики Паскаль и Ферма заложили основы теории вероятности. Которую используют и в азартных играх (особенно карточных), и в страховании.

С 1827 года, когда в Германии было основано первое страховое общество, ежегодно копилась статистика. Через сорок лет наблюдений страховщики точно установили для мужчин возраст, когда повышается или понижается вероятность естественной смерти. Так, в возрасты с наибольшим риском смерти входят группы мужчин 20 и 21 года, от 35 лет и старше. Наилучший для страховщиков возраст мужчины, при котором математически велик шанс длительного дожития: от 22 до 34 лет.

– Оценивая мужчину для будущей страховки, страховщик руководствуется не только его физическим здоровьем, отсутствием болезней, но и законом вымирания каждой возрастной группы, – закончил Кирилл Макарович и стыдливо отвел глаза.

Агата как чувствовала, что существует неписаный закон человеческой жизни, который не зависит от воли живущего. Впервые ей зримо показали: ты можешь питать иллюзии сколько угодно, но страховщик знает, что в каждом возрасте человек подчиняется закону вымирания. И в каждом возрасте умрет точный процент. И не менее точный – не умрет. А принесет прибыль страховщику. Закон вымирания незыблем, как математика. Плюс-минус чья-то жизнь, быть может – ее, принимается математическим допущением.

От этих мыслей по телу пробежал озноб. Агате захотелось глотнуть обжигающего коньяку.

– Простите, я напугал вас, – с сожалением сказал Кирилл Макарович.

– Ничуть, чрезвычайно интересно, – через силу ответила она. – Так что же дальше?

– Страховой агент перед заключением договора оценивает сумму факторов и делает вывод: к какому типу риска относится страхователь.

– А какие бывают?

– Всего лишь два типа: выгодный риск и невыгодный риск. В первом случае страхователь живет дольше, чем заключен договор его страхования жизни, платит взносы и приносит обществу доход. Во втором случае страхователь, скорее всего, умрет до окончания договора, и общество понесет убытки. Нехитрая арифметика…

– Выгодный риск, – повторила Агата. Выражение понравилось. Вся ее жизнь до недавних пор была выгодным риском. Очень выгодным для нее и разорительным для богатых мужчин… Знать об этом скромному страховщику не полагалось. – Но позвольте, вы говорите о мужчинах. А как же страхование женщин? Разве женщины не живут дольше? Разве их не выгодно страховать?

Кирилл Макарович окончательно смутился.

– Вы правы… Статистически женщины живут чуть дольше. Но… Во-первых, врачебный осмотр женщины перед страхованием – дело столь деликатное, что тут… При таком осмотре врач не имеет права и не может… Г-хэм… Некоторые виды осмотра затруднительны и невозможны… Г-хэм… Но существует главный фактор, особенно в возрасте до тридцати лет, который делает страхование молодых женщин крайне рискованным…

– Рождение детей, – сказала Агата, чем заставила Кирилла Макаровича кашлять и вытирать платком пот со лба. – Теперь мне понятно… Когда ты молода – можешь умереть при родах… Ты можешь умереть при вторых или третьих родах. Все равно женщины для вас – невыгодный риск… Как это мило…

– Простите, баронесса, – чуть слышно выдавил Кирилл Макарович и встрепенулся. – Для вас сделаем исключение… Никаких медицинских осмотров и самые выгодные условия… Сделаем все возможное…

Агата благосклонно кивнула:

– Благодарю, я подумаю… Позвольте задать вам вопрос…

– Все, что изволите! – с жаром откликнулся Кирилл Макарович.

– Насколько у вас доверительные отношения с сестрой?

– С Лерой? Мы всегда были большими друзьями.

– Смерть матери вас сблизила?

Господин Алабьев немного изменил позу, глубже сев в кресле.

– Полина Андреевна меня воспитала, но она не моя мать… Вы правы, это ужасное происшествие нас сблизило…

– Валерия не делилась с вами некоторыми планами?..

– Какими планами? – в интонации Кирилла Макаровича скользнула осторожность.

– Что-то вроде глупой шутки или… Устроить неприятную ситуацию, – Агата старательно подбирала слова.

– Шутка? Неловкая ситуация? – он задумался. – Нет, ничего такого… А против кого она стала бы шутить?

Говорить напрямик Агате категорически не хотелось.

– Против кого-то из вашей семьи… Например, против вашей мачехи… Или отца…

Кирилл Макарович усмехнулся.

– Вы видели моего отца?

Агата утвердительно кивнула.

– Познакомились с ним в Ницце?

– Нет, лично мы не представлены… Несколько раз видела издали. Но запомнила. На прогулке Валерия указывала на него…

– Как полагаете, можно с ним шутить?

Она предпочла уйти от ответа:

– Валерия не питает добрых чувств к вашей новой мачехе?

– Ну что вы… – Кирилл Макарович даже улыбнулся. – Лидия Павловна невинное и наивное существо… Она никому не может причинить вреда… Как жаль, что вы близко не познакомились с отцом… Вы бы ему понравились…

Комплимент Агата приняла как должное.

– Ваш отец – интересный мужчина. Раз увидев, его трудно забыть, – сказала она, невольно вспоминая, как Алабьев замахнулся стулом на дочь за испорченную кофе сорочку. Тогда официант повис у него на руке.

– Совершенно с вами согласен, – Кирилл Макарович встал, одернув пиджак. – Баронесса, прошу в зал для составления договора. В чью пользу изволите заключить страхование?

Мысль пришла сама собой, как озарение. И настолько понравилась, что Агата тут же назвала того, кто получит большую премию в случае ее смерти. Чего она, конечно же, не допустит. Несмотря на дурацкие законы вымирания. Она – Агата Керн, ну или баронесса фон Шталь, – самый выгодный риск для страхового общества «Стабильность». Пусть не сомневаются.

• 14 •

Полицейский дом Пресненской части возвышался на небольшом холме в особом окружении. По правую руку от него располагался Зоологический сад. По левую – Вдовий дом. А сзади, можно сказать с тыла, наступал Московский университет. Между зверями, вдовами и студентами полицейским жилось спокойно. Само здание представляло собой серый сундук – казенного вида, ничем не примечательное, как и прочие полицейские дома Москвы.

По праву знакомства с приставом Пушкин прошел в его кабинет без предупреждения. Визиту сыскной полиции Носков не обрадовался, но и не встревожился. Поводов для беспокойства на его участке не имелось. Тем более пристав считал Пушкина довольно толковым и разумным чиновником, который не будет попусту гонять полицию. Он поздоровался приветливо, предложил чаю, водки и даже блинов с закусками, по причине Масленицы их напекли в буфете участка. Пушкин заставил себя отказаться от блинов и спросил про тело Ферапонтовой.

Пристав не сразу понял, о ком речь. Пушкин напомнил, что сегодня утром его помощник подпоручик Татаринов в Большом Ново-Песковском переулке осматривал тело пожилой дамы…

– Ах, это, – сказал Носков с таким выражением, будто речь шла о совершенном пустяке. – Да, верно, не будет теперь Баба-Турок участок мучить.

– Она вам знакома? – спросил Пушкин, понимая, что пристав мог забыть фамилию погибшей, помня ее по кличке.

– Знакома?! – Носков издал презрительный смешок. – Да она была костью в горле, занозой в пальце, хуже диких пчел и бешеных собак. Не было от нее покоя, прохода не давала. Чуть не каждый день с жалобами являлась. То ей городовой честь не отдал, то на нее снег с крыши упал, то двор не чисто метен, то соседи бомбы делают. А последний раз совсем из ума выжила: дескать, в страховом обществе назвали ее мертвой и договор отказались заключать. Требовала, чтобы их в тюрьму посадили… Одним словом, Баба-Турок, хуже не бывает…

– Что она говорила про страховку? – аккуратно спросил Пушкин.

Пристав только рукой махнул:

– Да чушь несла! Якобы сказали, что уже умерла и не может заключать договор страхования… Чего только не выдумывала, старая карга… Все, закончилась песенка… Больше не будет своими бреднями донимать. Распоряжусь по такому случаю выдать городовым по стопке из казенных запасов.

Вероятно, настоящую смерть вдовы Ферапонтовой участок отметит маленьким праздником. Расследовать несчастный случай точно никто не станет.

– У нее были родственники, сестра?

– Может, и были, да только со всеми переругалась. Еще лет двадцать назад. Жила одна как перст… И главное, здоровье такое, что ничего ее не берет. Еще бы нас всех пережила. Такая несказанная удача, что грохнулась с лестницы, – сказал с чувством пристав и тут сообразил, что сболтнул много лишнего. – Позвольте, а вам-то что за дело?

– Вчера Ферапонтова подала жалобу на страховое общество, в котором ее действительно назвали мертвой. То есть умершей по документам, – ответил Пушкин.

Носков одобрительно покачал головой:

– И до вас уже добралась, холера…

– Михаил Николаевич, вам не кажется странным, что страховое общество «Стабильность», с хорошей репутацией, не замеченное в аферах, считает даму умершей, имея документы о смерти Ферапонтовой, а на следующий день вдова действительно умирает. От несчастного случая.

Смысл вопроса раскрылся перед приставом настолько ясно, что подпортил настроение.

– На что намекаете? – со строгостью в голосе спросил он.

– Не хватает фактов, чтоб делать выводы. Ситуация представляется довольно странной. Вы не находите?

– Не понимаю, что вы хотите найти, господин Пушкин.

– Татаринов проводил осмотр тела?

– Так точно.

– Составил протокол?

Дотянувшись до письменного стола, пристав подхватил тонкую папку и положил перед Пушкиным.

– Вот, извольте…

Дело о несчастном случае с вдовой Ферапонтовой состояло из двух листиков осмотра места происшествия. Заключения доктора еще не было. Пушкин прочел быстро.

– Здесь сказано: в квартире вдовы было жарко натоплено, свечи догорали…

– Значит, так и было, – сказал Носков, забирая папку. – Татаринов выдумывать не умеет.

Пушкин поднялся.

– Могу я взглянуть на тело?

Выбора у пристава не осталось. Скрепя сердце он пригласил Пушкина в мертвецкую.

Не самое приятное помещение участка находилось в отдельном домике. Носков приказал участковому доктору Воздвиженскому отпереть амбарный замок на дверях, такой большой, будто покойники могли разбежаться, и показать тело, привезенное утром.

Доктор зажег керосиновую лампу под жестяным абажуром и откинул простыню, прикрывавшую тело. Он еще не успел провести осмотр Ферапонтовой, вдова помещалась на прозекторском столе как главный гость, а не переехала на стеллажи для хранения. Которые тоже не пустовали.

– В этом ее нашли? – спросил Пушкин.

– Можете быть уверены: Татаринов старуху не переодевал…

Шутка пристава относилась к пеньюару, в котором была вдова. Легкий и обширный, еще старинной моды, он окутывал тело саваном. Сквозь прозрачную материю белело старческое тело. Зрелище настолько мерзкое, что хотелось отвернуться. Чего Пушкин не мог себе позволить, начав осмотр с белесых пяток.

– Доктор, что скажете? – спросил он, приблизившись к голове старухи.

Воздвиженский переглянулся с приставом: дескать, чудит сыск. Ему дали знак, что чем быстрее ответит, тем скорее отвяжется.

– Причина смерти очевидна: сломанная шея. Как бывает при падении с высоты.

– Будете делать вскрытие?

– Зачем? – искренне удивился доктор.

– Для обнаружения ядов или чего-то подобного…

– У меня химической лаборатории, чтобы яды обнаруживать, не имеется… Тут вам не сказочный замок криминалистики великого петербургского Лебедева, а мертвецкая рядового полицейского участка Москвы. Надеюсь, вам ясно?

Было ясно, что от вдовы, даже мертвой, хотят отделаться как можно скорее. Винить за это нельзя. Слишком много покойная выпила крови, чтобы после смерти кто-то хотел задавать лишние вопросы. Умерла – и с глаз долой.

Пушкин заглянул в лицо старухи. Глаза ей не закрыли. Она смотрела зло и удивленно, раззявив рот. Как будто не могла доругаться.

– Доктор, взгляните, что это? – Пушкин указал на шею чуть выше трахеи, где виднелся крохотный пупырышек.

Как ни не хотел Воздвиженский, но все-таки наклонился.

– Прыщик. Или бородавка…

– Черного цвета?

– Вы еще не видели, какие бывают бородавки…

– Могу я попросить хирургический пинцет?

Просьба была столь неожиданной, что пристав не выдержал:

– Господин Пушкин, собираетесь сами проводить вскрытие?

– Проверить гипотезу. Могу я рассчитывать на пинцет?

Чтобы насладиться позором дилетанта, Воздвиженский не поленился сбегать к себе в медицинскую. Он вручил чиновнику сыска большой и неудобный хирургический пинцет с особым предвкушением.

Не снимая перчаток, Пушкин пристроил пинцет в руке, подвел стальные концы к бородавке, сжал и дернул. Из тела мягко выползла игла. Тонкая, немного длиннее вершка[9]. Не выпуская зажим, Пушкин подставил ее под свет керосиновой лампы.

– Это что же такое? – спросил Носков, забыв, что минуту назад больше ничего не хотел знать об этом деле.

– Булавка, – ответил Пушкин и развернул ее к Воздвиженскому. – С точки зрения анатомии такое попадание в шею может привести к смерти?

Доктор пребывал как раз в таком состоянии, которое готовил для чиновника сыска.

– Ну, область трахеи… Колотая рана… Инородное тело… Задета сонная артерия… Или яремная вена… Или ствол блуждающего нерва… Кто-то из них задет, надо смотреть… Возможно, паралич голосовых связок, тахикардия и тахипноэ… Кровотечение не наружное, а в окружающие ткани с образованием гематом… Дыхание сильно затруднено…

– Скажите определенно: ранение смертельное?

– Не слишком… Она могла выжить… То есть если оказать своевременную медицинскую помощь… Не ножом по горлу ударили все-таки… Да и от ножа не сразу умирают…

– При этом вдова задыхалась…

– Медленно… Вероятно, наступила паника…

– Не побежала в дом, а упала через перила…

– В таком состоянии потеря ориентации, равновесия… Возможно…

– Но маловероятно.

Пушкин протянул пинцет с булавочкой.

– Господин Воздвиженский, прошу занести в протокол осмотра тела и определить, где именно применяется эта булавка…

Доктор покорно принял неприятную находку.

– Михаил Николаевич, дело о несчастном случае надо перевести в разряд преднамеренных убийств.

Такая перспектива пристава совсем не обрадовала.

– Может, старуха сама… Шила и укололась… Выбежала на крыльцо за помощью и свежим воздухом, тут и свалилась… Лед же…

– Хотите занести эту гипотезу в протокол?

Больше всего пристав хотел закрыть дело, которое было уже раскрыто утром. Если бы сыск не сунулся. Хотел бы, но теперь об этом можно забыть. И как прикажете искать того, кто ткнул старуху булавкой? Глупость какая-то… Эти мысли Носков оставил при себе. Пушкину он обещал, что в протокол попадут только факты. Подтвержденные медицинским заключением.

– Не могу поверить, что старуху кто-то прикончил, – добавил пристав. – Она, конечно, была редкой мерзости ведьма, но чтобы жизни лишить… Кто же так обиделся…

– Татаринов делал осмотр. В доме что-то пропало?

– Да как узнаешь, она же никого к себе не пускала…

– То есть подпоручик Татаринов не проверил, на месте шкатулка с ценностями или наличные?

Упрек был слишком очевидным, чтоб приставу было чем парировать. На его счастье, дверь мертвецкой распахнулась, пропуская санитаров с носилками. Двое крепких мужиков сгибались под тяжестью. От порыва ветра простыня соскользнула, раскрывая мертвого господина, покрытого коркой льда.

– Это что такое? – спросил Пушкин, разглядывая тело.

Пристав готов был обрушить громы и молнии на головы санитаров, которые умудрились объявиться в самый неудобный момент.

– Пьяный господин заснул в снегу, артельщики-ледорубы наткнулись на него, обобрали и хотели утопить в проруби… Городовой вовремя заметил. Артельщики арестованы и дают показания…

Пушкин подумал, что, если найдет на трупе что-то лишнее, пристав, чего доброго, запрет его в мертвецкой. Хотя ему хотелось заглянуть в кармашек жилетки неизвестного господина, из которого торчал кусочек чего-то. Чиновник сыска не стал испытывать удачу и терпение пристава Носкова. Если артельщики дают показания, значит, дело не стоит внимания.

Смерть вдовы Ферапонтовой сейчас куда важнее.

• 15 •

Трактир «Сан-Стефано» на Тверском бульваре, который держал Степан Иванович Дуринов, имел отличную кухню, бойких половых, но не имел такой славы, как трактир Тестова на Театральной площади. Зато порядки у Дуринова были куда демократичней: сюда можно было прийти с дамой. Если уж решился привести мадам, то желательно занимать стол подальше, в углу, где темнее, чтобы не мучиться от осуждающих взглядов гостей. Что с них взять: не понимают темные московские купцы, что женщинам в трактире допустимо появляться, чтобы щей да блинов поесть. А не только в кофейных и кондитерских, угощаясь «кофеями», «какавами» да нерусскими шоколадами.

Заняв столик заранее, месье Жано тоже не понимал некоторых особенностей. Но не понимал по-своему. Привыкнув к порядкам французских заведений, он наблюдал совершенно другой уклад. Огромный механический органчик наигрывал мелодии Вагнера, правда сам покойный автор узнал бы их с трудом. По залу сновали половые с гигантскими подносами, на которых возвышались пузатые чайники, ряды стаканов и чашек. Другие несли из кухни блюда, над которыми колыхались башни блинов.

Месье Жано наблюдал, как за столом, за которым собрались мужчины с огромными бородами, в длинных, до полу, кафтанах, происходило нечто похожее на дуэль. Сидя друг напротив друга, двое купцов ели блины… Жано понял, что они соревнуются, в кого больше влезет. Сколько съели участники поединка, он не знал, можно предположить, что проигравший, повалившись под стол, съел до этого не менее тридцати блинов… Чудовищная порция, которой можно накормить десяток французских крестьян…

Засмотревшись на варварское зрелище, месье Жано не заметил, как за столом появился гость.

– Месье Жано? Я не ошибся? – спросил он, хотя других иностранцев в трактире не было. – Прошу вас, не вставайте и не кланяйтесь, чтобы не привлекать внимания…

Это был молодой мужчина, не старше двадцати пяти лет, с аккуратными усами и окладистой бородкой, не идущей его лицу. На худощавой фигуре добротный костюм сидел немного мешковато. В отличие от других посетителей трактира, он не снял шляпу. На европейский манер. Незнакомца Жано изучил, насколько позволял полутемный угол, в котором ему приказали занять стол.

– Мы с вами знакомы, месье? – спросил он, стараясь вспомнить лицо. На память ничего не приходило.

– Я знаю вас. Этого достаточно…

По-французски молодой человек говорил бегло и чисто, как поживший во Франции. Месье Жано дружелюбно развел руками:

– Вы написали, и вот я к вашим услугам… Как ни безумно это покажется…

– Благодарю… Не пожалеете, что приехали в Россию…

– Приятно слышать, месье… – Жано показал, что хочет знать, как обращаться к незнакомцу. Хотя в письмах имя было.

– Лазарев, – ответили ему.

– Очень приятно, месье Лазарев…

Полового, который подбежал, чтобы принять заказ, Лазарев попросил обождать. И сказал что-то еще, чего Жано не смог разобрать. Слишком быстрая русская речь.

– С чего начнем? – спросил он.

– Сейчас Масленица, рекомендую блины, – сказал Лазарев. – Но прежде дело.

– Приятно встретить такой подход.

– Информация, которую сообщил в корреспонденции, нашла подтверждение?

Жано кивнул:

– Иначе меня бы здесь не было.

– Да, конечно, глупый вопрос. Все четыре случая можно считать убийствами. Не так ли?

Французу оставалось только подтвердить движением головы.

– Факты установлены, теперь нужны доказательства, – сказал он.

– Вы их получите…

– Когда?

– При нашей следующей встрече.

– Доказательства будут серьезные?

– Исчерпывающие… Вам останется ими воспользоваться…

Что и говорить, получить важные сведения очень хорошо. Но чтобы они привели к результату… Месье Жано знал, сколько придется одолеть преград. Но цель, какую он себе поставил, тот шанс, который дала ему судьба, стоил любых усилий и даже жертв. Ради этой цели можно было пойти на что угодно. Чутье говорило, что у него в руках вот-вот окажется сенсация. Которая изменит его жизнь.

– Это будет непросто…

– Я помогу вам.

– Неужели? Приятно слышать. – Месье Жано отпил мерзкий, на его вкус, травяной напиток, который принесли в пузатом чайнике, а в другом – кипяток, чтобы разбавлять заварку. – Господин Лазарев, позвольте откровенный вопрос?

Ему позволили.

– Я знаю, для чего проехал пол-Европы и оказался в Москве. Но для чего это вам? Чего вы добиваетесь?

– Вы как француз во всем ищете выгоду… Обещаю, что отвечу вам, когда мы закончим дело успехом… И не раньше. Это мое условие.

Условие было не слишком обременительным. Месье Жано с легкостью его принял. И предложил отобедать блинами, разу уж без них в Москве нельзя. Он полагал, что деловая часть беседы закончена, можно заняться непринужденной беседой. Лазарев отказался. Он назначил новое место и время встречи и был так предусмотрителен, что условился еще об одном, запасном, спустя три часа. На всякий случай. После чего поклонился и почти сбежал. Не дав руки на прощание. Что было довольно странно.

Оставалось надеяться, что на новую встречу он придет с настоящими доказательствами. Жано невольно подумал, что если месье Лазарев исчезнет, то поставит его в глупейшее положение: ни кто он, ни где его искать – неизвестно. Однако вера в удачу была столь сильна, что Жано счел это глупым страхом. Каким в России заражается каждый иностранец.

Гулять по морозу больше не хотелось. Месье Жано подозвал официанта (так ему было легче называть) и спросил, что тот рекомендует. Половой рекомендовал блины гречневые с «набором» и чайную «пару». Что такое «набор и пара», Жано не знал, но положился на совет. Официант плохого не посоветует: как любой французский гарсон, рассчитывает на чаевые.

Вскоре у стола появился официант с подносом размером с колесо телеги, на котором тесно жались десятки видов рыбы, икры и каких-то загадочных паштетов. Ну и гора самих блинов. Вторым подходом были принесены самовар с чайником заварки. А остывшие убраны со стола. Гостю пожелали «приятного аппетита». Эту русскую фразу месье Жано знал отлично. Только какой нужен аппетит, чтобы все это съесть?

Из другого угла трактира Актаев поглядывал, как француз опасливо намазал на блины яичную заправку, как неумело свернул и отрезал маленький кусочек. С таким манерничаньем он застрял надолго. Актаев никуда не торопился и неспешно закусывал блинами. Иногда в филерстве бывают приятные моменты.

• 16 •

Дорогую гостью Кирилл Макарович вышел провожать на мороз, не накинув пальто. Он благодарил за приятное знакомство, за радость, которая ему была подарена, и сокрушался только о том, что еще раньше, во Франции, сестра не познакомила его с очаровательной баронессой, а она не познакомилась с его батюшкой. Это недоразумение Кирилл Макарович обещал исправить, как только отец вернется в Москву.

Слушая комплименты и не пожалев ручку для прощального поцелуя, Агата думала, что управляющий рад сумме первого взноса, которую она оставила по контракту страхования жизни. Сумму столь значительную, что дама сразу стала выгодным риском для страхового общества.

В желании услужить управляющий пошел так далеко, что предложил лично сбегать за извозчиком. Которые стояли на Кудринской площади. Такую жертву баронесса не приняла. На прощание Кирилл Макарович, как любой мужчина, просил о новой встрече, уже безо всякого коммерческого душка, он готов был заехать за баронессой, куда ему прикажут, и вести в лучший московский ресторан, хоть к «Яру», хоть в «Эрмитаж». Дама не раскрыла, где остановилась в Москве, но обещала подумать о следующей встрече. Во всяком случае, наверняка заглянет на вечер, который Валерия устраивала каждый день Масленицы.

Отделавшись от долгих провожаний, Агата пошла в сторону Поварской улицы. Кирилл Макарович долго высматривал озорное перышко на меховой шапочке, которое развевалось, как знамя победителя. Пока не исчезло за поворотом улицы. Агата знала, что молодой человек смотрит ей вслед. На душе у нее стало немного спокойнее. Нельзя сказать, что она целиком поверила Кириллу Макаровичу, но, если бы Валерия действительно замышляла что-то очень плохое, наверняка обмолвилась бы брату. Пока подписывали бумаги, Агата несколько раз спрашивала и так и эдак о намерениях Валерии, но всякий раз получала ответ, что ничего дурного сестра устроить не может. Оставалось на это надеяться.

Проходя мимо посудной лавки, Агата вспомнила, что теперь интересуется домашним хозяйством и как приличная женщина обязана разглядывать кастрюли и сковородки. Ничего занимательного она в них не находила, посуда вызвала глубочайшую скуку, но что поделать, если такова женская доля. Магазин был не слишком большим, но так плотно забит кухонным товаром, что разобраться в нем не представлялось возможным. Приказчик был занят, обслуживая почтенную мать семейства.

В нараставшей тоске Агата заметила чугунную сковороду, но смогла только чуть приподнять ее обеими руками. Как кухарки управляются с такой тяжестью – загадка. Чтобы не сдаваться глупой железяке, Агата стала испытывать, насколько хватит сил держать сковороду на весу. Она досчитала до трех, когда над ухом кто-то сказал:

– Занялись хозяйством?

В первый миг она решила, что голос прозвучал у нее в голове. Потому что никак, ну никак не мог этот человек оказаться в этом месте и в это время. Но в следующий миг Агата уже знала, что именно в этом месте и в это время за ее спиной находится тот, кого она меньше всего ждала. Нарочито медленно она поставила сковороду на прилавок, не чувствуя рук, и с достоинством повернулась.

– Для блинов выбираете?

Она так долго и так мучительно выдумывала, что будет, когда они снова встретятся. Какой сюрприз ему приготовит. Как это будет славно и неожиданно. Из всего задуманного осталась неожиданность. Остальное вышло хуже некуда. От одного вида маски равнодушия на его лице Агата ощутила подзабытую злость. На этого бесчувственного, холодного и непробиваемого господина.

– Сковороды вы тоже лучше всех выбираете? – с вызовом ответила она. – Наверное, формула сыска помогает.

– Эта для блинов не подходит, – ответил Пушкин.

– Каких блинов?

– Тех, которые вы успешно сожгли с моей тетушкой.

Обиднее всего, что Пушкин уже знал главную тайну. Агата хотела яростно возразить, забыв, что находится в посудной лавке. Вместо атаки вышло нечто жалкое.

– Ничего мы не жгли… И вообще не знаю… С чего вы взяли?

– От вас пахнет гарью, как от тетушки. Запах не выветрился…

Агата не слышала запах. Но иначе Пушкин не смог бы догадаться, что она была у Агаты Кристафоровны. Это означает, что в страховом обществе она благоухала гарью… Какой стыд.

– И что такого? Разве это преступление? – сказала она, заглушая обиду.

– Насколько я помню, вы обещали не возвращаться. Почему изменили своему слову?

Сказано это было настолько мерзким тоном, что Агате захотелось хорошенько заехать по наглому лицу.

– Я ничего не обещала. А вернулась потому, что пора подумать о семье… В мои годы найти партию непросто… Нет достойных кандидатов… Одни жулики и бесчувственные личности… Вот решила пойти на курсы «Искусство кулинарии» при Обществе распространения домашних знаний между женщин…

– Прекрасно, что между женщин распространяют полезные знания, – сказал Пушкин, давая знак приказчику, что его услуги не требуются. – Значит, тетушка дала и стол, и дом. Уже четыре дня, как приехали.

– Оставьте в покое милейшую Агату Кристафоровну… Как вы узнали?

– Был у нее с визитом пять дней назад… Как раз когда тетушка уже готовилась вас встречать. Иначе зачем бы она пригласила меня заглянуть не раньше масленичного четверга?

Агате оставалось только высокомерно улыбнуться: дескать, пустые подозрения. Но сказать-то было нечего.

– Повторяю вопрос: почему вы вернулись?

– Я уже ответила, – с упорством заявила она.

– Это не причина, а отговорка.

– Уверяю вас…

– Не надо уверять. Что вы делали в страховом обществе «Стабильность»?

Сомнений не осталось: за ней следили. От волнения Агата не могла сообразить, как долго за ней наблюдал Пушкин. Что именно ему известно. Надо ли запираться до конца или рассказать…

– Хорошо, я отвечу, если вы так грубо настаиваете, – сказала она, дернув головой, отчего перышко гордо помахало Пушкину. – Я приехала по просьбе моей подруги, Валерии Макаровны Алабьевой, дочери владельца страхового общества…

– Учите барышню обманывать богатых мужчин?

– Ей без надобности, – с вызовом ответила Агата. – Не надо пробиваться в жизни, отец даст все…

– Тогда в чем настоящая причина?

Очень хотелось соврать или что-то выдумать. Но под равнодушным, будто пронизывающим взглядом Агата ничего не могла выдумать. Правдоподобное, чтобы потом еще больше не запутаться.

– Я познакомилась с Валерией прошлым летом в Ницце, когда отдыхала там…

– Могу представить, – сказал Пушкин. – Французская полиция навсегда запомнила ваш отдых?

Агата пропустила колкость мимо ушей.

– Мы стали подругами. У Валерии случилось несчастье: ее маменька утонула на пляже, а отец… Отец уже в Ницце нашел себе новую жену. Мачеха Валерии старше ее на два года.

– Иными словами, на господина Алабьева не охотились.

– Как мерзко, – с сердцем сказала Агата. – Неужели вы во мне видите только плохое?

Пушкин не мог ответить, что он видел в ней. Особенно в портретах, которые всякий раз рассматривал у тетушки. Раз сам нарисовал.

– Чем ваша подруга задумала убить отца?

Прямота, с которой была высказана мысль, не отпускавшая Агату, сильно помогла. И укрепила.

– Валерия никогда не поднимет руку на отца…

– Но ведь что-то готовится. Иначе для чего вам знакомиться с ее братом, ныне управляющим страховым обществом.

– Вчера я была в доме Алабьева… Валерия устраивает масленичные посиделки с играми… Познакомилась я не только с Кириллом Макаровичем, но со всеми служащими их общества.

– Что же замышляет ваша подруга?

– Я не знаю, – ответила Агата так, что ей нельзя было не поверить. – Даю вам слово, что не допущу никакой глупости… Она во всем со мной советуется…

– Похвально. Прошу вас отказаться от благородного порыва.

Агата хотела возразить, но тут вдруг сообразила, что упустила из виду одну очевидную мысль: откуда Пушкин знает Кирилла Алабьева?

– Вы расследуете какое-то преступление вокруг общества?

– Вас не касается, – строжайше сказал Пушкин. Как только мог строго. – Занимайтесь блинами и не лезьте никого спасать. Если узнаете что-то серьезное, сразу сообщите мне. Примем меры…

С нее было достаточно. Ни одного доброго слова. Одни упреки. И строжайшие указания. Агата решительно спрятала руки в муфту.

– Мой милый Пушкин, – сказал она, повторяя интонацию тетушки, – обойдусь без ваших нравоучений… И знаете что? Я подписала договор страхования… В случае моей смерти один человек получит такую страховку, что будет обеспечен до конца своих дней… Он еще не знает об этом. А вас это совершенно не касается…

Агата прикрикнула на приказчика, чтобы завернул тяжелейшую сковородку, бросила на прилавок две купюры и приказала доставить покупку в Большой Девятинский переулок, где находится Общество, что печется о распространении полезных знаний среди женщин.

Уходя, Агата нарочно задела плечом Пушкина. Хотела как можно больнее задеть. Но, кажется, он ничего не почувствовал. Не мужчина, а какой-то кусок льда… Зря Агата Кристафоровна ее переубеждала. Ничего не получится…

• 17 •

Никак не мог рассчитывать Кирилл Макарович, что любезностью и приглашением чиновник сыска воспользуется так быстро. Его появление управляющий встретил, как подобает настоящему страховщику: с приятным обхождением. Только напитки и закуски предлагать не стал.

– Чем можем помочь, господин Пушкин? – спросил он.

– За прошедшие часы ситуация критически изменилась. К сожалению, я узнал об этом с некоторым запозданием.

Новость, кажется, не встревожила Кирилла Макаровича.

– А что случилось?

– Сегодня утром вдова Ферапонтова была найдена мертвой у своего дома.

– Мертвой? – переспросил управляющий так, будто ожидал, что она окончательно бессмертна. Как полагается ведьме. – Как мертвой?

– Ночью вышла подышать свежим воздухом, поскользнулась и упала с лестницы. Умерла на месте. Несчастный случай.

– Как это прискорбно…

– У пристава 1-го Пресненского участка, к которому относится дом Ферапонтовой, есть основания полагать, что смерть не случайна.

Кирилл Макарович выражал полное и окончательное недоумение.

– А какая же еще?

– Вдову убили. Довольно подло, – ответил Пушкин. – Вопрос не в этом. Формально с ее смертью в право получения страховой премии входит тот, на кого была оформлена ее страховка. Разве не так?

Возможно, впервые в истории страхования перед управляющим встал удивительный вопрос: кому принадлежит страховая премия, если страхователь умер дважды. Вопрос был столь прост и при этом неразрешим, что Кирилл Макарович вскочил с удобного кресла и принялся ходить по кабинету. Он пребывал в таких глубоких и бесполезных размышлениях, что Пушкин не трогал его. Пока не устанет.

Наконец Кирилл Макарович плюхнулся на кожаное сиденье.

– Это категорически… Категорически невозможно… У нас на этот счет нет никаких инструкций… Буквально безвыходное положение…

– Выход из него довольно простой. Если не сказать, элементарный.

Управляющий смотрел на Пушкина с беззастенчивой надеждой.

– Неужели? О, прошу вас, выручите меня… Иначе папенька снимет с меня голову… Так и знал, что в его отсутствие приключится какая-нибудь история… Буду крайне признателен… Что же нам делать?

– Откройте договор Ферапонтовой и посмотрите, кто получает премию…

Ответ был столь ошеломляюще прост, что Кирилл Макарович не сразу его понял.

– А что это даст?

– Снимет логическое противоречие.

– Почему?

– Какая разница, какая Ферапонтова умерла, если деньги получит кто-то один, – сказал Пушкин. – Вам остается узнать, кто именно…

Далее уговаривать не пришлось. Управляющий вызвал колокольчиком дежурного. На зов явился Бастанджогло. Они пошептались между собой – все-таки тайна страхования, – после чего Бастанджогло стремительно выбежал из кабинета. Он вернулся с тонкой папкой, которую старательно прятал от глаз постороннего, показывая только своему начальнику. Судя по тому, как поднялись брови, Кирилл Макарович узнал нечто необычное. Пушкин терпеливо ждал, пока он вдоволь пошепчется со страховым агентом и отпустит его.

– Вы не смотрели договор, когда приходила Ферапонтова. Подписали не глядя.

Кирилл Макарович плохо скрывал чувства.

– Если батюшка узнает, мне несдобровать… Прошу не разглашать этот факт… Доверился нашему служащему, – сказал он, забыв, что у него служат страховые агенты. – Сразу не проверил договор, который заключил Лазарев…

– Господин Лазарев не только заключил договор с несуществующей на тот момент Ферапонтовой, но и назначил себя получателем страховой премии…

Если бы Пушкин выстрелил из табельного револьвера, управляющий не так бы удивился. Кирилл Макарович зажмурился, словно перед ним предстал ужас во всей красе.

– Как вы догадались? – пробормотал он.

– Логически – самый простой ответ. Насколько велика премия?

– Чрезвычайно… Сорок тысяч рублей…

– Когда господин Лазарев получит капитал?

– По правилам – не ранее чем через пять дней после смерти застрахованного.

Что ж, ловкий страховой агент обеспечил себя приличным состоянием.

– У вас приняты такие вольности? – спросил Пушкин.

– За такие вольности выгоняют в шею… Только чтобы не узнали конкуренты… Нам конец… От нас уйдут клиенты… Господин Пушкин, умоляю вас, держите это в тайне… Все что угодно готов предоставить… Только без огласки…

Жаль, что чиновник сыска не умел брать взятки. Иначе немного разбогател бы. Вместо легкого заработка Пушкин попросил назвать адрес проживания господина Лазарева. Раз он сегодня отпросился. А повидать его возникала крайняя необходимость.

Адрес Кирилл Макарович помнил. Ловкий агент жил в доме по Большому Ново-Песковскому переулку. Чтобы окончательно не огорчить молодого и неопытного управляющего, Пушкин не стал сообщать, кто проживал на втором этаже этого дома.

– У вас есть фотография Лазарева? – спросил он.

Немного подумав, Кирилл Макарович отправился к стене и снял большой снимок сотрудников и владельца страхового общества «Стабильность». Мода, которая пришла в Москву из столицы. Пушкин внимательно рассмотрел фотографию. Служащие выстроились в два ряда. В центре снимка, как полагается, находился господин Алабьев. У него на коленях сидел мальчик лет шести-семи. Кирилл Макарович, моложе года на три, оказался во втором ряду, крайний слева.

– Вот он, – указал он на приятного моложавого господина через две головы от хозяина общества. Выглядел Лазарев трудно отличимым от других агентов. Не выделялся ни ростом, ни внешними данными. Срисовывать в блокнот бесполезно. Впрочем, характерную особенность его лица Пушкин заметил.

– Когда сделан снимок?

– Три года назад, на двадцатилетие основания нашего общества… Лазарев ничуть не изменился… Что вы намерены делать, господин Пушкин?

Кирилла Макаровича интересовала не поимка Лазарева, а собственная судьба. Пушкин не мог ничего обещать. Пока не задаст необходимые вопросы страховому агенту.

– Когда возвращается ваш отец? – спросил он.

– Во вторник уже Великим Постом. Крайний срок – в среду…

Времени было достаточно, чтобы закончить дело, на глазах становившееся простым. Пушкин еще раз взглянул на снимок. Макар Алабьев обладал не только значительным крестьянским сложением, но и особым, насупленным выражением лица. Как будто заранее был сердит на весь мир. Более всего – на нерадивых сотрудников. Было в этом взгляде нечто такое, что отталкивало от желания познакомиться с ним. Страх старшего сына стал понятнее.

…А Кирилл Макарович проводил Пушкина до самого крыльца. Опять исполнив роль швейцара, которого в «Стабильности» не держали из экономии.

• 18 •

Кондитерская и кофейная товарищества «Эйнем» в Театральном проезде пользовалась тем, что женщины не только любят покупать сладкое, но и съедать как можно скорее.

Мода совмещать лавку и кофейную пришла из столицы, но прижилась в Москве, как будто так было всегда. Уже никто не помнил, когда московские дамы, купчихи, генеральши, придворные дамы, дамы аристократические, модистки, актрисы, барышни и просто юные создания пристрастились пить в кофейных кофе с пирожными и шоколадом, забежав «на минутку», чтобы купить фунтик конфект[10].

Минутки незаметно превращались в часы. Дамы непременно встречали в кофейной знакомую или подругу, после чего оживленная беседа, сдобренная сладостями, затягивалась надолго. Иногда до полного забвения прочих дел. Шоколад уже стал пороком, на который обер-полицмейстеру следовало обратить грозное внимание. К счастью московских дам, у Власовского не было ни жены, ни дочери. Значит, некому было пропадать в кофейных.

У «Эйнема» было многолюдно. Аромат свежемолотого кофе и шоколада сладким дурманом кружил голову. Агата поняла, что после ужасной встречи и покупки ненужной сковороды, которую она с удовольствием разбила бы о голову Пушкина, ей срочно нужен горячий напиток. Она заметила Валерию, занявшую столик у простенка, подошла и села на свободный стул. Явившийся официант принял заказ на чашку горячего шоколада с холодной водой. Как Агата научилась пить во Франции.

– Как удивительно устроена жизнь, – сказала Валерия, распахивая «Ведомости Городской полиции»[11] с ломким хрустом. – Стоит заглянуть в раздел «Приключения», как обнаруживаешь поразительные события: люди гибнут от сущих пустяков. Не правда ли, баронесса?

Агата по-прежнему не читала официальных газет – ни московских, ни столичных, ни провинциальных. Газеты не печатали ничего, что ей бы хотелось узнать. А то, что она знала, ни одна газета, даже частная и развлекательная, никогда не напечатает. Ну кому интересно узнать о мечтах, разбитых вдребезги.

– Что-то случилось в Москве? – спросила она, ожидая горячего шоколада и думая о том, что случилось в ее жизни.

– Много чего… Некий господин попал под конку и был зарезан на месте… Вот сообщают, что лошадь понесла и сбила прохожего… А еще приказчик выпил по ошибке серной кислоты… Жизнь обрывается, как паутинка… Удивительно…

Официант принес чашку, дымящую черным напитком. Агата сделала большой глоток и ощутила, как спокойствие и равновесие возвращаются в душу.

– Не понимаю, к чему эти ужасы…

Почти закрытая газетой, Валерия перелистнула внутреннюю страницу.

– Почему невинные люди умирают легко и глупо, а тот, кто заслуживает смерти, живет себе припеваючи…

– Такой разговор мне не нравится, моя милая, – сказала Агата, окончательно придя в себя со вторым глотком шоколада. – Давайте закончим и больше никогда не будем к нему возвращаться… Я обещала вам помочь, но только не в преступлении…

Мадемуазель как будто пряталась за газетой, не выпуская ее из рук.

– Конечно, баронесса, об этом не может идти речи… Месть не всегда надо вершить кровью. Иногда достаточно шалости или… чего-то подобного…

– Рада слышать… Но все же я бы хотела знать, что именно вы затеваете.

Валерия высунула лицо, отведя газету чуть в сторону, словно закрываясь от зала.

– Простите меня, дорогая баронесса, но детали нельзя раскрывать до самого конца. Иначе у вас не получится сыграть свою роль так естественно, как нужно…

В своей жизни Агата сыграла столько ролей и перед такими серьезными господами, при этом одерживая победы, что юной барышне не представить в самых буйных фантазиях. Но о таких вещах не следовало говорить.

– Не стану пока возражать, – сказала она. – В чем же будет заключаться моя роль?

– Она будет главная, – ответила Валерия, отвела газету, осмотрела зал и снова загородилась ею.

– Благодарю вас, моя милая. Но я должна знать, что мне предстоит. И самое главное: кто станет жертвой вашей шалости.

– Вас, баронесса, ожидает удивительное приключение… Игра, которую вы никогда не забудете…

Глупая таинственность свойственна юным барышням. Они думают, что умеют так хитрить, что никто не догадается. Вся их хитрость давно на виду. Агата не сомневалась, против кого Валерия замышляет… Вот только что́ замышляет, оставалось неясным. Если бы она задумывала нечто смертельно опасное, баронесса бы ей не понадобилась. У Валерии хватит ума, чтобы понять: ни резать, ни стрелять, ни травить ее мачеху баронесса фон Шталь не станет. Как бы ее ни умоляли. Значит, мадемуазель планирует какой-то розыгрыш. Дерзкий и злой. Роль Агаты может оказаться не слишком приятной.

– Я не участвую в играх, правила которых мне неизвестны, – сказала она. – Даже если об этом попросите вы, моя милая…

– Раз вы настаиваете… – Валерия вдруг улыбнулась. – Мне казалось, что вам интересно будет новое приключение… Но если вы чего-то опасаетесь…

– Мне нечего опасаться, – ответила Агата с некоторой резкостью. – Меня мало чем можно испугать.

– О, разумеется! Я просто не так выразилась… Мне хотелось, чтобы внезапность доставила вам удовольствие, баронесса… Но если я ошиблась – простите меня…

Агата допила шоколад.

– Ради вас, моя милая, я бросила все дела и примчалась в Москву по первому зову… Но это не значит, что я брошусь в омут с головой. Даже ради вас…

– Простите, простите меня, простите мою наивность, простите глупость, – Валерия протянула руку через столик, Агата пожала ее в знак примирения. – Расскажу вам все подробно сегодня вечером. Вы же придете на наш праздник? Агенты страхового общества мечтают увидеть вас вновь. Вы, баронесса, вскружили головы моим друзьям. И кажется, моему брату…

Как раз сейчас даже наивный комплимент был кстати. Агата приняла его, как и еще один крохотный глоточек шоколада.

Валерия резко сложила газету и бросила на стол.

– А теперь хочу кое-что вам показать… Считайте это началом нашей игры… Пойдемте со мной, – она встала, прихватив нетронутую чашку кофе, и протянула баронессе руку. Пальцы ее были холодны.

Позволив управлять собой, Агата пошла за ней. Валерия приблизилась к столику у окна, за которым сидела одинокая дама спиной к ним. Дама что-то высматривала на улице, мало обращая внимания на происходящее в кофейной.

– Простите меня, так надо, – прошептала Валерия.

Все случилось слишком быстро, Агата не успела среагировать. Коротким замахом Валерия выплеснула кофе прямо за шиворот дамы у окна, сунула в руку Агаты пустую чашку, крикнула «Негодяйка!» и исчезла так быстро, будто проделывала этот трюк не раз.

Дама, облитая кофе, вскрикнула, выронила свою чашку и стала нервно вытряхивать из-за шиворота то, что там оказалось. Остывший напиток не мог обжечь, но сильно напугал. Наконец дама выскочила и наткнулась на ту, кто посмел нанести публичное оскорбление. Агата так и стояла с пустой чашкой. Как будто сознавалась в содеянном.

– Вы с ума сошли! – закричала дама.

Баронессе фон Шталь ответить было нечего. Она невинно улыбнулась.

Давненько Агату не обыгрывали таким примитивным способом. Сказать по правде, никогда такого не случалось. И кто провел? Сопливая девчонка, которая ей в подметки не годится. Она решила, что немедленно порвет отношения с Валерией. Барышня позволила себе слишком много. Такое прощать нельзя.

• 19 •

Городовой Ревунов, что стоял на дневном посту в Большом Ново-Песковском переулке, не знал, дома ли жилец с первого этажа. Потому как не было надобности за ним наблюдать. Сегодня не видел вовсе. Господин молодой, но уже примерного поведения – всегда вежлив, поднимает шляпу, когда здоровается. В общем, примерный гражданин. Матушка его женщина смирная, если не сказать пугливая. Обожает своего сыночка, у него вместо прислуги: и кормит, и поит, и обшивает. Так что сынок выглядит полным щеголем. Хотя, как известно, в страховом обществе заработки приличные. Что же до отношений господина Лазарева со вдовой Ферапонтовой, то тут городовой ничего хорошего сказать не мог. Вернее, не мог о вдове. Ферапонтова имела такой характер, что разругалась с соседями давно и основательно. Когда Лазарев был гимназистом. Так что никаких отношений, если посмотреть.

Получив все сведения, какие копились у всезнающего городового (в том их польза: знают все про всех жителей околотка[12]), и приказав ему поглядывать за окнами (вдруг кто-то выскочит для побега), Пушкин постучался в дверь первого этажа. Звонка не было. Послышалось старческое «Иду-иду!», и дверь медленно раскрылась. Старушка взглянула снизу вверх на Пушкина. Личико ее, чистое, в мягких морщинах, выглядело игрушечным. Старушка слепо щурилась.

– Ой, а вы кто будете?

Визит Пушкина был не совсем законным. По правилам, он должен был вызвать Лазарева в участок как свидетеля. А если бы тот не явился, пришел бы лично. Процедура неторопливая и муторная. Пушкин счел, что может ее сократить. Называться полным чином не стал, представился только чиновником градоначальства. Что, в общем, было правдой. Мадам Лазарева назвала себя Авдотьей Семеновной и пригласила гостя в дом.

Судя по вешалке в прихожей, Лазарева не было.

Пушкин прошел за хозяйкой в гостиную не слишком обширную, если не сказать тесноватую, комнату, обставленную мебелью 70-х годов. Большого достатка в семье не наблюдалось. Скорее – отсутствие бедности. Гостю предложили чаю с вареньем или какое другое домашнее угощение, по желанию. Не зная, зачем пожаловал незнакомый господин, Авдотья Семеновна приняла его, как родного. Что говорило о чистоте душевных качеств.

– Садитесь, батюшка, стул не продавлен, – говорила она, с трудом подвигая массивную мебель, которую Пушкин подхватил одной рукой. – Что за дела у вас к сыночку моему?

– Служебная надобность, – ответил Пушкин, отмечая трезвость ума пожилой дамы.

– Так скажите, что за надобность, все толком передам.

– Господина Лазарева нет дома?

– Митеньки? Конечно, нету, а как же иначе – Масленица… Гуляет по Москве. И пусть, его дело молодое, вот женится, остепенится, детки пойдут, не до того будет…

– В какой трактир он ходит?

– Митенька по трактирам редко ходит, – с материнской гордостью сообщила Авдотья Семеновна. – Он у меня мальчик разумный, к шалостям не приучен. А если выпить может, то по праздникам…

– Значит, в гости поехал. К невесте.

Мадам Лазарева улыбнулась светлой и чуть лукавой улыбкой.

– Уж не знаю, откуда прознали, да только верное дело: теперь дела наши в гору пойдут… Утром за завтраком доложил. Митенька говорит, такую партию нашел, что большое приданое получит… Может, и меня, старуху, не бросит…

– Кто же его невеста? Назвал?

Чистый пальчик прикоснулся к губам.

– По правде, и сама не знаю. Митенька говорить отказался, чтобы не сглазить. Даже от меня скрывает… Все намеками… Дескать, невеста богатая… Да только не к ней поехал…

– А куда же?

– Митенька с детства балаганы обожал… Всегда просил, чтобы на Масленицу водила его смотреть. И так привык, что не может обойтись… Балаганов-то на Москве уже десяток лет как не ставят. Так он уличные представления смотрит. Петрушку любит… Такие постановки презанятные: «Как Петрушка невесту выбирал», «Как Петрушка городового обманул», «Как Петрушка смерть обхитрил»… Ну и прочие… Ходит весь день по площадям, где народ у петрушечника с ширмой собирается, там и он. До вечера, бывает, гуляет… Сказал: на службе отпрошусь утром и на весь день гулять…

Задача искать Лазарева по Москве была нерешаема. Он мог оказаться где угодно. Матушка честно рассказала, что знала. Но это совсем не означает, что Лазарев глазеет на представления с Петрушкой.

– Как у него доходы в страховом обществе? – спросил Пушкин.

– Не жалуется… Говорит, скоро большую премию получит… Как раз к свадьбе, новый костюм выправить нужно, подарок невесте и прочие расходы…

– С мадам Ферапонтовой у него скандалов не было?

Мягкое личико Авдотьи Семеновны стало жестким и недобрым.

– Не поминайте эту гадину…

– А что такое?

– Так ведь не женщина, а сущая ведьма. – Мадам Лазарева часто заохала. – Рассказать – не поверите… Столько всего было… Вот, к примеру: она Митеньку чуть кипятком не обварила!

– Без причины?

– Ну вышел Митенька во двор папироску выкурить… Экое преступление! Дым ей не угодил… Так что придумала: схватила кипящий самовар и на него опрокинула… Хорошо, что руки слабые, сама обдалась… Поделом ей, не будет гадости делать…

Кажется, милая старушка еще не знала, что вдова никого больше не обварит кипятком. Сидела дома и не видела, как тело забирают?

– А сегодня Ферапонтова не скандалила?

– С утра на кухне готовлю, некогда в окна выглянуть…

Оставаться в доме и ждать Лазарева Пушкин не мог. Авдотья Семеновна с удовольствием угощала бы историями о чудном Митеньке. Напоследок он аккуратно спросил, в котором часу обожаемый сынок вернулся вчера.

– Поздно, поздно воротился, – охотно отвечала матушка. – Ночью глубокой.

– В темноте Петрушку не показывают.

– Так он опять в гостях был…

– У кого-то из служащих страхового общества?

– Берите выше! – мадам Лазарева счастливо заулыбалась. – Дочка хозяина, Валерия Макаровна, каждый день Масленицы у них дома праздничные застолья устраивает с играми. И Митенька всегда от нее приглашение имеет! Допоздна сидят. Ну, что тут, дело молодое… Пусть… Говорит: так весело и уходить не хочется. Так бы до утра и сидел…

– Хорошая компания?

– Очень хорошая… А простите, батюшка, совсем забыла: что передать Митеньке?

– Скажите: заходил чиновник Пушкин, хотел консультацию по страхованию.

Отказавшись от домашних блинов с вареньем, он покинул любящую матушку Лазарева.

На улице городовой топтался на своем пятачке. Пушкин дал ему строгое указание: как только появится Лазарев, под любым предлогом отвести в Пресненский полицейский дом. Приставу передать: держать арестованного до прибытия сыска. Быть готовым, что Лазарев попробует сбежать. И вообще быть готовым к любым сюрпризам. За Пушкиным послать в Малый Гнездниковский в любой час: хоть вечером, хоть ночью. Прибудет сразу.

Ревунов не мог поверить, что такие строгости надо применить к мирному жильцу, но приказание обещал исполнить в точности. Если сыск требует – значит, дело серьезное.

• 20 •

Худшие ожидания Эфенбаха оправдались. Обер-полицмейстер не жалел сил – ни своих, ни начальника сыска. Вместо приятнейшего масленичного обеда Михаил Аркадьевич получил гонки по Москве.

Сопровождая Власовского, побывал на Кудринской площади, где городовые разогнали представление петрушечника. Затем помчались к Петровским воротам, где запретили горожанам кататься со снежной горки. Оттуда полетели на Лубянскую площадь, где Власовский приказал гонять торговцев сбитнем и уличных разносчиков блинов, их особенно. Этого ему показалось мало, и он приказал двигаться на Варварку, где закрыл уличные лотки уже так, под горячую руку.

По дороге доставалось случайным городовым и дворникам, которым не могло не достаться, само собой. К счастью, лихости обер-полицмейстера не хватило на то, чтобы нагрянуть на Сухаревку или Хитровку. Эти перемещения настолько вымотали Эфенбаха, что он ощущал себя так, будто его понизили в чине. Странным образом ему было стыдно за то, что натворил Власовский. Вроде сам ничего не делал, только присутствовал, но отчего-то стыдно перед честным народом, который ничего предосудительного не делал, а справлял праздник. Мучениям пришел конец. Обер-полицмейстер насытил гнев и вернулся в Малый Гнездниковский.

Михаил Аркадьевич поднялся в кабинет и был вынужден подкрепить иссякнувшие силы из неиссякаемой бутылки коньяка, что хранилась у него в столе для всякой надобности. Когда силы восстановились, он вызвал Актаева, как раз вернувшегося с филерского наблюдения. Заслушивая доклад, Эфенбах подумал, что не зря поставил наблюдение. Неправильно ведете себя, господин коммерсант страхового общества. Темнит и мутит. Но самому разбираться в этой загадке не хотелось.

– А где Пушкин наш раздражайший? – спросил он.

– Только появился, в приемном с Лелюхиным беседует, – ответил Актаев.

– А подай-ка сюда этого Пушкина на блюде голубом…

Чиновник сыска вошел с таким видом, будто ему совершенно безразлично, зачем вызвали.

– Ну, сокол мой, явился, не завалился, – выказал добродушие Эфенбах. – Так, что думаешь о чем?

Вопрос столь обширного и глубоко философского смысла в устах Михаила Аркадьевича мог иметь только одно практическое значение.

– Человек не тот, за кого себя выдает, – ответил Пушкин, понимая, что Эфенбаха интересует вовсе не обер-полицмейстер, а француз.

– Вот оно куда… И я же погляжу, оно не туда… А от чего?

Давно зная своего начальника, Пушкин умел понимать его не во всем ясный язык. Если не сказать, чрезвычайно загадочный. Не хуже языка дикарей с острова Борнео, которые общаются между собой свистом.

– Делает вид, что не понимает по-русски, хотя понимает неплохо, – сказал он.

Эфенбах заинтересовался:

– Оно это откуда?

– Француз невольно среагировал на оскорбительную фразу обер-полицмейстера…

– А я-то погляжу, куда оно… Да только ли?

– У него плечи развиты, как у атлета. Тот, кто занимается бумажной работой, вряд ли будет держать себя в такой форме…

– Ну-ну… Наконец?

– Под пиджаком носит револьверную кобуру…

– Да как же он намастрючил! – выразился Михаил Аркадьевич, что подразумевало такую гамму смыслов, что охватить их целиком затруднительно.

– Модель револьвера сказать не могу, – ответил Пушкин, выбрав самый простой.

Обдумав важные сведения, Эфенбах понял, что за французом нужен глаз да глаз. Хорошо, хоть до утра из гостиницы не денется, раз Актаев в этом уверен.

– А сам-то как?

Пушкину оставалось проявить не столь уж сложные чудеса догадливости.

– Дело вдовы Ферапонтовой оказалось довольно тривиальным, – сказал он. – Сегодня утром ее нашли мертвой под собственной лестницей.

– От ведь, не знаешь, где рубль найдешь, а где тебя закопают…

– Смерть хотели представить несчастным случаем. Пристав Носков почти оформил.

– И куда его?

– В шее вдовы обнаружена булавка, – продолжил Пушкин, не уточняя, кто именно обнаружил.

– Вот ты какой, сизый ворон! – выразил интерес Эфенбах. – Как же ее?

– Довольно поздно ночью, когда дворник ушел в сторожку, убийца поднялся на второй этаж и постучал. Вдова ему открыла. И получила удар в горло. После чего с его помощью свалилась с лестницы. При ударе сломала шею. Отчего умерла. Обычно Ферапонтова никого не пускала в дом, гостей у нее не было никогда.

– Зачем? – спросил Михаил Аркадьевич, подразумевая открытую дверь.

– Убийца сообщил нечто такое, что заставило ее отпереть. Ночью.

– Вот ведь, голова без костей! – похвалил Эфенбах ловкость преступника. – И как?

– Подозреваемый очевиден. Осталось его задержать и допросить.

– Молодец… А что не пляшем?

Пушкин не хотел объяснять мелочи, которые мешали формуле сыска указать точно на виновного.

– Есть детали, которые требуют понимания, – ответил он.

– Понимай, не жалей, – разрешил Эфенбах. – Где она подстраховалась?

– В «Стабильности».

Это была неприятная новость. Не объясняя настоящей причины, Эфенбах вдруг потребовал, чтобы расследование было проведено самое тщательное. Разобраться до самых корешков. Выяснить, что на самом деле происходит с мертвыми живыми и опять мертвыми вдовами. Про остальные дела забыть, силы бросить на «Стабильность». Такой приказ Пушкину исполнить было легко: других дел у него не имелось.

Что же до особого внимания Михаила Аркадьевича к заурядному делу, секрет был прост: он решил подстраховаться.

Дело в том, что Михаил Аркадьевич и его семья застраховались именно в этом обществе. «Стабильность» казалась надежной, обещанный по концу договора пай был приличный. И вот такой казус: сначала признали живого человека мертвым, а теперь вдова взаправду умерла насильственной смертью. Дурной признак, тревожно за свои страховые премии: вдруг ловкие людишки вздумали разорить «Стабильность», а потом купить по дешевке. Вот и начали крутить темные делишки со страховками. О таких бедах лучше узнать как можно раньше. Хоть успеешь свои деньги спасти, а не то чтобы через три года прибыль заработать…

…В кабинет заглянул Лелюхин, извинился и сообщил, что Пушкина спрашивает какая-то дама. Говорит, что по важнейшему делу. Ради дамы Пушкин был отпущен на все четыре стороны. То есть в приемное отделение сыска.

• 21 •

Агата была страшно рассержена. Такого унижения, как ей пришлось пережить у «Эйнема», она еще не испытывала. Мало того что не могла объяснить причину своего поступка, мало того что ее называли сумасшедшей, которой место в лечебнице, мало того что уговорила не вызывать полицию, отдав все наличные деньги, которые были при ней. Самое ужасное: она была вынуждена публично принести извинения. Чтобы Агата за что-то извинялась… Это было худшее, что могло с ней случиться. Ну или почти худшее.

Выйдя из кафе на мороз, Агата задыхалась от жара, который вскипал изнутри. Первым порывом ее было немедленно забрать у тетушки вещи и ехать на ближайший вокзал, хоть Брестский, чтобы сесть в любой поезд и порвать навсегда с Москвой и всякими личностями, которые тут водятся. Наплевать на данное слово – от его исполнения страдает только она, прочие же пользуются ее слабостью. Ничего не замечая вокруг, Агата выскочила на Театральную площадь. Шла так стремительно, что задевала случайных прохожих в толпе. И не оборачивалась на оскорбительные возгласы. Оказавшись на Тверской, как всегда суетливой, она сбавила шаг, запыхавшись и выбившись из сил.

Лечебное действие мороза выразилось в том, что Агата снова могла думать. Если она сбежит, то Валерия наверняка придумает такую гадость, что скандалом не обойдется. Слишком сильна ее ненависть. То, как она поступила с баронессой, говорило, что мадемуазель вообще ни перед чем не остановится. Вот только если Агата уедет, то проиграет она. Проиграет Валерии. Потому что юная барышня окажется сильнее: одним ударом, вернее – плеском кофе, сломала ту, с которой не могли справиться жандармские офицеры[13]. Вероятно, весь этот спектакль был проверкой: шанс, что после такой подлости баронесса больше не захочет ее видеть, слишком высок. А если так, она наверняка приняла его в расчет. Но если баронесса останется…

Мысль показалась Агате настолько верной, что она невольно зауважала Валерию. Но теперь как соперницу. Причем соперницу на равных. Уехать – признать ее победу. Сделать вид, что ничего не случилось, – ответить ударом на удар. Агата вдруг поняла, что с этого мига судьба мачехи Валерии перестала ее интересовать.

Ставки поднялись: теперь она будет сражаться с противником, куда более опасным. И интересным. Заодно не даст этому противнику совершить задуманное. То есть переборет Валерию. Новая цель показалась настолько заманчивой, что Агата мгновенно поменяла планы. Она махнула извозчику, уселась в пролетку и приказала везти в Большой Девятинский переулок.

В кулинарном классе было пусто. Занятия на курсах «Искусство кулинарии» начинались через час. Печь уже затопили. Кулинарный класс представлял собой кухню средних размеров, в которой была устроена дровяная печь размером с полкомнаты. По высоте печь доходила курсисткам до пояса, что было удобно при готовке. Верх печи покрывал лист жести, нагреваемый жаром снизу.

Не дожидаясь поварихи мадам Андреевой, которая вела курсы, Агата натянула фартук, прикрывавший грудь лепестком, и принялась за дело, в котором выместила остатки злости: она стала месить тесто для блинов. Насыпав муку в миску, туда же разбила несколько яиц, не считая, и от души плеснула воды из кувшина. Агата видела, как готовит мадам Андреева, слушала пояснения, но сейчас советы выветрились из памяти. Она готовила по вдохновению. Купленную сковородку уже доставили из лавки. Кое-как Агата подняла тяжелейшую чугунку и хлопнула на жестяной противень там, где сильнее нагревался. Прежде чем лить тесто, Агата открыла дверь во двор. На всякий случай: запах утренней готовки с тетушкой еще не выветрился из одежды.

Агата размашисто шлепнула из половника, тесто забулькало на сковородке. Надо дождаться, когда пойдет дырочками, и тогда перевернуть. Тесто шипело, но не спешило твердеть. Агата потыкала деревянной лопаткой. Вместо образования блина от сковородки потянуло дымком. Что крайне раздражало. Выправляя блин, Агата плеснула еще теста. На сковородке было с палец глубиной. Вскоре тесто забулькало, как варенье, но и только. Блин не желал являться. У тетушки он почернел, а здесь как стояла жижа, так и стоит.

Такое поведение блина выходило за рамки приличий. Агата выразилась довольно крепко, ругая блин, не желавший запекаться. Толку от этого не было. Чтобы показать, кто тут настоящая повариха, Агата швырнула прямо в сковородку добрую горсть муки и стала яростно размешивать. А потом добавила еще. Тесто, удивленное таким отношением, быстро загустело. И припеклось. Уже до черной корочки. От сковородки пошел едкий дымок. Агата поняла, что подлый блин обманул. Сгорел буквально на глазах.

– Гадкий ты блинишка! – закричала она и жахнула половником по горячему противню, вымещая на жестянке неудачи сегодняшнего дня, включая испорченную сковородку. – Ничего у тебя не выйдет, слизняк!

Между тем блин обугливался и чернел. Еще немного – и повторится утренний конфуз, когда они с тетушкой на минутку вышли из кухни, а вернулись к полыхающим уголькам. Действовать надо было быстро. Схватив обеими руками ручку сковороды, Агата попыталась стряхнуть блин на противень. Блин не желал покидать нагретое место. Чем окончательно вывел из себя.

Собрав силы, Агата дернула сковороду с плиты. Сила инерции была столь велика, что сковородка потянула за собой. Агату повело в сторону; чтобы не упасть, она сделала резкий разворот корпусом. Сковорода, превратившись в ядро, понеслась и врезалась в преграду.

Чугунный удар оказался такой силы, что снес неизвестного с ног. Он повалился ничком на кухонный пол и застонал, закрывая лицо. Тяжесть клонила Агату, она упиралась бортом сковороды в пол. Как лесоруб, ударивший по пню, но не сумевший разогнуться. Откуда взялся этот человек в пустой кухне, было неизвестно. Хуже другое: со всей силы ударила раскаленным металлом по лицу. Чего доброго, лежит без памяти. Или убит…

Однако жертва сковородки умирать не думала. Человек этот тихо постанывал и старательно прятал лицо.

– Простите, – проговорила Агата.

Шатаясь, мужчина кое-как поднялся на ноги, поплелся к выходу и скрылся во дворе. Догонять и приносить извинения Агата была не в силах. Силы действительно кончились. Сковорода выскользнула из рук и грохнулась об пол, задев рукояткой по ноге. Агате было так больно, что захотелось заплакать. Как обычной глупенькой барышне, которая не умеет держать себя в руках. Пнув дурацкую сковородку носком ботинка, она опустилась на стул.

Вероятно, дальше Агата дала волю слезам, но странный предмет привлек внимание. Примерно там, где корчился незнакомец, на полу нашлось довольно приличное березовое полено. Которого до этого в кухне не было. В этом Агата была уверена. Значит, полено выронил мужчина, которого она толком не разглядела.

Зачем он зашел так тихо? Что делал у нее за спиной с поленом?

Вопросы были столь простыми, что Агата забыла про слезы. Сейчас ей был очень нужен один человек. Человек этот, чего доброго, опять наговорит гадостей. По-другому он не умеет. Конечно, он объяснит, для чего предназначалось полено. Хотя Агата и сама знала ответ, поверить в него она решительно не могла. Она подтянула сковородку и перевернула днищем. Там, где чугун попал по лицу, припекся ошметок чего-то серого. Чего именно, Агата знать не желала. И окончательно оттолкнула сковородку.

• 22 •

Дама была незнакома. При виде приближающегося Пушкина в лице ее случилась мгновенная перемена, как будто включился огонек. Она обращала к незнакомому мужчине кокетство настольно натуральное, что его можно было считать не признаком глупости, а лишь естественным состоянием души. Как естественно дышать или моргать. Она знала, что нравится и привлекает внимание мужчины, и не скрывала этого в сыскной полиции. Уверенность в собственных силах укрепляла шубка сибирской белки, приличная юному возрасту[14], и серебряная эгретка с камушком на меховой шапочке. Дама не из бедных.

Пушкин не счел нужным поклониться. Подобных визитов не любил: скорее всего, дама пришла по чьей-то протекции, от которой нельзя отмахнуться. Дело – наверняка глупейшие пустяки. Пушкин занял другую сторону письменного стола, перед которым сидела дама.

– Слушаю вас, – сказал он без намека на любезность.

Не ожидая равнодушия в ответ на очаровательную улыбку, дама чуть-чуть смутилась. Только самую малость.

– К вам рекомендовал обратиться ваш добрый друг Кирилл Макарович Алабьев…

Другом молодого управляющего нельзя было назвать даже с большой натяжкой. Пушкин остался равнодушен к такому заявлению. Даме оставалось продолжать.

– Меня зовут Лидия Павловна Алабьева, я супруга господина Алабьева, владельца страхового общества и… и мачеха Кирилла…

Примерно такой и должна быть третья жена состоятельного господина в возрасте. Первые две родили ему детей и наследника дела. Третью взял как красивую игрушку. Поиграть и выбросить не жалко.

– Какой у вас вопрос к сыскной полиции? – спросил Пушкин с равнодушием настоящего чиновника.

Лидия Павловна попыталась растрогать его исключительной улыбкой, но попытка не удалась. Пушкин не реагировал на чары. Довольно прямолинейные…

– Мне нужна помощь полиции, – сказала она совсем другим тоном, убедившись, что кокетство бесполезно.

– Обратитесь в свой полицейский участок.

– Участок и пристав в таком вопросе не помогут…

– Сожалею, – сказал Пушкин, всем видом показывая, что не намерен продолжать беседу. – Прошу простить, у меня много дел…

Мадам Алабьева умоляюще протянула к нему руку:

– Подождите! Меня хотят убить…

Подобное заявление не может оставить сыскную полицию безучастной. Пушкин остался на месте.

– Прошу назвать, кто именно намерен совершить покушение на вашу жизнь, и привести имеющиеся доказательства. – Он умел быть занудным чиновником, когда нужно.

Прежде чем приступить к такому трудному делу, мадам Алабьева расстегнула верхнюю пуговку на шубке, что позволяли приличия, и стянула лайковые перчатки. У нее были тонкие ухоженные пальцы с длинными ногтями, похожими на коготки. Из драгоценностей – обручальное кольцо.

– Позвольте объяснить причины моего страха, – сказала она без тени наигрыша.

Пушкин молчаливо позволил.

– Прошлым летом я отдыхала на юге Франции в Ницце и там познакомилась со своим будущим мужем, Макаром Ивановичем. У него в семье произошла большая трагедия: его супруга утонула, купаясь в море… Он был несчастен, безутешен и нуждался в душевной помощи… К счастью, я оказалась рядом… Макар Иванович так горевал, что я не могла не ответить на его просьбу, и по возвращении в Москву мы обвенчались…

Лидия Павловна рассказывала не самую простую жизненную историю с такой наивностью, что трудно было сомневаться: она искренне думала, что утешила бедного вдовца. Точнее – очень богатого.

– Это начало моих бед, – сказала она, опустив хорошенькое личико. – В то же время в Ницце находилась некая дама, которая имела виды на Макара Ивановича… Насколько я знаю, это ужасная женщина. Она занималась тем, что обкрадывала богатых мужчин. На Макара Ивановича у нее были свои виды.

– Какие именно виды? – спросил Пушкин, слушая предельно внимательно.

– Поначалу я думала, что она хотела ограбить его, как и других… Но потом догадалась, что у нее были совсем другие планы… Иначе зачем бы она сдружилась с моей падчерицей Валерией…

– Прошу выражаться яснее. О каких планах идет речь?

– Скажу напрямик, – решительно заявила Лидия Павловна. – Она наверняка планировала занять мое место…

– Вы обвиняете эту даму в убийстве супруги господина Алабьева?

Мадам Алабьева взяла разумную паузу, явно подбирая слова.

– Нет, таких фактов у меня нет, – наконец сказала она. – Тем более произошел несчастный случай… Но она искала пути к Макару Ивановичу.

– Все это было прошлым летом. Что теперь?

– Дама появилась в Москве, – ответила Лидия Павловна с некоторым напряжением в голосе.

– Вам поступили угрозы от нее?

Она погладила свои холеные ручки.

– Необходимо пояснить еще одно обстоятельство… У меня не самые простые отношения с Валерией, дочерью Макара Ивановича… Кажется, она возложила на меня вину за смерть матери… Она меня ненавидит… А эта женщина, подружившись с Валерией, пользуется ею в своих целях… Вертит ею, как захочет… Эта дама замышляет меня убить, а бедный ребенок, Валерия ведь еще ребенок, ей всего двадцать лет, будет ей помогать из… Из ненависти ко мне…

– Для подобного обвинения нужны факты, – сказал Пушкин, оттягивая вопрос об имени дамы.

– Готова их представить… Несколько часов назад в кофейной «Эйнем», что в Театральном проезде, она вылила на меня кофе… Прилюдно. С ней была Валерия. И хоть скрылась, я заметила ее…

– Вам плеснули в лицо?

– Подошла сзади и подло вылила за шиворот. – Лидия Павловна показала, куда попал кофе. – Это только начало… Предупреждение… Они меня убьют. Вот увидите…

– В чем смысл убивать вас?

Лидия Павловна горько улыбнулась такой наивности мужчины.

– Эта дама хочет стать супругой Макара Ивановича. Валерия обожает ее, хочет видеть своей новой мачехой. Обе они ненавидят меня… Разве этого не достаточно?

Оценивать риск Пушкин не стал. Он спросил, как зовут даму, замышляющую убийство.

– Баронесса фон Шталь, – ответила мадам Алабьева. – Хоть она принесла в кофейной извинения, я не верю ни единому слову… Это страшная хищница, – и она погладила свои ноготки.

Обещав разобраться и принять меры, Пушкин выпроводил мадам Алабьеву. Обстоятельства заставляли спешить.

• 23 •

В доме у тетушки пахло так, как и должно пахнуть у любимой тетушки на Масленицу: вкусными, ароматными блинами. Кухарка Дарья постаралась на славу. Пушкин сел за стол и разрешил себе наесться первый раз за день. И не успокоился, пока от дюймовой горки блинов, которую поставила перед ним Агата Кристафоровна, не осталась пустая тарелка. Пушкин наелся так, что ощутил редко посещавшее его чувство счастливого отупения. На радость тетушки.

Даже в таком состоянии он замечал, как старательно и неумело заметались следы пребывания Агаты. В прихожей осталась лишняя пара обуви не тетушкиного размера. На столике в гостиной появился чужой флакон духов. Заколка, оброненная на полу. Ну и так далее…

– Ах, мой милый дружочек, если бы полиция работала так, как ты ешь, в Москве был бы идеальный порядок, – сказала тетушка.

Заступаться за всю полицию было трудно, но за сыскную Пушкин хотел обидеться. Съеденные блины немного мешали.

– Где ваша гостья? – только спросил он, испытывая блаженство сытого человека.

Тетушка состроила выражение чистой невинности.

– Какая гостья, о чем ты?

– Мадемуазель Агата Керн… Проживает здесь четыре дня. Для чего ее приютили?

Агата Кристафоровна обожала племянника, но командовать собой не позволит. Особенно когда попалась на жульничестве.

– Смени-ка тон, мой милый, – сказала она строго, как могла.

– Тон не меняет факта: зачем приехала мадемуазель Керн?

Вопрос имел два ответа. Каждый из них не годился для ушей Пушкина.

– Я пригласила Агату весело отметить Масленицу в Москве…

Пушкин еще раз убедился, что врать обожаемая тетушка не умеет. Ну совсем не умеет. Выдает себя целиком и полностью.

– Тетя, спрашиваю не из любопытства. Ваша подруга успела вляпаться в нехорошую историю.

– Какую? – спросила Агата Кристафоровна с интересом.

– Пока еще не случилось ничего дурного. Но случиться может. – Пушкин никак не мог совладать с легкой сонливостью. Блины усыпляют. – Какие у нее отношения с семейством Алабьева?

Осведомленность племянника поразила. Тетушка пропустила приказной тон, каким ей был задан вопрос.

– Ну, она знакома с дочерью Алабьева Валерией…

– Пожалуйста, все, что вам известно…

Агата Кристафоровна знала, что ее Пушкин, которого она сама учила математике и за успехи в науке придумала ему детское прозвище Пи, не будет спрашивать просто так. Значит, что-то случилось. И она выложила все, что Агата рассказала ей про Ниццу и Валерию. Особо подчеркнув, что обе жены Алабьева утонули якобы в результате несчастного случая.

– Это очень нехороший человек, слышала о нем только дурное, не понимаю, как люди доверяют свои жизни его страховому обществу, – закончила она.

Чтобы справиться со слабостью от обжорства, Пушкину пришлось изобразить работу мысли.

– Агата знает, что планирует Валерия?

– В том-то и дело! Она так доверилась девушке, что ради нее приехала в Москву. И даже не знает, что от нее хотят… Удивительная доверчивость.

– Где она?

– С утра уехала, хотела что-то выяснить… Может быть, заглянет на праздник, который Валерия дает в доме Алабьева каждый день. Вот дети: отец уехал, а они веселятся.

– Что Агата рассказывала про господина Алабьева?

Тетушка выразила удивление.

– Не упоминала о нем… У нее дружба с Валерией…

– Про Кирилла Макаровича, старшего сына Алабьева?

– И речи про него не было! – сказала Агата Кристафоровна, чуть не сболтнув, про кого у Агаты были все разговоры.

И тут она заметила, что объевшийся племянник смотрит на рисунки в рамке. Смотрит совсем по-другому, чем в прошлые визиты. Не украдкой, а прямым взглядом, каким судебный следователь разглядывает преступника. Выбирая меру наказания. Такое изменение тетушке сильно не понравилось. Она решила пойти с козырей.

– Агата мечтала устроить тебе сюрприз… Научиться готовить блины. Угостить тебя в последний день. Даже пошла на курсы кулинарного искусства, что открыли при женском обществе знаний… Или женских знаний… Ну, как-то оно путано называется.

– Не люблю сюрпризы, – сказал Пушкин тоном, который окончательно огорчил тетушку.

– Милый мой, что случилось? – с тревогой спросила она. – Ты от меня что-то скрываешь?

Чиновник сыска по роду деятельности привык скрывать многое. Тетушке Пушкин не мог рассказать ничего. Чтобы из самых добрых побуждений она не натворила еще больших бед.

– Убедите Агату уехать, – сказал он, с трудом вставая из-за стола. – Для нее будет лучше всего. Без ее блинов переживу, а кулинарные курсы никуда не денутся. Сейчас ей лучше уехать.

Агата Кристафоровна тоже встала, уперев руки в бока.

– Мой милый, не много ли ты на себя берешь? Требуешь выгнать славную, добрую, честную девушку, при этом ничего толком не объясняешь… Ты думаешь, будешь вертеть мной, как Петрушкой на руке?

Ничего такого Пушкин не думал. Тем более не думал, что Агату можно назвать честной. Для бывшей воровки – слишком почетный титул.

– Тетя, можете не уговаривать. Но убедите рассказать мне все, что она скрывает.

– Что она скрывает? – спросила Агата Кристафоровна, желавшая узнать секрет не меньше племянника.

– Убедите рассказать, тогда узнаем.

Детская хитрость! Он хочет, чтобы Агата рассказала ему, а потом из него слова не выжмешь. Нет уж, есть еще тетушки похитрее сыскной полиции.

– Непременно убежду… Убедю… Заставлю рассказать все…

Пушкину оставалось сожалеть: вранье тетушки выдает само себя. А любопытство и любовь разгадывать секреты только навредят. Если не опередить. И тетушку, и Агату. Он попросил передать мадемуазель Керн настоятельную просьбу завтра заглянуть в сыск и отправился в Малый Гнездниковский. Чтобы дожидаться вызова из Пресненского полицейского дома. Сколько потребуется, хоть всю ночь. Пушкин искренне надеялся, что из участка еще не поступало известий. В худшем случае господин Лазарев проведет лишний час в полиции. Что обычно идет на пользу.

• 24 •

Агата рассчитала так, чтобы опоздать насколько возможно. Молодежь, оставив застолье, уже играла. На ломберном столе снова были разложены листы «Гусика». Валерия с завязанными глазами метала шарик из воска. Только что господин Малецкий попал на поле «смерть», заплатил штраф и откатился в начало игрового поля. Агату заметили и встретили поклонами и радостными криками. Хозяйка вечера подняла черную повязку, увидела гостью и немедленно оставила игру. Бросившись к баронессе, остановилась перед ней, сложив на груди ладони.

– Какое счастье, что вы пришли! Уже не надеялась, – проговорила она в большом волнении. Чем подтвердила догадки: мадемуазель устроила проверку. Ну что же, сейчас проверка ей аукнется.

– Обещала посетить вас, а я слово всегда держу, – ответила Агата, улыбаясь так, будто ничего не случилось.

– Милая, милая, бесценная баронесса, я готова на колени встать перед вами, в ногах у вас валяться, только чтобы вымолить прощение! Я могу надеяться? Вы простите меня?

Мольба была столь искренней, что Агата терялась: наивность или изощренный расчет?

– Уже простила вас, моя дорогая, – ответила она, но не пожала протянутые к ней руки Валерии. – Заехала только затем, чтобы попрощаться. Завтра утром я уезжаю.

Валерия обхватила лицо руками.

– Вы бросаете меня? В такой момент? Нет, нет, это невозможно…

– Моя милая, всему есть предел. Я не стану Петрушкой вашего представления… Прошу меня извинить и прощайте, – Агата поклонилась и сделала вид, будто уходит.

Бросившись на колени, Валерия вцепилась в ее локоть.

– Умоляю, не уезжайте! Не бросайте меня! – Она обернулась к замершим игрокам. – Все на колени! Быстро!

Служащие страхового общества переглянулись, но как один опустились на колени.

– Молите баронессу остаться! – последовал новый приказ.

Нестройный хор голосов просил не бросать их. Молодые господа были послушны, как дрессированные собачки. Зрелище было столь глупым, что Агата не удержалась и засмеялась.

– Я подумаю, как быть, – сказала она, помогая Валерии подняться. – Не мучьте бедных юношей…

– Встать! – прикрикнула Валерия, не обернувшись. – Хвалите баронессу за ее милость!

Послушные господа затянули хором благодарность. Что было слишком.

Приказав продолжать игру без нее, Валерия потянула Агату в соседнюю комнату.

– Еще раз прошу принять мои глубочайшие извинения, – говорила она, держа ее за руки, чтобы не убежала. – Я должна была это сделать…

– Почему вы ничего мне не объяснили?

– Потому что вы никогда бы не согласилась на этот поступок, – последовал ответ. – Для моего плана необходимо было, чтобы вас видели с этой… дрянью в глупейшем происшествии.

Агата освободила руки, она не любила, когда что-то сдерживает. Ни объятия, ни кандалы.

– Я не могу больше вам верить, моя милая…

Валерия сделала порывистый жест.

– Ничего больше не скрою. Даю вам слово… Ну хотите, в качестве доказательства, открою вам тайну?

Детские клятвы мадемуазель приносила с большим напором. Агата невольно поддалась.

– Я не храню чужие тайны, – сказала она.

– Нет, вы послушайте… Вы заметили, с каким интересом Кирилл смотрит на вас… Я была бы счастлива, если бы моей сестрой стали вы… Но это невозможно…

Как любой женщине, Агате тут же захотелось узнать: это почему Кирилл не может сделать ей предложение?

– Неужели, – только сказала она.

– Дело в том… Дело в том… – Валерия никак не могла решиться. – Дело в том, что мой брат… женат. Женат тайным браком… Прошлым летом женился во Франции. Без воли отца… Об этом не знает никто… И я бы не узнала, если бы не случайность… Даже не знаю, кто именно стал его женой… Вы понимаете, какая это тайна?

Агата поняла многое: почему Кирилл так боится отца. И почему слушается сестру. Бедняга попал в безвыходную ситуацию. Вот до каких глупостей доводит мужчин любовь. Ему придется отказываться от невест, которых будет предлагать отец. Невест с большим приданым. Чем дальше, тем больше попадать в немилость отца. И в зависимость от сестры. Тайна действительно была важной.

– Я открылась вам, но умоляю, дорогая баронесса, ни одна живая душа не должна узнать позор моей семьи… Прошу, чтобы эта тайна умерла в вашем сердце…

– Это признание не объясняет вашего поступка, – сказала Агата. – Зачем вы это сделали? Требую полной откровенности, моя милая… Иначе не отменю своего решения.

Валерия укусила себя за кулачок, как будто жалея, что слетело с языка.

– Хорошо, открою мой план…

– Буду вам благодарна.

– Хочу изгнать гадину из моей семьи… Отец уже понял, какую дрянь подобрал, и разочаровался в ней… Нужен последний удар… Когда вернется, он должен убедиться, что Лидия – мерзкая тварь… Проститутка… Я должна дать ему доказательства для развода. С вашей помощью…

Обнадеживало, что Валерия не планирует топить мачеху. Агате ее роль по-прежнему оставалась неясной. О чем она заявила напрямик.

– Сейчас все узнаете, – сказала Валерия. – У Лидии есть любовник. Не могу узнать, где и когда они встречаются, чтобы подготовить трех свидетелей измены, которые нужны для развода. План в том, чтобы вы познакомились с ее любовником, вскружили ему голову и согласились на встречу в номере гостиницы. Я сделаю так, что Лидия узнает о вашей встрече. Она прибежит в гостиницу, найдет своего друга, закатит ему скандал. В качестве примирения они перейдут к любовным утехам… В этот момент в номере появятся свидетели. Этого будет достаточно, чтобы отец подал на развод за оскорбление священных уз брака…

– Но, моя милая, Лидия в случае такого развода больше не сможет выйти замуж…

– Она это заслужила!

План был прост и, в общем, довольно разумен. Если не сказать, довольно жесток.

– Для чего вам понадобилось выливать кофе на мачеху? – спросила Агата.

– Чтобы у вас был повод для знакомства с ее любовником, – ответила Валерия и подмигнула. – Якобы вы так ревновали его к Лидии, что устроили мелкую пакость… Очень по-женски, не находите?

Агата нашла то, что предполагала: Валерия слишком умна для своих лет. Все-таки юная барышня… Надо быть настороже. Вдруг ей захочется внести в довольно безобидный план изменения… Чтобы отец не мучился с разводом…

– Так вы со мной, милая баронесса?

Валерия смотрела на нее таким невинным и чистым взглядом, что ни один мужчина не догадался бы, какие планы зреют в ее прелестной головке. Это могло ощутить только сердце женщины. Кроме подсказок сердца, Агата точно знала, с кем имеет дело. Она ответила, что решение отложит до утра. А сейчас должна уехать, она слишком устала. На прощание они расцеловались.

Агата вышла на ночную улицу. Темноты она не боялась. Отчего-то ей стало тревожно и неприятно в февральской тьме. Показалось, будто за дальним снежным сугробом кто-то скрывается. Извозчиков не видать. Налево по Большой Пресненской стояло Ваганьковское кладбище, направо – зоосад и пруды. Кругом темень и пустота. Агату охватила нехорошая дрожь. Неведомо от чего стало так страшно. Торопливым шагом, почти бегом, она отправилась в сторону Большого Пресненского моста. Чем быстрее шла, тем отчетливее раздавались позади чьи-то шаги. Может, случайный прохожий. А может… Боясь обернуться, Агата побежала быстрее.

Вдалеке, за мостом, виднелось очертание пролетки с извозчиком на козлах. Агата припустила во весь дух, пробежала мост, прыгнула в пролетку, забилась в угол и крикнула извозчику: «Пошел, пошел!» Мужик сонно обернулся, спросил, куда барышня изволит. Барышня изволила ехать куда угодно, только скорее. Замерзшая лошаденка тронулась, пролетка покатила быстрее.

Ощутив движение, Агата оглянулась. В темноте, как известно, трудно различить очертания. Пользы от московских фонарей никакой. Ей показалось, что вдалеке остается и растворяется чья-то тень. Стоит, как будто наблюдая за уезжавшей пролеткой. А может, показалось и не было никого.

Пугать себя догадками Агата больше не хотела. Но не могла не сознаться: так страшно ей давно не было. Гордое перышко на шляпке совсем поникло.

Неужели кто-то устроил на нее охоту?

25 февраля 1894 года,

пятница Масленицы

• 25 •

День задался спозаранку. Весна как будто прыгнула зиме на плечи и махала платочком чистого неба под переливы солнца. В воздухе уже звенели тихие нотки весны. Снег, старый зимний снег, нехотя бурчал, поблескивал искорками, уже зная, что недолго ему осталось держать землю и воды взаперти.

Пресненские пруды лежали белым полем. На них хватало места для всяческих развлечений. На Верхнем пруду был знаменитый каток, на котором Левин увидел Китти на коньках, там же проводились скачки на льду и забеги конькобежцев. На Нижнем пруду, вытянутом, как сосиска, добывали лед. В такой день, масленичный и задорный, окрестный народ приходил потешиться кулачным боем.

Собирались мастеровые, приказчики, работники рынков, артельщики, истопники – в общем, трудовой народ с крепкими кулаками. Потешные бои официально не одобрялись ни генерал-губернатором, ни обер-полицмейстером. Но запретить их не посмел даже Власовский. Других развлечений для народа почти что не было. В цирке проводили турниры по вольной борьбе, да и только. Английский бокс входил в моду, но обитал в основном в офицерских спортивных клубах. Власть сознавала, что народу нужны жестокие игрища: выпустит пар и злость в потешном бое и присмиреет до маевок, то есть будет трудиться шесть дней и пить по воскресеньям. Что может быть лучше.

Этого дня участники масленичного боя ждали целый год. Правила были просты: в кулаках железки не зажимать, под пах не бить, лежачего не топтать, ногами не бить. Разбивать носы, уши, лбы, ставить синяки под глазом, бить в грудь и прочие части тела выше пояса – сколько силенок хватит. Правила были жестокие, но благородные. Хотя не было года, чтобы павшего бойца не относили к доктору на починку. Иного – прямиком в мертвецкую. Но тут уж виноватых не искали. Что поделать, такая традиция. Роль полиции в этой драке была самая благородная: ни во что не лезть. Находиться рядом, наблюдать, но не вмешиваться. Мужики сами разберутся, напоследок обнимутся, расцелуются в кровавых соплях, прощения попросят. И раненых не бросят.

Зная традиции, пристав Носков давно перестал лично наблюдать за масленичным боем. Давал строгие указания городовому смотреть в оба, на этом все. Тараскин, который сторожил Нижний пруд, тоже не сильно беспокоился: мужиков знал лично, они с ним здоровались. Встречая сходившихся бойцов, строго грозил пальцем, приговаривая:

– Без баловства чтоб, робяты… Смотри у меня… Не шали… Без баловства…

Мужики шутили с ним, просили дать сигнал полицейским свистком, звали в ватагу, скинуть шашку с портупеей и шинель, обещая не бить Петровича сильно, а так, самую малость, для развлечения духа.

Так было весело, такая сила и радость исходила от бойцов, такой день праздничный, такая сладость весенняя источалась поветрием, что Тараскина подмывало сбросить все, остаться в одной рубахе, побежать в толпу и мутузить направо и налево. Да только нельзя: городовой всегда на посту, что в праздники, что в будни. Собачья служба…

На льду уже собралась толпа человек в пятьдесят, поделившихся на два отряда. Пока не начинали, ждали запоздавших. Мимо Тараскина пробежал мастеровой из слесарной, на ходу срывая с головы фуражку-московку, за ней тужурку. Быстро кивнув городовому, не побежал к своим, а вернулся.

– Слышь, Петрович, там, – он показал в дальний конец пруда, – под Горбатым мостом человек лежит… Ты глянь, чтобы не околел часом на морозе…

Тараскин нахмурился:

– Точно человек?

– Точно… господин какой-то…

– Где, говоришь, видел?

– Под Горбатым мостом, да ты приметишь…

Предупредив мастерового, чтобы «без баловства», Тараскин подхватил шашку, что сильно путалась при быстрой ходьбе, и направился к мосту. Еще издали он заметил на льду черную спину. Человек лежал лицом в снег. Но так, что не сразу заметишь: арка моста прикрывала. Городовой подумал, что, делая утренний обход, упустил. Если по чести, не слишком-то и смотрел. Ну что на льду может быть. И вот теперь неприятность. Он знал, что господин оказался под мостом самым заурядным образом: вечером хорошо погулял в гостях или трактире, пошел пешком, заплутал, вышел на лед и упал без чувств. Или вздремнуть решил. Оставалось только проверить, как давно лежит.

Присев перед лежащим, Тараскин уверенным жестом сунул пальцы ему за шиворот. На ощупь естественного тепла не ощутил. Подтолкнув руки под грудь, с некоторым усилием перевернул тяжесть на спину. По тому, что не откинулась рука, а пошла за телом, как примерзшая, понял он, что дело плохо. А заглянул в открытые глаза и побелевшие лицо, убедился окончательно. Господин был глубоко мертв. Мороз никого не щадит. Сколько пьяных замерзает. На их участке десятки за зиму числятся.

– Ох, Масленица, дорого же ты обходишься, – проговорил Тараскин, снял шапку и перекрестился. Праздник собирал страшный урожай. И ничего с этим не поделать. Теперь надо было поступать, как полагается: дать сигнал ближайшему посту, чтобы другой городовой вызвал санитарную карету.

Тараскин еще раз глянул в мертвое лицо, и тут ему показалось, что погибший как-то не так выглядит, как полагается выглядеть замерзшему насмерть пьянице. Что-то было по-другому. Тараскин не мог точно понять, что именно смущает, но опыт городового говорил: тут какая-то несуразность. Он прикинул и решил, что вызвать надо из участка. А хоть бы и самого пристава. Аккуратно вернув тело в прежнее положение, Тараскин дал двойной тревожный свисток.

Как будто ждали сигнала, шеренги мужиков ринулись в честной бой.

Застучали кулаки по головам и зубам, закричали на все лады лихость и боль, заскрипел лед под сотней ног. А над кровавым побоищем стояло высокое лазоревое небо, обещая весну и счастье. Все это стало глубоко безразлично Тараскину. Он стал думать, как дать вразумительные разъяснения приставу. И что-то не мог их найти.

• 26 •

Такой глупости Пушкин не позволял себе с первого года службы в Московском сыске. Когда хотел за несколько дней раскрыть все преступления и отдать под суд всех злодеев. Ночевать на стульях в приемном отделении – вообще дело не слишком приятное, а зимой особенно. Проснувшись в начале девятого, Пушкин ощутил затекшую спину, отлежанный бок и жуткий озноб. Он промерз, как будто спал на улице. Физические неудобства были сущим пустяком. Настенный маятник показывал пять минут девятого. Никаких вестей из Пресненского участка не поступило. Ради которых пришлось спать на стульях.

Резво встав, Пушкин принялся делать движения гигиенической гимнастики. Не столько чтобы размяться, сколько чтобы согреться. Отсутствие новостей означало одно: Петрушка обманул городового, то есть Ревунов проморгал возвращение Лазарева. Что поделать: стоять на посту всю ночь на морозе – испытание непростое. Наверняка забегал к дворнику погреться. Как раз чтобы ночной гость вернулся домой незамеченным. Теперь необходим утренний визит в дом Авдотьи Семеновны. Если сынок уже на службе, то дальше – в страховое общество. Что будет крайне неудачным вариантом. Кирилл Макарович обещал ничего не говорить Лазареву об интересе сыска к его персоне, но кто может поручиться. Когда на весах долг гражданина и помощь сослуживцу, трудно сказать, что перевесит.

Пушкин принялся разгонять кровь с удвоенной силой. Делал повороты корпусом, нагибания, махи руками вверх и вниз и даже приседания. Он уже готов был заняться отжиманиями от пола, когда позади раздался шорох. Так шуршит подол платья. Не останавливая разминку, Пушкин обернулся.

– Простите, что помешала…

Сильнее Пушкин удивился бы, если бы перед ним стоял Лазарев или месье Жано. Визит Агаты в такой час в сыскную полицию – что может быть удивительнее? Пушкин не умел удивляться. Ничего хорошего такое послушание мадемуазель Керн не сулило. Чтобы Агата, как послушная девочка, нанесла визит в такую рань… Должно быть, случилось нечто очень странное.

– Помешали несильно. Заканчиваю, – сказал Пушкин, старательно делая рывки согнутыми руками.

Агата покорно села на стул, оказавшийся рядом.

Закончив гимнастику крепким выдохом, Пушкин поправил сбившийся галстук, манжеты сорочки и подошел к ней.

– Коротко и конкретно: что случилось?

К подобному обращению, без тепла и заботливости, Агата привыкла. Она знала, на что шла, когда явилась в сыск. И все равно хотелось хоть капельку человечности: ну предложил бы чаю. Или коньяку… Настоящий чурбан…

– Меня хотели убить, – сказал она, надеясь, что такая новость заставит хоть что-нибудь шевельнуться в ледяном сердце.

Ничего не произошло. Пушкин даже бровью не повел.

– Где и когда?

Было сказано так, будто покушались на извозчика. Или приказчика из лавки. Агате стало так обидно, что хоть плачь. Женскую слабость она не могла себе позволить.

– Вчера под вечер на кулинарных курсах… Тех, что в Девятинском переулке… Общество знаний для женщин…

– Где произошло нападение?

Агата решила, что будет относиться к подобным вопросам так, как должен относиться любой пострадавший, пришедший с холода. Совершенно посторонний пострадавший.

– На учебной кухне… Дверь выходит во внутренний двор… Человек вошел оттуда.

– Хотел убить поленом?

Сверхчеловеческой прозорливости Агата могла только поражаться:

– Откуда узнали?

– Логическая цепочка: где кухня, там плита. Где плита, там дрова. Где дрова – там полено, – ответил Пушкин. Не мог же он сказать, что если бы нападавший стрелял, то Агата, скорее всего, здесь бы не сидела. Тот же самый результат при нападении с ножом. Значит, было что-то наиглупейшее…

Агата окончательно поняла, что это не человек, а логическая машина. Ну ничего человеческого.

– Вы правы, поленом, – сказала она, опустив голову. – Довольно большим… Мне бы размозжили голову… И кровь брызнула бы на раскаленную плиту.

– Как отбились?

– Сковородой…

Тут Пушкин сплоховал и пропустил каплю удивления в голосе:

– Той, что купили в лавке?

– Она моя спасительница… Услышала крадущиеся шаги… Они показались подозрительными. Я сделал вид, что занята жаркой, но только крепче схватила рукоятку. Когда до меня оставался буквально шаг и он уже занес орудие убийства, неожиданно развернулась и нанесла удар прямо в лицо. Удар был такой силы, что его отбросило на три шага, он завыл, как раненый зверь, стал кататься по полу, зарыдал и стремглав выбежал во двор…

– Успели разглядеть убийцу?

– Он нарочно закрывал лицо ладонями…

– Ударили раскаленной сковородкой?

– На ней аж булькало и шипело масло…

– Страшная история, – сказал Пушкин, сложив руки на груди. – Вместе с тетушкой придумывали?

– Чистая правда.

– Нет, не правда.

– Почему вы мне не верите, Пушкин?

– У вас на лице остались бы следы.

Агата не поняла, какие следы, кроме следов слез, он хотел бы видеть.

– Но так и было…

– Не было… При замахе и близком ударе сковородкой раскаленное масло неизбежно брызнет вам в лицо. У вас ни единого красного пятнышка. Редкое везение. Допустим. Но как вы взмахнули сковородкой, которую не могли удержать в посудной лавке? Вот главный вопрос…

Холодной логике Агата ответила печалью улыбки.

– Хорошо, вы правы… Масла не было…

– Не сомневался. Так что тетушка…

– Я сожгла блин и пыталась его скинуть, – перебила Агата. – Все произошло случайно… Ничего не слышала и не видела. Просто со злости дернула сковородой, а он оказался на пути… Чистая случайность, что я жива…

Вот теперь Пушкин уже не был так цинично спокоен. На взгляд Агаты.

– Почему вы решили, что полено предназначалось вам?

– На кухне я была одна…

– Истопник?

– Мы с ним поздоровались…

– Полагаете, настоящее покушение?

Позднее прозрение Агата встретила прощающей улыбкой. Как истинная страдалица.

– Меня рассчитывали убить… Прибить, как муху, поленом… Какая мерзость…

Прежде чем что-то сказать, Пушкин старательно выдержал паузу.

– Кто-то из прежней жизни выместил обиду или взыскал долг?

– Из прежней жизни, – Агата сделала особое ударение на «прежней», – долгов у меня не осталось… Да и кто может знать, что я в Москве. Бываю только на курсах и дома у Агаты Кристафоровны… Даже в ресторане не была… Веду тихую, мирную жизнь…

Пушкин кивнул, как будто бы соглашаясь.

– Новые обиды?

– О чем тут говорить. Я теперь законопослушная и невинная дама… Почти уже два месяца как…

– Отрадно слышать. Тогда расскажу одну историю… Прошлым летом в Ницце некая баронесса фон Шталь имела виды на господина Алабьева. Не знаю, с какими точно целями. У Алабьева утонула жена. И он, чтобы заглушить горе, женился на молоденькой барышне. Вчера этой барышне в кофейной «Эйнем» некая баронесса фон Шталь вылила чашку кофе за шиворот. Вопрос: зачем?

Она должна была догадаться, что приходить за помощью и защитой к этому человеку – пустая трата времени. И вот результат: ее уже обвиняют. Конечно, кого же обвинять, как не бывшую воровку. Причем воровку гениальную…

– Вы правы, на господина Алабьева баронесса фон Шталь имела виды издалека. То есть видела его только издали раза два. Когда ей показывала барышня Валерия… А что до кофе, то мадам Алабьева получила не только публичные извинения, но еще и крупную сумму ассигнациями… О чем, наверно, забыла донести. – Агата медленно поднялась. – Благодарю за помощь, господин Пушкин…

Он сделал движение, чтобы остановить ее, но остановил свою руку.

– Агата, вы влезли во что-то, чего до конца не понимаете… Покушение на вас сигнал, что вы зашли слишком далеко… Что успели наделать, кроме кофе?

Агата потупилась, горестно и безнадежно.

– Ничего… Я ничего не делала… В дом Алабьева впервые пришла позавчера вечером…

– До этого, три предыдущих дня в Москве?

– То же самое: ничего. Ходила на кулинарные курсы, пила чай с Агатой Кристафоровной и хотела стать… – тут Агата чуть не сказала «семейной женщиной», но вовремя опомнилась, – …познакомиться с ведением домашнего хозяйства…

Не было сомнений, что она говорит искренне.

Когда покушение происходит без малейшего повода, значит, повод скрыт так глубоко, что его нельзя разглядеть под прямым углом. И значит, покушение может повториться. Баронесса фон Шталь опять кому-то сильно помешала, ее пытаются лишить жизни. Неизвестно, откуда ждать повторения удара. В том, что он будет, не следует сомневаться. Помешать невозможно потому, что неизвестен источник опасности.

– Могу предложить два решения, – сказал Пушкин.

Его готовы были слушать.

– Сейчас запираю вас за решетку, она вам знакома, вечером, когда закончу дела, отвожу на вокзал, какой пожелаете, и сажаю в поезд.

– Прелестно, прелестно… А что в другом решении?

– Идем к тетушке, собираете вещи, дальше – вокзал и поезд.

– Чудесный выбор, – сказала Агата и даже поклонилась. – Но я, пожалуй, откажусь.

– Уехать – верный способ уцелеть. Я не могу охранять вас весь день…

Как было бы восхитительно иметь такую охрану. Агата многое за это отдала бы…

– Благодарю за совет, – ответила она.

Внешне Пушкин сохранял полное спокойствие.

– Бесполезно просить вас не покидать квартиру тетушки.

– У баронессы фон Шталь есть неулаженные дела…

– Агата…

Чиновника сыска прервали жестом. Что мало кому приходило в голову. Если вообще приходило.

– Не тратьте силы, что скопили гимнастикой… В качестве благодарности за ваши советы дарю вам факт, который вы так любите: сегодня утром, когда шла к вам, возле здания крутился служащий страхового общества, кажется, его фамилия Малецкий… Знаете его?

Пушкин представлял, о ком идет речь.

– Молодой человек явно хотел войти, но не решился. Заметив меня, сбежал…

– Он вас знает?

– Ему представили баронессу фон Шталь.

– Вчера вечером вы были у мадемуазель Валерии?

– Да, гости снова играли в «Гусика»… Занимательная игра.

– Служащий страхового общества Лазарев находился среди гостей?

Агате пришлось вспомнить, кто был вчера, не спутав с прошлым вечером.

– Не уверена… Валерия увела меня из общей залы. После чего я уехала…

Пушкин хотел расспросить еще про вечер, но тут по лестнице застучали кованые сапоги. В приемное отделение ворвался городовой, как паровоз в облаке пара, козырнул и просил господина чиновника последовать за ним. Долгожданные новости из участка наконец прибыли.

Агата сделал Пушкину ручкой. Все-таки она сумела пробудить в этом ужасном субъекте искру человеческого. Что вселяло надежду. Крохотную, но все же…

• 27 •

Завтракать и обедать в доме Алабьева было принято в нижней столовой, по соседству с кухней. Заведенный порядок в отсутствие хозяина дома не смел нарушить никто. За большим столом каждый сидел на своем месте. Кириллу отводился стул по правую руку от главы, где в большом кресле сидел Макар Иванович. Напротив старшего сына и по левую руку от мужа полагалось быть Лидии Павловне. Валерия сидела рядом с Кириллом. Матвей – около нее. Как будто случайно детей и мачеху разделял стол.

Повара Алабьев не держал. А держал кухарку. Бабе, что привез из подмосковной деревни, платил сущие крохи. Готовила она простую деревенскую пищу, щи да кашу. Утром полагался крепкий завтрак, то есть полная тарелка пшенки с черным хлебом. Во Франции Алабьев не отказывал себе в деликатесах, но дома держал семью на строгом рационе, полагая, что климат и Москва требуют не кулинарных выдумок, а обильной еды. Домашние пикнуть не смели, чтобы поменять меню. Лидия Павловна испытала на себе, что значит просить приготовить «что-нибудь вкусное, хоть рябчиков». И больше не пробовала. Выйти из-за стола разрешалось только при пустой тарелке.

Ради Масленицы на столе были выставлены особые угощения: домашние варения, простокваша и засахаренные груши из Киева. Кроме того, самовар, не серебряный, а медный и побитый, с заварочным чайником и чайными чашками дешевого кузнецовского фарфора.

Ели молча. Алабьев не любил пустых разговоров за столом. Дозволялось отвечать на его вопросы. Каждый смотрел в свою тарелку. За столом вели себя так, будто в кресле сидит Алабьев. Ни супруга, ни дети не могли отступить на полшага от заведенного распорядка: каждый знал, что о малейшем проступке будет доложено. Даже Валерия не смела своевольничать.

Первым из-за стола выбрался Матвей. Прихватил со стола грушу и ушел к себе. Кирилл старательно и быстро доел кашу, промокнул губы салфеткой, тихо поблагодарил за приятный завтрак и вышел в прихожую собираться на службу.

За столом остались барышни.

– Долго будут продолжаться буйные праздники? – спросила Лидия Павловна чуть слышно, не поднимая головы от тарелки.

– Я помогаю папеньке, – так же тихо отвечала Валерия.

– Надо же… И как пьянки могут помочь страховому делу?

– У нас только легкие вина… А помогаю тем, что его служащим приятно мое внимание. Они будут лучше трудиться. На благо папеньки. Вам этого не понять…

Лидия Павловна проглотила комок каши. Как и прочее.

– В таком случае я вынуждена будут рассказать Макару Ивановичу…

– Сделайте одолжение.

– И не только о ваших буйствах, Валерия…

Она воткнула ложку в остатки пшенки.

– О чем же еще будете доносить? Очень интересно…

– Я готова была стать вашей подругой, настоящей матерью, предлагала вам любовь и дружбу, но вы…

Засмеявшись слишком громко, Валерия зажала рот. Кухарка могла услышать.

– Вы? Нам? Дружбу? Любовь? Стать матерью… Это было бы смешно, если бы не было так гадко…

– Как знаете… Наперед не обижайтесь, что я доложу Макару Ивановичу о вашем безобразном поступке у «Эйнема»…

Ложка загребла слишком много каши.

– Не понимаю, о чем это вы…

Лидия Павловна заулыбалась, разглядывая свою тарелку.

– Такая умная мадемуазель, и вдруг отсутствие сообразительности… Думаете, я не заметила вас в кофейной? Слишком плохо заслонялись газетой. А потом подговорили эту сумасшедшую вылить на меня кофе… Она дорого заплатит за вашу шутку… А вы заплатите еще дороже… Чтобы неповадно было. – С этими словами мадам Алабьева принялась поглощать пшенку с кончика ложки.

– Чистейшая глупость, – ответила Валерия.

– Думаете, я не знаю, что наглая проходимка – ваша подруга из Франции? Вы слишком заблуждаетесь на мой счет, барышня…

– Это только ваши выдумки.

– Как скажете, – Лидия Павловна излучала благодушие. – Пусть в этом разбирается полиция. Вчера была в сыскной, они обещали выяснить, с какой целью вы подговорили преступницу совершить такое…

Кирилл Макарович уже повязывал кашне, когда в прихожую ворвался жуткий крик. Это случилось так внезапно, что нельзя было разобрать, кто кричит. Забыв, что надел калоши, он вбежал в столовую. Представшая перед ним картина была ужасна.

Валерия сидела, откинувшись на спинку стула и разведя руки, и была обляпана потоками густой крови, как показалось в первый миг Кириллу Макаровичу. Густо-красное было на лице, на груди и подоле сестры.

– Кирилл… Брат… – проговорила Валерия. – Ты видишь, что она со мной сделала… Ты видишь… Это ужасно… За что… За что…

Лидия Павловна сидела с ложкой на весу.

– Нет… Нет… Это не я… Это она… Сама…

– Помоги… Кирилл… Помоги… – пробормотала Валерия, рухнула на стол и стала падать, увлекая за собой скатерть.

На пол посыпались тарелки и вазочки с вареньем. За ними отправился самовар с чайником и чашками. Такого грохота битой посуды столовая еще не слышала.

• 28 •

Бой погас. Мужики в разодранных, окровавленных рубахах смеялись и утирали разбитые лица. Кто-то обнимался и лобызал недавнего соперника, кто-то умывал лицо снегом, другие уселись на льду, чтобы отдышаться и собраться с силами. В этот раз обошлось без тяжких увечий, глаз не выбили, ухо не порвали, рук не переломали. Разбитые в кровь костяшки пальцев, кровоточащие носы, ссадины и синяки, зацветавшие сиренью, – пустяки, одним словом. Все целы и живы, никого не понесут в мертвецкую под белой простыней, не завоют бабы, и приставу в очередной раз не придется разводить руками перед обер-полицмейстером. В этом году обошлось. Повезло то есть.

Поединщики натешились, отвели душу и теперь будут дожидаться следующей Масленицы. Им было легко и хорошо под радостным небом. Что там творится под Горбатым мостом, для чего собрались городовые, никому и дела не было.

Пушкин отвел взгляд и посмотрел в синеву. Небо глядело на него и не понимало, что этому странному человеку надо в такой день, которое оно подарило. Отчего не радуется, а мрачен, как ненастье.

Чиновник сыска попал в незнакомую ситуацию: он не знал, что делать. Произошедшее было настолько нелогично и нелепо, что не ложилось в формулу сыска, о которой все слышали, но никто в сыске не видел. Даже Эфенбах. После убийства Ферапонтовой Пушкин не успел раскрыть черный блокнот, чтобы занести в него формулу. Теперь он имел дело с пустотой, в которой болталось, как в проруби, мертвое тело…

…Первое, что заметил Пушкин, как только оказался рядом с погибшим, – след на лице. Правая щека была заклеена пластырем. Пушкин поддел край, пластырь отошел. Под ним оказалось пятно с почерневшей, запекшейся коркой, как после обработки йодом. Рана была некрупной. Как от ожога. Делать выводы категорически было нельзя. Потому что разумных выводов не было.

Более того, при обычном ходе дела Пушкин не узнал бы ничего о погибшем и, наверное, не увидел след ожога. Помогли не столько удача и стечение обстоятельств, сколько редкая сообразительность Носкова. Пристав не поленился приехать на пруд, не обругал городового за беспокойство, лично осмотрел и вызвал сыск, когда заметил одну мелкую деталь. Не важно, что приказал перевернуть тело на спину. Без этого найденный отправился бы на полку мертвецкой дожидаться опознания. А когда оно случилось бы, никому не известно. Важно, что нашли – и вызвали Пушкина. Теперь ему предстояло что-то делать с этой находкой.

Вначале, как положено, Пушкин осмотрел карманы жертвы. В них нашлись портмоне с мелкими купюрами, счет из лавки и сложенный пополам страховой договор. Стоило прочесть, как Пушкин узнал, на кого погибший оформил выплату в случае своей смерти. Этот факт вместе со следом на лице выстраивал логическую цепочку, которой быть не могло. То есть Пушкин не мог ее принять: формула сыска, как математика, отрицает абсурд. Ответ всегда логичен. Здесь – очевидный абсурд.

– Господин Пушкин, так что делать прикажете?

Тянуть было нельзя. Пушкин отказался слушать небо и наслаждаться днем, дарованным ему. Он снова присел перед замерзшим телом.

– Михаил Николаевич, занесите в протокол: убитого столкнули с моста.

– Почему так решили?

– Шея вывернута назад, – Пушкин указал пальцем на выгнутый кадык. – Высота Горбатого моста не слишком большая, но ее хватило. Если я не прав, доктор Воздвиженский может опровергнуть этот факт.

Пристав точно знал, что его доктор ничего не опровергнет. Такой факт вреда не принесет, можно и зафиксировать. Он кивнул помощнику Татаринову, который держал папку с походной чернильницей.

– А эту мелочь будем описывать?

– Обязательно…

Речь шла о крохотном черном прыщике, который торчал в области трахеи. В солнечном свете, отражавшемся от снега, прыщик поблескивал полировкой.

– Михаил Николаевич, позволите?

Раз уж заварили кашу, почему бы не заварить еще крепче. Пристав не стал возражать. Не снимая перчатки, Пушкин зажал большим и указательным пальцами бородавку и дернул. Игла поддавалась с усилием. Ползла медленно и рывками. Татаринов на всякий случай отвернулся, будто из раны могла хлынуть кровь. Ничего ужасного не случилось. На коже осталась крохотная черная точка. Вынутую иглу Пушкин держал в пальцах и разглядывал так, будто нашел брильянт редкой красоты.

– Ничего не удивляет?

В полицейской службе чем меньше удивлений, тем спокойнее. Это Носков усвоил на собственном опыте. Но тут не знаешь, что и сказать.

– Вроде как похожа на ту…

Пушкин согласно кивнул.

– Важно другое: видите, как я держу этот предмет?

Пристав видел, что пальцы чиновника сыска напоминают сомкнутые клещи, из которых торчит гвоздь.

– Заметили?

Неизвестно, что надо было замечать. Пристав издал неопределенное бурчание.

– Держать булавку неудобно. Теперь представьте, что ею наносят удар в горло…

Такими картинами забивать себе мозги Носков не желал. Вон, Татаринов представил, и ему подурнело. Некрепкий все же подпоручик. Наверное, поэтому в армии не прижился и вылетел в полицию…

– …не снизу вверх, а на уровне шеи, – не унимался чиновник сыска. – Что происходит?

– Что? – только и спросил пристав.

– Рука ударяющего согнута в локте, – Пушкин показывал, – …в самом неудобном положении: рычага нет. Удар нужен сильный, второго шанса не будет… Держать иглу в кулаке нельзя: жало станет слишком коротким, она сразу должна войти как можно глубже… Приходится держать только за головку… Вы позволите?

Пристав не успел сообразить, что надо позволить, как Пушкин неудобно согнутым локтем воткнул иглу в тело. Телу было не больно, оно давно умерло. Но тут даже городовые переглянулись: экая беспощадность. Господин из сыска ставит эксперимент на трупе. Между тем игла вошла в рукав пальто по самую шляпку. Как будто изучая что-то, известное только ему, Пушкин с разных углов осматривал дело рук своих. При этом не разжимая пальцев. И наконец вынул иглу.

– Узнали нечто полезное? – спросил пристав, неприятно пораженный таким поведением.

Удерживая булавку перед собой, Пушкин рассматривал ее на фоне льда.

– Игла еле-еле прошла через толстое пальто и сюртук. Кожа и мышцы человека значительно плотнее. Просто так в горло не воткнуть. Факт подтвержден.

– Что значит просто так?

– Булавка – не нож, который достал из кармана и пырнул. Одним движением не попасть.

– Не понимаю вас, господин Пушкин…

– Прежде чем нанести удар, убийца должен держать булавку перед жертвой, – он показал Носкову как. – Чтобы прицелиться в горло. Не кажется странным?

Мысль чиновника сыска начала проясняться. Пристав стал соображать и не мог не согласиться: действительно странно. Стоит, значит, человек, будущая жертва, которую готовятся убить, а перед ним убийца размахивает булавкой и прицеливается. А тот ничего не замечает?

– Может, ночь, темнота, у нас тут фонарей мало… Мог и не заметить.

– Ночью булавка не видна. Если кто-то будет делать вот так… – Пушкин снова приподнял руку, согнутую в локте, – что сделаете вы?

– Вот уж не знаю…

– Хотите, попробуем между собой?

Ничего подобного пробовать Носков не желал. Не хватало еще ставить эксперименты на собственном горле. Он невольно дернул тугой воротник форменного кафтана.

– Нет уж, увольте…

Пушкин опустил руку:

– Вы отшатнетесь. Даже от знакомого.

– Что в протокол заносить?

– Петрушка смерть не обманул…

Пристав подумал, что чиновник сыска малость не в себе.

– Какой Петрушка?

– Простите… Петрушка тут ни при чем. К слову пришлось. Заносите только факты, – Пушкин протянул иглу Татаринову. – Прошу передать доктору для сравнения. Жду его мнения насчет самой булавки. Пусть подготовит заключение по ожогу на щеке.

Страшный и мерзкий предмет Татаринов принял в ладонь так, будто ему протянули ядовитую змею. И не нашел ничего лучшего, как вынуть носовой платок и глубоко укутать в него булавку.

– Кто первым увидел тело?

Городовой Тараскин доложил, что мастеровой пробегал мимо моста, он и заметил.

– Вон, возвращается, – Тараскин указал на человека в разодранной рубахе с густыми следами крови. Мастеровой шел без фуражки в распахнутом пальто.

– Позовите…

Тараскин стал яростно махать, чтоб мастеровой свернул к ним. Что тот и сделал без лишних сомнений. Полицию сегодня бояться нечего. Как Тараскину и обещали: не баловали. Подойдя, он кивнул сразу всем. Улыбка блуждала на разбитых губах.

– Доброго дня, господа хорошие… Мое почтение, господин пристав…

– Никитин, а ну рассказывай, как дело было, – нагнал строгости Тараскин.

Мастеровой источал чистую невинность, как небо.

– Какое дело, Петрович?

– А вот это, – и городовой указал пальцем.

Только тут Никитин заметил лежащего на спине.

– Ах ты, жалость какая, замерз-таки…

– Вот и доложи…

– Что докладывать, Петрович? Вижу – лежит кто-то под мостом, тебе передал.

Пушкин дал знак, чтобы городовой помалкивал.

– Вы слесарь из мастерской? – спросил он.

– Ваша правда, господин хороший, – перепачканный кровью Никитин источал добродушие. – Не припомню, чтоб нам заказ делали…

– Что вчера поручили сделать в страховом обществе?

– А-а-а, это… Ключ потеряли от сейфа… Нужно новый выточить.

– Работу сделали?

– Как не сделать… Мы все умеем…

– Ключ при вас?

Никитин похлопал по карману пальто.

– Сейчас умоюсь, отнесу…

Пушкин протянул ладонь:

– Отдайте, управляющему я сам передам…

Хоть в добром настроении пребывал Никитин, но исполнять не спешил. Да и как объяснишь господам одну тонкость: отдашь за так – оплаты потом не допросишься…

Видя сомнения слесаря, пристав решил малость надавить:

– Давай ключ, кому сказано!

– Все в порядке, Михаил Николаевич, – Пушкин вынул потрепанное портмоне, не отличавшееся толщиной. – Сколько обещали за работу?

– Три рубля, – пробормотал Никитин.

– Сколько? Да ты сдурел, парень…

– Работа сложная, господин пристав…

Вынув ассигнацию в пять рублей, какая нашлась, Пушкин в обмен получил ключ. Зубчатка у него была затейливой формы. Действительно, сложная работа.

– С праздничком, господа хорошие! – крикнул Никитин на прощание. Все у него было хорошо, слесарь пребывал в радости.

А вот настроение пристава было далеко не ясным.

– Забирать пора, народ сейчас набежит, глазеть будут…

Пушкин напомнил, что доктор Воздвиженский должен официально подтвердить причину смерти, и оставил полицию заниматься обязанностями. Тяжкими, но неизбежными.

• 29 •

Выплыв из черного омута, месье Жано не сразу разобрал, где находится. Стены, мебель, кровать медленно проступали в ярком свете, скользившем меж занавешенных штор. Наконец он поверил, что лежит в номере гостиницы. После ночных кошмаров это казалось счастьем. В следующий миг месье Жано вспомнил все.

…Ничто не предвещало ужасной развязки. И началось, смешно сказать, с первого кусочка блина. Месье Жано съел блин и ощутил приятный вкус. Ему захотелось еще. А потом и еще. Блины с разными закусками были изумительно хороши. Чем больше съедал, тем больше хотел. А тут половой как раз спросил, не желает ли господин чем-нибудь запить. Месье приказал подать.

Появился графинчик прозрачной жидкости. Раньше месье Жано никогда не пил водку. Под блины первая граненая рюмка пошла, как шелк. За ней вторая, а там и третья. Сочетание жирного и масляного с крепким градусом, к которому организм француза не привык, творило чудеса. Он заказал новую порцию блинов и еще графинчик. Русские традиции оказались прелестными. Настолько, что месье Жано в какой-то момент потерял контроль: какой блин съел и которую рюмку опрокидывает.

А потом было так хорошо, что сейчас месье Жано не мог без содрогания вспомнить, что вытворял.

Танцевал дикие пляски под органчик, целовался с бородатыми мужиками и клялся им в любви, разбил графин об пол по-русски – и по-русски гонял полового за новыми блинами, которые уже не мог съесть. Потом окончательно потерял себя. Еще смутно помнил, как его несут и кладут в пролетку, заботливо накрывая накидкой. Но уже не мог вспомнить, заплатил ли за безобразия или остался должен. Хорошо, что об этом позоре не узнают на родине.

Месье Жано дал страшную клятву никогда не прикасаться к блинам. А к водке – тем более. От одного воспоминания к горлу подступил ком, он побежал в уборную, чтобы исторгнуть из себя все, что принял. И долго умывал лицо и грудь ледяной водой.

Войдя в гостиную, месье Жано глянул на часы. Новый ужас охватил его: опоздал на встречу. Опоздал окончательно. Не соблюдая манер, натягивал одежду, надеясь, что его ждут. Выскочив на улицу, прыгнул в ближайшую пролетку и приказал гнать в «Париж» на Тверской. При гостинице был ресторан, где было условлено встретиться.

Извозчик расстарался, довез мигом. Месье Жано кинул франки – рублей в карманах не нашлось – и вбежал в ресторан. В обширном светлом зале сидело несколько пар и одиноких господ, жующих блины. Месье Лазарева не было. Чуда не случилось. Да и кто стерпит опоздание больше чем на час. Подошел официант. Месье Жано, как мог, описал своего знакомого. Русский язык его далеко не совершенен, но официант уверял, что такого господина не было.

– Не желаете блинов, у нас отменные?

От одного упоминания подступила дурнота. Месье Жано отказался и покинул ресторан. Случилась катастрофа, которой он боялся. Катастрофа, которую он совершил по собственной глупости. Есть ли шанс, что месье Лазарев явится сегодня во второе место встречи? Или он нарочно проверял француза?

От этих вопросов закружилась голова. Не чувствуя мороза, месье Жано пошел по Тверской медленным шагом, чтобы окончательно прочистить голову и чувства.

Только мучения не кончились. Ему казалось, что из каждого магазина, каждой лавки, от каждого разносчика сбитня и пирожков пахнет блинами. Будто сама Москва насквозь пропахла масляным духом. Месье Жано понял, что этот запах будет преследовать его до конца дней. Как наказание за слабоволие. Он дал зарок есть только хлеб и пить только воду до самого отъезда из Москвы. Чем бы поездка ни кончилась…

• 30 •

Размышления были глубоки. Кирилл Макарович утонул в них и не сразу заметил, что в кабинете появился посетитель. Он стал вглядываться, не понимая еще, кто перед ним. Как только черты прояснились, нашел в себе радостную улыбку и встал, приветствуя дорогого гостя.

– Господин Пушкин, рад вас видеть…

Чиновник сыска явил невежливость, присущую, как говорят, всем полицейским, и не ответил приятным словом.

– Я бы хотел получить сведения о господине Лазареве, – сказал он.

Кирилл Макарович простил полицейскому мрачность поутру.

– Сейчас прикажу позвать его…

Намерение позвонить в колокольчик прервали:

– Вашего служащего…

– Страхового агента… Простите, у нас так принято.

– …страхового агента нет. Сведений от него не было, никто не знает, где он.

На часах было достаточно поздно, чтобы простить опоздание.

– Странно, – проговорил Кирилл Макарович. – Обычно Лазарев является в срок. Разве проспал…

– Не важна причина. Важны сведения о нем.

Для такой беседы управляющий занял кресло. Зачем же стоя, когда удобнее сидя. И пригласил гостя последовать его примеру.

– Что известно о его прошлом? – спросил Пушкин.

– Ничего предосудительного… Ни в чем замечен не был… Служит у нас четыре года, толковый страховой агент, исполнительный, услужливый. У него были лучшие рекомендации. Небогат, отец – мелкий чиновник, сколько помню…

– Дурные привычки?

– В карты не играет. Пьет по праздникам, да и то в меру. Разве на Масленицу берет день-другой, сильно любит этот праздник.

– Долги?

– Ничего подобного…

– Успехи в страховании?

– Мы не держим слабых… Не можем себе этого позволить: мелкую рыбешку, как мы, акулы тут же сожрут… У Лазарева всегда отменные результаты. Если бы не эта глупейшая ошибка со вдовой – никаких нареканий.

– Как Лазарев попал в ваше страховое общество?

Кириллу Макаровичу пришлось наморщить лоб, чтобы вспомнить.

– Его нанимал батюшка, меня тогда только вводили в дела, как рядового агента… Но поверьте, господин Пушкин, мой отец умеет разбираться в людях, жулик или вор мимо него не проскочит… Уж поверьте…

Верить не входило в обязанности чиновника сыска.

– Какие у Лазарева отношения с вашей сестрой?

Вопрос вызвал презрительный смешок.

– Ну какие у него могут быть отношения… Вертится вокруг нее, строит глазки, счастлив, что пригласили в дом. Вот и все… Я говорил Валерии, чтобы перестала играть чувствами наших страховых агентов… Но ей скучно… Эти масленичные вечера…

– Лазарев на них приглашен?

– Отчего же нет, я вам говорил.

– Вчера был у вас?

– Не знаю, я вернулся поздно, не пошел в гостиную, а отправился к себе… У них такой шум, смех, заснуть не давали… Наверняка был…

– Значит, ваша сестра не делала ему намеки.

– Конечно нет! – с возмущением ответил Кирилл Макарович, как будто намеки делал он.

– Тогда как вы объясните, что Лазарев застраховал свою жизнь в вашем обществе на сорок тысяч рублей? В случае его смерти премию получает Валерия Макаровна Алабьева.

Возникла нехорошая пауза, в которой ровно отсчитывал секунды маятник. Чем дольше длилось молчание, тем труднее было из него выбираться.

– Откуда вы узнали? – наконец справился Кирилл Макарович.

– Вам об этом известно? – спросил Пушкин.

– Конечно нет! Такой страховой договор через мои руки не проходил. Это наверняка ошибка.

Ошибки не было. Договор лежал в кармане пальто. Дата составления – позавчерашнее число. Возможно, еще не дошел до управляющего. Кирилл Макарович решительно позвонил в колокольчик и потребовал у Казачкова договора, которые заключил Лазарев за последнюю неделю. Пушкин не стал ждать, когда принесут бумаги.

– Предположим, факт подтвердился, – сказал он. – Ваши действия?

– Мои действия? – переспросил Кирилл Макарович, будто ему сообщили невиданную чушь. – А какие должны быть мои действия?

И тут ситуация открылась перед ним во всей красе. Юный Алабьев настолько потерялся, что вынул из нагрудного кармана трубку, зажал в зубах и тут же сунул обратно. И принялся разглаживать край стола, и без того полированный. Такой слабости его батюшка не одобрил бы.

– Мои действия… Мои действия…

– Каков годовой платеж за такую сумму?

– Четыреста пятьдесят рублей, – не думая, ответил Кирилл Макарович.

– Годовой заработок Лазарева?

– По-разному. В зависимости от заключенных договоров… Около полутора тысяч…

То есть страховой агент вынул из кармана почти треть годового жалованья. Ради красивых глаз мадемуазель Алабьевой?

Очень вовремя появился Казачков с пачкой страховых дел. Кирилл Макарович пролистал бумаги, что-то шепнул Казачкову и приказал отнести в шкаф хранения. Лицо стало мягким, он откинулся на спинку кресла.

– К счастью, все подтвердилось. Ваша информация, господин Пушкин, не верна. Такого договора не существует.

– Лазарев мог подписать и забрать оба экземпляра домой.

– Простите, но это из области фантазий… Зачем ему?

Очень важный вопрос: зачем Лазарев это сделал. Который тянул за собой куда более важные: ради чего он погиб, упав с Горбатого моста на лед Пресненского пруда? От кого получил булавку в шею?

Спрашивать об этом Кирилла Макаровича было бесполезно. Управляющий был о своем страховом агенте высокого мнения. Если бы не промах с вдовой Ферапонтовой – самого высокого. Пушкин вынул ключ и положил на столешницу.

– Слесарь просил передать вам…

На железное изделие Кирилл Макарович смотрел, как ребенок на чудо фокусника.

– А это у вас откуда?

– Оригинал потеряли?

– Нет, у батюшки… При отъезде забыл передать ключ. Нам выплаты страховые делать, в Масленицу всегда много случаев, самые трудные дни для страховщиков… В кассе пусто, мне из сейфа не выдать. Пришлось вызвать слесаря…

Кирилл Макарович вовремя сообразил, что с Лазарева разговор свернул в сторону. Судя по тому, что Пушкин застегивал пальто, он считал разговор оконченным.

– Простите, господин Пушкин, все же откуда взялись ваши подозрения? И где Лазарев?

– У вас на воротнике сорочки сгусток красного вещества, – последовал ответ.

Первым делом Кирилл Макарович испробовал увидеть воротник. Без зеркала это еще никому не удавалось. Он стал растирать платком, отчего пятнышко превратилось в кляксу.

– Простите… Так неудобно получилось… Это варенье… С завтрака… Не заметил, как капнул… Опозорился перед нашими… И ведь никто не сказал, подлецы… Хоть бы уж батюшка поскорее вернулся…

Судя по всему, управляющему было трудно сидеть в отцовском кресле. Не по нему место, явно не по размеру воли и характера.

– Возможно, в ближайшие дни вам потребуется прибыть в сыск или участок, – сказал Пушкин, чем привел Кирилла Макаровича в глубокое изумление. Даже про варенье забыл.

– В участок? В сыск? Но зачем?..

– Обстоятельства могут потребовать получения от вас некоторых ответов.

– Простите, но с Ферапонтовой все решилось, это наше дело…

– Под запись протокола.

– Протокола?.. Но зачем?

– Я не могу разглашать обстоятельства расследования.

– Какого расследования? Мы сожалеем, что пожилая дама умерла. Лазарев будет наказан за нарушение правил, но при чем тут я? Я же просил вас не разглашать этот постыдный случай… И вот вы угрожаете вызвать меня на допрос… За что?..

– Лицо, ведущее розыскные действия, обязано давать отчет о своих действиях только вышестоящему начальству. Ожидайте вызов. Пришлю его с полицейским исправником… Всего вам доброго, господин Алабьев…

Пушкин приложил старания, чтобы Кирилл Макарович не пожелал провожать его. Эффект был налицо. Вернее, на лице управляющего, который вжался в кресло. Быть может, ему привиделось, как полицейские ведут его в кандалах. Или нечто подобное. Насколько хватило фантазии.

• 31 •

Выйдя из полицейского дома на Тверскую, Агата повернула налево, чтобы вернуться в дом Агаты Кристафоровны и напиться чаю. Она вышла так рано, что кухарка Дарья еще не поставила самовар. А тетушка спала невинным сном. Хотя чаем грусть сердца и тоску души не залить. Что поделать, если Пушкин родился с ледяным сердцем. Хватит ли сил растопить по капельке… Агата представила его лицо, в котором были равнодушие и недоверие. И откуда он узнал про французские каникулы…

Простой вопрос заставил замереть на месте. Агату толкнули в спину: позади идущий прохожий не ожидал, что перед ним возникнет неподвижная дама. Ей бросили извинения, но Агате было безразлично. Она ясно поняла, откуда Пушкин узнал подробности о баронессе фон Шталь.

Ну конечно же, мадам Алабьева, придя в сыск, пожаловалась на кофе и вспомнила прошлое лето. Что она ему наплела – можно только гадать. Выходит, что Лидия Павловна не такая простая и невинная, как хочет казаться. Она не только запомнила Агату с Валерией (хотя после случая в кафе Hôtel des Anglais они больше не виделись), но и узнала ее имя. Одно из ее имен… Для обычной искательницы богатого мужа она проявляет слишком большую прыть. А если Валерия права и ее мать утонула не случайно? А если человека с поленом подослала именно мадам Алабьева?

Мысли цеплялись одна за другую и уводили слишком далеко. Так далеко Агате было не нужно. Она приняла решение: не только помочь Валерии, но и приложить к этому все умения. Теперь это стало ее личным делом. Она никому не позволит чернить в глазах Пушкина честное имя баронессы фон Шталь. Ну, почти честное…

Планы Агата меняла, как обманутых мужчин, то есть мгновенно. Поймав извозчика, приказала везти на Большую Пресненскую улицу. Она сошла с пролетки невдалеке от особняка Алабьева. Открылась новая сложность, о которой она сгоряча не подумала: как войти в дом? Даже если дверь не заперта, велик шанс столкнуться с Лидией Павловной. Ее визиту трудно будет найти оправдание, что может сильно навредить плану Валерии. Как ее вызвать? Не телеграмму же отправлять… Агата стала оглядывать улицу, чтобы приметить какого-нибудь бездельника-мальчишку, который за рубль послужит курьером – передаст Валерии записку. Когда мальчишки нужны, как назло, ни одного нет. Зато из дома вышел молодой человек, затянутый шарфом так туго, будто ему предстояло пробираться через вьюгу. К себе он прижимал коробку с бабочками. Удача была за нее. Агата догнала Матвея, который вышел на прогулку, и присела перед ним. Разговаривать с глухим и немым ребенком она не умела. Агата улыбнулась самой ласковой улыбкой из имевшихся в запасе и потыкала пальчиком себе в грудь.

– Я баронесса фон Шталь, – сказала она, тщательно проговаривая буквы и широко раскрывая рот. Будто так ее услышат. – Помните меня?

Кончик носа виднелся над шарфом, отчего взгляд Матвея казался исключительно хмурым. Мальчик кивнул.

Агата взяла его за руку, потрясла ею, похлопала себя ладошкой и указала на дом. Эта игра означала вопрос: «Валерия дома?» Сообразить было трудно, но Матвей опять кивнул. Оставалось надеяться, что он понял. Агата принялась быстро-быстро загребать ладошкой морозный воздух, будто манила к себе и потыкала пальчиком в шубку. Что было просьбой: «Позови ее ко мне». На всякий случай Агата произнесла просьбу по слогам. Мальчик был настолько смышленый, что вернулся в дом.

Чтобы не увидели из окон, Агата не перешла улицу, а осталась на стороне особняка. Оставалось надеяться, что Матвей сможет передать сестре весточку. И не попадется в лапы ужасной мачехи.

Ждать пришлось долго. Агата замерзла, ботиночки не справлялись с морозом. Она притопывала на месте, гадая, что там происходит. Может, мальчик ничего не понял. Или Валерии нет дома, а вместо нее явится Лидия Павловна. Но удача не подвела. Когда Агата потеряла всякую надежду, из дома выбежала Валерия. В домашнем платье, только голова и шея закутаны шалью.

– Дорогая баронесса, не представляете, какое счастье видеть вас! – Валерия схватила руки Агаты и крепко сжала. – Мне так не хватало вас именно сейчас…

Девушка дрожала, Агата подумала, не закрыть ли ее своим полушубком.

– Милая, вы совсем замерзнете, что вы делаете… Мороз нешуточный…

– Пустяки, какая разница. Главное, увидеть вас снова. Сегодня утром случилось ужасное…

– Что такое?

– Эта мерзкая дрянь напала на меня за завтраком… Представляете, кинула вазочкой варенья, а потом хотела опрокинуть самовар… Она не успокоится, пока не сживет меня со свету… Как мою матушку…

Агата подумала, что варенье – равноценный ответ за чашку кофе. Но обварить кипятком из самовара – преступление. И эта женщина посмела явиться в сыск жаловаться и сплетничать. Какое бесстыдство.

– Успокойтесь, моя милая, мы не оставим это просто так…

– Баронесса, так вы со мной? Вы согласны?

– Я дала слово и не откажусь от него, – ответила Агата, не раскрывая истинные причины верности слову.

Привстав на цыпочки, Валерия ткнулась ледяными губами в ее щеку. И накрепко обвила шею руками.

– Вы моя спасительница. Теперь я ваша должница на всю жизнь. Можете просить все, что угодно…

Детская клятва была довольно трогательна. Агата потребовала, чтобы мадемуазель срочно вернулась в дом, а все детали они обсудят через пару часов в кофейной. Только появляться снова в Театральном проезде Агате не хотелось. Встреча была назначена на Петровке. Расставаясь ненадолго, барышни расцеловались так крепко, будто прощались навек. Валерия побежала в дом.

На душе стало легко и просто. Сердце подсказывало, что Агата поступила правильно. Агата доверяла своему сердцу. Потому что больше доверять было некому. До кофейной осталось достаточно времени, чтобы нанести еще один визит. Не замечая мороза, как всегда бывает, когда согревает хорошее настроение, Агата направилась к Большому Пресненскому мосту. По которому вчера спасалась от неизвестной угрозы. А была ли угроза? При свете дня ночной страх выглядел сущим пустяком.

Она шла, спрятав руки в муфту, и поглядывала на Верхний пруд и зоосад, что открылись по левую руку, не замечая ничего впереди. К большому облегчению тетушки. Агата Кристафоровна имела небольшую фору, чтобы скрыться с моста и не быть пойманной. Она так устала бегать за Агатой, что разочаровалась в своей затее.

…Началось с того, что тетушка услышала тайные сборы Агаты рано утром. Оставить их без внимания она не могла. Как только гостья тихонько прикрыла дверь, хозяйка последовала за ней. К ее радости, Агата направилась в сыск. Тетушка уже хотела вернуться, но любопытство, настоящее проклятие ее семьи, заставило дожидаться, что будет дальше. Она видела, как Агата вышла на Тверскую, как повернула к Тверскому бульвару и вдруг взяла извозчика. Такой поступок тетушка не одобрила, нашла другого извозчика и приказала следовать в отдалении.

Агата Кристафоровна наблюдала все подробности встречи и поняла, с кем Агата обнимается. Что было не лучшей новостью: вчера ночью клялась ей, что больше не сунется к Алабьевым. И вот, пожалуйста, обещания забыты.

Самые сложные ребусы Агата Кристафоровна щелкала, как орешки. Разгадать этот ребус труда не составило: мадемуазель Агата что-то замышляет. Бросать дело незаконченным было не в правилах тетушки. Она решила, что замерзнет, умрет с голоду, устанет до изнеможения, но узнает, куда отправилась Агата.

• 32 •

Неторопливо проходя через зал для посетителей, Пушкин остановился у стола, за которым сидел Малецкий. Страховой агент старательно писал в конторской книге.

– Прошу извинить, – сказал Пушкин. – Позвольте вопрос.

Страховой агент отложил перо и встал с поклоном.

– Чем могу служить?

– У меня есть престарелая родственница, тетушка. В последнее время интересуется выгодами страхования: застраховать жизнь и получить прибыль. Что порекомендуете?

Малецкий старательно делал услужливое лицо. Глаза его говорили, что он хочет нечто сообщить. Но боится. Хочет и боится.

– Позвольте узнать возраст вашей тетушки?

Пушкин не помнил, сколько Агате Кристафоровне. Для него она всегда была молодой.

– Дама в почтенном возрасте.

– Насколько почтенном?

– Будем считать, за пятьдесят.

– Очень хорошо… Какими заболеваниями страдает ваша тетушка?

Следовало ответить, что единственное ее заболевание – это чрезмерное любопытство. Пушкин сказал, что тетушка не жалуется на здоровье.

– Прекрасно. Какую сумму дама хотела бы внести для получения страховых дивидендов?

– Небольшую. Тысяч десять, не больше…

Глаза Малецкого сказали, что страховой агент переборол страх.

– Очень хорошо, – проговорил он. – Наше общество может предоставить для вашей родственницы самые выгодные условия. Вот наш проспект, пусть она ознакомится с разными вариантами заключения договора. Будем ее ждать с нетерпением.

– Благодарю, непременно передам…

Взяв рекламную книжицу, Пушкин незаметно показал: «идите на улицу». Малецкий ответил, медленно прикрыв веки. Она поняли друг друга.

Отойдя от особняка на достаточное расстояние, Пушкин остановился ждать. Малецкий появился минут через десять. Поднял воротник пальто, будто из-за этого стал невидимым, засунул руки в карманы и часто-часто озирался. Подойдя, опять оглянулся.

– Вас никто не увидит, – сказал Пушкин.

Малецкий не удержался, чтобы еще разок не повернуть голову.

– Не хочу потерять место, – сказал он.

– Со мной можете быть откровенны…

– Ох, тяжко, – Малецкий вздрогнул всем телом. Быть предателем даже из благородных побуждений трудно. – И терпеть силы нет…

– Ваша помощь будет оценена по достоинству…

– Не надо мне ничего. – Малецкий понял по-своему, вероятно думая, что сыскная полиция платит осведомителям. – За «Стабильность» болею всей душой. Чтобы не устроили мерзости.

– Что могут сделать со страховым обществом?

Малецкий топтался на месте то ли от озноба, то ли нервничая.

– Есть на чем записать?

– Диктуйте, запомню…

Были названы три фамилии. Самые обычные московские фамилии. Не дворян, богатых фабрикантов или аристократов. Пушкину они ничего не говорили.

– Что случилось с этими людьми?

– У вас «Ведомости городской полиции» имеются?

– В обязательном порядке.

– Загляните в происшествия. Обещаю, будет любопытно.

Для этого надо было вернуться в сыск и поднять подшивку газеты.

– За какие месяцы?

Малецкий хитро подмигнул:

– Далеко не ищите, с прошлой недели… Как раз когда Макар Иванович отбыли-с в поездку… После кое-что вам покажу-с…

Начинающий осведомитель думал, что его тайны уж такие таинственные, что и разгадать невозможно. Туман и неясность. Пушкин не стал разочаровывать.

– Задержу еще на минутку, – сказал он. – А что с Лазаревым?

– Простите, не пойму, о чем вы, – ответил Малецкий, опять испугавшись.

– Его нет второй день. Как понимать?

– Ах, это… – Страховой агент явно испытал облегчение. – Так и понимать: любимчикам все позволено… Митюша Лазарев выслуживается перед господином Алабьевым, будто лакей. Смотреть противно…

– У него виды на Валерию Макаровну?

– Еще какие виды! – Малецкий скроил брезгливую мину. – Вчера забежал утром в контору гусем надутым, важничает, намеки делает, дескать, скоро в такие выси вознесется, что держись. А на деле?

– Что на деле? – спросил Пушкин.

– Валерия Макаровна об него ноги вытирает… Ни в грош не ставит… Все у нас на глазах творится… А посмотреть: чем он лучше меня? Да ничем… Пузыри пускать мастер. Да и только…

– Вчера в доме Алабьевых играли в настольную игру «Гусик». Лазарев выиграл?

– Это я выиграл! – обидчиво заявил Малецкий. – Митя хвастался, что у него счастливый день, всех обставит. А на деле? Пришел последним.

– В игре?

– Да, и на вечер позволил опоздать. Явился, когда мы из-за стола встали. Важность показывает…

– Вчера Лазарев был на празднике в доме Алабьева?

– Нет, не явился… Удивительное дело, что пропустил… Позвольте, неужели о наших вечеринках в сыскной известно? Невинное веселье – и за ним следят… Ну и ну…

Пушкин не заметил вопроса.

– Слышали, как Лазарев оформил договор на живую вдову Ферапонтову?

Малецкий улыбнулся, будто свершил месть.

– Только об этом и шушукаются… У него врач знакомый, доктор Австидийский, оформил лист осмотра. Уж не знаю, сколько заплатил за обман. Когда старуха у нас объявилась, Митенька под стол полез и на карачках вон уполз. Дескать, нет его, исчез…

– Кто с пожилой дамой имел общение?

– Казачков, красавчик наш писаный… Так ведь он ничего не знал, начал оформлять договор, а как проверил по картотеке и сообщил даме, что она уже умерла, – Малецкий закашлялся от смеха, – ох, крику было… Кирилл Макарович чуть волос не лишился, так в него ведьма вцепилась… Еле вытолкали. А Лазареву все нипочем.

– Кирилл Макарович покрывает его делишки?

– Да не сказать… Наследник наш со всеми ровный тон держит. Любимчиков не выводит… Но Лазареву любое дело с рук сойдет, – Малецкий дрожал от холода. – Простите, господин Пушкин, мне бежать пора… Дайте знать, как будете готовы… Удивлю невероятно…

И он побежал мелкой трусцой к особняку.

Пушкин наметил идти в Большой Ново-Песковский переулок, который был поблизости. Матушка Лазарева наверняка пребывает в неведении. Повидать ее надо не для того, чтобы выразить соболезнования. Однако фигура, которая появилась на Новинском бульваре, заинтересовала куда больше. Дама шла неторопливым шагом. Перышко на меховой шапочке игриво покачивалось. Оставалось чуть-чуть подождать, и добыча сама попадет в капкан.

• 33 •

Сюрпризы Агата не любила. Потому что часто устраивала их сама. Этот сюрприз откровенно проглядела. Когда высокий мужчина на бульваре вдруг повернулся, было поздно. Сбегать баронессе фон Шталь неприлично, Агате Керн – тем более. Юбка узкая, далеко не убежишь. Так что опасность встретила лицом к лицу. И даже разглядела в лице этой опасности следы мрачного удовольствия: дескать, поймал, как цыпленка. Во всяком случае, так показалось Агате. В бой она вступила с улыбкой:

– Делаете гимнастику на свежем воздухе, господин Пушкин?

– Ловим преступников, мадемуазель Керн.

– Я просила вас называть меня Агатой.

– Как вам будет угодно.

– Много поймали?

– Тайна сыска, мадемуазель… Агата.

Обмен уколами прошел успешно: никто не получил новую рану. Старые раны – не в счет. Остановиться Агата не могла, сделала новый выпад:

– Могу пройти дальше или задержана сыскной полицией?

– Новинский бульвар не перекрыт. Только не советую наносить визит Кириллу Макаровичу, у него плохое настроение, – ответил Пушкин.

– Не иначе вы его посетили…

– У него есть заботы посерьезнее…

– Тогда позвольте не воспользоваться вашим советом, – Агата сделала движение, чтобы обойти преграду. И выставила локоть, за который так удобно остановить даму. Никто не спешил ловить локоток. Агату никто не задерживал. Она уже оказалась спиной к Пушкину.

– Прежде чем делать очередную глупость, опишите, как на вас напали…

Вопрос заставил повернуться.

– Что вы сказали?

– Покажите, как вы ударили сковородой нападавшего. Покажите точно…

Такой просьбе нельзя отказать. Схватив воображаемую рукоятку, Агата сделала движение, каким в лаун-теннисе, модной английской игре, отбивают мячик. Что для московской улицы было чрезвычайно комично. Проезжавший извозчик чуть не свернул шею, поглядывая на чудаковатую мадемуазель.

Пушкин наблюдал внимательно.

– Именно с этой руки сбрасывали блин?

– Вот так… – Агата повторила, только плавно. – Попала в лицо.

– Правая щека, – пробормотал Пушкин.

– Что вы сказали?

– Хоть мельком видели его лицо?

– Все случилось слишком быстро… Он ползал по полу…

– Показался немного знаком?

Эта мысль тихонько шептала ей в ушко. Агата не хотела слушать. Было у нее странное чувство, что нападавший знаком. Это чувство она отвергла. Нет у нее в Москве подобных знакомых. Да и людей она запоминает неплохо. Что было частью прошлого мастерства. Сомнения от Пушкина не ускользнули.

– Кто-то, кого видели за последние дни, – подвел он итог.

Поколебавшись, Агата приняла решение.

– Нет, нет… Если поймаете и покажете, вероятно, смогу опознать…

Отвести мадемуазель Керн в мертвецкую участка было соблазнительно. Но не входило в планы Пушкина.

– Тогда мне нужна ваша помощь…

Агате показалось, что она ослышалась. Столь невероятно и невозможно, что поверить нельзя.

– Вам… нужна… моя… помощь… – проговорила она, смакуя каждое слово, и торопливо добавила: – Конечно… Бывшая воровка всегда готова помочь московскому сыску…

– Не желаете пройти в тепло? Вон чайная лавка поблизости, – Пушкин указал на вывеску на другой стороне бульвара.

– Люблю свежий воздух, – ответила она, поглядывая на его покрасневшие скулы и нос.

– Как вам угодно… Первый визит в дом Алабьева был поздний…

– Не слишком, мужское общество, и Валерия вышла из-за стола, чтобы играть…

– Что делал Лазарев на том вечере?

Агате пришлось напрячь память, чтобы вспомнить гладкого и ничем не примечательного мужчину.

– Ничего особенного, играл, как и все, в «Гусика»… Ах, нет, забыла одну деталь…

Пушкин терпеливо ждал, пока Агата насладится маленькой победой.

– Лазарев начал игру первым, грозился выиграть, а со второго хода угодил на поле «смерть», – сказала она.

– Не знаю правил этой игры.

– Игрок, попавший на «смерть», должен заплатить штраф и вернуться в начало игры.

– Нужны еще детали…

– Совершенно не помню, удивительно невзрачный субъект. Хотя считает себя неотразимым. В мужчинах это так смешно выглядит. Играл азартно, был чрезвычайно весел и шутлив… Хвастал, что у него сегодня счастливый день…

– С кем общался?

– Со всеми, кто был у стола…

– Кто выиграл в игре?

– Кажется, Малецкий…

– А Валерия?

– Она метала восковой шарик на поле с цифрами… Ей завязали глаза, чтобы все было честно.

– Что получил победитель?

– Валерия дала ему поцеловать руку.

– Вас пригласили играть?

– Я не играю в детские игры, – ответила Агата. Ей стало жалко Пушкина, жестоко замороженного ее капризом. Ну ничего-ничего, он тоже у нее немало крови выпил. – Тем более я не искала развлечений… Чем вас так заинтересовал пустейший Лазарев?

Иногда лучше не знать. Так случается довольно часто. Если Агата узнает, будет требовать принять участие в розыске. Чего нельзя допустить ни под каким видом.

– Отвечу вам при одном условии, – сказал Пушкин, уже не чувствуя рук. Как ни крепок был его организм, как ни привычен к морозу, но всему бывает предел. – Если вы…

– Согласна! – поспешила Агата, чтобы не продлевать мучения. – Говорите скорее, что от меня… требуется.

Чиновник сыска просил о таком пустяке, что не исполнить его было нельзя. А исполнить – в удовольствие. Надо было использовать шанс, пока он размяк и отморозил мозги настолько, что просит о второй услуге подряд.

Опять на ходу Агата поменяла свои планы. Визит к управляющему страховым обществом с легкостью отменила. Никуда не денется. Подцепив Пушкина под руку и повиснув на ней, Агата потребовала немедленно ехать в трактир или ресторан. Куда угодно, где человек с ледяным сердцем отогреется и придет в себя.

• 34 •

День выдался не из легких. Кирилл Макарович пребывал в редком для себя раздраженном состоянии. Он сорвался на Казачкова, накричав и швырнув бумаги, плохо составленные, хотя бумаги были образцовыми. Устроил распекание Бастанджогло за то, что ведомость с договорами недостаточно аккуратно написана. Хотя почерк Бастанджогло был каллиграфическим. Ну и тому подобное… Он сидел в кабинете и переживал, что позволил себе неприличную выходку. Хоть отец его, Макар Иванович, позволял себе такое, что вспомнить страшно.

Заглянул Казачков, подчеркнуто обиженным тоном доложил, что к господину управляющему посетитель. Вести разговоры Кирилл Макарович не был расположен, но отказать не посмел.

По тому, как вошел господин, как двигался, как поклонился, стало ясно, что явился иностранец. Проявив уважение, Алабьев встал.

– Чем могу помочь? – спросил он по-французски. И не ошибся.

Гость ответил ему на родном языке:

– Могу я видеть господин Alabieff?

– Господин Алабьев в отъезде. Я его сын, временно исполняю обязанности управляющего.

– О, как приятно, господин Alabieff!

– Прошу простить, мы не знакомы?

Вопрос завертелся на языке Кирилла Макаровича в ту же секунду, как увидел француза.

– О, месье! Эта вечная маленькая ошибка… Я догадываюсь о причине ваших сомнений… Наверное, прошлым летом, когда ваша семья гостила у нас на Лазурном берегу, вы встречали моего брата, младшего инспектора Жано? Я прав?

Действительно, инспектор Жано вместе с комиссаром Лелюшем осматривали тело утонувшей госпожи Алабьевой. Вспоминать об этом Кириллу Макаровичу было неприятно.

– Позвольте узнать, кто же вы? – спросил он.

– Родной брат нашего дорогого инспектора, Антуан Жано. К вашим услугам, месье… – Француз отдал поклон, который само изящество приняло за образец. – Я коммерсант, представляю страховое общество Mutuelle Vie. Приехал, чтобы завершить переговоры с вашим отцом, начатые прошлым летом в Ницце и прерванные трагическим происшествием… Примите мои соболезнования, месье…

– Какие переговоры? – спросил Кирилл Макарович и сразу пожалел: тем самым показал, что отец не доверяет ему важную информацию.

Месье Жано изящно развел руками:

– Коммерческие, разумеется… Я приехал, чтобы закончить обсуждение условий сделки.

– Сделки?

– Конечно! Месье Alabieff еще летом изъявил желание продать свое страховое общество нашему. Мы давно хотели войти на рынок России. Я не смог завершить переговоры с вашим отцом. Но недавно получил от него приглашение прибыть в Москву, чтобы подписать конечные условия сделки. Он готов был продать дело… Месье, вам плохо?

Новость была столь оглушающей, что Кирилл Макарович забыл о приличиях, рухнул в кресло и обхватил голову ладонями.

– Месье, не позвать ли доктора?

Но Кирилл Макарович овладел собой.

– Благодарю, не стоит беспокоиться…

– Мне очень жаль, что невольно расстроил вас, месье…

– Простите меня, легкое недомогание, зима…

– О, понимаю вас, русская зима требует много сил…

Юный управляющий вышел из-за стола, чтобы показать, как он рад гостю.

– К сожалению, отец вернется не раньше вторника или среды следующей недели…

Месье Жано грустно покачал головой:

– Понимаю, срочные дела заставили его уехать… Но ничего, осталось несколько дней. Погощу в Москве. У вас сейчас maslanitsa, не так ли?

– Да, Масленица. Надо есть много блинов. Вы пробовали наши блины?

– Только об этом и мечтаю, – ответил месье Жано, невольно скривившись. – Но не смею вас больше задерживать.

Они пожали руки, выразив взаимное почтение. Месье Жано еще спросил, какие рестораны в Москве заслуживают посещения. Кирилл Макарович назвал те, в каких бывал сам. Как только дверь за французом затворилась, он вернулся в отцовское кресло и погрузился в раздумья. Заглянувшему Казачкову было приказано никого не пускать.

– Что же теперь будет? – пробормотал Кирилл Макарович.

Ответить ему было некому.

• 35 •

Никогда еще чиновник сыска не получал таких подробных инструкций. Ему было в деталях рассказано, где они познакомились, при каких обстоятельствах, как долго поддерживают знакомство, в каких отношениях находятся. Агата не забыла такие мелочи, как его привычку дарить ей на День ангела букет белых роз. И писать подробные письма, когда она находится в отъезде. Фантазии были не просто выдумкой, а точным и живым портретом дружеских отношений баронессы и скромного чиновника. В них сквозила не только женская хитрость, но ум и жизненная логика. Что по-своему радовало Пушкина. Он не прекословил, соглашаясь со всем, что ему было сказано.

На Петровку они приехали с небольшим опозданием. Агата дала ровно двадцать минут. После чего появится она. К этому моменту от Пушкина должен остаться пустой стул. Валерия ему была показана с другой стороны улицы.

И эта кофейная «Эйнем» не жаловалась на отсутствие гостей. Дамы разбирали шоколад во всех видах и коробках, другие за столиками потягивали кофе и шоколад, наслаждаясь беседой. Валерия сидела одиноко, поглядывая в окно. Подруга запаздывала. Что на баронессу не похоже. Как вдруг перед столиком возникла фигура в черном пальто.

– Мадемуазель Алабьева?

Мужчина был прилично одет, вид имел чрезвычайно строгий и официальный. Руки держал по швам, как пристало армейскому. Несмотря на простоту московских нравов, подходить к молодым барышням и здороваться подобным образом незнакомым мужчинам было нельзя.

– В чем дело? – спросила Валерия, не отводя глаз.

– Баронесса фон Шталь прислала меня к вашим услугам. – Он строго официально поклонился.

Это немного меняло дело. Но не слишком. Валерия не была расположена давать поблажку. Мужчинам она привыкла отдавать команды.

– Как мило. Какие услуги желаете оказать?

– Позволите присесть, Валерия Макаровна?

Ему указали кивком. Пушкин занял самый краешек стула.

– Баронесса отзывалась о вас в самых высоких степенях. Просила моей помощи.

– Чем же вы можете помочь, господин…

– Пушкин, Алексей Сергеевич…

– Приятно познакомиться…

– Баронесса рассказала о горе, постигшем вас прошлым летом.

Валерия внимательно изучала мужчину, сидящего перед ней. И не могла понять, кто он такой: военный или штатский.

– С этим ничего не поделать, – сказала она. – Почему фон Шталь доверила вам мою историю?

– Я чиновник сыскной полиции. Баронесса просила сделать все возможное для вас. Неофициально, разумеется…

– Благодарю за ваше усердие, – проговорила Валерия, немного помедлив. – Французская полиция свое дело сделала. Ваша помощь не требуется…

– Речь не о прошлом.

– Простите, не понимаю вас.

– Я считаю, что в смерти вашей матушки есть много темных пятен, как мне рассказала баронесса… – Пушкин жестом остановил возражения. – Вы правы, я не смогу раскопать то, что случилось в Ницце. Меня беспокоит то, что может случиться с вами…

– Со мной? – Валерия выразила удивление. – Что со мной может случиться?

– Вам угрожает опасность. Я могу предотвратить ее… Если вы будете со мной откровенны.

Мадемуазель не настолько владела собой, чтобы скрыть, какие чувства разрывают ее. При этом Пушкин отметил, как идут ей туго затянутые волосы и глухое черное платье. Валерия была хороша, как блестящий нож с рукояткой черного дерева.

– Мне ничто не угрожает, – наконец ответила она. – Благодарю за старания.

– Это не предположения, а факты.

– Какие факты? Странно слышать, господин Пушкин…

Взмахом он отогнал официанта, который хотел принять у него заказ.

– Опасность может быть так близко, что не разглядеть.

– Вы ошибаетесь.

– Хорошо. Тогда, чтобы я ушел с чистой совестью, позвольте задать несколько вопросов.

После некоторого колебания Валерия согласилась.

– В чем смысл игры в «Гусика»? – спросил Пушкин.

Валерия усмехнулась.

– И это ваши опасения? Хорошо, я отвечу: занимательная детская игра. По-своему азартная. Сейчас, в Масленицу, каждый вечер мы развлекаемся разными играми… «Гусиком» в том числе…

– Господин Лазарев играл в нее вчера?

– Нет, его не может быть в моем доме никогда, – ответила Валерия, довольно резко. – Откуда он вам знаком?

Пушкин старательно не замечал, как поменялось настроение мадемуазель.

– Господин Лазарев может считаться вашим женихом?

– Этот негодяй? Мелкий подонок и гадина? – Гнев Валерии был слишком бурным и внезапным. Как перегретый шоколад. Вспыхнул и погас. – Он никогда, никогда не будет моим женихом. Не отличу его от приказчика или официанта. Его место в прихожей: лакей Митенька…

– Если у Лазарева появится состояние, вы будете рассматривать его среди других кандидатов?

Чиновник сыска переступил черту, какую нельзя переступать с барышнями. Особенно своенравными.

– Господин Пушкин, что вы себе позволяете?

– Прошу простить…

– Полагаю, ваш интерес исчерпан.

Интерес Пушкина был столь глубок, что не опустел и наполовину. Он дал слово Агате, что не будет касаться некоторых тем. Слово надо держать. Вопреки логике и необходимости сыска. Пушкин встал и поклонился.

– Примите мои извинения… Настоятельно прошу не отвергать мою помощь. Если понадоблюсь, дайте знать в сыскную полицию. Мы находимся в Малом Гнездниковском переулке, в доме обер-полицмейстера…

Валерия отвела взгляд, не желая больше разговаривать. И видеть этого человека.

• 36 •

Городовой Ревунов стоял на посту в Большом Ново-Песковском переулке. О том, что случилось утром на прудах, не знал ничего. Поэтому доложил, что Лазарев не появлялся. И куда мог молодой человек запропаститься? Прежде в загулах замечен не был…

Дверь распахнулась так быстро, будто Авдотья Семеновна ждала рядом.

– А, это вы, – проговорила она, отступая и позволяя Пушкину войти в дом.

Несколько раз ему выпадало сообщать родственникам плохие новости. Пушкин старался относиться к этому как к неизбежной части службы. Но сейчас он не мог сказать правду. Он уйдет, а Авдотья Семеновна останется одна. Что с ней будет к утру бессонной ночи? Милосерднее пока умолчать. Узнает утром от пристава. В полицейском участке, на людях, легче выплакать горе.

– Ваш сын не давал о себе знать?

– Ох и загулял Митенька… Первый раз так… Где его носит… К вам не заглядывал?

– Мы очень встревожены, – сказал Пушкин то, что вынужден был сказать. – Давайте я поищу его. К кому господин Лазарев мог поехать?

– Ума не приложу… Друзей у него нет, так, товарищи в трактир сходить…

– Вы говорили про невесту. Кто она?

Матушка только руками развела:

– Ведь он такой скрытный… Ничего не говорит… Только намеками да посмеивается…

– Откуда ждал больших денег?

– Вот тоже скрытничал Митенька, – ответила Авдотья Семеновна так, что нельзя было не поверить. – Только, говорит, капитал такой будет, что удивишься, маменька… Неужто тыщ на сорок, спрашиваю, или пятьдесят? А Митенька в ответ одно: смеется и давай меня целовать…

– У него был дневник или записная книжка?

– Ничего такого не держал… Иной раз ляжет на диван книжку почитать, так и заснет. Митенька театры еще любит…

– Что рассказывал про Валерию Макаровну?

Авдотья Семеновна выразила удивление:

– А что про хозяйскую дочку говорить? Митенька у нее уважение заслужил, в дом вхож, об остальном лучше не спрашивать… Сами понимаете, господин хороший, дело тонкого обхождения.

– Вчера и сегодня никто не приходил, вашего сына не спрашивал?

Старушка вытерла сухие глаза платочком.

– Была такая странность…

– Какая странность?

– После полудня постучали, я бросилась открывать, думала, Митенька возвернулся… А на пороге мальчик стоит…

– Какой мальчик? – спросил Пушкин.

– Обычный… Годков больше десяти, лица не разобрать, шарфом замотано, одни глаза торчат, под мышкой коробку зажал… Я ему: тебе чего надобно? А он мычит, пальцем машет, будто запрещает что-то… А что? Понять нельзя… Как немой… Я его в дом зову чаем напоить, а он пальцы вот так сложил… – Авдотья показала крест из указательных, – и убежал. Звала его, да куда там… И след простыл… Очень меня напугал… И кто это был?

– Наверное, мальчик ошибся домом…

– Уж не знаю теперь. – В глазах Авдотьи Семеновны стояли слезы. – Сердце совсем не на месте…

– Вчера утром ваш сын обжег щеку на кухне…

Матушка тихонько перекрестилась.

– Да разве я недогляжу? Митенька к плите близко не подходит.

– Простите, Авдотья Семеновна, у вас не найдется булавки? Мне надобна…

– Отчего же не найтись, найдется…

Старушка отошла к старому серванту, вынула шкатулку швейных принадлежностей, пошуршала внутри и поднесла подушечку, утыканную крохотными булавками, каким закалывали материю, прежде чем метать стежок.

– Выбирайте, какая глянется…

Пушкин вытащил ближнюю и воткнул в отворот пальто. Он еще хотел спросить разрешения осмотреть вещи Лазарева, но милая Авдотья Семеновна стала тревожно посматривать. Будто о чем-то догадываясь. Он скомканно обещал дать знать, если получит известия, и покинул дом.

Даже у чиновника сыскной полиции, черствого и бездушного, иногда истощаются душевные силы. Быть черствым и бездушным – непростое это дело. Порой…

Сторожка дворника приютилась в дальнем углу двора. Пушкин резко распахнул дверь. Порыв ветра налетел на свечи, пригибая огоньки.

– Ох ты, мать… Испугали, – проговорил Охрушев с полным ртом. Дворник ужинал блинами с чаем. – Доброго вечера, господин полицейский… Дверку притворите.

Каморка был тесной. Пушкин кое-как уселся на табуретку, что жалась к столу.

– Что со щекой?

Заботливость полиции ничего хорошего не обещала. Дворник потрогал платок, который повязал вкруг лица так, что на затылке торчали заячьи ушки узла.

– Печку растапливал, дровишка стрельнула… Ожегся, что хоть плачь… Нет сил терпеть, пойду завтра к доктору, попрошу мази какой…

– Сегодня в дом к Лазаревым приходил мальчишка, – сказал Пушкин. – Видел его?

Дворник прожевал жирный блин.

– Мальчишка? Вот не припомню… Да мало ли кто во двор заходит…

– Лазарев сегодня или вчера появлялся? Отвечать честно, иначе отправлю в участок.

Такой строгости Охрушев ничем не заслужил. Да за что же?

– Митьку вчера утром видел. Вышел из дома сияющий, что твой рубль. Поздоровался, говорит: такая удача выпала, что скоро съедет отсюда…

– Какая удача?

– Говорит, большой куш сорвал. Не иначе в картишки. Или невесту богатую нашел. Да только верить ему нельзя.

– Почему?

– Митька соврет – недорого возьмет. Хвастун, одним словом…

Пушкин отодвинул тарелку с блинами, которая дразнила ароматом.

– Лазарев видел тело Ферапонтовой?

Дворник тронул больную щеку и скривился.

– Куда там… Это я спозаранку встаю, так ее, бедную, и нашел… Карета санитарная увезла… А Митька поспать любит… Не спешит… Куда спешить: у них контора в десять открывается. Хорошее дело: деньги загребать…

– Он спрашивал про погибшую?

Охрушев только плечами пожал:

– Посмеялся только… Говорит: сдохла ведьма… Нехорошо это, не по-людски… Покойница, конечно, была не сахар, но уж когда преставилась, какие счеты… И пошел Митька довольный, грудь колесом… А со вчерашнего не являлся… Видать, куш сосчитать не может…

Выйдя в переулок, Пушкин подозвал городового. Ревунов ничего не мог ответить: а был ли мальчик? Он исполнял приказ: поджидал Лазарева. На прочее внимания не обращал.

• 37 •

Как только Пушкин вышел из кофейной «Эйнем», ровно через девятнадцать минут после того, как туда вошел, Агата быстро-быстро вздохнула, чтобы дыхание сбилось, и стремительно вбежала в зал. Перед Валерией упала на стул почти без сил.

– Простите, моя милая, случилась невольная задержка…

– Я не скучала. Меня нашел ваш друг, некий Пушкин из сыскной, – ответила Валерия с улыбкой. – Предлагал услуги и помощь.

– О да, он такой, – Агата поманила официанта, чтобы принес шоколад. – Как Алексей вам показался?

– Слишком официален, ничего человеческого… Как ледышка.

Агата была совершенно согласна. Когда сама так называла Пушкина. Как только Валерия произнесла ее мысли вслух, Агата ощутила обиду.

– Забудем, – сказала она немного резко. – Расскажите подробности моей роли.

Мадемуазель Алабьева стала кусать ногти. Чего раньше не делала.

– Сегодня на моем вечере будет тот самый человек…

– Любовник вашей мачехи? И у него хватит дерзости…

– Неоднократно посещал мои праздники, – Валерия улыбнулась. – Иначе как бы я смогла его заманить. И приручить. Вы же знаете: друзей надо держать близко, а врагов – еще ближе.

Еще раз Агата убедилась: Валерия ничего не делает просто так. Вечера – не просто масленичное веселье, а часть плана. На них присутствует любовник мадам Алабьевой. Вот почему Лидия Павловна не заходит в гостиную: избегает трудной для себя встречи. Как умно и просто Валерия решила сразу обе задачи.

– Если я случайно столкнусь с вашей мачехой… – начала Агата.

– Она уйдет в дальнюю часть дома. Поверьте мне…

– И кто же ее любовник?

– Вы видели этого человека, – ответила Валерия. – Он выражал вам свое почтение. Тем проще будет подманить его…

Вот как, Лидия Павловна завела молодого любовника среди служащих мужа. Дерзко и просто.

– И все же, кто он? – спросила Агата, испытывая к мадам Алабьевой нечто вроде холодной ненависти: такая женщина заслужила получить урок на всю жизнь. Приговор вынесен окончательный.

– Пусть это будет для вас приятной неожиданностью, моя дорогая баронесса…

Агату незаметно поставили на место. Мадемуазель слишком умело вертела ею.

– А что же ваш брат?

Валерия поняла вопрос.

– Мой брат ничего не видит… Он был вынужден занять место отца. Что отняло все его силы и разум. За несколько дней, как батюшка отбыл, Кирилл заработал насмешки служащих. Мне рассказывают об этом под большим секретом… Он ничего не может. Ни на что не способен. Куда ему разглядеть любовника мачехи под собственным носом.

– Об этом знают служащие?

– Боюсь, что да… Пришло время, Лидия Павловна заплатит по всем счетам. – Валерия встала из-за столика и нежно обняла баронессу. – Простите, мне пора. Жду вас вечером… Можете опоздать!

На прощание она помахала ладошкой.

Агата осталась наедине с чашкой шоколада. Из его черной глубины поднялся пузырек и лопнул. Она невольно подумала, что стоило бы предупредить Пушкина. На всякий случай. А еще ей показалось, что на той стороне улицы мелькнула Агата Кристафоровна. Чего быть не могло: почтенная тетушка дома пьет чай со свежими блинами Дарьи и волнуется, куда пропала ее гостья. И тут Агате мучительно захотелось блинов. Но возвращаться на Тверской бульвар было лень. Чтобы в Масленицу в Москве не найти блинов поблизости? Да быть такого не может.

• 38 •

В приемном отделении сыска было хорошо потому, что пустынно. Старик Лелюхин, опираясь на спинку стула, читал «Графа Монте-Кристо» по-французски. Который месяц один и тот же разворот. Что Василия Яковлевича не смущало. Он потягивал ликер и был вполне счастливым человеком. Потому что не гнали исполнять служебный долг или новые фантазии обер-полицмейстера. Заметив Пушкина, Лелюхин отложил томик и задвинул на лоб очки. Отчего стал похож на портного.

– Вот так сюрприз на ночь глядя пожаловал…

– До ночи далеко, Василий Яковлевич, ранний вечер, – отвечал Пушкин, открывая шкаф, где хранились подшивки газет. – Рано темнеет. Где коллеги?

Оказалось, что Актаев в бегах, филерит за французом. Кирьяков тоже занят важным делом: ушел обедать и не вернулся. Впрочем, господин Эфенбах занимался ровно тем же. Хотя сообщил, что едет по важнейшему поручению обер-полицмейстера.

– А ты, Лешенька, что в пыли газетной копаешься?

Пушкин отделался невнятным ответом. Он изучал колонки происшествий. Первая фамилия из трех, названных Малецким, сразу бросилась в глаза. Некий Лопотов, работник мучных складов, погиб под колесами конки. Заметка сообщала, что Лопотов находился в состоянии тяжкого опьянения. Следующий случай нашелся днем ранее: на голову мещанке Бровкиной упала глыба льда и убила на месте. Последнюю фамилию Пушкин увидел в сообщении о пожаре мелочной лавки: приказчик Гагасин задохнулся от дыма. Трагические происшествия происходили в разных частях Москвы и не отличались от десятка схожих.

На всякий случай Пушкин проверил сводки участков по дням. Доклады о гибели под колесами, ото льда и пламени приходили от приставов с пометкой: «Несчастное происшествие. Дознание не проводилось». Трудно что-то дознавать, когда пьяный падает под конку. Именно такие дела привели Пушкина к желанию подать в отставку. Теперь в них предстояло раскопать что-то, чего, возможно, и не было.

Потревоженная папка газет отправилась досыпать в нижний отдел шкафа. А Пушкин подсел на край стола Лелюхина, что дозволялось только ему.

Василий Яковлевич давно понял, какой талант скрывается под маской лентяя, старался помогать Пушкину и водил с ним дружбу. Какая случается между людьми с разницей больше тридцати лет. Как у деда с внуком. Лелюхин изучил привычки молодого коллеги и прекрасно знал, что ему сейчас нужно.

– Как там мертво-живая вдова поживает? – спросил он.

– Убита окончательно, – ответил Пушкин.

Василий Яковлевич понял, что это не шутка, и аккуратно подлил керосина в разгорающийся огонек.

– Что об этом думаешь?

– Вот условия задачи: в страховом обществе «Стабильность» служит некий Лазарев. Молодой человек со способностями, не слишком чистоплотный, делает карьеру, имеет надежды стать зятем хозяина…

– Вот как…

– Хозяин общества, господин Алабьев, который держит всех в железном кулаке, уезжает по делам. И тут начинают происходить нелепые события. Лазарев вспоминает, что у него над головой живет вдова Ферапонтова, которая никогда не будет страховать свою жизнь из-за жадности. Лазарев знает про нее все, без труда оформляет договор, по которому в случае смерти старухи премию в сорок тысяч получает он. После чего, наверняка подкупив доктора, оформляет свидетельство о ее смерти. Остается подождать несколько дней и получить деньги в кассе. Мелкое жульничество, ничего более. Как назло, мадам Ферапонтова решает завести страховку. Именно в «Стабильности».

– Случайность?

– Нет, закономерность. Старуха знает, где служит Лазарев, идет прямиком к нему. Расчет простой: Лазареву знаком скандальный характер вдовы, столько лет живет бок о бок, он сделает все, чтобы та отвязалась. То есть даст наилучшие условия. Видя Ферапонтову, Лазарев прячется: он не может оформить второй договор с ней и не может сказать, что по документам почтенная дама умерла. Это сообщает другой страховой агент. Случается скандал.

– Ну, пока все понимаемо, – сказал Лелюхин.

– Вчера утром Ферапонтову находят мертвой: якобы вышла ночью на лестницу и свалилась, – продолжил Пушкин. – У нее в шею воткнута булавка…

Василий Яковлевич насторожился.

– Какая булавка?

– Вот такого размера, – Пушкин показал на пальцах. – С черной головкой.

– Швейная?

– Нет, другая.

– Хочешь сказать, старуху убили булавкой? Честно скажу: ерунда. Убить булавкой – это как же надо постараться? Неужто женщина додумалась?

– А вы как полагаете?

– Что сказать… Какая точность нужна, какая сила руки…

– Если в руке есть сила, не нужна булавка.

– Вот видишь… Выходит – рука слабая. От чего же старуха погибла?

– Доктор Воздвиженский установил причину: перелом шеи при падении.

– Столкнули с лестницы?

– Единственный вывод…

Лелюхин кивнул понимающе:

– Наверняка пристав не заметил булавку. Списал бы на несчастный случай.

– Так бы случилось, – сказал Пушкин. – Но факт установлен.

– Лазарев крепкого телосложения?

– Скорее хилого.

– Считай, убийца у тебя в кармане. Побоялся использовать нож или топор, взял у матушки булавку, убил старуху, сколько сил хватило… Все очевидно.

Пушкин вынул черный блокнот и сделал несколько пометок карандашом в серебряном чехольчике.

– Как раз это – ошибка. Не ваша, моя.

– Отчего же ошибка?

– Сегодня в ночь Лазарев упал с Горбатого моста на лед и сломал шею. В его горле такая же булавка.

Василий Яковлевич безо всякой нужды спустил на нос очки. Как будто в стеклах мог разгадать ответ.

– Так что же выходит… – только сказал он и ничем не закончил.

– В кармане Лазарева новенький страховой договор на сорок тысяч. Знаете, кто получит премию?

– Не могу представить…

– Дочь Алабьева, Валерия Макаровна…

– Совсем глупость: деньги из одного кармана в другой перекладывать? Отец ей в приданом отказал?

– Придется ждать возвращения господина Алабьева, чтобы узнать его мнение на этот счет, – ответил Пушкин. – Его старший сын, Кирилл Макарович, занимает место управляющего. Чрезвычайно напуган историей с Ферапонтовой. Особенно если сведения дойдут до отца. За ошибку с договором берет ответственность на себя.

– Да, намотался клубочек, – сказал Лелюхин. – Полагаю, ты уже знаешь, за какую ниточку дергать? Вон в блокноте твоем формула уже выдала ответ…

Пушкин убрал блокнот и карандаш.

– В этом случае нельзя составить формулу, – сказал он.

– А что ж так?

– Вчера вечером на нашу общую знакомую мадемуазель Керн…

– Агатушка вернулась! – закричал Василий Яковлевич. – Где она, наша умница и красавица? Почему прячешь…

– Вернулась, – сухо сказал Пушкин. – На нее было совершено покушение: хотели ударить сзади поленом. По чистой случайности она наградила убийцу раскаленной сковородой по лицу.

– Вот ведь прыткая, стрекоза!

– На правой щеке Лазарева след от ожога…

Василий Яковлевич собрал на лице гримасу задумчивости.

– Постой, постой… А она-то каким боком сюда попала?

– В прошлом году на Лазурном берегу познакомилась с дочерью Алабьева, Валерией. Мадемуазель вызвала Агату помочь исполнить женскую месть…

– Это что же такое?

– Вероятно, крупная пакость, которую Валерия хочет устроить для мачехи, третьей жены Алабьева, молодой красавицы.

– Агата тебе рассказала?

– Мадам Алабьева пришла с жалобой, что ее хочет убить баронесса фон Шталь…

Лелюхин только головой покачал:

– Агата? У нее другой, воровской профиль… Был… Пальцем никого не тронула…

– Мадам Алабьева уверена, что в Ницце баронесса охотилась за Алабьевым и теперь будет мстить ей. Потому что его женой стала она. А не Агата.

– Ну и ну… Чего только барышни не придумают со скуки…

– Даже если Лазарев получил ожог не от сковородки, вопрос остается: кому потребовалось убивать Агату?

Слова повисли в воздухе. Старый полицейский чиновник и чиновник молодой молчали. Каждый о своем.

– Ну и как решать задачку будешь?

Пушкин спрыгнул с гостеприимной столешницы.

– Когда задача не решается линейно, метод решения надо поменять, – сказал он. – Спасибо, Василий Яковлевич, что помогли…

Лелюхин знал, что ему льстят, но старику и лесть в сладость.

– Да чем же помог?

– Не задавали глупых вопросов.

Надев пальто, Пушкин пожелал ему доброго вечера. Было известно, что Лелюхин засиживается допоздна в приемном отделении сыска: семьи у него не было, жил бобылем, в квартиру возвращался переночевать. Вот до чего доводит полицейская служба.

– А ты куда, Алеша?

– Пойду искать новый метод решения, – ответил Пушкин.

– Смотри не рискуй зря, – сам не зная отчего, сказал Василий Яковлевич.

При всем желании этого Пушкин обещать не мог.

• 39 •

Манеру француза Актаев скорее угадал, чем понял. Прежде чем войти, месье три раза проходил мимо, будто оценивая обстановку. После чего быстро заходил. Только сегодня утром, когда проспал, вбежал не глядя. Сейчас Актаев уже понял, куда метит объект. Чтобы не быть замеченным, его надо было опередить. Что Актаев и сделал, войдя первым в ресторан гостиницы «Континенталь». Оглядев зал, он наметил, какой столик выберет француз: подальше от глаз, в самом дальнем углу. Где-то поблизости надо занять позицию.

Предположение оказалось верным: войдя в зал, месье Жано попросил у официанта место как можно дальше от сцены. Против обычных пожеланий гостей. Эту встречу месье Жано ждал с большим волнением. Если месье Лазарев не придет, то ниточка оборвется. Уже навсегда. Официанту он заказал крепкий бульон и булочку, чтобы отбить запах блинов, который витал и здесь. Блины ели все, кто пришел на ранний ужин. Столики заполнялись, и месье Жано видел, что перед каждым гостем вырастает горка блинов. Не такая, как в трактире, но все же…

Он так нервничал, что съел бульон, не чувствуя обжигающего жара. До встречи оставалось еще четверть часа, и месье Жано попросил у официанта кофе, самого крепкого, какой могли сварить в Москве. Сидеть на месте, изображая утомленного гостя, было труднее всего. Месье Жано прижался к спинке стула и стал разглядывать гостей, чтобы хоть чем-то отвлечь наползавшие мысли. Он убеждал себя, что все будет отлично. От этого становилось только страшнее.

Минутная стрелка вышла за пять минут от намеченного. Месье Жано убедил себя, что такое опоздание нельзя считать опозданием. В Москве ужасные дороги, лошадь завязла в сугробе или медведь попался на пути. Ну или что случается в этой дикой стране.

Прошло еще пять минут. Месье Жано почти потерял надежду. И не хотел думать больше ни о чем. Как вдруг на входе в зал он заметил знакомый силуэт. Официант повел молодого человека по проходу.

Месье Жано встал слишком поспешно, приветствуя долгожданного гостя.

– Прошу простить, что не был утром и опоздал сейчас, – сказал месье Лазарев, присаживаясь к столу. – Возникли обстоятельства…

Месье Жано готов был простить любые обстоятельства ради того, чтобы увидеть дорогого для него гостя.

– Какие пустяки, какие могут быть извинения! – проговорил он со вздохом облегчения. – Позвольте угостить ужином… Все что угодно, только не блины…

– Здесь пекут отменные, попробуйте…

Ради того, чтобы получить желаемое, месье Жано готов был согласиться на блины. Но месье Лазарев отказался, у него было мало времени.

– Я обещал предоставить вам некоторые доказательства, – сказал он, залезая во внутренний карман сюртука.

– Буду крайне признателен.

На стол легли четыре квитанции страхового общества Mutuelle Vie, отделение в Ницце. Лицо, в пользу которого был заключен договор страхования жизни, получало по ним тридцать тысяч франков. Квитанций было три, а лицо, получавшее страховую премию, – одно. Общий приз составил девяносто тысяч франков[15]. Сумма довольно внушительная. И крайне неприятная для страхового общества. Страховщики не любят расставаться с деньгами: чужие они берут легко и уверенно, свои отдавать не спешат. Это были доказательства, которых не хватало. Молодой человек не выпускал их из рук. Месье Жано оставалось только пожирать их глазами.

– Это то, что я думаю?

– Совершенно верно. Прямое доказательство обмана и умышленного убийства.

– Позволим решать суду…

– Главное, чтобы точку в приговоре поставила гильотина…

Решимость месье Лазарева и вызывала восхищение, и пугала. Трудно ожидать в молодом человеке такой беспощадности. Все-таки русские – очень жестокий народ. Легенды о загадочной русской душе – пустые сказки. Месье Жано окончательно убедился в этом.

– Важные улики, но недостаточные, – сказал он, беспомощно наблюдая, как квитанции исчезают в сюртуке.

– У меня есть куда более веские доказательства.

– Позвольте узнать какие.

– Вас устроит свидетель?

Месье Жано устроило бы и меньшее.

– Что он будет готов рассказать?

– Все, что знает. И видел…

– Можете назвать его имя?

– О нет, месье… Для этого не пришло еще время. Уверяю вас, это будет настоящий свидетель.

Француз молитвенно сложил ладони:

– Прошу, пожалейте мое любопытство, месье: свидетель мужчина или женщина?

– Не имеет значения, – последовал быстрый ответ. – Главное, что свидетель готов будет дать показания…

– Когда я буду иметь честь познакомиться с ним?

Месье Лазарев не успел ответить. Оглянувшись, он увидел в зале что-то, что вызвало его тревогу. Месье Жано это сразу отметил. И не мог понять причины: в зал зашли совершенно обычные гости.

– Прошу простить, мне надо срочно вас покинуть, – сказал молодой человек, пригибаясь к столу.

– Но месье…

Уговоры были бесполезны. Назначили новое место встречи на завтра. Когда тайна будет открыта почти окончательно. После чего месье Лазарев стремительно покинул зал. Несмотря на его странное поведение, результат встречи был чудесным. Месье Жано воочию наблюдал улики, ради которых приехал в Россию. Оставалось совсем немного: дождаться завтрашней встречи.

Самое невероятное с месье Жано случилось в следующее мгновение: он ощутил неукротимое желание наесться блинов. Наесться снова. Желание было столь дико и нелепо, что противиться ему не представлялось возможным. Особенно в ресторане. И месье Жано поддался. Официанту были заказаны блины с закусками.

Посматривая, как француз взялся за старое, Актаев только диву давался: и как человек себя не жалеет. Ведь вчера чуть ума не лишился. И вот опять. Помешать новому обжорству Актаев не мог. Зато разобрал главное: где французу назначили встречу завтра. Во всяком случае, Актаев надеялся, что слово «Bazar» подслушал верно. Базаров в Москве не было со времен монголо-татарского ига. А нынче и вовсе остался один. Очень знаменитый «базар».

• 40 •

Хозяйство кулинарных курсов Общества распространения домашних знаний между женщин держалось на единственном мужчине. Точнее говоря – мужике. Как часто бывает в благоустроенном государстве Российском.

Корнеич за одно жалованье служил истопником и плотником, провиантмейстером и кухонным мальчонкой, дворником и на все руки мастером. Кулинарное искусство будущих жен и домашних хозяек держалось на покорности Корнеича. Он делал все, что ему приказывали, и не умел отказывать. Чем женщины, надо сказать, пользовались бессовестно. Мадам Андреева, Ольга Семеновна, которая обучала дам премудрости кулинарного искусства, помыкала Корнеичем как хотела. Перед началом занятий ему полагалось тщательно вымести учебную кухню, начистить кастрюли и сковороды, растопить печь и протереть столы. Золушка имела шанс стать принцессой. У Корнеича такого шанса не было. Он так привык к женским приказам, к власти мадам Андреевой, что находил в этом стабильное устройство жизни.

Вчера дамы придумали устроить проводы Масленицы в воскресенье. В качестве экзамена испекут блины, а потом пойдут на пруд провожать Масленицу. То есть, по старому обычаю, не жечь, а топить куклу. Что должно означать конец зимы. Обряд назывался «похороны Масленицы» и был чрезвычайно популярен в подмосковных селах. Дамы, жившие на дачах или в собственных имениях, слышали про обычай от местных баб. А что деревенская баба наплетет языком, городской мадам непременно повторить надо.

Идея была принята с общим восторгом и визгом. В результате Корнеичу поручили соорудить куклу Масленицы. Которую он же и понесет в воскресенье. Не дамы же будут пачкать ручки, они будут народные песни распевать, точно по книжке. Заодно Корнеичу приказали сделать прорубь на Пресненском пруду. Куда будут топить Масленицу. Прорубь не к спеху, понадобится утром в воскресенье. А сейчас – сооружать главную героиню праздника.

На учениц и мадам Андрееву Корнеич никогда не обижался. Считал их проказливыми детишками, которых надо баловать и потакать их шалостям. Что, в сущности, глубоко верный и неоспоримый подход к женщинам. Который ведет к миру полов и вообще миру во всем мире. Такие высокие материи Корнеичу были недоступны. О них он не догадывался. А занимался простыми и нужными делами. Нашел в запасах сарая старое платье, цветастое с широкой юбкой, и дырявый мешок. Из длинной березовой жерди и жерди короткой сколотил прочную крестовину. В навершие крестовины натянул мешок, из которого выйдет голова Масленицы, натянул платье, прихватив рукава бечевкой, и принялся набивать сеном, как набивают чучело. Сидя во дворе, чтобы не мусорить на кухне, Корнеич трудился не спеша и основательно. Масленица выходила дородной, упитанной девахой, фигурой похожей на мадам Андрееву.

Во дворе появилась незнакомая фигура. Потому, что фигура была мужская. Корнеич прищурился, разглядывая гостя, про себя решив, что кто-то из мужей захотел встретить будущую звезду домашней кухни. В темноте господин в черном пальто был плохо различим.

– Припозднились, господин хороший, – сказал он подошедшему мужчине.

– Занятия кончились?

– Разбежались барышни, одна мадам Андреева не угомонилась. Так что припозднились. – Корнеич методично набивал сено.

– Вам знакома баронесса фон Шталь?

– Как не знакома, знакома… Стрекоза… Только сегодня не было ее, летает где-то… Лето красное пропела…

– С ней вчера случилась неприятность…

Корнеич только хмыкнул.

– Это называется: пекли блин, напекли угольков… Суета одна… Сожгла баронесса сковороду, вонищу такую развела, что мадам Андреева меня чуть скалкой не прибила: дескать, куда глядел? За провиантом отправился, вот куда… Гоняют, как вшивого по бане… Вот Масленицу удумали делать…

Мужик готов был изливать душу. Помочь ему в этом Пушкин не мог. Он вошел в кухню через черный ход. Как и должен был войти тот, кто подкрался к Агате. Мадам Андреева колдовала у плиты, грохоча медной сковородкой. Увидеть его не могла, стояла спиной к дверному проему. Пушкин подошел так близко, что мог бы ударить поленом. Если бы захватил полено с собой. Он только занес руки и быстро опустил. Тут только мадам Андреева ощутила движение, оглянулась и испуганно охнула.

– Ай!.. Фу, напугали… – сказала она, сталкивая сковородку на холодную часть плиты. – У нас мужчинам бывать не полагается… Тем более в верхней одежде. Прошу вас покинуть кухню.

Мадам Андреева была затянута в широченный белый фартук, закатанные рукава платья обнажали крепкие, мясистые руки. Удар поварихи мог оказаться крепким.

Чтобы избежать дальнейших уговоров, Пушкин назвался официально. Чем не произвел никакого впечатления.

– Сыскная? А что вы тут забыли? У нас порядок и кулинарные тайны…

– Вчера с вашей ученицей, баронессой фон Шталь, произошел неприятный случай.

Пушкин не успел договорить, а мадам Андреева начала смеяться в голос. Смех сотрясал ее так, что обширный бюст ходил волнами.

– Ой, не могу, – проговорила она, утирая слезы. – Ну баронесса, ну выдумщица, сожгла сковороду и побежала в сыск жаловаться… Такого еще не видала…

– На баронессу было совершено нападение.

По выражению лица мадам Андреевой нельзя было сомневаться: она считала все, что говорит этот мужчина, полной чушью.

– Неужели? И с чем напали: со скалкой или с кухонным ножом?

– Ее пытались ударить поленом. Баронесса испугалась и убежала. Полено должно было лежать здесь, посреди кухни. Вы его нашли?

Тон, каким разговаривал полицейский господин, немного остудил мадам Андрееву. Тем более за валявшееся не на месте полено крепко попало Корнеичу. Чтобы не мусорил и держал кухню в чистоте перед занятиями.

– Ну, было какое-то полено, – нехотя призналась она. – Давно сожгли в печке…

– Могу взглянуть на сковороду, которую сожгла баронесса?

Повариха отошла к кухонному шкафу, достала с нижней полки сковороду и протянула Пушкину:

– Вот, извольте…

В руке мадам Андреевой чугунная вещь казалась пушинкой. Ощутив, насколько тяжела сковородка на самом деле, Пушкин повернул ее днищем к себе. С краю виднелся приставший кусочек чего-то.

– Вынужден изъять эту вещь, – сказал он.

– Как вам угодно, – мадам Андреева простилась с погибшей сковородой легким взмахом руки. – Баронесса сама купила, сама сожгла. Ничего, другую купит… Вам в оберточную завернуть или так понесете драгоценность?

Гулять по вечерней Москве с чугунной сковородкой Пушкин счел излишней дерзостью. Многие городовые его знают. Еще пойдут разговоры, что чиновник сыска увлекся готовкой. От такого пятна не отмоешься. Пристанет хуже нагара.

• 41 •

Одинокая дама, которую охватило желание поесть блинов, попадала в трудное положение. Желание есть, девать его некуда. Зайти в трактир, где вкусно и дешево, не каждая решится. Гостью, конечно, не прогонят и за стол усадят, но кривые ухмылочки официантов и масленые взгляды мужчин испортят любой аппетит. Даже такой закаленный, как у Агаты.

Оценив свои силы, она отказалась отведать блинов у Тестова. Знаменитый трактир располагался на Театральной площади в доме Патрикеева и был славен не менее Царь-пушки или Красной площади. А может, и более. Многие приезжали в Москву за тем, чтобы отведать у Тестова гурьевской каши, молочного поросенка и блинов, которые пекли не переставая. Трактир еще хранил традиции старого быта и купеческих привычек сытно и обильно поесть, за что был любим коренными москвичами и понимающими городовыми[16]. Вот только один недостаток имелся у Тестова: женщинам там делать было нечего. Пока еще владелец не пошел на поводу публики и не переделал трактир в ресторан на западный манер.

На Театральной, рядом с трактиром, возвышалась гостиница «Континенталь». В ресторане гостиницы тоже печь блины умели. Не такие пуховые, как у Тестова, но вполне достойные. Главное, что даму без сопровождения обслужат со старанием. И косым взглядом не оскорбят. Выбор Агата сделала не раздумывая. Как обычно. Она вошла в зал, в котором собиралась вечерняя публика, и попросила столик подальше от сцены. Она хотела всего лишь наесться блинами. Официант выразил свое почтение и принял заказ не совсем дамского размера. Агата решила ни в чем себе не отказывать: икра, рыба, яичная заправка, ну и прочее разнообразие. Она зашла так далеко, что приказала подать бутылку рейнского белого. Чем заслужила уважение официанта. При таком размахе он рассчитывал на щедрые чаевые.

В этот вечер Агату не интересовало ничего, кроме блинов. Она бегло осмотрела зал и не нашла ничего занимательного. Что было к лучшему. Если бы вдруг оказался кто-то из старых знакомых баронессы фон Шталь или других, не менее эффектных ее героинь, с блинами пришлось распрощаться.

Чрезвычайно быстро вернулся официант и принялся метать на стол закуски, а в довершение стопку вожделенных блинов, три дюжины. Заказ истинно купеческий. Налив даме бокал белого, пожелал приятного аппетита, что было излишне, и с поклоном удалился.

Агата облизнулась и проглотила слюну. Как тот волк, что залез в овчарню к беспомощным овечкам. И теперь покажет им настоящий финал сказок «Про семеро козлят» и «Про Красную Шапочку». Агата положила на тарелку блин, густо намазала икрой свежей зернистой, добавила яичной заправки, грибочков соленых, лучка, жаренного в чухонском масле, свернула, посыпала тертым сыром и, окончательно потеряв чувство меры, шлепнула поверху ложку густой сметаны. Блин получился чудовищно-прекрасным, каким и должен быть масленичный блин, безмерный в изобилии.

Все-таки Агата не была бы сама собой, если б не отмечала удивленные взгляды мужчин за соседними столиками. Пиршество одинокой дамы вызвало искренний интерес. Агата сочла, что невинный спектакль только придаст вечеру легкой пикантности.

Нарочно неторопливо она отрезала шмат блина, с обоих концов которого истекала многообразная сочность, подхватила на вилку и, по-волчьи раззявив рот, занесла, как сажают лопату в русскую печь. Сомкнув челюсти, она стала жевать с таким смаком и чистым удовольствием, какой дарит блин на первом, самом волшебном куске. Раздался возглас восторга. Кто-то из гостей наслаждался зрелищем с аппетитом вкушающей дамы, не думающей о таких глупостях, как талия и полнота. Дама ела в свое удовольствие. К тому же была недурна, с хорошенькой фигуркой. Что добавляло красок.

Насквозь видя мужчин, Агата позволяла наслаждаться собою. Большего от них не требовалось. Она знала, какое произвела впечатление, и была довольна, что умеет держать интерес мужчин, совершенно не нужных ей. Сыграв премьеру, Агата куда спокойнее занялась блином. Не забыв перед этим отпить приличный глоток рейнского. Под блины немецкое шло легко, как детский компот. Покончив с половиной блина, она безо всякой цели посмотрела на вход в зал. Перед официантом стоял дородный господин, который указывал на столик поближе к сцене. Появление его было столь странным, что Агата не поверила глазам своим. Быть может, перепутала издалека?

Отложив вилку с ножом и промокнув губы, она встала, чтобы лучше разглядеть. Зрение у нее было достаточным, щуриться не приходилось. Яркий свет немного путал, расстояние не позволяло убедиться наверняка. Что для Агаты было неприемлемо.

Она двинулась по направлению к парадным дверям. Просто для того, чтобы убедиться, что не сошла с ума. Ну и проверить память на мужские лица. Проходя мимо столика, зацепилась платьем и вынуждена была отвлечься, чтобы вынуть из ловушки подол. Разумеется, с помощью мужчины, бросившегося на выручку. Когда Агата стала свободна, в дверях ресторана не было того, кто вызвал интерес. У гардероба мелькнула его спина. Господин решительно исчезал. Мучиться в догадках Агата не привыкла. Ей требовалось узнать правду. Чего бы это ни стоило. Прямо сейчас…

• 42 •

1-й участок Арбатской части пребывал в вечернем умиротворении. Дневные происшествия уже случились, ночные еще собирались случаться.

Пристав, капитан Игорь Львович Нефедьев, отбыл откушать блинов в трактир, где ему были рады, как дорогому гостю. Его помощник, подпоручик Трашантый, оставленный на хозяйстве, завидев чиновника сыска, который недавно устроил несколько незабываемых дней, ощутил, как душа ушла в пятки. Но быстро сообразил, что в этот раз господин Пушкин не сможет взбаламутить их участок. Потому как дел, касаемых сыска, участок не заводил. Однако Трашантый отметил, что под мышкой Пушкин держит некий предмет, завернутый в бумагу, подозрительной формы.

Возбуждая опасения, которые не вполне погасли в душе Трашантого, Пушкин спросил, на месте ли Преображенский. Подпоручик сказал, что тот находится в медицинской. А сам подумал: не пора ли посылать за приставом, мало ли что…

Участковый доктор нес полицейскую службу. То есть пребывал в участке с девяти утра до десяти вечера с перерывом на обед и шестичасовой чай. Когда к нему не приводили раненых и не привозили мертвых, он потихоньку занимался любимым делом: читал книги по криминалистике. Русских книг не было, он, как любой культурный человек, читал на немецком и французском, неплохо понимал английский. Свои увлечения доктор тщательно скрывал, считая за лучшее не высовываться. Ну станет известно, что изучает криминалистику, ну будут дергать по любому поводу. Жалованья не прибавят, а взыскания найдутся. Чтобы серьезно заниматься криминалистикой, нужна лаборатория, химические вещества и приборы. А у него в наличии спиртовая горелка, лупа да набор простейших хирургических инструментов. Вот и вся криминалистика.

Преображенский сунул книгу в ящик стола, но Пушкин успел заметить обложку учебника Гофмана.

– Тайну не выдам, – сказал он, садясь на смотровую кушетку и положив рядом вещь в бумажной обертке.

– Давно вас не видел, господин Пушкин. – Доктор торопливо закрыл ящик на замок.

– С начала января. Не было повода.

– У нас вроде ничего заслуживающего ваш интерес нет, – сказал Преображенский и добавил: – К счастью, нет.

– Дело проходит по 1-му участку Пресненской части…

– Ну, прямо камень с души. Там у них доктор Воздвиженский имеется…

– Доктор имеется, а толку нет, – сказал Пушкин. – Умеет подтверждать очевидное.

– Вы слишком строги, господин Пушкин.

– Называю вещи своими именами. Некоторым это не нравится.

Преображенский хмыкнул: этот чиновник сыска вызывал у него нечто вроде уважения. Хотя доктор не ценил никого, кроме себя. Глубоко в душе, конечно.

– Чем же я могу вам помочь?

– У вас, Павел Яковлевич, меткий глаз. Вы умеете делать выводы. Умеете анализировать факты и читаете важные книги по криминалистике. Что заменяет лабораторию.

Комплимент был такого сорта, что не мог не понравиться. Пушкин говорил, что думал, и это было самое ценное. Преображенский понял, что его не просто высоко оценили, а считают настоящим криминалистом. То есть тем, кем он желал быть. Чтобы приблизиться к славе великого Аполлона Григорьевича Лебедева. Об этом можно было только мечтать. Тем не менее доктор ощутил желание сделать для чиновника сыска все, что тот попросит.

– Опять загадку раскопали, – не замечая, как проявляет интерес, сказал доктор. – Помню-помню тот волшебный шарик. Один у меня хранится… Оставил на память…

Павел Яковлевич поскромничал: негласно он собирал коллекцию предметов, которые оставались после различных дел. Как настоящий криминалист.

– Новый шарик на булавке, – сказал Пушкин, вынимая из кармана пиджака вещь, которую полчаса назад ему отдал доктор Воздвиженский. Даже уговаривать не пришлось. Уговаривать Преображенского тоже не пришлось. Приняв булавку пинцетом, он стал рассматривать в лупу. Как коллекционер рассматривает редкую монету.

– Милая вещица. Откуда достали?

– Из горла убитого…

– Доктор Воздвиженский считает, что булавка в горле может убить? – с презрением спросил доктор.

– У погибшего свернута шея. В результате падения с высоты. Булавка – чтобы лишить сопротивления и столкнуть.

Преображенский кивнул:

– Это возможно… А я уж решил, что в Пресненском совсем обленились… Если все известно, что остается мне?

– Что за булавка? – спросил Пушкин. – Для портных и модисток великовата.

Доктор все еще держал булавку пинцетом.

– Ответ в каждом каталоге магазина, торгующего товарами для досуга, рукоделия, играми и детскими игрушками, ну хоть конторы Шварцкопфа…

– Булавка для вышивания?

– Энтомологическая булавка… Судя по длине – номер семь, для крупных экземпляров. Производят и в Германии, и в Британии, и в Австро-Венгрии, и много где еще… В упаковке традиционно по сто штук. Какой марки, сказать не смогу, простите…

– Накалывать бабочек для коллекции.

– И жуков. Булавку удерживают за шарик большим и указательным пальцами, легким движением прокалывают спинку засушенного насекомого и втыкают в планшет.

– Держать неудобно.

– Очень. Нужна привычка и тренировка, иначе испортите экземпляр бабочки, – доктор протянул булавку. – В бумаге, полагаю, ваш подарок невесте?

Павел Яковлевич подтвердил репутацию своего глаза: глаз был острый. Шурша оберткой, Пушкин извлек погибшую сковороду и двумя руками протянул доктору. Чем вызвал у него некоторое удивление.

– Неужели сковородкой добили того, кого ткнули булавкой? – спросил он.

– Эти предметы не связаны… Одна дама отбивалась от нападения. Ударила нападавшего по лицу… Можете определить, что прилипло к раскаленному днищу?

Убедившись, что над ним не шутят, Преображенский положил сковороду перед собой. Отскоблив пинцетом прилипшее, зажег горелку и поднес на пинцете к язычку пламени. Клочок вспыхнул и закрутился, окончательно превратившись в уголек. Запахло паленым. Доктор готов был вынести вердикт:

– Шерсть. Добротная английская шерсть. Легкая и теплая.

– Шарф?

– Вероятно… Неужели злодей замотал лицо, чтобы не узнали?

– Вопрос не так прост, – ответил Пушкин. – Мог замерзнуть, ожидая на морозе.

Открытия раззадорили Павла Яковлевича.

– Как жаль, что у нас в полиции нет образцов тканей. – Он встал и принялся ходить по медицинской. – Положили бы рядышком два лоскута – и пожалуйста, известна лавка, где куплено. А там ниточка тянется дальше… В Петербурге, в департаменте полиции, наверняка уже имеют нечто подобное…

– Справимся без Петербурга. – Пушкин закрыл чугунку бумагой. – Позвольте у вас оставить. В приличный дом со своей сковородой не ходят…

Преображенский не возражал. Дел в участке все равно никаких, а ему страсть как захотелось изучить нагар. Так, на всякий случай. Вдруг пригодится для решения криминалистической загадки.

• 43 •

Она так спешила, что выскочила из «Континенталя» в распахнутом полушубке. Гордое перышко угрожающе помахивало прохожим, чтобы сторонились.

Догнать не получалось. Агата не думала, что будет, когда настигнет уходящего. Такие мелочи, как бессовестное нарушение приличий (дама первой обращается к незнакомому мужчине – какой позор!), меньше всего волновали ее. Желание требовало удовлетворения: или убедиться в ошибке, или узнать нечто новое. Агата была уверена, что здесь что-то кроется. Хотя бы потому, что господин, только зашедший в ресторан, не будет бросать ужин просто так.

Исчезающая в темноте спина дразнила. Господин пересек Театральную площадь, свернул на Воскресенскую и устремился в Иверские ворота. Дальше – Красная площадь и толчея.

Последние дни Масленицы народ московский гулял на площадях. На Красной площади, зажатой крепостной стеной Кремля и только построенными Верхними торговыми рядами, царило столпотворение. В четыре ряда стояли палатки торговцев всем, что можно съесть и выпить в масленичную неделю (без мясного!). А между ними бродила и жевала самая разношерстная публика. В праздник все равны – и барыня, и мастеровой. Потому что радость, обжорство и веселье не знают различий.

Главным развлечением на площади, кроме еды и торговли, была ледяная горка. Довольно высокая: площадка, на которую вела лесенка с перилами, возвышалась в три человеческих роста, если не больше. Чтобы от спуска замирало сердце. Сердца замирали. Особенно у барышень. Под визг и смех они скатывались прямо в руки кавалеров. Что было дозволительными объятиями на людях. Забраться наверх горки по хлипким и скользким ступенькам только казалось просто: на середине лестницы высота была приличной, некоторым приходилось преодолевать страх. Не у каждой дамы на это хватало сил.

Агата не знала страха. В толчее она давно потеряла того, за кем следовала. Потеряла, наверное, окончательно. Хуже всего, что загадка осталась не раскрытой. Оставался последний шанс. Агата довольно грубо вклинилась между дамами и господами, которые выстроились в очередь на лестницу. Ей делали замечания, она не слышала. Пока на забралась на самый верх.

На площадке было тесно. Кое-кто из барышень, глянув вниз, не решался съехать. Отступать им было некуда: ступеньки заняты, назад не пускают. Они испуганно жались к перилам, создавая толчею. Какую могут создать только напуганные барышни. Агате нужно было место, чтобы сверху осмотреть площадь. Как только она протиснулась к перилам, стало очевидно: идея бесполезная. Стояла густая февральская ночь, фонари на площади освещали кишащее море голов. Разобрать в нем хоть что-то было невозможно. Агата потеряла незнакомца окончательно. А был ли он? Может быть, померещилось? Может быть, рейнское и сытный блин ударили в голову? Теперь не узнать.

Оставалось вернуться ни с чем. Агата попробовала протиснуться назад, к лесенке, но не тут-то было. Ее не пускали. Поток затягивал к ледяному спуску. Тешиться масленичным катанием не входило в ее планы. Она попробовала применить силу, но толпа давила и была сильнее.

Быть может, упрямство Агаты одолело, но тут дыхание резко перехватило, боль взорвалась во всем теле, что-то задело воротник полушубка. Ее сильно толкнули. В следующий миг Агата поняла, что падает. Безнадежно падает через перила. Вниз, в темноту. В отчаянии она ухватилась за ледяную деревяшку, скользнувшую в руках, и повалилась спиной назад. Больно ударившись затылком, Агата еще успела понять, что проваливается в окончательную пустоту.

Вниз, вниз, вниз…

• 44 •

На риск идут только романтические натуры. Математик не знает риска. Он всегда просчитывает возможные последствия и точно знает, где больше вероятность найти, а где потерять.

Пушкину не надо было использовать математику, чтобы оценить возможный риск. О чем тут говорить, когда чиновник сыска намеревался нарушить все писаные и неписаные правила. У него не было постановления прокурора или предписания судебного следователя, он не преследовал преступника, не раскрывал дело по горячим следам и вообще не имел открытого дела, то есть того, что могло оправдать приход полицейского в частный дом. К тому же поздним вечером. В случае жалобы на самоуправство Пушкину могло грозить не только строжайшее взыскание, но даже отставка. Если жалоба попадет на дурное настроение обер-полицмейстера. Риск, на который он шел, не стоил результата, который мог получить. Подобных вольностей он никогда себе не позволял.

Тем не менее Пушкин оказался перед домом на Большой Пресненской улице. Сжигая мосты, дернул за рукоятку звонка, свисавшую на кривой проволоке. В глубине прихожей брякнул перезвон колокольчика. Долго ждать не пришлось. Дверь распахнулась. Вместо горничной или прислуги на пороге стоял господин Малецкий.

– Это вы?

В голосе страхового агента слышалось удивление пополам с огорчением.

– А кого вы ожидали?

– Думал, Валерия Макаровна вернулась, все собрались, а она задерживается, – Малецкий говорил вполголоса и оглядывался.

Пушкин имел полное право уйти: цели его визита попросту не было.

– Позвольте пройти подождать мадемуазель Алабьеву.

Малецкий понял, в какое глупейшее положение попал: исполняет роль лакея в чужом доме. В котором он никто. Напрасно побежал к дверям, чтобы встретить хозяйку и помочь снять шубку. Хотел немного услужить. И вот какой конфуз…

Он отступил в глубину прихожей.

– Извольте, если желаете… Мне какое дело… Я тут в гостях… – сказал он достаточно громко, чтобы его услышали с лестницы, мимикой показав, чтоб на него не держали обиды: нужно хранить в секрете их знакомство.

– Благодарю, справлюсь сам, – ответил Пушкин.

– Не ходите наверх, наши вас знают, – прошептал он. – Сведения мои проверили? Завтра узнаете нечто любопытное… Лазарева опять нет, у нас всякое шепчут… Ну да ладно…

Малецкий побежал по лестнице. Сверху раздались возгласы, в которых можно было разобрать его ответы: «не она» и «какой-то господин».

Пушкину оставалось ждать в прихожей среди вороха пальто. За одеждой виднелось высокое зеркало, отражавшее часть двери напротив вешалки. По старому устройству дома из прихожей вело несколько дверей. Он подумал, что верхом безумия будет заглянуть в комнаты. Даже если створки так призывно приоткрыты…

Вместо отчаянного поступка Пушкин повернул в другую сторону. Свет из верхней гостиной падал на стенку, в которую упиралась лестница. Вместо картин, фотографий или подсвечников ее украшали короба с бабочками и жуками, плотно развешанные в три ряда. Кто-то в семье увлекался насекомыми. Кроме света, из гостиной проникали ароматы масленичного стола. Наверху было довольно тихо. Будто гостям в отсутствие хозяйки поговорить не о чем. Сыграли бы в «Гусика».

– Господин Пушкин?

Возможно, в этом доме принято объясняться в прихожей шепотом.

– Какое счастье, что вы пришли…

Мадам Алабьева в полутьме светилась радостью. Она была в скромном домашнем платье, без украшений и прически.

– Об этом можно только мечтать! Как вы угадали мое желание?

Чиновник сыска окончательно попал в безвыходное положение. Выход из него был только один.

– Что случилось, мадам Алабьева?

Его легонько тронули за рукав, указав отойти в сторону: господа наверху могли подслушать.

– Это так ужасно, – шепотом продолжила Лидия Павловна. – Сегодня утром она напала на меня…

Без лишних вопросов было понятно, кто мог напасть на хозяйку в ее доме…

– С ножом?

– Вылила на себя вазочку клюквенного варенья и опрокинула самовар! Совсем обезумела.

– Это нельзя назвать нападением.

Лидия Павловна довольно картинно заломила руки.

– Вы не понимаете, это подготовка…

– К чему подготовка?

– Я же говорила: она хочет меня убить…

Между заявлением мадам Алабьевой и вареньем на платье падчерицы логическая связь отсутствовала. Что дам чаще всего не смущает. Но чиновнику сыска не годится в качестве аргумента.

– Вы сообщали, что на вас готовит покушение некая баронесса фон Шталь, – сказал он. – При чем тут Валерия Макаровна?

Мадам Алабьева драматично закрыла глаза рукой.

– Валерия окончательно попала под влияние этой ужасной женщины. Пляшет под ее дудку… Делает все, что та придумает своим извращенным умом… Утреннее безобразие – еще один шаг к тому, чтобы выдать мою смерть за случайность… Или окончательно свести меня с ума… Чего они обе добиваются… Это ужасно…

Кажется, Лидия Павловна собиралась приникнуть к плечу Пушкина. Во всяком случае, она сделала похожее движение. Женщине требовалось утешение, и не важно, кто предоставит плечо. Пушкин посторонился.

– Где Валерия Макаровна?

Холодность удержала в рамках приличий. Мадам Алабьева тягостно вздохнула.

– Не имею понятия… Не удивлюсь, если вместе с ужасной баронессой плетет козни. Да, наверняка Валерия у нее…

Теоретически можно предположить, что после кофейной «Эйнема» Агата приведет мадемуазель в дом тетушки. Им будет о чем поговорить втроем. Жаль, что теория вероятностей оценивала такое событие не выше одного процента. Или даже меньше. Нельзя предположить, что Агата Кристафоровна станет обсуждать, как бы ловчее убить мадам Алабьеву.

– Позволите дождаться вашу падчерицу?

Лидия Павловна готова была предоставить не только прихожую, а нижнюю гостиную. Но тут дверь распахнулась, с мороза вошел Кирилл Макарович. Увидев Пушкина, отшатнулся.

– Прощу прощения? – проговорил он, поглядывая на мачеху.

– Прощения должен просить я, – сказал Пушкин, уже понимая, что из авантюры ничего не вышло. Авантюры не его метод. Формула сыска и логика куда эффективнее. Не надо было приходить. – Не смею беспокоить…

Кирилл Маркович стал уговаривать остаться и поужинать, наверху накрыт стол для гостей, все будут рады. Приглашение Пушкин отклонил.

– С вашего разрешения нанесу визит Валерии Макаровне завтра в первой половине дня. Позволите?

– Разве Леры нет дома? – Кирилл Макарович обратился к мадам Алабьевой.

Она ответила кивком.

– В такой час? Где она может быть? Ничего не понимаю…

– Я вам потом объясню, – проговорила Лидия Павловна сквозь зубы.

При семейных разговорах Пушкин был лишний. Он напомнил, что не получил формального разрешения. Кирилл Макарович согласился с легкостью и стал жаловаться на усталость: крупный клиент потребовал, чтобы управляющий лично прибыл к нему для заключения договора. Большие деньги упускать нельзя, пришлось до позднего часа ублажать клиента болтовней о выгоде страхования. Результат стоит того.

Однако уйти ужинать Кириллу Макаровичу было не суждено. Входная дверь в который раз распахнулась, доказывая полезность замков. Даже на Пресне.

В темном проеме показалась фигура, черная, как ночной кошмар. Появление было столь внезапным, что Пушкин не сразу понял, кто явился.

– Что стоите, как столбы соляные? Пригласите войти…

У черного призрака голос был грубоватым, тихим и скрипучим. Каким порой говорят почтенные дамы, привыкшие ругать всех и вся, не важно за что, а просто по причине старческой мудрости. Судя по одеянию, дама занималась иным: молилась за всех. Она была монахиня. В черном облачении с покрывалом чистое белое лицо будто парило в темноте.

– Тетя? – проговорил Кирилл Макарович растерянно, будто в самом деле явилось привидение. – Откуда вы?.. Как?.. Что?.. Мы очень рады…

Монахиня окинула мадам Алабьеву взглядом, который не сулил ничего хорошего. Под его тяжестью Лидия Павловна сжалась. И отступила.

– Вижу, как рады…

Кирилл Макарович засуетился:

– Тетя, проходите… Сейчас ужинать будем… У нас гости…

– Гости? На мясопустной веселье разводите? Пьянствуете? В грехи входите? Масленицу языческую справляете?.. Страха нет, что за грехи ответ придется держать…

– Да мы… Да что… Нет, только блины и рыбка… – Племянник окончательно потерялся. – Почему не упредили, что приезжаете… Я бы встретил…

– Не к тебе приехала. Гляжу, бородку завел, на отца хочешь стать похожим. Так лучше бы о душе подумал. Да что с тобой говорить… Где отец, зови…

Про Пушкина забыли. Монахиня бросила на него взгляд-другой и потеряла интерес. Зачислив в списки неприятных гостей, которым только бы веселиться.

– Батюшки нет, – проговорил Кирилл Макарович.

– Нет? А где же он? – В голосе монахини появилась строгость.

– Отбыл по делам в Ярославль… Вернется на первой неделе Великого поста…

Атмосфера в прихожей не сулила ничего хорошего. Монахиня возвышалась таким грозным монументом, что, казалось, греховодникам-родственникам несдобровать.

– Отбыл? Вот как… Я прибыла из Троице-Одигитриевой Зосимовой пустыни в Москву, а братца и след простыл?

– Тетя, поживите у нас, батюшка вскоре вернется…

– У вас? – Монахиня осмотрела прихожую, словно скопище грехов. И особенно Лидию Павловну. – Ну уж нет…

Племянник еще пытался лепетать и уговаривать, но его оборвали:

– Передай отцу, как вернется: пусть ко мне пожалует. Остановлюсь в Зачатьевской женской обители. В этом доме ноги моей не будет. Так и передай…

Она исчезла в дверном проеме и тьме улицы. Как будто и не было.

Закрыв лицо ладонями, Лидия Павловна сбежала. Кирилл Макарович тонул в тягостных размышлениях. Хуже всего, что свидетелями его позора стали гости, то есть служащие общества. Которые аккуратно толпились наверху лестницы.

В этом доме Пушкин был лишним.

• 45 •

Верчение света-тьмы, света-тьмы, света-тьмы кончилось ударом. От которого зазвенело в ушах и прыснули искорки во тьме век. За темнотой шумела площадь и отчаянно рвался смех. Больше всего Агата не любила, когда смеялись над ней. Такого и припомнить нельзя. Но сейчас она обрадовалась смеху. Рада, что слышит, рада, что чувствует спиной боль и холод…

– Стой, стой, эй, наверху! Барышня разбилась!

– Да не разбилась, жива вон!

– Господа, подождите малость, дайте мадемуазель встать…

– Доктора! Пошлите за доктором!

– Она мертва!

– Держите, держите, чтоб та барышня не съехала!

– Какой ужас!

– Еще одна жертва народного разгула!

– А я говорила тебе: не полезем на горку, – вот чем кончается!

Агата слушала, как галдят. Наконец ей надоело мерзнуть. И она открыла глаза.

– Ну, слава богу! Встать можешь? Где болит? Кости целы?

Ничего более удивительного придумать было нельзя. Над ней склонилась Агата Кристафоровна. Откуда взялась тетушка здесь, на Красной площади, в этот час, Агате не хотелось гадать. Главное, что увидела милое и доброе лицо. Конечно, она мечтала увидеть немного другое лицо, но тетушка оказалась очень кстати.

– Откуда вы взялись? – спросила Агата, пробуя встать, о чем тут же сообщила ее спина, отказавшись поднимать хозяйку. Боль в животе еще можно было терпеть. А в побитой голове звенело и кружилось кувырком.

– Господа, помогите барышне встать! – крикнула тетушка.

Чьи-то добрые руки подхватили Агату и поставили вертикально. Стоять оказалось труднее, чем лежать. Пасть на глазах тетушки и публики Агата не могла себе позволить. И незаметно ловила равновесие.

– Твой кувырок с горки надо в цирке показывать, – приговаривала Агата Кристафоровна, заботливо стряхивая с нее ошметки снега. – Смертельный номер. Что тебя понесло на горку?

Объяснить, почему полезла наверх, у Агаты не хватило сил. Она поправила шапочку, которая чудесным образом уцелела. Перышко, немного помятое, опять встрепенулось. Коснувшись воротника полушубка, Агата уколола палец, охнув от неожиданности. Хотя умела терпеть боль.

– Где болит, дорогуша? Может, прямиком к доктору?

– Благодарю, Агата Кристафоровна, нет нужды… Занозу подцепила с горки…

Нащупав в меху посторонний предмет, Агата вытянула булавку с круглым наконечником.

– Чего только дамы не теряют на горке, – сказала она, швыряя находку в снег. – Кто голову, а кто булавки…

– Твоя головушка цела?

– Я так благодарна, что вы со мной, – Агата порывисто обняла тетушку. – Какая счастливая случайность!

Агата Кристафоровна не стала объяснять, что ради этой случайности убила весь день, перемерзла, истоптала ноги, потратила все силы и деньги на извозчиков. Чтобы следовать за неугомонной мадемуазель. Эксперимент с филерством вышел на славу. Отныне тетушка зареклась следить за кем-нибудь. Пусть сыск развлекается. Если им не лень. А с нее хватит.

– Объясни мне, дорогуша, зачем на горку забралась. Мало у нас развлечений?

– Я следовала за мужчиной, – сказала Агата, не понимая, как странно это звучит.

– Ну да: порой мужчины следуют за нами, а порой мы за ними, – сказала тетушка с легким оттенком ревности в голосе. – Кто таков?

На всякий случай Агата оглянулась. Вокруг бурлили темень и толпа.

– Вы не поверите, – ответила она. – Я и сама себе не верю.

– Что за загадка?

– В том-то и дело… Знаете, кого видела? Самого господина Алабьева…

Тетушка не сразу поняла, что в этом такого. Господин Алабьев имеет право появляться где ему вздумается. Зачем за ним следовать, а тем более залезать на горку? Но тут она вспомнила, что хозяина страхового общества вроде не должно быть в Москве. Значит, прибыл…

– Не стоило того, чтобы сломать шею, – сказала тетушка.

– Но ведь в доме думают, что Алабьев вернется на будущей неделе, в Великий пост. А он уже здесь.

Можно было припомнить десятки историй, когда мужчины говорили в семье, что отбывают в поездку, а сами весело проводили время. Тетушка слушала их сквозь слезы обманутых подруг. На ее взгляд, ничего удивительно в этом не было.

– Ну допустим, Алабьев приехал раньше, чем обещал. И что такого?

Агата не знала. Она вообще была не уверена, видела Алабьева или ей показалось. Все-таки прошло больше полугода. В чем она честно призналась. И невольно скривилась от боли.

– Что такое, тебе плохо, дорогуша?

– Нет, ничего… Немного голова кружится… – Агата потрогала голову, которую крутил вихрь.

– Еще бы: съехать кувырком с ледяной горки.

– Я не хотела… Меня толкнули.

Тетушка не слишком поверила: чего только барышни не придумывают в свое оправдание. Что происходило наверху горки, она не могла разглядеть. Объяснение могло быть самым простым: в толчее чего только не случается – и прижмут, и пихнут.

– Кто же это посмел? Алабьев?

– Он такой большой, что на горку не заберется… Перед тем как толкнуть, меня ударили в живот, – Агата невольно прикоснулась к больному месту. – Очень страшно, почти потеряла дыхание. Оказалась беспомощна. Этим воспользовались.

– Видела, кто тебя толкнул?

– Нет… Чудом не упала через перила, а полетела с горки… Я так благодарна, что вы оказались рядом, но мне… Мне надо спешить.

– Спешить? После таких кувырков?

– Отлично себя чувствую… Поеду, – сказала Агата, оседая на тетушку. Та еле успела подхватить.

– И думать не смей…

Агата стала убеждать, что дала слово Валерии быть вечером. Визит чрезвычайно важен, пропустить не может. Убедить не получалось, силы ее были на исходе. Да и тетушка ничего не желала слушать. Сообразив, что мадемуазель излишне ударилась головушкой и несет глупости о визите, который и завтра не поздно сделать, Агата Кристафоровна заявила, что они едут домой. Немедленно. Дарья обещала к вечеру свежие блины. А блины, как известно, лучшее лекарство от грусти, сомнений и всяческих болезней.

• 46 •

На фоне снега черное одеяние виднелось тенью. Монахиня шла по улице тихо, боясь поскользнуться. Грузное тело переваливалось на каждом шагу.

– Матушка… Прошу прощения…

Она величаво оглянулась.

Догнав, Пушкин нарочно медленно подошел, чтобы его не приняли за злодея, и поклонился так низко, как не кланялся начальству.

– Ты кто такой будешь?

– Пушкин, Алексей Сергеевич, чиновник московской сыскной полиции…

Повстречать на ночной улице полицейского матушка, как видно, не ожидала.

– Алексей, значит, – проговорила она, будто пробуя на вкус. – Защитник[17] то есть. Хорошее имя для службы. Меня можешь величать Евгенией… Как в том доме оказался?

Духовному лицу Пушкин не мог сказать правды.

– Матушка Евгения, позвольте проводить до Зачатьевского, ночь темная, улицы в Москве ненадежны, – и, как галантный кавалер, он предложил руку.

Поколебавшись, монахиня приняла помощь.

– Ну пойдем… Доброму делу нельзя отказывать…

Опиралась матушка крепко, Пушкину пришлось подсобрать силенки. Путь до Зачатьевского был не близкий.

– После отъезда господина Алабьева в его семье начали происходить странные события, – сказал он, тщательно выбирая слова. – Меня просили разобраться. Чтобы не случилось чего-то очень дурного…

– Куда уж дурнее… Таких грехов Макар в жизни натворил… А что случится-то?

– Есть подозрения, что может погибнуть кто-то из членов семьи.

Матушка покачала головой:

– Ах, что удумали… Неужто на Матвея замышляют?

– Мне неизвестен этот человек…

– Не человек еще, а ребенок, отрок… Младший сын Полины, покойницы… Смышленый, науками занимается, а ведь не разговаривает… Мычит только… Бабочек собирает… Бедное дитя, достался мачехе…

– Простите, что спрашиваю: почему вы приехали?

Она ответила не сразу, Пушкин терпеливо ждал.

– Вижу, что ты, Алексей, чистая душа, хоть и служишь в полиции, – проговорила она. – Тебе скажу… Недели две назад Макар прислал слезное письмо: молил приехать. Мы с ним лет пять как в ссоре. После его третьей женитьбы, думала, ни за что не поеду. Но письмо такое, что не смогла отказать. Как кровью писал: дескать, столько зла натворил, столько грехов на душе камнем лежат, что нет больше сил терпеть, хочу покаяться, дело продать и удалиться на покой…

– Господин Алабьев просил вас принять исповедь?

– Братец мой у причастия с юношеских лет не был, не то что в церковь ходить. Забыл, что исповедь только священник принять может. Решила, что отведу его в Москве к знакомому настоятелю. А он взял и струсил: уехал… Я же его насквозь вижу… Оба брата мои в грехах жили, и от цепей этих им никуда не деться…

Пушкин на себе ощутил, как нелегко прогуливаться с пожилой женщиной.

– Чем занимается брат Макара Ивановича?

– Грешит, – матушка горестно вздохнула, будто вновь переживая давно пережитое. – Бездельничает, пьет, сорит деньгами… Макар на жадности помешался, все деньги копит, а Михаил наоборот: все по ветру пускает… А говорят, близнята во всем схожи…

– У него состояние?

– Какое там, играет в карты и пропивает… Пустой человек… Думать о нем не хочу… Ну, Алексей, вытряс ты из меня достаточно, теперь мой черед: говори, как есть…

– О чем, матушка Евгения?

Ему погрозили пальцем в черной шерстяной перчатке.

– Не юли со мной! Признавайся: Валерия, краса ненаглядная, мачеху свою извести надумала?

Пушкин тоже давненько не был на исповеди. Совсем по другим причинам. И не готов был раскрывать то, чего не знал.

– Валерия имеет неясное отношение к смерти служащего страхового общества. Более точных сведений у меня нет…

Ответом матушка осталась довольна.

– Вижу, что теперь правду говоришь. Ну ищи, сыщик… Валерия – девица своевольная, мать ее распустила, но, чтобы на злодейство пойти, поверить не могу…

Верить Пушкин не умел. Математика признает только верные или неверные ответы.

– Где найти Михаила Алабьева? – из вежливости спросил он. Уж что-что, а найти человека в Москве сыск умел. Недаром на первом этаже в Малом Гнездниковском адресный стол держат.

– В трактирах и прочей юдоли греха, – ответила монахиня. – Где ему еще быть. Не ошибешься… Зачем он тебе сдался?

Объяснить, что формула сыска требует внесения максимального числа лиц, имеющих косвенное отношение к преступлению, Пушкин не стал. Сказал, что должен проверить любые версии. Чем насмешил матушку Евгению.

– Ну проверяй, коли не лень, – добавила она. – Только дай мне слово, Алексей: если что-то выяснишь про Валерию, дай знать. А я о тебе помолюсь, рабе Божьем. Сам-то в храм не ходишь, ленишься… Вижу, вижу, не оправдывайся… Ну, так слово свое полицейское даешь?

От такой сделки Пушкин не смог бы отказаться.

По дороге матушка стала вспоминать истории про Макара Алабьева, его жен и детей. Чем сильно помогала сыску. Не подозревая о том.

До Зачатьевского дошли нескоро…

• 47 •

К ночи подморозило. Зима упорствовала, не желая сдаваться. Разметала тучи по небу, сверкала ледяными огоньками звезд, трещала сухим снегом под полозьями запоздавших саней. За полночь стужа ой разозлится, только держись. Городовой Лопахин часа два как заступил на смену, впереди была вся февральская ночь. Большая Пресненская опустела во всю ширь. Редкие огоньки домов наводили печаль на сердце городового, одинокого, как бывает одинок постовой в бескрайней ночи. Тьма не объяла до души его, он был один против тьмы, хотя и не знал о том. Тянул потихоньку лямку службы, как все в полицейском участке.

Лопахин прикинул, что потопчет снежок с часик, прогуляется из конца в конец по вверенной территории да пойдет греться к соседнему дворнику. В такую ночь мороз – лучший сторож. Лихой народ себя бережет: ноздри ворам теперь не рвут, без нужды они носы студить не будут. Да и некого грабить: народ законопослушный давно по гостиным сидит, чаевничает да провожает Масленицу с блинами и винцом. Всего два денька празднику осталось.

Пресня – часть тихая, смирная. Без ветра любой шорох слышен. Позади раздались тяжелые шаркающие шаги. Лопахин оглянулся, что за прохожий объявился. В темноте фонарей он не сразу разобрал, кто идет. Но присмотрелся.

Господин был роста ниже среднего, худощав, по виду – молодой, и близко тридцати нет. Тяжело волочил ноги, расставив перед собой руки, будто ослеп и боялся наткнуться на столб. Городовой понял, что за гость пожаловал. Наверняка загулял в гостях, извозчика не нашел, вот и пробирается, горемыка, домой. О том, что прохожий малость не в себе, указывало дорогое пальто: от мехового воротника до подола, и дальше – на брючины с ботинками, вся одежда была облеплена снегом. Наверняка упал и валялся в сугробах. Чудо, что смог встать. Обычно таких гуляк находят под утро заснувшими навсегда. Этому повезло.

Городовой счел своим долгом помочь человеку. Сам на праздники, когда не его дежурство, позволял себе лишнего. Дело-то обычное. Кто в Москве не пьет? Даже обер-полицмейстер, говорят, попивает. Только ему в кабинет из ресторана обеды доставляют и особый коньячок. Не по-русски пьет, в одиночестве.

Лопахин позволил загулявшему ткнуться в его грудь.

– Что, господин хороший, празднуем? – без злобы, а с участием спросил он.

В ответ раздался хрип, как будто выдавливали воздух из кузнечных мехов. Молодой господин дошел до той степени веселья, когда речь бессильна.

– Эк тебя развезло… Куда отвести-то, любезный?

Городовому ответил сиплый звук и толчок в грудь.

– Где проживаешь, на Пресне?

Раздался стон такой жалобный, что Лопахину стало не по себе. В темноте незнакомый звук вызывает тревогу.

– Что говоришь-то, не пойму?

Пьяница осмысленно потыкал в себя указательным пальцем, а потом указал вперед. После чего покрутил правой рукой вокруг левой, будто наматывал. Что было довольно странно. Лопахин принюхался. От господина пахло хорошим одеколоном. Но и только. Ни капли сивушного духа. Не пил ничего крепче чая.

– Может, к доктору? – спросил городовой, как по наитию.

Свистящий звук можно было расценить знаком согласия.

– Ну пойдем, коли так, отведу… Тут поблизости…

Взяв молодого господина под локоть, Лопахин повел бережно. Весу в нем не было никакого. Легкий, как перышко…

…Практикующий врач Иван Иевлиевич Австидийский принимал в частном кабинете на Кудринской улице. Масленицу он любил искренне: ни в какое иное время года у него не бывало столько пациентов. Причем пациентов с самыми выгодными болезнями: перееданием, травмами от падений, запоями и ранениями после катаний с ледяных горок. Чаще всего приходили с перееданием. Некоторых, самых отчаянных любителей блинов приносили на носилках. Доктор приводил их в чувство, ставил на ноги в самом прямом смысле и получал неплохой заработок. Так что на время Масленицы продлевал прием до глубокой ночи, а цены поднимал в три раза. Как и все частные врачи Москвы в эти чудесные дни. А что такого: деловой подход…

Звук дверного колокольчика сообщил, что заработок сегодня продолжит расти. Доктор сам пошел открывать дверь. На пороге стоял молодой человек, дышавший с тяжким хриплым выдохом. Глаза его, почти стеклянные, и полуоткрытый рот, с которого тянулась слюна, говорили о крайней степени опьянения. Пациента поддерживал знакомый городовой, которого Австидийский не забывал баловать на праздники рублем, а то и тремя. За что получал пациентов с улицы.

– Что с ним?

– Еле ноги переставляет, совсем плох. – Лопахин заботливо смахнул остатки снега с пальто.

– Пьяный?

– Вроде не пахнет…

– Ну заводи, посмотрим…

Городовой провел пациента в прихожую, помог стянуть пальто и был отпущен со стопкой блинов, за которыми доктор сходил на кухню. Вернувшись, Австидийский нашел больного, как оставил: молодой человек легонько покачивался. И, кажется, не понимал, где находится.

– Милейший, что у вас болит? – громко спросил доктор.

Юноша дышал часто и коротко, что сильно не понравилось: не сердечный ли приступ из-за обжорства. Хотя по комплекции на любителя поесть не похож.

Австидийский подошел к столу, чтобы завести карточку больного.

– Прошу вас сесть на смотровую кушетку, – он макнул ручку в чернильницу. – Как вас зовут?

Послышался легкий шорох и глухой удар. Доктор обернулся. Пациент лежал на ковре, скрючившись, как от холода. Конечности его дернулись и замерли.

Забыв о карточке, Австидийский метнулся к стеклянному шкафчику, где хранил микстуры, и схватил пузырек с раствором нитроглицерина. Плеснув на глаз в чайную ложку, встал перед больным на колени, приподнял его за плечи и влил микстуру в рот. Чтобы облегчить дыхание, выдернул галстук и разорвал сорочку, не жалея пуговиц.

И тут доктора Австидийского поджидал большой сюрприз.

26 февраля, Прощеная[18] суббота,

день рождения Е.И.В. государя императора Александра III

• 48 •

Вставать рано для приличной дамы так же неприлично, как выйти на улицу без перчаток. Московская дама, то есть дама в полном смысле слова, не позволит себе нос показать из дома раньше десяти часов утра. Для кухарок, горничных, прачек, модисток, учительниц и медицинских сестер, то есть представительниц тех профессий, в которых женщина могла проявить себя (не только матерью или хозяйкой в семье), такой час был глубоким трудовым днем. Полным дел, трудов и хлопот. Пожалуй, только актрисы могли бессовестно спать до полудня. Актрисы, конечно, трудились, но в приличные женщины их редко зачисляли. Особенно актрис частных театров.

Агата, как известно, была дамой приличной. Ни один мужчина, обманутый ею, в этом не сомневался. Встать рано, то есть до девяти часов утра, было для нее сущей мукой. В прошлой жизни великой воровки она могла позволить себе проснуться в середине дня. Или вообще когда вздумается. За исключением тех редких случаев, когда приходилось спасаться на поезде или пароходе. Однако все поменялось.

Кое-как заснув после горы съеденных с тетушкой блинов, Агата промучилась ночь напролет и уже была на ногах в семь утра. Тело и голова после вчерашних кульбитов жаловались и ныли, умоляя не вынимать их из мягкой кровати. Агата была беспощадна. На цыпочках, чтобы не разбудить тетушку, прошла к умывальнику, умылась ледяной водой, тихонько оделась и, разбудив шепотом Дарью, попросила закрыть за ней. До вчерашнего рекорда, когда в это время уже сидела в сыске, Агата не дотянула, но надо дать поблажку на травмы и усталость. Все-таки барышня, а не железный чиновник сыска.

Много раз в жизни Агата убеждалась, что мысль имеет материальную силу. Стоит о чем-то подумать, как оно непременно случается. Нацепив в прихожей шапочку с гордым перышком, она невольно подумала: «Что сейчас поделывает мерзкий Пушкин? Спит или завтракает? А может, опять ночевал на службе? Или изобретает для меня какие-нибудь гадости?» Не успела она это подумать, а Дарья отпереть замок, как в проеме двери возник Пушкин. Агата немного испугалась такой материализации. Судя по его лицу, бледному и усталому, ничего хорошего ждать не приходилось. И опять стоило Агате об этом подумать, как реальность тут же ответила:

– На прогулку собрались?

Вопрос был задан тоном, каким преступника спрашивают: «И сколько ты, злодей, душ невинных погубил?» Агата захотела показать ему, как надо разговаривать с приличной дамой, но звон в голове, боль в спине и урчание в проголодавшемся желудке спутали все карты.

– Мне кажется, я не должна давать отчет о своих поступках никому…

– Куда собрались ехать?

Подобное обращение недопустимо с приличной женщиной вообще, а с побитой тем более. Что Агата хотела заявить со всей решимостью. Но решимости не хватило. В шубке стало жарко, в голове помутнело. Чтобы не упасть, она невольно ухватилась за тетушкино пальто.

– Вам плохо?

Такой интерес от ледяного чудовища дорогого стоил, но Агата не обольщалась.

– Душно, позвольте пройти…

Действительно, Дарья натопила от души. Тетушка не любила холодов и беспощадно жгла дорогие дрова.

– Прошу вас, останьтесь…

Ей показалось, что в этих словах слышна забота и даже тревога. Что было ново и довольно приятно.

– Простите, но у меня важные дела, господин Пушкин, – сказала она, с некоторым волнением ожидая, что будет дальше.

– К сожалению, не могу вас арестовать… Могу только просить: не покидайте этот дом. Для вашей безопасности.

– Но почему, что случилось? – спросила Агата с некоторым беспокойством. Пушкин не был похож сам на себя. Неужели опять ночь не спал?

– У меня есть гипотеза…

– Что у вас есть? – спросила Агата, не готовая к уроку математики в такую рань.

– Почему на вас напали на кухне кулинарных курсов…

Надо ожидать, что сейчас начнутся новые издевательства. Агата приготовилась, как могла:

– Хотели проверить прочность полена на моем затылке. Наверное, так, по-вашему?

– Три дня в Москве вы посвятили урокам кулинарии, – продолжил Пушкин, не замечая женской иронии. – На четвертый отправились вечером к Валерии Макаровне…

Она ждала, что будет дальше.

– Вероятно, к дому приехали на пролетке…

Агата невольно кивнула, перышко горделиво покачалось.

– Зашли в прихожую, сняли шубку, поднялись в гостиную…

– Допустим… И что такого?

– В промежуток между подъездом к дому и вашим появлением среди гостей кроется причина нападения. Вы что-то видели…

Гипотеза оказалась исключительно глупой. Агата прекрасно помнила, что видела себя в зеркале. О чем сообщила Пушкину.

– И больше ничего? – спросил он.

– Совершенно ничего… Ваша гипотеза бесполезна.

Замечание пролетело мимо Пушкина, даже не заметил.

– После того как расстались с Валерией Макаровной в «Эйнеме», что вы делали?

Тут Агата подумала, что имеет право показать характер. Теперь ее черед.

– Ну какое вам дело…

– Дело серьезное…

– Отправилась ужинать… Есть блины! – выпалила она резко. – Довольны?

– С вами опять случилась неприятность?

Каждая клеточка ее тела кричала: да, мне плохо, у меня все болит. Но Агата считала нужным слушать только свое сердце. Сердце ее, как всегда, советовало по-своему.

– Ну с чего вы взяли! – с наигранным возмущением сказала она.

– Вас не было на вечере Валерии Макаровны. Почему?

– Потому что объелась блинами, мне стало дурно и я приехала сюда!

Агата врала нагло и беззастенчиво, не боясь последствий. Главное, поскорее закончить, пока тетушка не проснулась, и выскользнуть на улицу. А потом он поймет, какой подарок будет приготовлен для него.

Пушкин знал, что мадемуазель врет. Но ничего поделать не мог. Только еще раз воззвал к ее разуму. Хотя можно было и не взывать. Агата упрямо требовала ее выпустить.

– Могу я попросить об одном одолжении?

Только такой вопрос мог задержать Агату.

– Не доверяйте слепо Валерии Макаровне. Она может оказаться совсем не тем человеком, за кого себя выдает.

Это было столь неожиданно, что Агата не удержалась:

– Каким человеком?

– Вашей подругой… Будьте с ней осторожны.

А вот с этим Агата как-нибудь сама разберется. Ее сердце умеет разбираться в людях. В чем она была совершенно уверена. Она так торопилась, так хотела уйти, что забыла о правиле сегодняшнего дня: попросить прощения. И чтобы у нее попросили тоже… И она, конечно, простит. От всей души…

Слов у Пушкина больше не было. Оставалось только посторониться, открывая проход. Агата выбежала слишком торопливо, будто опасалась, что он ее остановит. Чего Пушкину очень хотелось, но он не мог позволить себе вольность, выходящую за границы служебных полномочий. Скинув пальто на вешалку, он спросил у Дарьи, где тетушка. Оказалось, что Агата Кристафоровна еще в постели. Что на нее совсем было не похоже. Мадам Львова хоть и была глубоко порядочной московской дамой, но вставала вместе с кухаркой. Правда, тщательно это скрывала.

Постучав в дверь ее спальни, любимый племянник получил разрешение войти. Тетушка лежала в постели, натянув одеяло под шею. Вид у нее был немощный и болезненный.

– Тетя, вы заболели? – с искренней тревогой спросил Пушкин.

– Мне болеть некогда, мой милый, – отвечала она, тщательно придерживая одеяло у подбородка. – Зато теперь слова не скажу дурного про вашу полицию. Собачья у вас служба, мой милый.

– Чем заслужили такую милость?

– Представь себе: на старости лет решила поиграть в филера…

– Следили за мадемуазель Керн?

– Нет, за твоим обер-полицмейстером! – ответила Агата Кристафоровна, не принимая глупые вопросы от умного племянника. – Чуть не околела от холода и еле ноги волокла… Как ваши филеры сутками справляются?

Пушкин не стал раскрывать маленькие секретики: настоящих филеров в московской полиции еще не было. В Петербурге был специальный филерский отряд при департаменте полиции, выученный великим Евстратием Медниковым. А в Москве – ничего. Так что справлялись собственными силами.

– Все видели? – спросил он.

Тетушка даже фыркнула.

– О, какие тайны: ваша встреча с Агатой на Новинском, ваша поездка на Петровку в «Эйнем»…

– Что мадемуазель Керн делала потом?

Агата Кристафоровна вдруг поняла, что находится в шаге от того, чтобы нарушить данное слово: Агата взяла с нее чуть ли не клятву, что Пушкин не узнает о вчерашнем катании. Пока она сама не разберется: был Алабьев или ей показалось.

– Она пошла в «Континенталь»… Есть блины.

– А после блинов…

Тетушка не смогла подслушать, о чем эти двое шептались в прихожей. И не знала, какую версию лучше сочинить.

– Ну… Потом пошла на Красную площадь, там же масленичные гуляния.

– Далее…

– Далее… Да что ты мне, допрос, что ли, устроил?.. Мне надоело мерзнуть, нашла ее, и мы поехали домой. Есть блины.

– После того как она наелась в «Континентале»?

Тетушка поняла, что провалилась. Ну не умеет врать, хоть плачь. Позволить племяннику одолеть ее было категорически нельзя. И она перешла в наступление.

– Представь себе! – заявила она. – Дарья такие блины печет, что умереть можно.

Пушкин наблюдал за родственницей с холодным равнодушием.

– Спасибо, тетя, что не умеете врать, – сказал он. – Что происходило на самом деле? Почему Агата выглядит так, будто тяжко больна?

Врать дальше или держать слово, что, в общем, одно и то же, не имело смысла. Обдумав бессонной ночью то, что случилось, она пришла к выводу, что Агата недооценивает угрозы. Тут без помощи Пушкина не обойтись. Тетушка сказала себе, что возьмет реванш над племянником в другой раз.

– Агата следовала за одним человеком, которого заметила в гостинице. Чтобы заметить его, залезла на ледяную горку. Кто-то ее толкнул, и она полетела кувырком. К счастью, осталась цела, только небольшие ушибы. Ну, еще укололась о булавку.

– О какую булавку? – спросил Пушкин как можно равнодушнее.

– Какая-то дама обронила на горке, падая, она зацепила… Вот такая, – тетя показала пальцами размер. – С пумпышкой на конце…

– Где эта булавка?

– Выбросила, конечно! Зачем мусор собирать…

Искать в затоптанном снегу Красной площади так же бесполезно, как искать булавку в стоге сена. Даже еще бесполезнее.

– Она преследовала Валерию Макаровну?

Открывать последнее, что обещала не рассказывать, тетушке не хотелось. Но и врать больше не могла.

– Агата решила, что видела Алабьева…

Короткая и быстрая работа логики доказала, что Кирилл Макарович вряд ли вызвал такой горячий интерес мадемуазель Керн.

– Видела старшего Алабьева?

Тетушке оставалось кивнуть. Что непросто, лежа затылком на пуховой подушке.

– Поверь: она ошиблась. Ей показалась. Это все чепуха. Агата сама была не уверена, что его видела… Ну и что, что вернулся… Только, прошу, не выдавай меня… Сделай вид, что сам додумался.

Пушкин думал совсем о другом.

– Тетя, не мучьте себя… Лежать в уличном платье под одеялом жарко, – сказал он.

С одной стороны, Агате Кристафоровне было приятно, что она воспитала в племяннике такую сообразительность. Но теперь эта сообразительность обернулась против нее. Тем не менее она неторопливо скинула одеяло и опустила ноги в уличных ботинках на ковер.

– Только прошу вас: не повторяйте вчерашний подвиг.

– Не тебе меня учить! – строго заметила она. – Ты куда собрался? А завтрак? Дарья уже хлопочет…

– Когда Агата вернется, накормите ее блинами так, чтобы не смогла шевельнуться, – сказал Пушкин, стоя в дверях спальни. – Или свяжите по рукам и ногам… Дарья с ней справится. И обе запритесь в доме…

Агата Кристафоровна не успела сказать ничего нравоучительного, как в прихожей хлопнула дверь. Теперь оставалось решить, что делать ей. Разгадав хитрость Агаты улизнуть раным-рано, тетушка не могла понять: а что ей теперь делать? Нельзя же вот так взять – и послушаться Пушкина. Не бывать этому во веки веков!

Тетушка так рассердилась, что забыла попросить у племянника прощения. Чего требовал сегодняшний день. А он первым никогда не попросит, уж сколько лет одно и то же. Просто ужасный характер. Не зря Агата называет его «ледяное сердце». В чем-то она права…

• 49 •

Ничто человеческое приставу Носкову было не чуждо. Засидевшись вечером в гостях, под блины и масленичный стол, пристав остался ночевать. И хоть обязан был вернуться в любое время в участок, где находилась его казенная квартира, но иногда обязательства отступают перед человеческой слабостью. На самом деле почти всегда отступают, но что тут говорить.

Проснувшись рано утром на чужом диване, пристав выкушал лекарственную настойку, заел свежими, с утра испеченными блинами, попросил у всех прощения и сам простил друзьям их прегрешения и в отличном настроении направился в участок. Тут ему с порога сообщили о происшествии: в кабинете частного доктора на Кудринской улице с вечера лежит труп. Помощник Татарский нигде не мог найти Носкова, а сам трогать тело и доставлять в участок не решился ввиду исключительных обстоятельств. Что за обстоятельства, Татарский пояснить отказался, дескать, пусть его благородие самолично во всем разберется.

Доктора пристав знал и был о нем не самого лучшего мнения: не столько занимается святым долгом лечения, сколько набивает кошелек. Сам Носков не стал бы лечиться у Австидийского, даже если бы умирал на его пороге. А попросил бы отнести в мертвецкую участка, чтобы доктор Воздвиженский уморил окончательно.

Прибыв на Кудринскую, Носков обнаружил в приемном кабинете уличный холод. Австидийский дремал в кресле, одетый в пальто и шапку. Городовой Лопахин с напарником распечатали окна и распахнули настежь, чтобы морозный воздух задержал тление и запах. Тело лежало, как его на ковер опустил доктор. Молодой человек подогнул ноги, далеко откинув левую руку. Правая крючком прижалась. Галстук распущен, сорочка разорвана. Пристав не заметил ничего, что бы отличало погибшего от других несчастных. Ни топора в голове, ни кола, прошившего тело насквозь. Самый заурядный погибший. Он уже хотел обратиться с недоумением к помощнику, но тут в проеме сорочки заметил нечто, что его сильно взволновало.

– Что такое значит? – обратился он к Татаринову.

– Вот пусть господин доктор и пояснит, – ответил помощник.

Австидийский уже проснулся. Засунув руки под мышки, он смотрел на полицию недобрым взглядом. Мысленно проклиная Лопахина, который устроил ему такой сюрприз. Чего доброго, на день закроют кабинет, когда народ валом повалит.

– Господа, для чего устроен весь этот цирк? – спросил он недовольным тоном.

– Это я у вас хочу узнать, Австидийский, каким образом… это… оказалось у вас в кабинете?

Пристав не скрывал неприязни. Имея на это полное право: мало по участку двух трупов, которыми сыск занимается, так извольте – еще один. Носков уже знал, что с этим делом легкого раскрытия не предвидится.

– Ваш городовой выполнил свой долг: привел с улицы пьяного, чтобы не замерз…

Лопахин кивком подтвердил: так и было, ваше благородие, исполнил свой долг.

– Мой долг оказывать помощь любому, кто в ней нуждается, – продолжил доктор. – Этот человек не назвал себя, у него случился приступ, и он умер у меня на руках. После чего я побежал за городовым… После чего городовой побежал за вами в участок… Вместо вас из участка прибыл господин Татаринов… Господин Татаринов не захотел забрать тело в участок, а оставил у меня… Чтобы не запахло, приказал открыть все окна… Я достаточно подробно дал пояснения?

Пояснения были хоть куда. Но это только разозлило пристава. Доктор такой правильный и ловкий, что не подберешься. Ну, на этот случай у Носкова свои методы. Совершенно законные, дозволенные полиции. Не закрывая окон, он приказал Татаринову составить протокол осмотра места преступления. Тщательно составить, до каждой мелочи. Опросить кухарку, которая пряталась на кухне. После чего вызвать санитарную карету и доставить тело в мертвецкую участка.

Татаринов понял, что у пристава личные счеты с доктором, и взялся со всем усердием. Даже чернила согревал дыханием.

– Собирайтесь, Австидийский, – сказал Носков, оправляя портупею.

Доктор выразил все возмущение, какое успел накопить за ночь:

– Что значит «собирайтесь»?

– Едете в участок со мной.

– По какой такой надобности? Это что такое?

– Надобность очевидная, – сказал пристав, чувствуя, как бессильная злоба раздирает докторишку. – Труп в вашем кабинете.

– Вы что, меня подозреваете? Это абсурд!

– Будем разбираться… Тщательно.

Вскочив, доктор угрожающе замахал рукой:

– Не сметь со мной так обращаться! Я вас не боюсь! Я вам не позволю! На каком основании меня арестовали? Я буду жаловаться прокурору!

– Не арестовали, а задержали для выяснения и дачи показаний, – меланхолично ответил Носков, привыкший к подобным воплям.

– Не поеду! Не имеете права! Произвол!

– Не поедете? Так поведем… Лопахин, конвоируй задержанного в участок…

Как только Австидийский понял, что его поведут под револьвером городового по улицам, где живут его пациенты, боевой дух испарился. Он стал мил, покладист и даже любезен, прося прощения за глупую выходку: устал, не спал ночь…

Пристав явил милость не позорить доктора, но решение не изменил: разбирательство будет в участке. И точка.

• 50 •

Страховое общество «Стабильность» открылось ровно в девять утра. Как в любой день. В приемном зале было тихо. Служащие, то есть страховые агенты, обычно общительные, были молчаливы, сидели за столами и тщательно занимались бумагами. Когда звякнул колокольчик и вошел первый посетитель, все головы обратились к нему. И тут же обменялись между собой понимающими взглядами.

– Доброе утро, господа, – сказал Пушкин. Таиться не имело смысла.

Судя по нестройным ответам, утро было не сказать чтобы доброе. Долг вежливости заставил страхового агента Казачкова, дежурившего по конторе, подойти к гостю.

– Чем могу служить, господин Пушкин?

– Господин Алабьев, как я понимаю, вернулся?

Немного сообразив, каким именно Алабьевым интересуются, Казачков ответил:

– Никак нет-с… Макар Иванович еще в отъезде-с…

– А Кирилл Макарович?

Тут страховой агент потерял с лица приятную улыбку.

– Господин управляющий с утра открыл-с контору. – Тут он сделал драматическую паузу и продолжил шепотом: – и сразу уехал-с! Отмечу: в большом волнении… Выглядел дурно, неопрятно, будто не спал ночь. Ума не приложу, что случилось…

– Не объяснился?

– Нет-с… Мы в большой тревоге пребываем…

– А если потребуется страховая выплата?

– В кассе на такой случай имеется некоторая сумма…

– Разумно. – Пушкин глазами показал, что просит приблизиться. Казачков понял, встав вплотную. – Вчера вечером Валерия Макаровна появилась?

– Никак нет-с, – прошептал страховой агент.

– Во сколько разошлись?

– Почти сразу после… После… – Пушкин понял то, что неудобно произносить вслух. – Кирилл Макарович был крайне расстроен-с обстоятельствами…

– В приемной зале имеется общий снимок?

Казачков пригласил следовать за ним. Он подвел к дальней стене, на которой располагались портреты царствующей четы и памятные фотографии. Больший из снимков был парадным портретом страховщиков. Пушкина интересовал владелец общества. Даже в сидячем положении фигура его отличалась массивностью. Как у императора, чей день рождения сегодня праздновала империя. Лицо тяжелое, как гиря, запоминалось без особых примет. Как нечто большое, мимо чего нельзя пройти.

– Слышал, брат Макара Ивановича похож на него…

Казачков немного замялся, но желание выложить сплетни победило.

– Чрезвычайно-с, – сказал он доверительно.

– Заходит сюда в контору?

– Давно-с… Лет пять назад. Сильно повздорили с Макаром Ивановичем… Чуть стулом в него не кинул… Ужасная история…

Причина спора между братьями, очевидно, была стара как мир. То есть стара как деньги. Когда у одного их слишком много, а у другого их нет. И богатый не хочет делиться с бедствующим. Больше братьям делить было нечего.

– Где он живет?

Страховой агент понятия не имел, где найти брата своего хозяина.

Пушкин оглянулся на зал.

– Не вижу господина Малецкого.

– Сами в изумлении, – Казачков картинно пожал плечами. – Ни записки, ни известия… Не явился…

– Он ведь с вами играл в «Гусика»?

– Чудесная игра! И такая азартная, хоть детская…

– Попадал на поле «смерть»?

– Еще бы! Так разозлился, что был вынужден начать с начала, мы все смеялись… Грозился выиграть, а проигрался в пух…

Еще немного, и Пушкину раскрыли бы все тайны страхования. Он только спросил адрес исчезнувшего Малецкого и просил передать Кириллу Макаровичу, чтобы тот сразу дал знать в сыск, когда тот появится. Казачков обещал выполнить непременно. И даже проводил до дверей. Ну в точности как управляющий. Быть может, втайне примерял на себя его роль? Кто знает, что скрывает страховая душа…

…Малецкий снимал квартиру неподалеку от службы, в Дурновском переулке. Дворник, которого Пушкин застал за неторопливой чисткой снега, не видел, чтобы жилец со второго этажа выходил сегодня. И гостей у него не было. Поднявшись вместе с дворником, Пушкин постучал, но никто не ответил. Даже после ударов кулаком, от которого и мертвый бы проснулся. Дворнику было приказано бежать за столяром: придется ломать дверь.

• 51 •

Михаил Аркадьевич Эфенбах свято соблюдал традиции. Утром рано явился в сыск в парадном мундире по случаю дня рождения императора и приема, который вечером давал для высших чиновников московский генерал-губернатор великий князь Сергей Александрович. У каждого из своих чиновников он попросил прощения за «прегрешения вольные и невольные», сам простил грешных и троекратно облобызался. После чего Лелюхин, Кирьяков и Актаев были приглашены в кабинет отметить двойной праздник рюмкой коньяка.

– А где Пушкин? – спросил Эфенбах, утирая усы и чувствуя, что для полного счастья чего-то не хватает.

– Занят делом вдовы Ферапонтовой и страхового общества «Стабильность», – сообщил Лелюхин. – С вечера розыском занимается.

– Вот и пусть его туда, не вылазит! – сказал Михаил Аркадьевич, чрезвычайно желая знать, не пропадут ли его деньги. – Как его что, так мне непременно опять…

Что на более привычном русском означало: «Жду его с докладом сразу, как появится». Чиновник понял без перевода.

– Вот что, соколы мои раздражайшие… Сколько ужику ни виться, а щей не миновать… Хватит французу по Москве, нашей матушке белобокой, бродить… Пора и честь познать…

– Прикажете арестовать? – спросил Кирьяков, организм которого, замученный Масленицей, требовал еще рюмку, но спросить было стыдно.

Такому обращению с иностранным подданным Эфенбах выразил глубокое возмущение.

– Да, какой ты прыткий, на заборе повис! Да куда же его в кандалы… Так, по-доброму, по-людски припугнуть, чтобы язык не распускал… Ваня, где супостат предстоит? – спросил он Актаева.

– В «Славянском базаре» назначили встречу, – ответил младший чиновник сыска.

– Вот что, раздражайшие мои… Мне с парадом таким соваться некуда, – Михаил Аркадьевич выразительно повел бровями на золотое шитье штатского мундира Министерства внутренних дел. – Так что пусть Пушкин его там и промурыжит. Но чтобы аккуратно, без дипломатических последствий. Кто его знает, что за ерш с бугра…

Это означало, что мудрый начальник на всякий случай заранее сваливает вину на своих чиновников. Если выйдет скандал, а скандал может выйти, он ни при чем. Ну а если что, все будут довольны. В самом деле, достаточно страховой француз нагулялся.

– С кем, говоришь, Ваня, месье зубы точит?

Актаев еще раз подробно описал молодого человека, с которым было две встречи. Михаил Аркадьевич смекнул, что неплохо было выяснить, кто таков и что за делишки водит с подданным Французской Республики. Так, на всякий случай. Честь задержать неизвестного была предоставлена Кирьякову.

– Тут вот пристав из 1-го Пресненского прислал сообщение для Пушкина, – сказал Василий Яковлевич. – Настоятельно просит его прибыть…

Такая увертка Эфенбаху не понравилась.

– По какому вопросу?

– Не могу знать… Пишет: срочно и важно…

– Это я тут срочно и важно, – заявил Михаил Аркадьевич, который не мог доверить никому, кроме Пушкина, общение с французом. – Пристав не мороженый, не растает.

На этом дискуссия была окончена. Эфенбах поручил передать Пушкину строжайшее наставление: выяснить все о французе от самого француза. Чтобы в этом вопросе была полная незамутненная ясность. После чего отбыл из сыска готовиться к вечернему приему. То есть легко отобедать в хорошем ресторане.

– Вот и выкручивайся теперь как знаешь, – сказал Кирьяков, все еще думая о коньяке, которого так ему не хватало. – У меня дел по горло… Не могу я тратить время на француза… Василий Яковлевич, может, вы с Иваном вдвоем Пушкину поможете?

Лелюхин не возражал. Польза от Кирьякова – чтобы его там не было. Обрадованный чиновник стал собираться, чтобы поскорее утолить жажду.

– А что приставу от нас понадобилось? – надевая пальто, спросил он.

– Не знаю, Ленечка, дело какое-то странное… Пусть Пушкин разбирается…

– В самом деле: пусть хоть немного потрудится! – Кирьяков помахал и исчез на лестнице.

– Ну что, Ванечка, не оплошаем, не подведем Пушкина? – Лелюхин подмигнул.

Старый чиновник был доволен собой: правильно сделал, что не доложил Эфенбаху весь текст сообщения пристава Носкова. Эта информация касалась только Пушкина. И лезть в нее до поры не следовало никому. Особенно Кирьякову…

Актаев насупил брови.

– В лучшем виде сделаем, Василий Яковлевич, – сказал он. – Хотите, я молодого господина задержу на выходе?

– Там видно будет, Ваня…

– Как скажете, – Актаев многозначительно вздохнул. – Нелегко придется Пушкину. Скользкий это француз, как карась на сковородке. Ой скользкий, пострел…

Для юного Актаева долгое общение с Эфенбахом не прошло зря.

• 52 •

И терпенью извозчика бывает предел. После того как пассажирка в третий раз поменяла намерения, он натянул вожжи, лошаденка встала.

– Вы, барышня, уж наметьте, куда ехать… А то кобыла не железная… За рубль такая маета, да и наездили уже сколько…

– Пять рублей, – сказала Агата, одним махом прекратив стенания.

– Воля ваша, как прикажете, – ответил извозчик, довольный таким кушем. – Куда же теперь?

Этого Агата и сама не знала.

Выйдя из дома с четким намерением разгадать вчерашнюю загадку и усевшись в пролетку, она вдруг поняла, что не представляет главного: где искать. Первое, что пришло ей на ум и язык, – в дом Алабьева. Стоило отъехать с Тверского бульвара, как Агата обнаружила ошибку: если Макар Иванович приехал, а вчера вечером ничего не сказал родным, значит, в его планы не входило появиться утром. Наверняка его там нет. А если все наоборот и с Красной площади он отправился прямиком домой, то Агата попадет в глупейшую ситуацию: Лидия Павловна устроит скандал, обнаружив на пороге своего дома баронессу, и про план Валерии можно будет забыть. Взвесив все «за» и «против», Агата нашла, что против – все. И приказала извозчику направляться на Новинский бульвар.

Сердце ее молчало, ничего не подсказывая, что было редкостью. Зато ум работал на полную катушку, за двоих. То есть за себя и сердце. Агата представила, как является в страховое общество, и…

Снова получалась полная глупость. Допустим, ее встречает Кирилл Макарович, она спрашивает, не вернулся ли батюшка. И что дальше? Или наоборот: ее отводят в кабинет, где Макар Иванович распекает сынка за все, что тот успел натворить в его отсутствие. Что это даст Агате? Спросит: «Зачем же вы, уважаемый Макар Иванович, от меня на Красной площади убегали?» Полная ерунда. Она узнает, что Алабьев действительно вернулся. Только и всего. Но как объяснить странность его поведения? Для этого визит в «Стабильность» не годился.

Не зная, что еще придумать, Агата приказала извозчику ехать на Красную площадь. Но как только извозчик свернул на Большую Никитскую улицу, разум ее окончательно разошелся. Агата только представила, что снова окажется у ледяной горки, как желание ехать отпало. Да и зачем? Следы, что ли, искать? Так ведь она не чиновник сыска. Следы горю не помогут. Из всех вариантов оставался один: повидать Валерию, рассказать и услышать, что она думает о вчерашнем происшествии. Если барышня скажет, что такого не могло быть потому, что батюшка вчера прислал телеграмму, когда его ждать, то и вопрос будет исчерпан: показалось, перепутала. А если Валерия удивится, то будут думать вдвоем. Дамам, как известно, вдвоем думать легче. Некоторые физиологи считают, что таким образом у дам образуется целый мозг на двоих. Огромная сила…

Агата поняла, что должна вернуться. Извозчику было окончательно и бесповоротно приказано: на Большую Пресненскую, остановить сразу за мостом. И больше своих решений Агата не меняла. Пока не сошла на тротуар.

На всякий случай она перешла улицу, чтобы издалека наблюдать за домом. Агата еще не придумала, как даст знать Валерии. Надеяться второй раз на прогулку Матвея не стоило: так рано воспитанные мальчики не гуляют. Наверняка сидит за уроками и бабочками. Оставалось только надеяться на удачу, которая редко ее подводила. Удача давно полюбила мадемуазель, которая любит рисковать.

Чтобы не стоять напротив окон, Агата остановилась немного наискосок. Дом был перед ней, но войти в него она не могла. Разве что снежок в окно кинуть или камень? Но в какое окно? Расположение комнат дома, кроме гостиной, ей было незнакомо. Агата столкнулась с препятствием ничуть не меньшим.

Или отчаянно рискнуть и позвонить в дверь? Если откроет кухарка – сунуть купюру и приказать, чтобы вызвала Валерию. Если Матвей, то тут придумывать ничего не надо. А вот если Лидия Павловна вздумает пойти на звонок? Сильно удивиться и сказать, что ошиблась домом? Или сделать вид, что пришла еще раз покаяться, дескать, ее вызвали в полицию? Сыграть такую историю Агате было нетрудно. Но до омерзения противно.

Она приказала себе не думать о последствиях, а действовать. Но дверь отворилась сама, вышла мадам Алабьева, торопливо заперла замок и отправилась в сторону моста. В магазины, что ли, надумала? Что Агате показалось довольно странным. Так ведет себя человек, оставляющий пустой дом. Куда же делись Валерия и Матвей?

Дождавшись, когда фигура мадам Алабьевой скрылась за мостом, Агата перешла улицу и уже не раздумывая дернула за проволоку звонка. Она услышала дальний звон, но и только. Никто не спешил к дверям. Агата упрямо позвонила еще раза три. Результат оказался прежним. На нее поглядывали редкие прохожие. Наверняка местные жители удивляются: чего это с утра гости ломятся в уважаемый дом. Агата зашла так далеко, что стала заглядывать в окна, выходившие на улицу. Заметить что-то в полутьме было невозможно. Да и шторы сильно мешали. Оставался очевидный, но самый невероятный вывод: домашние куда-то подевались. И Валерия, и Матвей. И даже кухарка. Что же до господина Алабьева, можно не сомневаться: дома его нет.

Результат не стоил усилий и потраченных пяти рублей. Пушкин узнает – поднимет на смех. То есть обдаст холодным презрением. Агата не могла вернуться ни с чем. Разум, как назло, замолчал. Зато сердце подсказало: оставалось еще одно место, в котором можно было найти следы Макара Ивановича. Шансы были призрачными, она это понимала. Но не проверить было нельзя.

Как назло, ближайшая пролетка нашлась далеко, на углу Кудринской площади. С которой можно было налюбоваться серым сундуком Пресненского полицейского дома. Подобные строения Агата искренне не любила, любоваться ими не желала, а приказала извозчику мчать прямиком на Театральную площадь. И никуда не сворачивать.

• 53 •

Топор крепко втиснулся в щель, плотник поднажал. Дерево хрустнуло.

Под предсмертные хрипы замка Пушкин старательно отгонял неправильные мысли. То, что он делал, нельзя было объяснить служебной логикой. Ни один сотрудник сыска, ни один пристав не позволит себе ломать дверь заранее невиновного человека. Нарушить закон из одного шаткого подозрения. Нарушить грубо и беззастенчиво. Закон Пушкин соблюдал. Чтобы иметь право спрашивать с других. Нынешний поступок был куда безрассудней вчерашнего визита в дом Алабьева. Найти ему оправдание было чрезвычайно трудно. Если только оправдание не дожидалось внутри квартиры.

Плотник дернул на себя, дверь сдалась. Пушкин предупредил, чтобы никто не смел переступать порог квартиры, пока он не позовет. Дожидаться на лестничной площадке. Дворник, и без того встревоженный, обещал шагу не сделать.

Войдя в прихожую, Пушкин притворил за собой. Чтобы не могли подсматривать. Прихожая сразу выдавала обиталище холостого мужчины. Пушкин узнал приметы, знакомые по своему жилищу: на вешалке не висели грудами шубы, капоты, накидки, пелеринки, шляпки, теплые шапочки с перьями, зонтики, и прочие дамские одежды, а скромно располагалось зимнее пальто, под которым жалась пара теплых ботинок. Ничего лишнего.

В квартире было тихо. Из глубин доносился равномерный перестук маятника. Пушкин принюхался и не обнаружил первого признака беды: сладковатого запаха разложения. Отчетливо пахло лекарствами: камфарным маслом и еще чем-то липким, чем Пушкина лечили в детстве. Кажется, мятными лепешками. Что было хорошо для жильца квартиры, но чрезвычайно плохо для чиновника сыска. Очертания совершенной глупости проступали все яснее. Он намеренно громко кашлянул и позвал хозяина. Ответа не последовало. Это могло означать, что Малецкого попросту нет дома. Ну, загостился у родных. Проспится и явится на службу. Если только не лежит где-нибудь в сугробе…

Выжидать в прихожей было бесполезно. В гостиную Пушкин вошел, как к себе домой: после выломанной двери, в общем, уже нечего стесняться. И оказался в густом запахе лекарств. Шторы были плотно задернуты. Мебель проступала смутными очертаниями. У стены виднелся диван, занятый чем-то продолговатым.

– Господин Малецкий…

Никто не ответил. Шарить в темноте неудобно. Подойдя к окнам, Пушкин раздвинул шторы. Яркий свет утра заглушил мерзкий запах. И осветил диван, на котором нечто было укрыто теплым одеялом. Оставалось выяснить, что именно – живое или мертвое.

Чтобы не затягивать развязку, Пушкин сдернул одеяло. Под ним оказалось человеческое тело, одетое в теплый домашний халат, теплые кальсоны, шерстяные носки и ночной колпак на голове. Поджав колени к животу, тело лежало, уткнувшись лбом в мягкую спинку дивана. И глубоко сопело. К дивану был приставлен столик, на котором помещались остывший чай, банка с медом, склянки с микстурами и пустые бумажки от порошков.

У Пушкина осталось два варианта. Первый: тихо уйти, заплатить плотнику за починку замка и двери. А потом принести Малецкому личные извинения. Он воспользовался вторым. Стал сильно трясти за плечо. Малецкий жалобно постанывал и дергал плечом. Но ему не позволили вернуться в сон. Наконец он шевельнулся достаточно, чтобы повернуть голову.

– О, это вы… А я думал – снится.

Говорил Малецкий таким хриплым голосом, будто перед этим орал на всю Красную площадь. Или Лубянку. Осипший голос был не самым плохим. Выглядел страховой агент куда ужасней: глаза заплыли и слезились, нос превратился в больное месиво, горло замотано рваным платком. Малецкий был плох, но вполне жив. Кое-как усевшись на диване, он выразил радость визиту чиновника сыска. Видимо, не вполне понимая, как он тут оказался.

Для начала Пушкин отпустил ненужных свидетелей и вернулся в гостиную.

– А я вот простудился, – чуть слышно проговорил Малецкий. – Замерз, когда с вами стоял… Вот как развезло… Выпил все, что было в доме… Который сейчас час?

Было почти десять. Малецкий стал сокрушаться, что опоздал на службу, и даже сделал попытку встать, но простуда вернула его на диван.

– Сильно не задержу, – сказал Пушкин, которому ничего другого не оставалось.

– Ничего, мне приятно, что заглянули… Это я, наверно, дверь забыл ночью запереть.

Темы двери лучше было не касаться. Пока плотник не вставит новый замок. За счет чиновника сыска, разумеется.

– Что вы хотели мне сообщить?

Малецкий тяжело закашлялся и жадно запил холодным чаем.

– Изучили случаи?

– Самые обычные городские происшествия…

– В этом и есть фокус, – Малецкий усмехнулся, но закончил кашлем. – Понимаете, в чем хитрость?

– Нет, – ответил Пушкин, чтобы доставить удовольствие больному человеку.

– Ну представьте… Открываете вы газетку, видите сообщение, что кого-то переехала конка… Если вы агент страхового общества, то у вас образуется шанс немного заработать. Для этого нужен свой врач, который оформит свидетельство на умершее лицо… Дальше рассказывать?

– Страховые договора оформлялись на умерших в несчастных случаях. Задним числом.

В честь такой сообразительности чиновника сыска Малецкий выпил рюмку микстуры.

– Именно так-с… Ловко и просто: смерть настоящая, свидетельство настоящее. Остается только получить страховую премию…

– На всех трех договорах – один выгодоприобретатель?

– В этом вся соль…

– Кто получал деньги?

– А вы как полагаете? – Малецкий подмигнул. В глубокой простуде ничего более жалкого представить было нельзя.

– Кирилл Макарович?

На Пушкина замахали носовым платком:

– Куда ему… Всего боится… Тут нужна сильная воля…

– Валерия Макаровна?

Малецкий попытался победно улыбнуться. Но вышло жалобно и слезливо.

– Вот такая история… Осталось дождаться, что будет, когда об этом узнает Макар Иванович…

Это Пушкина нисколько не занимало. Семейные драмы – дело членов семьи.

– Договора оформлял Лазарев?

– Конечно, кто же еще… Так и ходит гордым индюком…

– Об этом известно каждому служащему общества?

– У нас говорят: страховые агенты… Нет, конечно. Митенька мне по секрету разболтал… Обещал протекцию, когда займет место управляющего при тесте… Это он так Макара Ивановича смел называть, прохвост… Представляю, каким франтом ходит сейчас по обществу… Только глупость это…

– Почему? – спросил Пушкин.

– Да потому, что Валерия Макаровна близко его не подпустит… Пустые надежды… Не пойдет она за него. Никогда… Но есть причина куда важнее…

– Господин Алабьев собирается продать общество…

Больного человека заставили удивиться. Кое-как Малецкий справился с кашлем и вытер слезящиеся глаза:

– Вам откуда известно?

– Это логично… Кто покупатель?

– Точно не знаю… Приходил вчера какой-то француз, месье Жано. Будет дожидаться Макара Ивановича, чтобы закончить сделку… Ничего Лазареву не достанется. Выгонят его новые владельцы в шею… Уж поверьте мне…

Не стоило сомневаться, кто к этому приложит руку. Малецкому только бы простуду одолеть.

– Почему господин Алабьев не оставил ключ от главного сейфа? – спросил Пушкин.

– Понятное дело, не доверяет старшему. И правильно делает… Кирилл Макарович дубликат заказал, чтобы выплаты делать, так ведь слесарь обманул…

– Что значит – обманул?

– Не подошел ключ… Хитрость какая-то в нем есть. Не смогли открыть новым ключом. Кирилл Макарович сильно опечален: действительно, денег в кассе мало осталось… Новый заказал, завтра обещали подготовить…

– Значит, выплат по фиктивным договорам еще не было.

– Валерия Макаровна не предъявляла их в кассу, – чрезвычайно аккуратно ответил Малецкий.

– Велики суммы премии?

– Пять тысяч каждая…

Сумма выходила значительная. Столько отец не даст любимой дочери на булавки и шляпки.

– Любите бабочек? – Пушкин указал на короба с насекомыми, которые рядком стояли на полу близ буфета. Как вещи ненужные, которые жалко выбросить.

Малецкий скривился:

– Как не любить… Хозяин бабочек обожает, ну и мы за ним… Все как один…

– Сами ловите?

– Вот еще! – Малецкий отчаянно чихнул. – Спасибо, сказали люди опытные, где купить… А то ведь Макару Ивановичу хочется знать, у кого какие экземпляры…

Если общество будет куплено, на другой день бабочки отправятся на помойку. Никаких сомнений. Судьба засушенных насекомых чиновника сыска не волновала.

– Простите, господин Пушкин, друг наш Лазарев нашелся?

– Лазарев убит, – ответил Пушкин, наблюдая, как смысл сказанного проникает в простуженные мозги. На какой-то миг Малецкий даже излечился.

– Как убит? – пролепетал он.

– Подробности разглашать не могу… Вам, господин Малецкий, настоятельно советую крепко поболеть дома ближайшие дни. То есть за крепко запертой дверью. Никому не открывать. Особенно коллегам… Болеете до возвращения Макара Ивановича. Вам понятно?

Судя по испугу, страховой агент готов был прятаться хоть до лета.

– Непременно… Благодарю… Но как же Митя Лазарев… Бедняга…

– На вечере Валерии Макаровны он появился последним, – сказал Пушкин. – Вспомните, с кем он говорил?

Малецкий пытался вспомнить, старательно пытался, но простуда победила. Он признался, что ничего на ум не приходит: сам был занят игрой, а Митя со всеми болтал, кажется. Хвастался, что поймал удачу…

– И вот как оно обернулось… Но все-таки, господин Пушкин, что мне может угрожать… Я ведь ничего-с…

– В «Гусика» играли?

– Как все, так и я…

– На поле «смерть» попали?

– Такая досада вышла… Откуда вам известно?

– Оставайтесь дома, здоровее будете, – закончил Пушкин.

Он еще раз пожелал Малецкому скорейшего выздоровления и просил не провожать, сам захлопнет. Зачем заболевшему видеть, что случилось с его дверью. Лишние огорчения при простуде смертельно опасны.

• 54 •

Ужинать в ресторане гостиницы было так же естественно, как ужинать у себя дома. Владельцы этих заведений делали все возможное, чтобы большие залы заполнялись не только приезжими. Для постоянных гостей держали любимые столики, официанты знали их по именам и любимым блюдам, даже музыку исполняли ту, что предпочитал уж очень дорогой гость.

Исключительно мужскую привычку – не ужинать дома в кругу семьи, а ужинать среди друзей и прочих развлечений – Агата прекрасно знала. Привычка была всероссийской. Во всех городах, в которых ей пришлось побывать, уважаемых господ тянуло вечером в гостиничный ресторан. Что плохо заканчивалось для тех, кто имел несчастье польститься на одинокую красавицу, которой не с кем было скоротать вечер. Иногда Агата оправдывала свой промысел тем, что дает урок мужчине, возвращает заблудшего жене и детям.

Она была уверена, что Алабьев вчера оказался в «Континентале» только ради ужина. Пальто оставил в гардеробе, а не в номере. Шанс был минимальный. И все-таки Агата направилась к стойке портье. Разговаривать с этими господами она умела прекрасно. Портье сразу угадывали, что красивая мадемуазель не залетная бланкетка, а нечто иное. Когда же Агата аккуратно подкладывала в книгу регистрации ту или иную купюру, в зависимости от того, что ей было надо, купюра мигом исчезала. Взамен Агата получала любые сведения. Куда более полезные, чем в газетах.

Портье «Континенталя» не отличался манерами. Благосклонно улыбнувшись мадемуазель, сразу установил взаимный контакт. Две десятирублевки растаяли буквально на глазах, после чего портье стал проверять книгу регистрации. Господин Алабьев, который был нужен, действительно проживал у них последние четыре дня в номере на третьем этаже. Агата наградила его одной из самых ярких улыбок. Портье и впредь готов был служить такой приятной даме. Жаль, его услуги теперь ей были не нужны. Не то что пару месяцев назад…

Оказывается, Алабьев жил в гостинице. Удача не забывала Агату.

Перед тем как подняться, она взглянула на себя в зеркало. И осталась довольна: голод и мороз освежили лицо. В отражении мелькнули проходившие постояльцы. И тут Агата невольно вспомнила зеркало в темной прихожей. Тогда она спешила подняться в гостиную. Но теперь забытое вернулось. Если бы Пушкин утром так не выспрашивал, она бы никогда не обратила внимания на подобную мелочь. Честно говоря, вспомнить было нечего. Сущий пустяк… Неужели из-за этого на нее покушались? Нет, глупость, да и только.

На третьем этаже находились не самые роскошные номера. Нужный был в конце коридора. Подойдя к двери, Агата чуть встряхнулась, приведя себя в боевую форму, и уверенно постучала. Дверь раскрылась так, будто ее ждали.

– Что вам угодно?

Лицо господина Алабьева было достаточно близко, чтобы не ошибиться.

Она была права!

– О, простите… – сказала Агата, тонко играя удивление знатной дамы, при этом старательно изучая черты стоявшего на пороге. – Это какая-то ошибка, вероятно… Мне нужен господин Саратовский… Теперь, наверное, вижу, что ошиблась… Прошу простить за невольное беспокойство…

– Никакого беспокойства! – господин Алабьев широко улыбался. – Напротив, очень приятно… Позвольте, мне кажется, мы знакомы…

– Не думаю, – строго ответила Агата, как полагается даме.

– Нет, точно… Я же вспомнил… Во Франции на Лазурном берегу… Валерия показывала вас издалека, но не представила лично… Вас зовут… Позвольте вспомнить… Баронесса фон Штейн…

– Фон Шталь, – поправила Агата, удивляясь, что Валерия втайне указывала на нее отцу. Наверное, на улице, издали. Память у господина Алабьева отличная. Как и полагается страховщику.

– Верно! Баронесса фон Шталь… Позвольте возобновить приятное знакомство…

Алабьев почтенно нагнулся, прося ручку. Даже в такой позе он возвышался над Агатой. Баронесса не отвергла жест вежливости.

– Прошу вас, проходите! – Алабьев гостеприимно отступил, при этом удерживая ее руку в своей лапище.

Как же похожи мужчины. И этот с примитивными повадками. Агата не слишком готова была заходить в гости, но незаметно для себя оказалась в номере. Первое, что она увидела – собранные чемоданы, которые стояли у дивана. Еще один, самый крупный, лежал раскрытый. Только теперь она поняла: разгадка простейшая – господин Алабьев позволил себе день-другой свободы. Без семьи, без детей и жены. Не важно, что молодой и красивой жены. Свобода для мужчины важнее обязательств.

Не зная, как рассказать об этом Валерии, Агата резко поменяла настроение. Она попыталась освободить руку. Ее удерживали крепко.

– Отпустите, мне больно, – без тени кокетства сказала она. – Или я закричу…

Агата успела заметить движение за спиной, после чего нечто тяжкое опрокинулось на затылок, и ее уволокло в глухую тьму.

• 55 •

– Что, Ванечка, места себе не находишь, – сказал Лелюхин, наблюдая за хождениями юного Актаева по приемной части сыска.

– Продумываю, Василий Яковлевич, – последовал ответ.

– Что же ты продумываешь, друг раздражайший?

– Что делать с вами будем, если вдруг Пушкин не явится к сроку…

Вопрос был, конечно, любопытный. Отпуская Кирьякова, Лелюхин как-то упустил из виду, что его приятель может не явиться. Найдет себе дела интереснее, чем трясти француза. Может, из Пресненского участка его перехватили. Судя по записке, застрянет там надолго. До вечера – точно. И как потом выкручиваться перед Эфенбахом? К тому же французским Лелюхин владел настолько, чтобы вечно читать одну и ту же страницу романа.

– Будем действовать по обстановке, – наконец ответил он, более рассчитывая на сыскной авось. От прочих авосей полицейский отличался тем, что не только выручал от обер-полицмейстера, но и выводил из безнадежных ситуаций. – Придет Пушкин, никуда не денется…

Слова в который раз показали свою магическую силу. О чем хотелось бы произнести короткую речь, страниц на тридцать, но оставим на следующий раз. Короче говоря, в приемную часть вошел Пушкин. Был он не в привычном отрешенном настроении, деловит и собран.

– Иван Андреевич, хорошо, что вы здесь, – без лишних приветствий обратился он к Актаеву. – За французом с приезда ходите?

– Так точно, веду…

– Вчера днем месье заходил в контору страхового общества «Стабильность», что на Новинском бульваре?

– Так точно, – ответил Актаев, сраженный такой прозорливостью. – Господину Эфенбаху сегодня доложил…

– Долго пробыл?

– Не сказать… Полчаса…

– Господин в бородке и английском пиджаке вышел его провожать?

– Месье один ушел… Довольный, аж посвистывал…

– Проживает в «Лоскутной»?

– Нет, в «Билло»…

Слушая расспрос, Лелюхин не мог понять, с какой стати Пушкину вдруг понадобился француз. Про него и слова не было, когда обсуждали убийства вдовы Ферапонтовой и страховщика. Откуда взялся? О чем Василий Яковлевич спросил напрямик:

– Тебе, Алеша, зачем он сдался?

– Задать вопросы, – как всегда точно и бесполезно ответил Пушкин.

– Ну, так тебе и карты в руки. Наш раздражайший полководец тебе велел их выдать. Бери, играй! А мы с Васей рядышком побудем. Мало ли что…

Подобные ребусы Пушкин разгадывал на лету:

– Эфенбах приказал задержать месье Жано?

Лелюхин выразительно скривился.

– Ну зачем такие грубости… Из подданного Французской Республики велено всего-навсего вытрясти все, что можно: кто таков, зачем по Москве рыщет, с кем встречается… Ну и тому подобное. Сам понимаешь…

– Где и когда встреча? – обратился Пушкин к Актаеву.

– Через три часа в «Славянском базаре»… Он с молодым человеком будет иметь тет-а-тет…

Не интересуясь подробностями, Пушкин направился к выходу. Что очень не понравилось Лелюхину.

– Алексей, ты куда это собрался? – строго спросил он.

– В адресный стол.

– Подожди, успеешь, – Лелюхин помахал листком. – Тебе из 1-го Пресненского прислали.

Сообщение Пушкин прочел. На лице его не дрогнула даже ресничка. Как будто ничего удивительного не сообщалось. А так, обычная скука…

– Когда прислали? – спросил он, пряча записку в карман.

– Еще утром… Городовой взмыленный прибежал, тебя желал видеть срочно…

Казенные часы показывали, что в запасе имеется целых два часа и еще сорок пять минут.

– Василий Яковлевич, отправляйтесь вдвоем, без меня, в «Славянский базар», – сказал Пушкин, а на возмущенную мимику Лелюхина добавил: – Буду к сроку.

И подхватив пальто, которое не успело отдохнуть на вешалке, побежал вниз.

– Учись, Ванечка, как надо службу сыскную нести, – сказал Василий Яковлевич, чтобы подбодрить молодого. – Глаза горят, хвост трубой, весь в мыле.

Актаев не слишком спешил брать пример: три дня назад он видел совсем другого Пушкина – ленивого и сонного. И откуда что взялось.

– Не опоздал бы…

– Кто, Пушкин? Я же тебе сказал: придет. И вот – пришел… Не сомневайся в Пушкине, как в себе.

Вот в себе Актаев как раз и сомневался: не приходилось ему задерживать человека на улице. В ресторане – тем более. Что оставалось? Он тоже понадеялся на полицейский авось.

• 56 •

В тревожном ожидании месье Жано вышел из гостиницы. До встречи оставалось слишком много времени. Он отправился гулять по Москве.

В Ницце привычно было видеть состоятельных русских господ, с большими семьями и прислугой. Они мало чем отличались от обычных французов. Разве что любовью к игре в рулетку. Русские за границей говорили почти чисто по-французски, любили французскую кухню, восхищались французской литературой. О России вспоминали, как о доме, в который иногда надо возвращаться, но лучше жить подальше от него. Месье Жано думал, что все русские такие. Только попав в Москву, он обнаружил, как сильно ошибался.

В этом городе ему открылся совершенно другой мир, ни на что не похожий. На одной улице была чудовищная бедность, нищие на паперти церквей, оборванные детишки. А на соседней – резные дома-красавцы с богатыми витринами.

Тут вразнос торговали какой-то жуткой дрянью, называемой сбитнем, а рядом – великолепные рестораны с ловкими официантами. Месье Жано видел баб, черных лицами, замотанных в платки, а рядом – редких красавиц, одетых по последней европейской моде. А еще вездесущие городовые, безумная езда на санях, запряженных тройками, пьяные, которые падали на тротуар, и через них равнодушно переступали. Бойкие торговцы пирожками, лаптями, плетеными корзинами, ложками, шапками рядом с модными магазинами Кузнецкого моста, которые могли конкурировать с салонами Парижа. И все это смешано, перемешано, наверчено и склеено какой-то невероятной силой, от которой нет спасения.

Больше всего месье Жано изумляли русские традиции. Он видел на замерзшем пруду, который называли Патриаршим, как юноши, скинув форменные тужурки, разделились на два отряда и стали колошматить друг друга до крови. На эту драку с усмешкой посматривал городовой, приговаривая: «Ишь, разошлись студентики нынче». Самое непостижимое для месье Жано состояло в том, что после драки студенты обнимались с недавними врагами, троекратно целовались и просили прощения.

Он понял, что в России просить прощение – какая-то безграничная традиция. На улице человек встречал знакомого, и повторялось то же самое: поцелуи и взаимные просьбы о прощении. Месье Жано владел языком не слишком, но был уверен, что оба просят простить «прегрешения вольные и невольные», хотя точно не знал, что такое «вольные и невольные».

Если традиции есть блины и целоваться были хоть как-то объяснимы, то одну картину месье Жано не мог понять никак.

Навстречу ему шла толпа мужиков в одинаковых шинелях. Ноги в рваных обмотках были скованы цепью. Цепи были и на руках. Толпу вели солдаты, вооруженные винтовками со штыками. Месье Жано сразу понял: каторжники. Преступники, душегубы, убийцы. Отбросы общества. Не заслуживающие даже презрения. По какой-то неведомой причине колонна арестантов встала. Откуда ни возьмись, подъехала телега, на которой возвышалась гора одинаковых узелков. С телеги спрыгнул господин в собольей шубе, схватил охапку узелков, ткнул одному арестанту в первом ряду и стал раздавать дальше. Караульные взирали на это с полным спокойствием.

Дальше случилось совсем странное. Со всех сторон к арестантам сбегались бабы, совали им кто краюху хлеба, кто стопку блинов, кто тарелку с пирожками, а кто-то поделился сахарной головой. Арестанты низко кланялись, просили прощения, бабы порывисто обнимали их, целовали и отбегали. Ни один конвойный пальцем не пошевелил, чтобы прекратить безобразие. Их командир, офицер, отошел в сторону, закурил и наблюдал с таким равнодушием, будто арестанты поручены не его попечению. Докурив, он встал во главе колонны, отдал краткую команду и пошел вперед. Колонна и конвоиры двинулись за ним.

Ничего подобного месье Жано не видел. Во Франции в каторжников летят конский навоз и гнилые фрукты. Мальчишки бегут и дразнят их. Никому и в голову не придет угощать преступников багетом. Не хватало еще открыть шампанское. В Москве все было наоборот. Как будто мир вывернулся наизнанку, и месье Жано оказался в другом измерении. Он еще не понял, какие чувства, кроме удивления, вызывает у него Россия: неприязни не было, но и влюбиться пока еще не был готов.

Познавательная прогулка вывела его к Красной площади, на которой кипел масленичный базар, где катались с ледяной горки и поглощали невозможное количество блинов. Месье Жано свернул на Никольскую улицу и вскоре входил в знаменитый ресторан «Славянский базар». Как ни старался он убить время, но пришел слишком рано. До намеченного оставалось не меньше часа.

Месье Жано решил ознакомиться с меню, которое подал изящно завитый официант в косоворотке голубого шелка. Выбор блюд поражал разнообразием. И блинами. Он подумал, что побывать в Москве и не поесть настоящей икры – вот преступление.

• 57 •

Пристав Носков терпеливо сносил от доктора боль. В обычном положении вещей доктор лечит больного. Вот только пристав не был болен, а Австидийский не собирался его исцелять. Напротив, старался сделать так, чтобы полицейский ощутил страх и трепет.

С той минуты, как оказался в участке, доктор встрепенулся, осмелел и перешел в наступление. Он старательно перечислял, какие неприятности устроит. Как лично пойдет на прием к обер-полицмейстеру, чтобы господин Власовский узнал, какие глупейшие приставы у него служат. Но это только начало. Затем Австидийский напишет жалобу прокурору, в которой подробно и в красках распишет, какое самоуправство чинил пристав. Но и это еще не все. После донесения властям доктор отправится в газету, где служит знакомый репортер, и расскажет, как некий пристав N. всю ночь держал его с трупом в кабинете, а потом в цепях отвел в участок. Безо всякой вины, а лишь по своеволию… Фельетон выйдет такой, что сам генерал-губернатор в гнев придет. В общем, если невинного и честного господина Австидийского немедленно не отпустят, с жалобой до царя дойдет. Ему терять нечего…

У пристава чесались кулаки хорошенько врезать докторишке, который окончательно зарвался. Желание приходилось сдерживать. Методы на таких самоуверенных господ имелись. Только применять их надо постепенно: снять допрос, заявить, что из свидетеля господин Австидийский становится подозреваемым, и арестовать по имеющемуся подозрению. Дня через три, когда спеси поубавится, отпустить, но подозрение не снимать. Носков не запускал бюрократическую машину только потому, что ждал Пушкина. В присутствии сыска храбрость доктора поубавится до нуля. Поэтому пристав терпеливо слушал, какие ужасы ему грозят.

Пушкина он встретил, как праздник.

– Вот и сыскная полиция к вам пожаловала, – ласково сообщил Носков доктору.

Австидийский пока еще не понял, как изменились обстоятельства.

– Очень хорошо! Мне безразлично, что вы тут придумали! – заявил он. – Жалобы будут на всех, кто посмеет меня задержать.

– Познакомьтесь, господин Пушкин, – сказал пристав, невежливо тыкая пальцем. – Частный доктор Австидийский, в частном кабинете которого оказался труп…

– Ложь! – вскрикнул доктор. – Больной был приведен еще живым!

– Выходит, добили его своим лечением.

– Гнусная ложь! Это вам даром не пройдет, пристав!

Еще немного, и господа могли сцепиться в рукопашной. Разнимать их в планы Пушкина не входило.

– Господин Австидийский, прошу внимания, – сказал он так, что спор сам собой угас, а доктор невольно поежился. – Вам знаком господин Лазарев?

К удовольствию пристава, доктор как-то не выразил возмущения, а старательно отвел глаза.

– Не знаю… Не помню… А в чем дело?

– Господин Лазарев дал показания, в которых сообщил, что вы составляли фальшивые свидетельства о смерти на следующих лиц: работник мучных складов Лопотов, мещанка Бровкина, приказчик Гагасин. После чего на них был выписан страховой договор и получена страховая премия. Все верно?

Австидийский помалкивал.

– Не понимаю… Нет… – пробормотал он.

– Кроме этих случаев, вы совершили куда более тяжкое преступление: выписали свидетельство о смерти на живую вдову Ферапонтову. О чем она подала жалобу в участок. Верно?

– Так точно, – сказал пристав, наблюдая, как отмщение за его муки наступило.

От геройства доктора не осталось и следа. На стуле сидел жалкий, напуганный и несчастный субъект.

– Я не хотел… Я не знал… Это ошибка…

Пушкин еще не закончил:

– То, что вы сделали, подтверждено документами. Это мошенничество, доктор. Мелкое, суд бывает снисходителен. Получите год исправительных работ. В Москву вернетесь, но врачебной лицензии лишитесь навсегда. Ответ верный, пристав?

– Так точно, господин Пушкин… Жулик не должен быть доктором…

Стянув с головы шляпу, Австидийский прижал ее к груди.

– Господа… Прошу вас… Это была ошибка… Слабость… Такой урок мне… Простите… Бес попутал… Все верну до копейки… Простите… Прошу, не надо суда… Пожалейте…

– Закон суров и не знает жалости, – сказал пристав.

Доктор уткнулся лицом в шляпу и зарыдал. Плечи его тряслись. Пушкин дал знак, чтобы не перегнуть палку. Носков не возражал: по натуре он не был кровожадным, посчитав, что обидчик получил сполна.

– Господин пристав подумает о снисхождении при одном условии, – сказал Пушкин.

– Да, да, все что угодно! – Австидийский отер шляпой слезы.

– Два дня назад Лазарев прибежал к вам утром, чтобы залечить ожог. Он сказал, что случилось?

Такого вопроса Носков не ожидал, но виду не подал.

– Митенька сильно ругался… Говорил, что дочка господина Алабьева плеснула ему в лицо кипятком, еле увернулся. Грозился, что дорого заплатит… Я ему повязку сделал…

– Петрушка невесту выбирал…

Австидийский решительно не понял, при чем тут Петрушка.

– Ничего подобного не сообщал…

– Лазарев говорил, как отомстит?

– Нет, конечно… Митенька же хитрый…

– Лично мадемуазель Алабьеву знаете?

– К сожалению, не бывала у меня…

– Как умерший молодой человек оказался у вас в кабинете?

Всхлипывая и тяжко вздыхая, доктор рассказал, как городовой приволок с улицы чуть живого, как он пытался помочь, дав лекарство, и какое испытал удивление, когда расстегнул сорочку. Дальнейшее полиции известно.

– Берите лист бумаги, пишите признательные показания, – сказал Пушкин. – После чего господин пристав решит, как с вами поступить.

Австидийский был готов на все, лишь бы не оказаться под судом.

Носков испытывал такую благодарность к чиновнику сыска, что готов был сделать для него все, что угодно. В границах разумного, конечно. Например, отвести в мертвецкую.

– Где городовой встретил этого человека? – спросил Пушкин, пересекая двор участка.

– На Большой Пресненской, у него пост рядом с мостом. Говорит, пальто было густо в снегу, лежал в сугробе, видимо… К доктору довел еще живым. Думал, что пьяный… А оно вон как вышло…

– Благодарю, Михаил Николаевич, что заметили улику…

– Лучше вы разберетесь, чем на участке тело будет висеть… Мы его не трогали, лежит, как нашли…

Воздвиженский уже гостеприимно распахнул ворота мертвецкой и зажег смотровую лампу.

Молодой человек вытянулся на столе. Свободный галстук висел хомутом, сорочка распахнута до пояса. Пристав указал на крохотный шарик, который виднелся на белизне воротника. Рядом с ним сидел еще один.

– Вот оно что, – сказал он.

Пушкин нагнулся. Шарики блестели полировкой. Уже не спрашивая пинцет и разрешения, он потянул на себя. Булавка выползала медленно.

– Вроде как под углом вошла, – заметил пристав.

– Именно так… Поэтому понадобилась вторая, – Пушкин держал шляпку в пальцах. – О чем это говорит?

– Не попал с первого раза…

– Потому что удар наносился слишком близко. Убийца стоял вплотную. Первый удар: вошло плохо, у жертвы болевой шок, она падает. Видно, что жива. Нужен еще удар. Тело придавливают к снегу и колют вторую булавку. – Пушкин обратился к Воздвиженскому: – Две такие булавки в горле – смертельно?

Доктор изобразил сомнение:

– Мучительная агония… Долгая… Могло быть несколько часов… Мороз притуплял боль… Видимо, вторая булавка вошла в ствол блуждающего нерва… Тяжелая смерть…

– Потому что не было высоты, с которой можно было столкнуть. – Пушкин передал ему булавку.

– Теперь самое интересное, – сказал пристав. – Загляните под сорочку…

Пушкин раздвинул планку. И тут же закрыл.

Простота нравов требовала соблюдения одинаковых приличий перед живыми и мертвыми. Даже доктору при осмотре женского тела требовалась некоторая щепетильность. Про полицейских и говорить нечего. Пушкин не был ханжой, но неловкость ощутил. С немым вопросом он повернулся к приставу.

– Вот и мы так же, – Носков кивнул. – Не каждый день в мужской одежде найдешь барышню… Молоденькую…

Пристав был прав: убита барышня. Мужской костюм можно считать маскарадным.

А Пушкин подумал, что иногда логика бывает слепа: с первого взгляда ему показалось, что на столе лежит женщина. Чтобы окончательно убедиться, он протянул руку и дернул за усики. Накладка отклеилась. Так же отклеилась и бородка. Нащупав у виска заколку, он снял с головы парик.

Носков искренно опечалился:

– Ах, горе… Молоденькая, красивая… И такая смерть… Случайно не знакома?

К сожалению, Пушкин знал ее. Смерть эта слишком путала формулу сыска. А если в сыскной математике что-то путается чрезвычайно, значит, ответ рядом.

– Дочь господина Алабьева, Валерия Макаровна, – не сразу ответил Пушкин.

Новость для пристава была не слишком радостной. Господин богатый, известный, влиятельный. Тут придется со всем старанием подойти.

– Ай, как плохо… Сообщить надо…

– Его нет в Москве. В доме старший брат Валерии и мачеха. Позвольте, я сообщу.

– Вот спасибо вам, господин Пушкин, сняли камень с плеч…

– Я осмотрю одежду?

Носков предоставил тело в полное распоряжение.

Обыскав карманы и каждую складку, в которой что-то могло прятаться, Пушкин собрал интересный улов. Нашлись страховые квитанции и квитанция от нотариуса. Из внутреннего кармана пальто, которое лежало в ногах Валерии, он достал страховой договор. Кирилл Макарович в случае своей смерти оставлял Лидии Павловне Алабьевой страховую премию в размере пятидесяти тысяч рублей. Находки Пушкин попросил взять с собой, обязуясь вернуть в целости. Пристав не мог возражать. После того как ему оказали дружескую услугу, о подобной мелочи и говорить нечего.

Взглянув на карманные часы, Пушкин обнаружил, что опаздывает катастрофически. Но обещал вернуться уже сегодня.

• 58 •

Бесцельно побродив по квартире и выслушав от Дарьи, чтобы не мешала на кухне, Агата Кристафоровна поняла, что не может оставаться в стороне. Чем больше она размышляла над происшествием на Красной площади, тем серьезней казалась правота Агаты. Действительно, в появлении господина Алабьева, в его побеге из ресторана, в странном падении Агаты было нечто нелогичное. Как будто ребус составили нарочно неправильно. Чтобы нельзя было разгадать.

Тетушка посчитала, что ей брошен вызов. Ребус должен быть разгадан. Пусть любимый племянник говорит что угодно, – она должна прийти на помощь Агате. В том, что мадемуазель нуждается в ее помощи, тетушка не сомневалась. Не слишком веря в интуицию и прочую чепуху, она испытывала странное беспокойство. Вроде бы нет повода, но отчего-то тревожно.

Как и все независимые дамы, Агата Кристафоровна привыкла действовать сразу и решительно. Найдя извозчика, она приказала ехать на Большую Пресненскую. Тетушка не думала, что скажет Лидии Павловне, с которой не знакома, и вообще, как объяснит свое появление. Такие мелочи ее не беспокоили. Она рассчитывала, что поймет по разговору, приехал Алабьев или нет. Любой результат будет шагом к разгадке ребуса.

Извозчику тетушка приказа остановить прямо у дверей и дожидаться ее. Сойдя с пролетки, она подергала звонок, который был слышен за дверью. Подождав, она снова позвонила. А потом и еще раз. Результат оказался самый неожиданный: в доме никого не было. Что не давало никакого ответа. Кроме того, что Алабьева здесь не найти. Если, конечно, не предположить, что он не спит глухим сном после дороги.

Ребус показал свой норов. Чем только раззадорил Агату Кристафоровну. Отступать перед задачками она не привыкла. У нее был выбор, куда направиться: в страховое общество или в гостиницу, где Агата видела Алабьева. «Стабильность» она сочла слишком примитивным вариантом и приказала извозчику везти в «Континенталь».

Примерно представляя повадки портье, тетушка сразу положила синенькую бумажку, которая исчезла удивительным образом. Зато портье был готов услужить. Агате Кристафоровне сообщили все нужные сведения: действительно, господин Алабьев проживает у них в номере на третьем этаже. Действительно, не так давно его спрашивала милая дама в шапочке с перышком и, вероятно, поднялась в номер. Во всяком случае, портье не видел, чтобы мадемуазель выходила.

Разгадка была почти у нее в руках. Поднявшись на третий этаж, Агата Кристафоровна нашла номер в конце коридора, успокоила дыхание и постучала. Она решила, что, зайдя так далеко, не отступит и будет стучать, пока не откроют.

• 59 •

Худшие ожидания оправдывались. Месье Жано с большим трудом изображал посетителя ресторана, который беззаботно наслаждается поздним завтраком, каким был знаменит «Славянский базар». Спокойствие давалось с трудом. Напротив него висели огромные часы, от которых некуда было деться. Каждое движение минутной стрелки отдавалось легким уколом в сердце. Чем ниже опускалась стрелка по циферблату, тем меньше оставалось надежды. Тот, кто назначил такую важную встречу, на которой должно было все решиться, опаздывал на полчаса.

Ничего хорошего это не предвещало. Когда юный месье приходил, то приходил без опозданий. А если не приходил – не приходил вовсе. Простая логика. Только в прошлый раз было назначено запасное место встречи. Теперь – полная неизвестность.

Деваться было некуда. Месье Жано решил, что вопреки опыту и логике будет сидеть до последнего. Когда не останется даже крохотного шанса. Ни есть, ни пить он не мог. Только пригубил вина. Чтобы не испытывать лишних волнений, месье Жано запретил себе смотреть на входящих в зал. И не заметил, откуда взялся человек, без приглашения севший за его столик. Месье Жано хотел заявить, что не ищет дружеской компании, но вовремя узнал этого строгого господина.

– А, это вы! – с вымученной улыбкой сказал он. – Господин полицейский, чем могу быть полезен…

– Месье Жано, ни у вас, ни у меня нет времени на дипломатию, – сказал Пушкин. – Откроем карты. Мы знаем, что вы не коммерсант страхового общества. Мы знаем, что у вас были две встречи с неким молодым господином, который сейчас не появился. И мы знаем, что вы проявляете интерес к обществу «Стабильность».

– Вы что, следили за мной?

– Вас как полицейского это не должно удивлять…

– Но месье…

– …Пушкин.

– Месье Пушкин, с чего вы взяли, что я служу в полиции?

– Вы проверяли, нет ли за вами слежки. И у вас под пиджаком спрятана револьверная кобура… Предлагаю вам союз и сотрудничество. Если поможете мне, обещаю, что в вашем распоряжении будут все силы московской сыскной полиции…

Большая часть этих сил и без того находилась в зале. При этом нервничала не меньше француза. В честь прибытия Пушкина Лелюхин позволил себе хороший глоток вина, Актаев же вытер салфеткой вспотевший лоб.

Раздумывал месье Жано не слишком долго. О чем тут думать, когда у него не осталось выхода. Он протянул через стол руку. Пушкин пожал ее. Союз был заключен. К большому облегчению Василия Яковлевича и Ивана Андреевича, которые отметили эту маленькую, но столь важную победу тихим звоном бокалов.

– Что вы желаете знать? – спросил месье Жано.

– Представьтесь, будто мы на перроне Брестского вокзала…

– Инспектор полиции города Ниццы Антуан Жано к вашим услугам, – француз красиво повел рукой. – Прошу простить за вынужденную ложь. Но ложь только отчасти. Мой родной брат Фернан, похожий на меня как две капли воды, служит в страховом обществе и действительно приедет в понедельник. Чтобы завершить с господином Алабьевым сделку по покупке «Стабильности»…

– В чем ваш интерес?

– Отчасти помощь брату… Прошлым летом отделение Mutuelle Vie в Ницце понесло существенные затраты. Страховались богатые русские туристы, и вскоре они погибали…

– Их фамилии Егоршин, Лялин, Затонский и Саратовский?

Инспектор выразил искреннее удивление:

– Откуда вам это известно?

– Объясню чуть позже, – сказал Пушкин. – Если ваш брат выплатил страховые премии, почему расследование было открыто вновь?

– Приятно иметь дело с умным человеком… В начале года я получил из Москвы письмо от неизвестного мне человека, который приводил факты: указанные господа не погибли от несчастных случаев, а были убиты. Сообщалось также, что жена господина Алабьева не утонула, а тоже была убита…

– Проверили факты?

Жано кивнул:

– Судья дал разрешение на эксгумацию тел…

– В горле каждого застрахованного обнаружили длинную булавку. Хотя причина смерти – падение с высоты и перелом шеи…

Столь глубокая проницательность была слишком неожиданной.

– Полагаю, мой осведомитель – это еще и ваш осведомитель? – чуть раздраженно спросил инспектор.

– Даю слово: еще два часа назад ничего о вашем деле не знал, – ответил Пушкин.

– Тогда откуда сведения?

– Логическое заключение формулы сыска…

Месье Жано нахмурился, но, судя по лицу месье Пушкина, тот и не думал шутить.

– Что за формула, расскажете?

– Немного позже… У мадам Алабьевой тоже была найдена булавка?

– Вы правы… В письме мой корреспондент обещал дать улики, которые изобличат преступника. Надо думать, укажут на него… Я пошел на риск: приехал в Москву…

Риск инспектора мог принести большую выгоду: за раскрытие сразу четырех дел его, скорее всего, повысят до комиссара полиции. А может, переведут в Париж. Огромный рывок в карьере. Есть ради чего отправиться на край света, то есть в зимнюю Москву.

– Как фамилия вашего корреспондента?

– Месье Лазарев…

– Вы с ним были знакомы?

– Я уже говорил вам: эта фамилия мне совершенно не знакома.

– Он приходил на обе встречи?

Пушкину ответили вежливым кивком. Инспектор отличался хорошими манерами.

– Улики были предоставлены?

– О да, они слишком важны. Но месье Лазарев обещал привести сегодня живого свидетеля, который готов изобличить убийцу…

– Вам были показаны корешки страховых договоров?

– Месье Пушкин, ваша осведомленность меня пугает…

– Не стоит пугаться… Все договора были заключены в пользу одного лица.

– О да, вы правы.

– Некая баронесса фон Шталь.

– Именно так.

– Видели эту женщину?

– Нет… Кассиры, которые выдавали премии, описывали ее общими словами: почти любая красивая мадемуазель подойдет под словесный портрет… А вы видели баронессу?

– Месье Жано обещал дать все разъяснения, и вы их получите, – сказал Пушкин, вставая. – Увидите собственными глазами.

Француз тоже поднялся.

– Уходите? Оставляете меня?

– Через час жду вас в 1-м участке Пресненской части. Искать не придется, вас привезут мои коллеги. – Пушкин помахал, чтобы Актаев с Лелюхиным явились из укрытия, то есть из-за стола. – Вот тот молодой человек неплохо изучил вас. Он вас доставит в участок. Я буду там…

Жано протянул руку:

– Доверяю вам, месье Пушкин.

– Заключим франко-русский союз, – ответил он. – Пока ждете, поешьте блинов. Сейчас Масленица…

Больше всех был счастлив Актаев: не надо никого ловить и крутить руки. Он с большим удовольствием познакомился с человеком, за которым ходил три дня. А тот не заметил. Выходит: вроде обыграл француза…

• 60 •

Перед глазами была темнота, но Агата поняла, что пришла в себя. Вокруг были звуки и шорохи, кто-то говорил шепотом, слышались тихие шаги по ковру. Слух ее обострился. Что бывает, когда человеку туго затягивают глаза. Агата ощутила повязку, которая больно стягивала лицо. Первым желанием было закричать и позвать на помощь, но она не смогла пошевелить языком. Рот заполняло что-то большое и плотное – наверняка воткнули кляп. Руки нашла за спиной, шевельнуть ими не смогла. Значит, скрутили. Как и ноги. Спеленали не хуже младенца.

Агата приказала угомониться сердцу, которое ничего не подсказывало, а билось в панике. Сейчас думать надо. Она постаралась узнать о своем положении что-нибудь еще. Из неудобств – тупая боль в затылке. В остальном довольно комфортно. В тепле, в сухости, приятные запахи, лежит на чем-то мягком, похожем на хорошую перину. Блуза и юбка на ней. Кажется, шапочка осталась на голове. Только полушубок снят. Если не убили сразу, остается крохотный шанс, что еще сумеет выпутаться. Только шанс призрачный.

В такое отчаянное положение Агата еще не вляпывалась. Иногда ей приходилась бежать, как-то раз в нее стреляли, однажды чудо спасло от удара ножом в сердце. Но в самых плохих ситуациях она могла оказать сопротивление. Теперь же оказалась беспомощна. Как рыба на сковородке.

Если до сих пор ее не прикончили, надо как можно дольше делать вид, что она в беспамятстве. Нет надежды, что ее пожалеют, но можно хоть немного выиграть время. Агата прогнала надежду, что Пушкин спасет. Такое чудо не под силу даже ему. Она сама сделала все, чтобы он не узнал, куда и зачем она отправилась. Даже если тетушка догадается, что ее надо искать в «Континентале», то случится это не раньше следующего утра. Когда она уже будет мертва. Агата только представила, как будет лежать мертвой с кляпом во рту, со связанными руками, замученная и некрасивая, и слезы появились сами собой. И прятались в повязку.

Раньше Агата не боялась смерти, то есть не думала о ней. Оказавшись так близко к черте, которую никому не миновать, она вдруг захотела жить. Просто жить. Тихой мирной жизнью, печь блины, гулять с Агатой Кристафоровной по бульвару, обедать в «Славянском базаре», пить шоколад в «Эйнеме» и даже выслушивать грубости от Пушкина. Все это показалось таким замечательным, таким бесценным, что она готова была отдать все богатства, которые накопила. Только никто не спешил выкупать ее жизнь. Если бы умела, Агата, наверное, молилась бы. Она не умела.

Больше всего Агата жалела, что не послушалась Пушкина. Хотела сделать ему сюрприз и доказать, что Алабьев тайно вернулся в Москву, и вот чем закончилось. Алабьев оказался совсем другим человеком: жестоким и беспощадным. Но зачем ему убивать баронессу? Ну что такого, что она заметила его в ресторане и пошла за ним? Даже если предположить, что она расскажет Валерии, а та донесет Лидии Павловне, ну какая тут беда? Лидия Павловна должна понимать, за кого замуж вышла. Валерия и так в обиде на отца. Матвей слишком мал, чтобы переживать. А Кирилл Макарович и пикнуть не посмеет. Глава семейства спроса не имеет. Прикажет закрыть рты – и все тут. Уж ему-то бояться нечего.

За что же убивать Агату? Почему он подсылал негодяев, которые дважды хотели ее убить? Теперь она не сомневалась, что случай на ледяной горке был второй попыткой. Выжила чудом. Ну так с третьего раза добьется своего. Ведь она сама сунула голову в капкан. Как было бы просто: взять с собой Пушкина. Сейчас не Агата лежала бы связанной, а господин Алабьев давал бы показания…

Хотя в чем ему признаваться? Он, пожалуй, и Пушкину указал бы на дверь. Имеет полное право. Вопрос «за что?» Агата крутила со всех сторон, но разумных ответов не находилось. Неужели все дело в том глупейшем случае, даже не случае, а недоразумении, которое Агата случайно видела в прихожей? Эту мелочь она сразу выкинула из головы. Вообще не поняла, что там происходило. Какое она имеет отношение к Алабьеву? Неужели за это надо лишить жизни ее, милую и хорошую Агату! Ну или баронессу фон Шталь… Какая-то невозможная глупость.

Изо всех сил Агата пожелала только одного: чтобы невероятным образом Пушкин нашел ее. Она просила удачу, которая всегда была с ней, чтобы исполнила последнее желание и оставила навсегда. Удача помалкивала. Агата ощутила боль в затекших руках и шевельнулась.

– Баронесса пришла в себя, – сказал голос, которого не могла узнать.

Притворяться дальше бесполезно. Агата брыкнула ногами, надеясь, что сможет разорвать путы, но только подпрыгнула на перине.

– Мадемуазель, вы напрасно тратите силы…

Она стала дергать и выворачивать кисти рук, чтобы ослабить узел, но только содрала кожу. Намотано накрепко. Чьи-то руки подхватили ее под мышки. Агата стала выть и брыкаться, но ничего страшного не случилось: подушкой не придушили и ножом по горлу не резанули. Она оказалась в сидячем положении. С боков заботливо подоткнули подушками. Чтобы не упала с кровати.

– Что с вами делать, баронесса… Ума не приложу…

Если бы у Агаты были свободны руки… Он бы надолго запомнил, как вязать беззащитную мадемуазель…

• 61 •

Усевшись на диванчик пролетки, Пушкин достал блокнот. Карандаш вытащил из серебряного чехольчика. Писать в перчатке было неудобно, но формула требовала быть составленной немедленно. Пушкин привычно начертил таблицу и круги связей, после чего заполнил недостающие цифры.

По сути, формула сыска была математической машиной, определявшей вероятности. У каждого, кто попадал в формулу, был свой процент вероятности. А дальше процент одного участника формулы соотносился с процентом других, после чего выстраивался ряд вероятностей. Без совмещения с кругами связей, в которых Пушкин записывал мотивировку поступков, ряд был бесполезен. Находя точки пересечения таблицы и узора кругов, Пушкин находил результат формулы. Но без капельки искусства формула не работала. Как не едет колесо, которое не смажут дегтем. Если бы Пушкин объяснил, как работает формула, и передал другому сыщику, у того ничего не вышло. Формула без Пушкина не работала. Как цветок не растет без земли.

Формула сложилась быстро. Результат был очевидным. И чрезвычайно печальным. Как печально бывает знание. От которого, как известно, одни печали. Но знание имеет такое свойство, что, раз узнав, от него нельзя отделаться. А только идти ему навстречу. Как бы тяжело это ни было. Уклоняться Пушкин не собирался. Он должен был идти до конца. Пока не хватало некоторых деталей. Знать об этом не полагалось никому. Даже приставу 1-го Пресненского участка.

Носков встретил чиновника сыска, как доброго товарища.

– Скоренько же вернулись… Опять в мертвецкую? Вы там совсем своим стали…

У пристава было отличное настроение, он шутил. В папке лежало чистосердечное признание доктора Австидийского, который был отпущен домой с условием явиться в участок по первому вызову. И даже новое дело, которое пришлось открыть по убийству мадемуазель Алабьевой, не казалось безнадежным. Всяко сыск разберется. Носков ждал, что чиновник сыска будет заниматься барышней, но тот спросил, где тело человека, которого утопили артельщики. Приставу показалось, что ослышался.

– Лазарева хотите осмотреть?

– Сейчас нужен неизвестный. Личность не установили?

– Не удалось… Посмотрел по заявлениям, не подходит под описания. Наверно, городовый, долго у нас пролежит…

– Где он?

Пристав переадресовал вопрос доктору. Воздвиженский указал на нижнюю полку стеллажа: выше класть не стали, чего доброго, сломается под весом. На других полках хранились знакомые: над утопшим господином лежал Лазарев, на другой стене, подальше, уложили Ферапонтову. Чтобы после смерти не портила мертвым настроение.

Присев перед телом, Пушкин попросил посветить. Доктор снял лампу из-под жестяного абажура и встал позади чиновника сыска. Свет окрашивал белое лицо желтым. Стоя поблизости, Носков наблюдал за манипуляциями Пушкина с большим недоверием. И без того все карманы проверил, ничего кроме связки ключей не нашлось. Ни платка с монограммой, ни имени на сорочке. Пустая трата времени. Когда же Пушкин стал делать карандашный набросок в блокноте, терпение пристава закончилось.

– К чему вам это, Алексей Сергеевич?

– Отсутствие полицейского фотографа приходится заменять рисованием, – ответил Пушкин, работая карандашом. Рисунок выходил чрезвычайно похожим на образец.

– В газету литографию хотите поместить? Чтобы родственники опознали?

– Возможно…

– Тогда другое дело, наша вам благодарность…

– Артельщики вину признали?

– Упорствуют. Ничего, через день-другой признают.

Закончив рисунок, Пушкин спрятал блокнот и обернулся:

– Господин Воздвиженский, поставьте лампу и помогите перевернуть тело…

Доктор растерянно оглянулся. Не нравилась ему эта затея, но отказать не мог. Воздвиженский присел рядом с Пушкиным:

– Как желаете осмотреть?

– Поверните на бок.

Приложив немалое усилие, доктор приподнял тело и толкнул так, чтобы оно заняло на боку вертикальное положение. На спине виднелись рваные следы от багров. Они Пушкина не заинтересовали. Для чего-то он засунул пальцы за воротник сорочки и оттянул.

– Михаил Николаевич, артельщиков надо отпускать…

Это уже чересчур. С какой стати отпускать убийц? О чем Носков откровенно выразился.

– Взгляните сами, – сказал Пушкин, будто не заметив возражений.

Приставу оставалось присесть на корточках. Палец в перчатке указывал на шею. Точнее – на крохотный темный шарик, что пристроился, как прыщик.

– Ах ты, холера, – ругнулся Носков. А мог бы куда крепче выразить свою тоску.

– Доктор, поясните: что происходит с телом, когда булавка попадает в позвоночник?

Воздвиженский старательно закашлялся.

– Наверняка сказать трудно…

– А вы попробуйте.

– Предположу паралич конечностей…

– Жертва не может оказать сопротивление и падает в прорубь. После чего захлебывается.

– Возможный исход.

– Для того чтобы булавка вошла в позвонки, удар нужен сильный?

– Довольно сильный… Очень сильный… Еще и приспособиться, чтобы так точно воткнуть…

Больше мертвое тело Пушкин не беспокоил. Он встал.

– Прошу сделать вскрытие на предмет обнаружения воды в легких… Этого господина убили не артельщики.

Вот и получай услуги от сыска. Носков подумал, что угрозы Австидийского сущий пустяк по сравнению с новым делом. Уже раскрытое и почти завершенное дело надо начинать с начала. Да и перед артельщиками извиняться, что ли?

– Я, конечно, все понимаю, господин Пушкин, – начал пристав, не зная, как подступить к главному. Но его перебили.

– Дело будет раскрыто очень быстро.

– Ну, раз вы обещаете, – Носков только руками развел. – У нас вся надежда на сыск… Случаем, личность убитого не знакома?

– Она мне неизвестна, – ответил Пушкин.

Тут уже и Воздвиженский решил явить усердие:

– Прямо сейчас провести вскрытие?

Пушкину требовалось совсем другое: тело оставить в покое, а вот барышню на столе привести в надлежащий вид. То есть застегнуть сорочку, затянуть галстук, вернуть накладные усы с бородкой и парик. Ну и, как полагается, закрыть простыней. Желательно чистой. Окончательно перестав понимать, зачем понадобились такие сложности, пристав не возражал. Только спросил: для кого мадемуазель прихорашивают.

– В участок прибудет гость.

– Гость? Какой гость? – спросил пристав, не ожидая очередного сюрприза.

– Инспектор французской полиции. Пора встречать…

• 62 •

В сидячем положении кляп мучил рот, голова исходила тупой болью. Агата дышала носом и страдала. Повязка была на глазах, можно было только слушать. Судя по звуку голоса, ее тюремщик находился у дальнего конца кровати.

– Баронесса, вы любите русские сказки?

Спрашивать даму с кляпом во рту так же бессовестно, как дразнить ребенка шоколадкой. Агата ответила беспомощным мычанием.

– Будем считать, что любите… Помните сказку про царевну-лягушку?

Агата пожелала мучителю сдохнуть в страшных муках, но через кляп вылетел жалкий стон.

– Иванушка поторопился и сжег шкуру лягушки. В результате чего нажил себе массу неприятностей… Сказка поучительная, баронесса…

Она бы хотела сказать, что не понимает глупостей, которыми ее щедро осыпали. Но сказать ничего не смогла. Только ждала молчаливо.

– Ваше любопытство сыграло с вами злую шутку… Чрезвычайно жаль… Жаль, что все так кончилось…

Раздался уверенный стук в дверь.

Неужели…

Неужели…

Она замерла.

У двери кто-то отвечал, что ошиблись, такая мадам здесь не проживает. Ей показалось, что голос знаком, она не была уверена, но теперь уже не имело значения: судя по разговору, пришедший извинялся за беспокойство.

Агата со всей силы рванулась вбок, уже не думая, что свалится с кровати или ударится головой, а чтобы поймать крохотный шанс, который ей подарила удача. Не важно, кто пришел, главное, наделать как можно больше шума, чтобы обратили внимание. Кровать была слишком широкая, она упала боком на мягкое и, дергаясь, как змея, поползла к краю. Агата старалась кричать, но вылетал жалобный стихающий вой.

Дверь захлопнулась.

Надежды больше нет.

Конец.

Подхватив, Агату прислонили к мягкой спинке кровати. Собрав остатки сил, она изготовилась, чтобы пнуть ногами. Или ударить головой. Уже не важно как, главное, что жизнь ее достанется негодяю дорогой ценой. Чья-то рука так надавила на грудь, что она не смогла сделать вдох. В следующий миг кляп выскочил изо рта. Агата повела челюстями, которые болели, как после сытного обеда.

– Фам… эфо… даоом… не фойет, – прохрипела она, не в силах нормально говорить.

– Не в вашем положении, баронесса, угрожать…

– А фас… господин… Алафеф… фдет кафорга…

В ответ она услышала смешок. Мерзкий и липкий, каким бывает смешок человека, уверенного в полной безнаказанности.

– Грозите каторгой? Да за что же?

– Феступник…

– Преступник? Ну, вы слишком строги… Какое же преступление я совершил?

– Там уфнаете…

– Милейшая баронесса никакого преступления пока нет. И не будет, если поведете себя разумно…

– Не фумала, Алафеф, что вы факой гафкий. – Куда гаже Агате было, что она не может нормально разговаривать. Прямо стыд…

– Не следовало совать нос не в свое дело… Об этом теперь поздно рассуждать. Даю вам последний шанс. Если поведете себя разумно, останетесь живы…

Ей казалось, что в номере есть кто-то еще. Как будто Алабьев повторяет фразы, сказанные ему шепотом. Или в ушах у нее звенело.

– Что фам надо?

– Сущие пустяки: подчинитесь тому, что прикажу сделать. Согласны?

Что оставалось? На глазах повязка, руки и ноги скованы. Кричать так, чтобы прибежали половые, нет сил. Агата не была наивной девочкой и не верила, что ей сохранят жизнь. Иначе зачем было ее хватать. Ничего же не изменилось. Но если убийца предлагает еще немного времени – отчего бы не воспользоваться. Вдруг удача все еще на ее стороне…

Хуже точно не будет.

– Что я должна сделать?

– Быть послушной барышней, только и всего… Вы ведь хотите жить?

Больше всего Агата хотела вцепиться когтями в лицо этого человека. А еще лучше: чтобы Пушкин появился в номере. Как принц из сказки. Жаль, что в жизни все иначе, чем в сказке.

• 63 •

Появление иностранного гостя в российском служивом и чиновном люде производит удивительные изменения. Офицер полиции или чиновник будто преображается изнутри, будто в нем загорается чистый огонек, который сдувает суровость и важность, оставляя человеческое, слишком человеческое. Носков не был исключением. За то время, что француз дошел от пролетки до участка, он успел привести себя в порядок: одернул кафтан, подтянул портупею, разгладил волосы. Он уже собирался поискать в буфете хлеб. А если не найти целую краюху ситного, тогда блины. Чтобы, значит, встретить блинами и солью. И рюмкой. Шальную мысль Пушкин отмел: хлеба с солью на вокзале было достаточно.

Месье Жано немного смутился, когда ему отдали честь. Пристав, не владея французским, с помощью Пушинкина доложил, что вверенный ему участок счастлив видеть дорогого гостя. Француз отдал изящный поклон, чем, в свой черед, смутил Носкова. Как поступать дальше, пристав не знал: то ли стоять по стойке «смирно», то ли самому кланяться. Опять выручил Пушкин. Загородив пристава, он предложил осмотреть тело, находящееся в участке. На всякий случай спросил, может ли понадобиться нашатырь. Но инспектор Жано не боялся мертвецов.

Носков лично распахнул двери мертвецкой.

Как ни был закален француз, но мрачное помещение произвело тяжкое впечатление. Он невольно сжал нос пальцами. Даже сияющий доктор Воздвиженский не смог скрасить картину.

– Кого вы предъявите? – спросил Жано.

– Сейчас мы это узнаем, – ответил Пушкин и сбросил простыню.

Молодой человек с усиками и бородкой лежал, мирно вытянув руки. В нем не было ничего страшного, за исключением того, что он был мертв. Для месье Жано это стало сильнейшим ударом. Вероятно, он не ожидал ничего подобного. Стянув теплую шапку, он издал стон, полный отчаяния, и даже закусил кулак. Будто хотел разрыдаться.

– Это конец… Конец… Конец… – повторял он.

Пристав не мог понять: от чего такое горе? Уж не родственник ли? Неужели не знает, кто в мужской одежде?

– Можно считать, господин Лазарев опознан, – сказал Пушкин.

Инспектор только молча качал головой, не в силах справиться с расстройством.

Услышав знакомую фамилию, Носков хотел вмешаться и пояснить, что это вовсе не Лазарев, а Лазарев лежит на полке, но Пушкин сделал упреждающий знак. Оставалось только покориться.

– Это еще не конец, месье Жано…

Пушкин подошел к телу, сорвал усы с бородкой, которые Воздвиженский приклеил еле-еле, и снял парик.

– А теперь кого-нибудь узнаете?

Мадемуазель в мужском костюме под желтым светом лампы казалась постаревшей. Забыв про свое горе, месье Жано подошел, чтобы всмотреться в лицо.

– Я так и знал, что это обман… Шутка…

– Почему так решили?

– С первой встречи, по тому, как назначались свидания, я должен был понять, что меня водят за нос… Этот Лазарев сразу показался мне не тем, за кого себя выдает… Фальшивка… Маскарад…

– Вам никого не напоминает эта мадемуазель? Пожалуйста, посмотрите внимательно.

В мертвецкой было тихо. Француз по-птичьи склонил голову, будто так было надежнее.

– Позвольте… Вы правы. Месье Пушкин… Эту мадемуазель я видел в Ницце… Кто она?

– Дочь мадам Алабьевой, которая утонула…

Француз ткнул Пушкина пальцем в грудь.

– Точно! Это она… Недаром мне казалось, что месье Лазарев знаком. Я только не мог вспомнить, при каких обстоятельствах встречал его.

– Тайна вашего корреспондента раскрыта.

– О да. Только… – Жано не договорил.

– Хотите сказать, что теперь потеряны все ниточки, – закончил Пушкин.

– Именно так… Именно так… Что мне делать?

– Вам надо спросить, как она погибла.

Выразительно хлопнув себя по лбу, месье Жано задал такой простой вопрос.

– Убита так же, как и все господа, за смерть которых была получена страховая премия…

– О, мой бог! – с пафосом проговорил француз. – Бедняжка хотела отомстить и погибла… Но кого она собиралась привести в качестве свидетеля?

Пушкин сделал вид, что не заметил вопрос.

– Страховые квитанции были настоящими?

– Поверьте брату страховщика: подлинные…

– Остается их разыскать.

– Это будет чудесно! Но… – француз опять не договорил из вежливости.

– Убийцу мадемуазель мы поймаем, – сказал Пушкин. – Могу я рассчитывать на вашу помощь, если понадобится?

Месье Жано выразился в том духе, что он и его шпага целиком принадлежат месье Пушкину. Лишь бы поймать убийцу. Лишь бы получить комиссара полиции. Этого, разумеется, инспектор вслух не сказал.

Шпага француза Пушкину была без надобности. Тем более ее и не было. Он назначил встречу через два часа на Страстной площади. А пока оставлял дорогого гостя заботам пристава. Чтобы Носков развлекал его, как мог. То есть угощал блинами, которые успели появиться в буфете участка. Под водку, разумеется.

Блины без водки – Масленица зря.

• 64 •

Агата Кристафоровна терпеть не могла, когда из нее пытались сделать дуру. Как ни старался любимый племянник, даже у него не выходило. Что говорить о посторонних. Она сразу поняла, что дело нечисто.

Дверь номера приоткрылась на узкую щелочку, кто находится за ней, понять невозможно. Тем более часть портьеры свисает. Тетушка спросила, может ли она видеть господина Алабьева, на что получила ответ: «Такой не проживает, вы ошиблись, мадам». Сильно ошибся тот, кто посмел так разговаривать с ней. Тетушка, не меняя вежливого тона, просила позвать баронессу фон Шталь (вспомнив по ее рассказам, что Агата чаще всего использовала этот псевдоним). На что ей было заявлено: «Такой дамы здесь нет». После чего дверь захлопнулась.

Это было слишком. Агата Кристафоровна обладала не только отличным зрением, но и слухом. Она разобрала, что в номере происходит какая-то возня. Что ей сильно не понравилось. Ребус не только не решался, но путался еще больше. Не отходя от двери, тетушка подумала, не вызвать ли коридорного, чтобы тот сбегал за городовым. А если надо – и в сыскную. Подумав еще немного, она вынужденно признала, что столь радикальные меры могут закончиться плохо. Поднимется шум, прибудет полиция, господин Алабьев устроит скандал, Пушкин вынужден будет принести извинения, а в результате – что? Одно недоразумение. На такой шаг тетушка не решилась. Но и вопрос, куда делась Агата, если она не в номере, сверлил булавкой.

Зная, как в таких случаях поступают настоящие сыщики, Агата Кристафоровна спустилась в холл гостиницы и заняла кресло, из которого открывался вид на лестницу. Мимо проскочить невозможно. Опыт вчерашнего дня пригодился: тетушка уже считала себя опытным филером. Оставалось набраться терпения.

И тетушка его набралась под самую макушку.

Примерно через час, когда терпение истощилось, она заметила, что по лестнице неторопливо спускается парочка. Господин в прекрасном настроении крепко обнимал за талию не менее веселую мадемуазель.

В первую секунду Агата Кристафоровна не поверила своим глазам. Но поверить пришлось. В обнимку с Алабьевым шла Агата.

Узнать ее было трудно. Женским взглядом тетушка сразу определила, что блузку на ней застегнули мужские руки – криво и косо. Полушубок болтается на плече, шапочка приколота кое-как, из-под нее торчат выбившиеся пряди. Агата висела на руке Алабьева, еле переставляла ноги, взгляд ее был пустым, с губы свешивалась слюна. Она была пьяна. Пьяна настолько, что перестала быть собой. Превратившись в дешевую потаскуху, уличную девку, пьянь, которую ворье Сухаревки пользует за гривенник. Агата не притворялась, она в самом деле напилась до бесчувствия.

Ничего более мерзкого Агата Кристафоровна не видела. В этой девице она ошиблась так, как не ошибалась ни в ком. Какую беду она могла устроить любимому племяннику! Ведь как Пушкин оказался прав, что держал подлую девку на расстоянии. Как прозорлив. Как точно понял, кто она на самом деле. Жизнь, оказывается, куда хуже фантазий: воровку не исправить. Как бы ни притворялась баронессой, вылезет черное нутро. С этой минуты тетушка вычеркнула Агату из своего сердца и своей жизни. И из жизни Пушкина, разумеется. Как ни больно, но придется раскрыть глаза.

Между тем веселая парочка прошлась по холлу, собирая удивленные и завистливые взгляды, швейцар распахнул перед ними дверь, и они вывалилась на Театральную площадь. Агата Кристафоровна решила испить горькую чашу до конца. Она поспешила и успела как раз, когда Алабьев крикнул извозчику везти в ресторан. Шапочка Агаты виднелась у его плеча. Сидеть ровно пьяная мадемуазель не могла.

• 65 •

Актаев с Лелюхиным, сытые и довольные, показывали пальцами и строили рожи. Без их помощи Пушкин заметил человека, сидевшего около его стола. Еще с лестницы заметил, не заходя в приемную часть.

Кирилл Макарович выглядел ужасно. От лоска англомана не осталась ничего. Галстук держался кое-как, будто несколько раз срывали и вязали, рубашка измята, волосы всклокочены. Даже трубка криво торчала из кармашка. Сам он казался помятым и замученным. Что подтверждали щетина и явные следы бессонницы под глазами.

Пушкин сел напротив него.

– Что случилось, господин Алабьев?

Кирилл Макарович поднял покрасневшие, выплаканные глаза.

– Лера… Ее нет… Так и не пришла домой… Не ночевала дома… Я с ума схожу…

– Искали?

– Объехал всех ее подруг, всех наших родственников – никто не видел.

– К дяде заглядывали?

Кажется, Кирилл Макарович не понял:

– Какому дяде?

– Брату вашего отца… Михаилу Ивановичу.

– Ах, это… И в голову не брал… Зачем? Батюшка с ним в ссоре лет пять. Лера его на дух не переносит…

– Где же она?

– Даже боюсь представить, что могло случиться… Умоляю, господин Пушкин, найдите ее… Она говорила, что через ее знакомую, баронессу фон Шталь, предлагали помощь… Сейчас эта помощь до крайности нужна… А уж мы за ценой не постоим… Не поскупимся…

Деловой человек в любой ситуации думает о деньгах. И мерит все деньгами. Даже то, что не меряется никогда. Пушкин простил попытку купить его. Надо было дать поблажку: от усталости и печали Кирилл Макарович не до конца понимал, что и кому говорит.

– Когда вы видели Валерию Макаровну последний раз?

– Вчера утром, за завтраком…

– Тогда испачкали воротник…

Управляющий замялся.

– У Леры с Лидией Павловной вышла стычка, я бросился между ними и получил варенье… Теперь это кажется такой глупостью…

– Какие у нее были планы?

– Не имею понятия… Вечером обычный праздник для наших… Но Лера не пришла…

– Она часто брала вашу одежду?

Кирилл Макарович выразил на лице все изумление, на какое был способен.

– Вы шутите? Зачем Лере моя одежда? Ходит в одном черном, до сих пор в трауре по матери…

– Глубоко переживает трагедию в Ницце?

– Очень… До сих пор живет ею.

– Постоянно ссорится с вашей мачехой?

– Они не замечают друга друга… Как стеклянные… Мне очень тяжело… Я люблю сестру, мы очень близки… Лера не хочет слышать никаких резонов…

Пушкин помолчал, будто осмысливал нечто важное.

– В вашем доме только Матвей увлекается бабочками?

– Это увлечение батюшки, – сразу ответил Кирилл Макарович. – Брат ему помогает.

– Валерия Макаровна тоже им увлечена?

– Нет, она равнодушна. Предпочитает настольные игры, «Гусика» и прочее… А вот Лидия Павловна увлеклась. Помню, в Ницце ходила с батюшкой по полям, ловила дамским сачком…

– А вы?

– Бабочки? – переспросил Кирилл Макарович. – Они милые, но собирать их не доставляет мне удовольствия… Так вы поможете с Лерой? Я могу надеяться?

Нельзя было обманывать и нельзя сказать правду. В таких ситуациях Пушкин предпочитал находить третий путь.

– Господина Алабьева вчера видели в Москве, – сказал он.

Как ни был печален Кирилл Макарович, но тут усмехнулся. Печально усмехнулся.

– Это ошибка… У отца слишком важные дела в Ярославле. Прислал телеграмму, что будет во вторник.

– Телеграмма при вас?

– Зачем? Где-то дома лежит, если не выбросили.

– Макар Иванович решил продать страховое общество французам?

Если бы Актаев подкрался и взорвал под стулом у Алабьева хлопушку, даже тогда не случилось бы такого: Кирилл Макарович вскочил, отчаянно замахал руками, будто налетел рой пчел, плюхнулся на стул и схватился за сердце.

– Это ложь! – крикнул он. – Не верьте! Батюшка никому не продаст «Стабильность». И думать не смейте! Все ложь! Конкуренты слухи распускают! Мы крепки, как никогда!

Москва такой город, в котором все становится известно: что в Сущевском участке шепнули – тут же в Серпуховском услыхали. Ничего нельзя утаить. Управляющий так старался разогнать подозрения, которые могут просочиться даже из сыска, что перегнул палку. Чем больше отрицал, тем яснее становилось: продадут «Стабильность», никаких сомнений. Надо будет обрадовать Эфенбаха. Сейчас Пушкину было не до прибылей раздражайшего начальника.

– Баронесса фон Шталь больше не покушалась на вашу мачеху?

После взрыва чувств Кирилл Макарович тяжело дышал.

– Вы про тот дикий случай с кофе? Я говорил Лидии Павловне, что это глупость… Баронесса милейшая и воспитанная дама. Наверняка ошиблась, приняла ее за кого-то из своих недоброжелателей…

– Может быть, Валерия Макаровна у баронессы?

– Вероятно! Только я не знаю, где баронесса живет… Такая скрытная.

– Постараюсь проверить, – сказал Пушкин, вставая и тем самым показывая, что встреча окончена. – Отправляйтесь домой, ждите меня. Приеду с любыми известиями. Даже очень поздно. Надеюсь, праздничный вечер уже отменили…

Прощаясь, Кирилл Макарович умолял найти и спасти его сестру. Чего бы это ему ни стоило. Когда Алабьев наконец покинул приемную часть, Пушкин спросил, кто может ему помочь. Готовы были оба. Чтобы не обидеть ни одного, Пушкин попросил Василия Яковлевича выяснить адрес, по которому проживает Михаил Иванович Алабьев, а юного чиновника сыска – съездить по этому адресу и привезти Алабьева в сыск. Даже если тот будет решительно возражать. В случае чего – вызвать на помощь ближайшего городового и доставить силой. Дело слишком серьезно.

Как ни просил Лелюхин объяснить, что случилось, Пушкин не поддался. Даже старшему другу иногда надо оставаться в неведении. Слишком опасным может оказаться знание.

• 66 •

Тетушка знала, что от Пушкина можно ожидать чего угодно. Сдержанность и спокойствие обманчивы. Любимый племянник может показать себя с неожиданной стороны. Недаром сама учила его математике и решению ребусов. Когда в прихожей Агаты Кристафоровны оказался инспектор французской полиции, лучшей в мире, по ее мнению, она не удивилась. Подала руку и выслушала поток комплиментов в свой адрес. Каких от любимого племянника не дождешься.

– Чудесно, что вы зашли! – сказала она, быстро вспоминая французский. – Моя повариха Дарья только что напекла блинов. У нас Масленица, надо есть блины.

Сегодня месье Жано слышал это уже в третий раз. И в третий раз готов был есть. Его организм, воспитанный на другой кухне, вдруг заявил, что обожает блины, мало того: жить без них не может. И уже тонко различает. Так, блины в «Славянском базаре» были изумительны. В полицейском участке – грубоваты, но хороши. Осталось узнать, как готовит домашняя кухарка. О чем с большим энтузиазмом сообщил инспектор полиции. Все равно он толком не знал, зачем оказался в доме тетушки. Пушкин отвечал на этот вопрос немного уклончиво.

Все прошли в гостиную.

– Прошу простить, месье Жано, мне надо обсудить с тетушкой частный вопрос, – сказал Пушкин. – Я буду говорить с ней по-русски…

– О, никаких проблем! – Инспектор был сама любезность: хорошо, что его знание языка осталось в тайне. Всегда может пригодиться. – С вашего разрешения осмотрю рисунки.

И он отошел к столику с портретами Агаты.

– Где наша знакомая? – спросил Пушкин, не желая при французе называть имена.

К счастью, тетушка была достаточно сообразительна.

– Мой милый… Мне тяжело об этом говорить… – начала она. – Но я вынуждена забрать назад все добрые слова об этой женщине. Ты был прав: она лживая, гадкая, мерзкая, отвратительная дрянь. Воровка останется воровкой. Гнилое нутро, погибшая душа. Если посмеет явиться, немедленно выставлю вон. Больше не подпущу на пушечный выстрел! И тебе запрещаю иметь с ней дело.

Агата Кристафоровна редко когда отзывалась о ком-то плохо. Настолько резко и однозначно – никогда.

– Тетя, прошу, объясните, что случилось…

– Нет, не упрашивай. – При постороннем тетушка пыталась улыбаться. – Тебе лучше не знать.

– Я служу в сыскной полиции, а не в институте благородных девиц. Прошу от вас правду.

– Правду? Ну хорошо же, ты сам напросился. – И тетушка подробно выложила все, что видела в гостинице.

Пушкин выслушал с удивительным спокойствием.

– Вы постучались в номер Алабьева и вам открыли?

Тетушка обмахивалась платочком – история бросила ее в жар.

– Ты прав, мой милый…

– Открыл Алабьев?

– Нет, какой-то незнакомый человек.

– Можете описать?

– Плохо разглядела, был еле виден в дверную щель. Скажу только: не выше меня ростом…

– Наша знакомая вышла под руку с Макаром Ивановичем?

Тетушка фыркнула:

– Вышла – это мягко сказано. Она была пьяна как сапожник, в стельку, еле ноги переставляла, повисла на нем, как тряпка, чудовищное зрелище… Никогда не испытывала такой позор… Забудь эту дрянь. Пусть живет, как хочет…

– В какой ресторан они поехали?

– Слышала, что в «Яр»…

– Она была пьяна до безобразного состояния, – сказал Пушкин и перешел на французский: – Месье Жано, наши планы немного поменялись. Оставляю вас гостем моей тетушки. Блины у нее восхитительны. Наш вечер будет иметь продолжение. Постараюсь вернуться как можно скорее…

И не дожидаясь вопросов, Пушкин покинул гостиную.

Что оставалось месье Жано? Наговорив хозяйке комплиментов, он с некоторым волнением стал ожидать блинов. Настолько ли хороши будут? Блины – дело тонкое.

…Поймав извозчика, Пушкин погнал на другой конец города, в ресторан «Яр». Официанты, которым показал рисунок из блокнота, в один голос уверяли: такой барышни с крупным господином не было. Тем более барышню в сильном подпитии в зал бы не пустили. Когда Пушкин назвал фамилию Алабьева, ответ получил однозначный: Макар Иванович часто к ним заглядывает, господин почтенный, подобными глупостями, как приехать с пьяной мадемуазель, не занимается.

…Портье «Континенталя» подтвердил, что постоялец вышел с дамой, которая была слегка навеселе, но вскоре вернулся один. Забрал чемоданы, заплатил за проживание и отбыл на вокзал. Проживал господин Алабьев с середины прошлой недели. Портье отзывался о нем как любезном и веселом человеке. Наверняка платил хорошие чаевые. Об услугах, какие часто желают получить мужчины в гостинице, портье отвечал уклончиво. Судя по всему, барышни бывали. Что неудивительно: если почтенный отец семейства, у которого третья жена, тайком возвращается в Москву и живет в «Континентале», то может позволить себе радости жизни.

Оставалось понять одну странность: когда Агата обманывала мужчин, она не пила. Это была важная часть ее мастерства. Она любила шампанское, как все женщины, но не больше бокала. Почему же сейчас напилась до беспамятства?

Пушкин спросил, убран ли номер, который оставил Алабьев. Портье не знал, но согласился проводить лично.

Гостиница держала класс: коридорный уже чистил в номере ковры. Постель была застелена, везде наведен блеск для новых гостей. Из мусора остались только две пустые бутылки казенки[19] со следами сургуча на горлышке и смятый листок, густо почирканный чернильными завитками. Бумажку Пушкину отдали без разговоров.

Коридорный уверял, что постоялец оставил номер в порядке: несколько смятых газет да фантики от сладостей. Сущие пустяки по сравнению с тем, что иногда приходится убирать. Из беспорядка – перевернутая постель и перекрученные полотенца. Наверняка господин весело проводил время, в любовных утехах. Одну из дам коридорный видел сегодня мельком: молодая и красивая, похожа на знатную. В полушубке, на голове – теплая шапочка с перышком.

Пушкин попросил разрешения тщательно осмотреть номер. Портье не возражал. А коридорному было любопытно посмотреть, как трудится настоящий сыщик. Настоящий сыщик залез в каждую щель, но кроме пыли не нашел ничего. Номер действительно оставили чистым.

27 февраля 1894 года,

Прощеное воскресенье

• 67 •

Февральская ночь ярилась и метала снежные комья. Ветер сбивал с ног, хлестал по лицу, путал запоздавшего прохожего. Зима упрямилась, не желая считать последние часы, отпущенные ей. Не желала знать, что настал последний день Масленицы, за которым зиме уступать весне. Мела метелью по улицам, по площадям, по замерзшей реке и прудам, чтобы никто не смел подступиться. Метель разыгралась не на шутку.

Было за полночь.

Добравшись до дома Алабьева, Пушкин снял занесенное снегом пальто, с которого шлепались крупные хлопья. Кирилл Макарович предложил пройти наверх. Посреди гостиной стоял разложенный ломберный столик с листами, ждавшими игроков, шарик отвердевшего воска и фигурки из хлебного мякиша. Забыв о долге гостя, Кирилл Макарович первым сел за столик, подперев голову рукой. После визита в сыск он ничего не сделал, чтобы привести себя в некоторый порядок. Ворот свободно распахнут без галстука, сорочка смята, шевелюра в полном беспорядке и даже твидовый пиджак сидел как-то кособоко.

– Играли в «Гусика» с Матвеем? – спросил Пушкин, рассматривая игровое поле, на котором были и «гостиница», и «колодец», и «смерть». Ну и летящий гусь в середине.

– Брат заболел, лежит в постели с высокой температурой, Лидия Павловна не отходит от него. – Кирилл Макарович машинально бросал шарик на поле с цифрами.

С точки зрения математики игра действительно детская: от игрока ничего не зависит, стратегии нет, тактики нет, подчиняешься воле шарика, который падает случайным образом. Если, конечно, бросает не сам игрок, а независимый судья. Игра чистого риска и удачи. Куда примитивней карт или рулетки. Чем и могла вызывать азартный интерес страховых агентов.

– Господин Пушкин, есть сведения о Валерии? Прошу вас, скажите напрямик…

Подхватив шарик, Пушкин метнул на цифры и попал на «5».

– Вам везет… По правилам сразу можете поставить фишку на поле «53»…

Позади осталось поле «52» с «тюрьмой», из которой выбраться непросто. До «победы» – всего шесть полей, но пройти их непросто: впереди, на поле «58», ждала «смерть». Штраф и возвращение в начало игры.

– Бросьте ради интереса еще разок, что выпадет.

Пушкин бросил. Шарик покатился и остановился снова на цифре 5.

– Попали на «смерть»… Начинать сначала… А ну-ка, у меня… – Забыв о горе, Кирилл Макарович метнул шарик и попал на «10». Просто цветное поле…

Игра незаметно затягивала. Пушкин сел на другой конце столика.

– Где живет ваш дядя?

Мысли Кирилла Макаровича витали совсем в другой стороне.

– Дядя?.. А, Михаил Иванович… На Варварке живет, кажется… Почему вы о нем спрашиваете?

– Подтверждаете, что видели его последний раз пять лет назад?

Шарик снова полетел на поле цифр. Выпало «12».

– Лично я не видел его давно… Но у дяди Михаила была встреча с отцом прошлым летом в Ницце… Он сильно проигрался в казино и пришел просить денег взаймы… Отец прогнал его с бранью… Мне трудно об этом говорить… Дядя Михаил – хороший человек, в детстве я бывал у него… Знаете, что он должен был стать ученым?

– Биологом?

– Вы правы! Михаил Иванович поступил на естественный факультет Московского университета, был лучшим студентом, но потом игра в карты затянула, бросил учебу. Кстати, дядя Михаил заразил отца любовью к бабочкам… Он рассказывал, что в юности ездил в экспедицию в Южную Америку и Африку за редкими экземплярами… Выполнял заказы коллекционеров… Такой талант – и не ценить себя…

– Ваша сестра дала ему в Ницце денег?

Кирилл Макарович метнул, выпало «3», он передвинул хлебный мякиш на «13».

– Боюсь, что вы правы… Лера – добрая душа… Но все это зря: он наверняка проиграл в казино.

– Говорили, что Валерия Макаровна его не любит.

– И могу повторить: это так… Но это не значит, что Лера отказала бы в помощи родному дяде… Она удивительный человек… Вы что-то узнали? Что с ней?

Пушкин невольно взял шарик и бросил: ему выпало «1».

– Господин Лазарев отдыхал прошлым летом в Ницце?

Шарик замер в вытянутой руке Кирилла Макаровича.

– Лазарев? Что ему там делать… Там Малецкий был… Старательно раскланивался с батюшкой на Promenad des Anglais… Лере услуги предлагал… Но почему вы не отвечаете на мой вопрос?

Пушкин смял хлебный мякиш и бросил на поле цифр. Мякиш ткнулся в «12». Можно было догнать фишку Алабьева.

– Ваша сестра сегодня утром найдена мертвой, – сказал он. – Неподалеку от вашего дома. Некоторое время она была жива и попыталась дойти до доктора. Городовой отвел ее, она умерла в кабинете врача. Есть еще одно обстоятельство…

Кирилл Макарович тихонько покачивался, как фарфоровый болванчик.

– Я так и знал… Я так и знал, что больше ее не увижу… – проговорил он. – И так глупо: этот скандал с вареньем… А теперь Лерочки нет… Моего дружочка… Моей сестренки… Простите…

Он вытер тыльной стороной ладони мокрые глаза.

– Она в полицейском участке? Я могу ее увидеть?

– Это будет необходимо.

– Как она погибла? Попала под колеса? Уличное происшествие?

– Ее убили. Воткнули в горло две длинные булавки, на которые насаживают бабочек, и оставили замерзать. – Пушкин снова бросил свой катыш, выпало «6», он мог перейти на поле «26».

Юный Алабьев смотрел не мигая.

– Господин Пушкин, это слишком жестокая шутка…

– Сыскная полиция шутить не умеет. Валерию Макаровну убили. Таким же образом был убит Лазарев…

– Лазарев убит?.. За что?.. Почему?.. Полное безумие… Как это понимать?.. Вот почему его не было в конторе… Да объясните же!

– Начнем с Лазарева, – сказал Пушкин, бросая мякиш и выбивая «4»: его фишка встала на «30», в опасном соседстве с «колодцем». – Ваш страховой агент при помощи знакомого доктора оформлял фальшивые страховые договора после настоящих несчастных случаев. Признание в этом доктор Австидийский подписал. Страховую премию во всех трех случаях должна была получить ваша сестра. Более того, в кармане пальто Лазарева найден договор страхования его жизни с премией в сорок тысяч рублей. Которые тоже должна была получить ваша сестра… Все договора были подписаны в период вашего управления обществом…

Кирилл Макарович покорно кивнул:

– Да, мне конец… Когда отец узнает об этом, не простит… Выгонит в шею… Но я не мог не помочь сестре… Батюшка отказал ей в любой помощи, а Лерочка хотела уехать во Францию, чтобы жить рядом с могилой матери… Что оставалось? Да, Лазарев подлец… Держал меня за горло… Не оставил выбора… Захотел погреть руки с этой Ферапонтовой и так глупо провалился… Что мне теперь делать?

– Заплатите матери Лазарева хоть четвертую часть страховой премии, – сказал Пушкин. – Кроме жалованья сына у нее, кажется, нет других доходов.

– Заплатим. Даю вам слово… В понедельник лично привезу деньги… Все одно отец меня убьет… Господин Пушкин, вы упомянули какое-то обстоятельство относительно Леры?

Игра манила. Пушкин метнул шарик на «7» и попал. Он мог дойти до поля «37».

– Ваша сестра была в мужской одежде, – сказал он. – В вашей одежде.

– В моей одежде? Но это невозможно…

Пушкин положил на столик договор страхования жизни Макара Ивановича Алабьева. Страховую премию по нему должна была получить мадам Алабьева, Лидия Павловна… Кирилл Макарович даже не прикоснулся к бумагам.

– Теперь я понял… Я понял, почему Лера примеряла мой пиджак… Зачем ей этот маскарад?

– Она хотела найти убийцу своей матери.

– Полины Андреевны? Так ведь она утонула… Полиция провела расследование…

– Ваша сестра считала иначе. Она написала инспектору полиции города Ниццы, что у нее имеются доказательства убийства. Ради этого инспектор Жано приехал в Москву. Кстати, его брат-близнец – коммерсант страхового общества, с которым ваш отец вел переговоры о продаже…

Одним движением смахнув хлебные фишки и восковой шарик, Кирилл Макарович вскочил и стал ходить кругами вокруг стола. Пока не замер перед Пушкиным.

– Или полная чепуха, или Валерия слишком многое от меня скрывала, – сказал он. – У меня не умещается в сознании то, что вы рассказали… Валерия… Булавки… Лазарев… Как я скажу об этом отцу? Он упечет меня в сумасшедший дом… Я не знаю, что тут сказать… Ну за что убивать Валерию?

– Логичное объяснение: в мужском костюме ее приняли за вас, – ответил Пушкин, вставая. Ему было жаль, что игра оборвалась, хоть начинай сначала. – Не следовало играть в «Гусика»…

Кирилл Макарович с раздражением мотнул головой:

– Да о чем вы говорите? При чем тут «Гусик»?

– Риск затягивает, господин Алабьев… Лазарев рискнул сделать предложение вашей сестре – и получил кипяток в лицо. Валерия рискнула – и погибла. Я обещал вам, что найду баронессу фон Шталь, но след ее простыл. Она исчезла…

– Уехала?

– Ее увез ваш отец. После этого он вернулся в гостиницу «Континенталь», забрал чемоданы и уехал…

Поймав пуговицу на воротнике, Кирилл Макарович стал застегивать ее трясущимися руками, как солдат перед расстрелом.

– Простите, господин Пушкин, это полная чушь.

– Его фамилия в списке постояльцев гостиницы.

– Отказываюсь верить…

– Как вам угодно. Госпожа Алабьева вяжет шарфы?

– Что вы! Не берет ни спиц, ни иголки в руки… Любит рисовать на пленэре…

– Кто в вашей семье носит вязаный шарф?

– Матвей любит замотаться до самого носа… В прихожей на его пальто висит…

В гостиную вошла Лидия Павловна и кивнула Пушкину, как старому знакомому. Старый фартук кухарки на ней выглядел как лохмотья. Зато ногти были длинные и ухоженные.

– Кирилл, что случилось?

– Лерочка погибла, – ответил он и зажал рот, чтобы не разрыдаться.

Кажется, известие не слишком опечалило Лидию Павловну. Скорее для приличия она выразила, какое горе их постигло.

– Простите, мне надо вернуться к ребенку, – сказала она и быстро вышла.

– Отпустили кухарку? – спросил Пушкин.

– Нельзя было отказать на Масленицу… Господин Пушкин, найдите того, кто убил сестру…

– Вы не постоите за ценой?

В этот раз Кирилл Макарович не повторил ошибку делового человека.

В прихожей Пушкин напомнил про шарф. Кирилл Макарович обыскал вешалку, но ничего не нашел.

– Не пойму, куда делся, – проговорил он в сомнениях. – Может, кто-то из гостей прихватил по ошибке…

…В метель Пушкину повезло: нашел заметенного метелью извозчика. И глубокой ночью добрался до тетушки.

Месье Жано великолепно проводил время. Заявил, что ничего более вкусного и тонкого, чем блины Дарьи, не ел в своей жизни. Это что-то фантастическое. Найти на домашней кухне такой образец вкуса – невероятно. И все в таком же духе…

Восторг француза был изрядно подогрет домашней настойкой, которую Агата Кристафоровна не жалела. Она старательно заглядывала в лицо племяннику, чтобы разобрать хоть что-то. Племянник был скучен и непроницаем. Как обычно.

– Знакомство с баронессой фон Шталь придется отложить, – только сказал он. – Ее нигде нет…

Тетушка поняла, что известие предназначено для нее. Месье Жано легкомысленно махнул рукой:

– Никуда она от нас не денется. И не уйдет от ответа!

– На улице метель, я провожу вас, месье…

– О, метель! – Француз был в отличном расположении духа. – Русская метель, я люблю тебя!

Месье Жано бросил к ногам чудесной тетушки букет благодарностей и не смог бы остановиться, если бы Пушкин не уволок его силой.

Агата Кристафоровна осталась наедине со своими мыслями. Дарья, довольная тем, что сразила француза, спокойно дремала на кухне. Но тетушке было не до сна…

• 68 •

Агата потерялась. Не знала, спит или бодрствует, жива или уже умерла, во сне или наяву, где она, что с ней. Налетали и растворялись обрывки каких-то событий, она не знала, с ней ли это было или она это выдумала. Не ощущал рук и ног, понимала, что лежит в холоде, но ей не было холодно. Внутри тело все горело огнем, но боли не было.

Почему не шевельнуться?

Попробовав, Агата наверняка поняла, что не может двинуть руками. С ногами тоже было что-то неправильное: как будто срослись с чем-то чужим, что не может быть ее телом. Шевельнула головой, но и голова не подчинилась, как зажатая в тиски. Она хотела закричать, но вместо крика услышала сдавленный свист. Это ее голос?

Пришел холод. Окружил, сковал, вцепился. Агата ощутила, как замерзла. Холод был в каждой клеточке ее тела. Зато теперь она точно поняла, что не умерла. С ней что-то случилось… Что происходило до этого?

Перед глазами вертелись лестницы, пролетки, потом черные улицы, потом она куда-то идет, потом чернота и она уже лежит. Агата была уверена, что находится в лежачем положении. Между лопатками торчало что-то жесткое, впивавшееся в кожу. Это был пустяк по сравнению с тем, что нельзя шевельнуться.

Может, ее похоронили заживо? От этой мысли стало так страшно, что Агата отогнала ее. Думать о чем угодно, только не об этом. Например, о Пушкине. Где он сейчас? Что делает? Ест или спит? Тут она поняла, что не имеет ни малейшего представления, сколько времени. И в конце, концов, куда ее засунули?

Вокруг было тихо. Она прислушалась, но ничего не услышала. Перед лицом была тряпка. Агата поняла это по легкому движению ткани. Как только чувства понемногу вернулись, со всех сторон в нее впились крохотные иголочки. Кололи и щекотали до муки. Терпеть невыносимо, но нельзя не терпеть. Она шевельнулась, стало хуже: иголочки взялись пуще прежнего.

У Агаты осталась последняя привилегия живого тела: она могла дышать. Воздуха было сколько угодно. Воздух был холодным, с запахом, который был знаком, но она не могла вспомнить, что это такое. Ей захотелось, чтобы то, что случилось, кончилось как можно скорее. Не важно как, лишь бы кончилось. Чтобы мучения оставили и не терзали. Быть может, так выглядит расплата за зло, которое она совершила в жизни.

А если это – оно и есть? Если она умерла и это – начало посмертных мук за все грехи? Если все только начинается и там впереди такое… Она приказала себе не думать. Ни о чем. Каждая мысль вела к большему страху.

Лежать, замерзать, ждать. Будь что будет… Пушкин, где ты?..

• 69 •

Коротать еще одну ночь в сыске не было смысла. Новости поступали из участков не раньше восьми-девяти часов утра. Отвезя Жано на Лубянку, Пушкин вернулся в приемное отделение. Было так поздно, что даже Лелюхин отправился домой. Пушкин остался наедине с формулой сыска. С ней творилось что-то странное: формула отказывалась работать. Вернее, выдавала вердикт, которого не могло быть.

Первый раз с тех пор, как он изобрел формулу, Пушкин отказался принимать результат. Причин могло быть две: или в формуле открылось нечто, что в этом исключительном случае давало ошибку, или формула была права. С ошибкой математического механизма он готов был смириться: есть формулы, которые при некоторых условиях или числах перестают работать правильно. Но это относится к высшей математике. Чиновник сыска имел дело не с цифрами, а с живыми людьми. Выходит, что формула права. То есть надо поверить, что человек совершает поступки без смысла, мотива и выгоды, а просто ради самого поступка. Результат не менее абсурдный.

Оставался еще один шанс, что формула не сломалась и дает правильный, логичный результат. Просто потому, что обогнала Пушкина. Он еще не нашел или упустил какой-то важный факт, а формула уже дала ответ. Пушкин еще и еще раз сводил круги и высчитывал проценты вероятности, но результат от этого не менялся.

Он не заметил, как заснул. Разбудил его Актаев, который пришел на службу раньше всех. По адресу на Варварке он нашел запертую квартиру. Дворник дома, где жил Михаил Алабьев, не удивился, что жильца нет дома: тот часто пропадал по нескольку недель, а то и на месяц. Дело игрока такое: на месте сидеть нельзя.

Около девяти прибыл месье Жано. Он был свеж, энергичен и предложил ехать завтракать блинами. Лучше – к очаровательной тетушке. На худой конец, можно и в трактир Тестова. Пушкин готов был принести себя в жертву блинам, но в приемное отделение ввалился запыхавшийся городовой Тараскин с приглашением от пристава прибыть немедленно. Месье Жано упросил, чтобы его взяли с собой.

Метель стихла. Чистое небо Масленицы раскинулось над Пресненскими прудами. На льду было пусто. Только у берега Большого пруда толпились полицейские в черных шинелях. Носков снова выслушивал историю Корнеича. Смирного мужика при женском обществе он знал давно и подумать не мог, что тот повинен в злодействе.

С его слов, дело было вот как: Корнеич еще с вечера прорубил прорубь для развлечения дамского общества. Как известно, дамы собиралась провожать Масленицу «по-народному», то есть хоронить куклу в проруби. Вставать засветло в воскресенье мужику было лень, управился заранее. И вот приходит он утром очистить прорубь от тонкого налёдка (мороз уже отступил) и видит – у проруби холмик наметен. Нрав хозяйки, мадам Андреевой, Корнеич на своей шее изведал, следует порядок навести. Стал снег разгребать – а тут такое… Побежал, значит, за Тараскиным, городовым…

Конец истории Пушкин застал. И попросил повторить сначала. Что Корнеич не без удовольствия исполнил. Изголодался по мужскому обществу, бедолага.

– Вот такой сюрприз в праздничное утречко, – закончил пристав. – Уж не знаю, кто лежит, но раз вы, господин Пушкин, к нашему участку такой интерес имеете, то без вас не обойтись… Артельщиков, как приказано было, отпустили. Еще вчера.

Пристав изящным образом дал понять, что нельзя было душегубов отпускать. Ну и заодно вызвал сыск на пьяницу, замерзшего ночью. Хотя мог бы сам оформить.

Пушкин взглянул на жертву метели.

Рядом с массивным телом, лежащим спиной вверх, валялась пустая бутыль казенки. Кто был погибший, еще предстояло узнать: голову погрузил в воду по самую шею, да так и остался. Прилег испить водички, захлебнулся, и конец. Наверняка подобное заключение напишет доктор Воздвиженский. Пока Пушкин не видел фактов, что тут нечто иное. Самый заурядный случай в Масленицу. Судя по толщине снега, пьяница оказался на льду, когда бушевала метель. Замело его основательно.

– Что прикажете делать, господин Пушкин?

– Не смею мешать вашим обязанностям, Михаил Николаевич…

– Ну, как изволите…

Носков дал команду оттащить жертву от проруби и перевернуть. Тараскин с другим городовым, которого Пушкин не знал, взялись за ноги и по-простому дернули на себя. Тело поехало по льду, загибая руки, будто господин желал прыгнуть в прорубь целиком. С некоторым усилием (господин был крупным) городовые опрокинули его на спину. Пристав шагнул к телу, заглянул в мертвое лицо, нахмурился и что-то пробурчал. Не дожидаясь приглашения, Пушкин последовал за ним. Месье Жано не отставал.

– О, мой бог! – проговорил он, снимая теплую шапку. – Месье Пушкин, мне кажется или…

– Вам не кажется.

– Да что же это такое! – проговорил пристав в сердцах.

Присев на корточки перед телом, Пушкин осмотрел вязаный шарф, плотно, в три ряда обмотавший шею. С правой стороны на шарфе виднелась заметная дырка с обугленными кончиками пряжи. Оттянув шарф, Пушкин стал разглядывать горло. После чего приказал перевернуть обратно на живот. Поочередно отодвинув ворот пальто, пиджака и сорочки, он добрался почти что до холки.

– Нашлась булавка? – спросил Носков о том, что волновало его.

Пушкин стряхнул перчатки.

– Следов нет. Передайте доктору, чтобы проверил гематомы в области затылка. Обязательно и срочно.

– Так точно… Что полагаете, Алексей Сергеевич?

С таким же вопросом, только немым, к нему обращался и месье Жано.

– Можно представить, чтобы владелец успешной страховой конторы напился до такого состояния, что полез ночью в прорубь? – ответил Пушкин.

Пристав многозначительно вздохнул:

– Чего в Масленицу не бывает. Даже то, чего не бывает…

– Что он сказал? – Месье Жано не понял точного смысла фразы.

Витиеватость русской речи Пушкин перевел доступно.

– Как жаль, что месье Алабьев так окончил свои дни, – философски заметил француз. – Вероятно, раскаяние и любовь к погибшей жене толкнули на отчаянный шаг…

– Считаете, Алабьев покончил с жизнью?

– Это разумный довод, месье Пушкин.

– Будет разумным, когда мы найдем его чемоданы или баронессу фон Шталь, – сказал Пушкин и обернулся к городовым: – Господа, прошу внимательно осмотреть пруд. Ищите снежный холмик размером с человека, обращайте внимание на край женской юбки, шубки или торчащее перышко.

– Что, еще труп? – вскрикнул пристав.

– Вероятность высока…

Корнеич, про которого немного забыли, протиснулся к начальственным лицам.

– Господа хорошие, не погубите! – Он молитвенно сложил руки. – Сейчас мадам Андреева с дамами и Масленицей пожалуют. Она ведь меня живьем съест и не побрезгует…

– Тебе-то что надо! – рявкнул Носков, который злился на себя за оплошность: надо же было вызвать сыск, не проверив до конца. Подшутить хотел, и вот чем кончилось.

– Уберите утопленника подальше, господин пристав… Пожалейте меня…

Пушкин разрешил отнести тело подальше, чтобы не портить будущим домашним хозяйкам Масленицу. Многие воспитанные дамы падают в обморок при виде убитой курицы. А тут не курица – целый человек.

• 70 •

С утра Дарья пекла блины. Запах стоял такой, что французский кулинар с горя наелся бы трюфелями, а месье Жано, чего доброго, принял бы русское подданство. Агата Кристафоровна ничего не замечала. Промаявшись всю ночь без сна, встала с постели, накинула халат и отказалась завтракать. Чем сильно обидела кухарку.

Тетушка пребывала в раздражении. Даже сложнейший ребус в конце концов сдавался, открывая ответ. То, что случилось с Агатой, и ребусом назвать нельзя, а самой обычной ошибкой: думала, что мадемуазель, несмотря на ее прошлое, добрая душа, а вышло наоборот. Что тут переживать: забыть и выкинуть из сердца. Но чем старательней тетушка хотела выкинуть Агату из своего сердца, тем сильнее оно сопротивлялось.

Первая обида давно прошла, Агата Кристафоровна не умела долго сердиться. Но мысли не отпускали. Незаметно для себя она стала искать уже логические причины омерзительного поступка Агаты. И ничего не нашла. Что было довольно странно.

Тетушка никогда бы не призналась в том, что видела в мадемуазель Керн саму себя тридцать лет назад. Нет, она не грабила мужчин и не играла чужие роли. Но в остальном была такой же: авантюристка и хулиганка с веселым характером и проницательным умом. Тетушка не могла осуждать Агату за прошлое воровство хотя бы потому, что та была гениальной воровкой. То есть большой умницей, которая раскрыла свой талант. Как сумела.

То, что случилось в «Континентале», в один миг роняло гениальную воровку до уличной девки. Ради чего Агата могла так поступить? Чем дольше Агата Кристафоровна размышляла, тем яснее проступала абсурдность случившегося. Она корила себя, что, растерявшись, не вмешалась, не вырвала Агату из лап Алабьева, не привезла домой, а бросила на произвол судьбы.

Где она сейчас? Любимый племянник не нашел следа ни ее, ни Алабьева. Тетушка не могла поверить, что Агата умчалась с Макаром Ивановичем кутить по московским ресторанам на всю ночь. В этом нет ни капли смысла. Тетушка вспомнила рассказы о похождениях Агаты: она никогда не пила больше глотка шампанского, чтобы сохранять ясность ума. Значит, напиваться до бесчувствия никогда бы себе не позволила.

Что же случилось? Агата Кристафоровна подумала, что ребус оказался не так прост, как на первый взгляд. Может быть, Агата отчаянно нуждается в помощи. Вдруг странные истории с покушением на кухне и падение с ледяной горки связаны с пьяным выходом? А если так, то Агата в большой опасности. Тетушка увидела это настолько отчетливо, будто до этого была слепа. Ситуация перевернулась с ног на голову: это не Агата устроила глупость, а тетушку обманули и провели, как выжившую из ума старуху. Это представление было устроено лично для нее. А милая Агата ни в чем не виновата! Она, душенька, славная, умная, оказалась в когтях беспощадного хищника. Именно так Агата Кристафоровна представила себе Алабьева.

Куда он ее увез? Что хочет сделать?

Ответ был настолько очевидным и страшным, что тетушка не могла оставаться на месте. Она должна исправить чудовищную ошибку, которую совершила. Исправить, чего бы это ни стоило. Немедленно…

Еще не зная, что предпринять (к племяннику бежать нельзя, после того что наговорила ему про девушку), Агата Кристафоровна оделась в уличное и под жалобные стоны Дарьи, отметая аромат блинов, выбежала из дома.

• 71 •

Тело Алабьева перенесли за мысок, чтобы сберечь нервы дам и не испортить проводы Масленицы. В охранение был поставлен Татарский. Подпоручик не забыл захватить из участка простынь, которой прикрыл тело. Отличить белый холмик от снежного было затруднительно. А любопытный прохожий ничего не разберет.

Пушкин с приставом отошли достаточно далеко от проруби. Месье Жано следовал за ними. Он смотрел на расстилающееся белое поле, на котором виднелись черные фигурки городовых, расходившиеся по разным берегам, и невольно вспомнил о герое своего детства – императоре Наполеоне. Юный Антуан до слез жалел, что император совершил непростительную ошибку, отступив из России. Отступление превратилось в бегство, бегство – в поражение. Но теперь, стоя на пространстве не самого большого водоема, Жано понял страх и отчаяние, которые, быть может, испытал великий человек. Даже он, мелкий инспектор полиции, ощутил себя маленьким и забытым среди белого безмолвия, над которым стояло бескрайнее голубое небо. На какой-то миг ему показалось, что в мире не осталось ничего, кроме трех фигурок, заброшенных в снежную пустошь. Чувство было столь сильным, что месье Жано поежился. Ему захотелось домой. Как можно скорее. Не важно, что поездка окончится ничем. Бежать из Москвы, бежать без оглядки. Бедный император, какой страх испытал он перед бескрайними русскими полями, если Жано испугался Пресненского пруда.

Между тем московским полицейским дела не было до тонких чувств француза. Они следили, как четверка черных шинелей продвигается к дальнему концу пруда. Городовые разошлись широко, двое шли посередке, их напарники следовали по вытянутым берегам. Тараскин тщательно смотрел под ноги, сбивал сапогом мелкие холмики снега и шел дальше. Ничего, кроме льда и снега, не попадалось.

– Нам бы сюда полицейскую собаку, – мечтательно сказал пристав. – Говорят, в Петербурге завели. Исключительные результаты показывает. Ищет преступника по горячим следам. Что твоя легавая идет по следу зайца. Может, и нашли бы…

Пушкин смотрел, как городовые кланяются снегу и уходят все дальше.

– Здесь ничего не найдем, – резко сказал он. – Отзывайте городовых.

Носкову не то чтобы хотелось найти еще труп, но бросать на середине начатое дело было не в его правилах.

– Отчего вы так полагаете?

– Ее тело не здесь.

Новость была не слишком веселой, но обнадеживала: быть может, участку не достанется.

– Неужто баронессу убили?

– Вероятность крайне высока, – сказал Пушкин так, будто ему и дела не было до этой смерти. – Примерно девяносто один процент.

Откуда чиновник сыска выискал эту цифру, пристав и думать не хотел. Ему виднее. Главное, чтоб его участок обошло стороной.

– Зачем же даму убивать? – только спросил он.

– Чтобы избежать невыгодного риска…

Носков окончательно перестал понимать, о чем идет речь. Но виду не подал, а многозначительно кивнул.

– Может, еще Верхний пруд обыскать, Алексей Сергеевич?

– Бесполезно.

– Как скажете… Может, поясните?

– Алабьев пришел оттуда, – Пушкин указал большим пальцем за спину, в сторону Горбатого моста и третьего, самого маленького пруда.

На всякий случай пристав оглянулся.

– Как вы узнали?

– На берегу нетронутый снег. Следов нет.

– Метель задула…

– Остались бы ямки. Их нет. Я проверил.

Пристав как-то упустил это обстоятельство и был вынужден согласиться.

– Как же он оказался у проруби?

– Алабьев спускался там, где низкий берег. Как раз это место до проруби Корнеич тщательно расчистил для визита мадам Андреевой и ее учениц. Расчистил вместе со следами Алабьева и того, кто с ним был.

У Носкова все-таки была последняя надежда, что почетный житель его участка умер от собственной глупости.

– Может, не убивали его? – осторожно спросил он.

– Факты говорят обратное.

– Какие факты, Алексей Сергеевич?

– Если бы Алабьев выронил бутылку сам, она воткнулась бы в снег, а не лежала бы точно по линии тела у его подметок.

– И что в этом такого?

– Ему нанесли удар по затылку, после чего окунули головой в прорубь. Чтобы захлебнулся. Бутылка осталась лежать там, где выронили после удара… И карманы.

– А с карманами что? – спросил пристав, поражаясь простоте и очевидности факта, на который он внимания не обратил.

– Карманы пустые, – ответил Пушкин. – Видели, я проверял. Так не бывает. Ни клочка, ни бумажки, ничего. Вычищено.

Про себя признав полную победу сыска, Носков хотел уточнить, для чего убийце такие хитрости. Но его опередили.

– Баронесса, о которой вы спрашивали, Михаил Николаевич, убита до того, как Алабьев и его спутник оказались здесь. Они пришли вдвоем.

– Вдруг спаслась, ну хотя бы сбежала…

– Тогда Алабьев остался бы жив.

– Почему?

– Его смерть имеет смысл в том случае, если баронесса мертва…

Говорил Пушкин с некоторой ленцой. Как показалось приставу. И он поверил, что так случилось: лежит где-то тело мадам и дожидается, пока его найдут.

Месье Жано, вслушиваясь в быструю русскую речь, не понял почти ничего. Ему захотелось принять участие в разговоре.

– Полицейские ищут тщательно, отличная школа, – сделал он комплимент.

– Что он сказал? – спросил пристав.

– Месье Жано говорит, что ваши городовые отлично обучены, – перевел Пушкин.

Такие слова как медом помазали исстрадавшуюся душу Носкова.

– Стараемся нести службу как должно, – сурово сказал он.

Месье Жано отдал ему поклон вежливости.

– При парижской полиции открывают кабинет идентификации преступников по методу нашего ученого Альфонса Бертильони, – с исключительной скромностью сказал он. – Самый передовой метод выявления преступников. Скоро такие кабинеты будут в каждом французском городе.

Пушкин слышал о бертильонаже, но из вежливости спросил, в чем он заключается. Месье Жано, которому наконец дали слово, стал описывать блестящую идею: если измерить тело и лицо человека по нескольким десяткам параметров, то обнаружится, что двух одинаковых людей нет. Всегда найдется различие. Стоит данные измерения занести в специальную карточку и собрать этих карточек достаточно много, определить преступника будет нетрудно. Просто замерив со всех сторон.

Пристав стеснялся просить перевод, многозначительно кивал, но понял только, что речь шла об измерениях.

– Измерения, да-да, они нужны, – заметил он.

– Интересная гипотеза: двух совершенно одинаковых людей нет, – сказал Пушкин. – Нам нужна ваша методика, месье Жано. Прямо сейчас.

Французу оставалось сожалеть: для бертильонажа требуются особый кабинет и приборы измерения, точная методика и грамотно составленная картотека. Откуда им взяться в заснеженной России…

Фигурки городовых еле виднелись у дальнего конца пруда. Пушкин повернулся к ним спиной.

– Время вышло. Отбой, Михаил Николаевич…

Свисток всегда при полицейском. Носков дал пронзительный сигнал. Городовые оглянулись и поплелись обратно.

К пруду подходила масленичная процессия. Впереди шла крупная дама. Она с видимым усилием несла шест, на котором болталось чучело Масленицы. Ей было нелегко, еще несколько дам мешались у нее под ногами. Она что-то крикнула, Корнеич бросил лопату и побежал на помощь.

– Что это такое? – спросил месье Жано, наблюдая диковинную русскую традицию.

– Проводы Масленицы, – ответил Пушкин, стараясь понять, что ему показалось странным в кукле.

– Куда провожают эту куклу?

– Дамы утопят ее в проруби. В которой захлебнулся месье Алабьев.

Месье Жано не смог скрыть изумления:

– Дамы? Топить? Зачем?

– Чтобы весна пришла. Язычество не до конца улетучилось из нашего народа.

Вернулись городовые, встали кружком, поглядывая на господ и пристава.

– За санитарной каретой пошлю, как дамы наиграются, – сказал Носков, намекая, что делать тут больше нечего.

– Да, конечно.

– Оставляю Татарского и Тараскина…

– Благодарю.

Пристав понял, что его не слышат. Пушкин почему-то наблюдал за процессией. Не замечая ничего. Даже месье Жано, который по-французски осуждал подобную дикость нравов. Какой порядок ожидать, если дамы топят невинную куклу, а полиция смотрит и посмеивается. Ужасно, господа, ужасно…

• 72 •

Послышалось множество голосов. Агата очнулась от сонного забытья. Она поняла, что рядом, совсем рядом люди. Значит, ее не засунули в склеп, сейчас найдут и спасут. Надо подать знак, что она здесь. Агата дернулась, как только могла, но сама поняла бесполезность попыток: скована так, что не шелохнуться.

Раздался скрип ворот. Тряпица, что болталась у нее перед глазами, прорезалась множеством дырочек солнечного света.

– А, вот куда старый дурень засунул!

Агата узнала грубый, но такой милый голос: ну конечно, сама мадам Андреева ее нашла. Какое чудесное совпадение. Она приготовилась к освобождению. Вместо того чтобы тряпичные покровы пали, а вместе с ними веревки, Агата ощутила, что голова ее медленно поднимается, и тут же падает назад. Удар был не слишком болезненным, только тело основательно встряхнуло.

– Нет, ну что за болван! – громогласно заявила мадам Андреева. – Я ему сказала сеном чучело набить, а он такую тяжесть наворотил! Ну, получит у меня… Да что он туда, дрова или кирпичи натолкал, что ли!

– Мадам Андреева, давайте мы вам поможем, – послышалось множество голосов.

– А ну-ка, барышни, отойдите, сама справлюсь… Будет нужна помощь, попрошу, так и знайте…

Теперь Агата поняла: ее засунули в сарай при женском обществе. Где Корнеич хранит сено, предметы хозяйства, чтобы все в одном месте. Но почему ее не видят? Не успев обдумать, Агата совершила резкий подъем и оказалась в вертикальном положении. Она не видела ни ног, ни рук, ни своего тела, только тряпку. Как видит мешковину смертник, которому накинули на голову мешок и затянули петлю на шее. Что-то твердое давило на подмышки. Агата поняла, что висит.

– Вот ведь тяжесть, – откуда-то снизу раздался голос мадам Андреевой. – Ну что, дамы, пора Масленицу проводить… Запевайте, и пойдем помаленьку…

Легкий толчок – и Агата поплыла. Ощутила движение. Как будто летит по воздуху. Женские голоса старательно и нескладно затянули народную песню. Тряпица побелела от света. Дунуло свежим морозным воздухом.

Агата поняла, куда она движется. В начале недели они придумали устроить настоящую Масленицу по народным традициям. Для этого чучело надо утопить. Корнеичу было приказано подготовить чучело и прорубь. И теперь женское общество во главе с мадам Андреевой движется к пруду. Чтобы утопить Масленицу. И никто не догадывается, что вместо сена – еще живая Агата. Масленицу принесут к проруби и столкнут под лед. Это конец… И Пушкин никогда не узнает… И милая тетушка не узнает, куда пропала мадемуазель Керн. Подумают, что сбежала…

Какой позор.

Несмываемый…

Из последних сил Агата дернулась, чтобы раскачать шест, на котором висела. Оказалось, что без точки опоры это невозможно.

Мадам Андреева подумала, что руки повело от тяжести.

– Корнеич! – закричала она во всю мощь кухарской глотки. – Бегом ко мне, негодник!

Спасения нет. Агата поняла это окончательно и приготовилась к неизбежному. Последние минуты жизни она захотела в мыслях оказаться рядом с тем, с кем уже никогда не быть. Она представила холодное и спокойное лицо, никогда не улыбающееся. Когда-нибудь, весной, ее тело найдут в пруду. Оно будет безобразным и гадким. Может быть, Пушкин узнает. Может быть, пустит слезинку. И на том спасибо…

Агата стала глубоко дышать, чтобы набрать побольше воздуха и на лишний миг продлить жизнь. С которой так не хочется расставаться.

Дамы все громче выводили жалобную песнь, провожая Масленицу в ледяную могилу.

• 73 •

Месье Жано не мог понять столь жадного интереса к варварскому обряду. Месье Пушкин, которого он искренно считал разумным и культурным человеком, вел себя, как дикарь: не мог оторваться от процессии с куклой на шесте. Тем более что там не происходило ничего примечательного. Работник, который топтался у проруби, побежал к дамам и подхватил шест. Подхватил так неумело, что чуть не уронил. За что получил крепкую оплеуху от почтенной дамы. Такое поведение при людях месье Жано осудил и как полицейский, и как мужчина, и как европеец: где это видано, чтобы сильную половину общества били по шее? Возмутительно.

Однако никто, кроме месье Жано, не возмущался. Пушкин вовсе замер, не отрываясь от грубого зрелища.

– Не пора ли вернуться в сыскную полицию или, скажем, позавтракать? – тактично спросил француз.

Ему не ответили. Кажется, Пушкин оглох.

Что оставалось? Сделав вид, что ему тоже интересно, месье Жано стал наблюдать за происходящим. Надеясь, что блины и водка компенсируют его страдания на морозе. А замерз он крепко.

Между тем Корнеич тащил шест и про себя удивлялся: вроде набил сухим сеном, отчего же такая тяжесть? По настрою мадам Андреевой он понял, что после праздника его не ждет ничего хорошего. Ну ничего, русскому мужику к затрещинам не привыкать. Он старался нести как можно ровнее, чтобы не уронить. Корнеич смотрел перед собой только на прорубь, надеясь, что силенок его хватит. Предстояло одолеть саженей двадцать[20], если не больше. Да еще спуск ко льду, который сам расчистил. Только бы ноги не подвели и руки не подкачали… Не свалиться бы при всем честном народе…

Пристав тоже не мог понять: с чего это чиновник сыска уставился на барышень? Знакомую, что ли, приметил? На всякий случай Носков решил обождать, мало ли что…

– Что там? – вдруг спросил Пушкин, выставив палец.

– Простите, где? – месье Жано не понял, на что ему указывают: толпа дам всего лишь приблизилась к проруби. Стала различима гримаса, грубо намалеванная на лице куклы.

– На голове Масленицы…

Месье Жано старательно сощурился, но ничего не заметил, солнце слишком яркое.

– Вероятно, мешковина, – сказал он из вежливости.

– Там перо…

Только теперь месье Жано заметил, что над головой куклы вздрагивает крохотное перышко. Ну и что в этом такого? Дикари украшают себя перьями с ног до головы… Он хотел сделать разумное замечание, как вдруг Пушкин повел себя исключительно неразумно: замахал руками и во все горло крикнул: «Стой!»

От усталости Корнеич видел только черноту проруби, мечтая дойти, воткнуть шест в снег и отдышаться. Силенок почти не осталось. Счастливо одолев спуск, он сделал шаг на лед. Нога попала на скользкое. Ловя равновесие, Корнеич дернул древко на себя, его повело, и, не справляясь с силой инерции, он повалился вперед. Описав полукруг, Масленица свалилась головой в прорубь.

– Ах ты, старый пень! – закричала мадам Андреева. – А ну, лови…

Лежа на снегу, Корнеич кое-как ухватился за древко, но чучело затягивало в воду. Вытащить он не мог, но и не отпускал.

Месье Жано видал, как бегают полицейские за преступниками, но такого еще не видел. Месье Пушкин рванул с места с такой скоростью, что позавидовала бы скаковая лошадь. Повинуясь инстинкту, за ним бросились и пристав, и сам инспектор.

Понадобились долгие секунды, чтобы Пушкин оказался у проруби. Еще пара – чтобы перепрыгнуть через нее. Когда он схватился за шест, руки Корнеича окончательно сдались. Пушкин рвал жердину на себя, лишь бы вытащить голову из воды. Масленица не хотела поддаваться. Зависла на краю проруби. Вложив всю силу, падая вперед, Пушкин дернул чучело. Тряпичная голова вынырнула и шмякнулась об лед.

Вскочив, поскользнувшись и снова вскочив, Пушкин бросился к кукле. На него уставились огромные глаза с грубыми ресницами и кривулина рта с кругами румян. Промокшая ледяная холстина выскальзывала из пальцев.

– Нож! – крикнул Пушкин подбежавшему Жано.

Инспектор бросил ему карманный ножик, который всегда был при нем.

Оттянув тряпку, Пушкин воткнул лезвие и рывком сделал разрез.

Агата хрипела и хватала воздух раззявленным ртом. Как рыбка, выкинутая на берег. Лицо ее было мокрым насквозь, как бы сказали в дешевом романчике. На ресничке повисла капелька. Она моргнула.

– Пушкин… – пробормотала Агата, еще не зная, жива или видит посмертные грезы.

А он методично вспарывал Масленицу, освобождая голову, плечи, грудь и далее. Агата промокла до пояса.

– Шинель! – Пушкин уж вспарывал веревки, вытаскивая ее руки из-под жерди.

Пристав сбрасывал ремень с портупеей, месье Жано, как настоящий джентльмен, стягивал пальто.

– Пушкин…

– Молчите и дышите…

– Пушкин… Если бы я умерла, вы бы стали богатым, бросили полицейскую службу…

– Агата, вы бредите, – Пушкин окончательно сдернул кокон Масленицы и накинул на мокрую барышню шинель.

– Я застраховала свою жизнь. Вы бы получили разовую премию в размере сорока тысяч… Ушли в отставку… Купили себе домик… Женились… Нарожали детей… Были бы счастливы…

– Прошу простить, придется нести вас на руках до пролетки…

Завернув, как младенца, в шинель, Пушкин подхватил ее. Агате стало так хорошо, что она забыла про холод, про ужас, который испытала, когда накинулась ледяная вода и дыхание остановилось. Она закрыла глаза и прижалась к его груди. Как ребенок.

То, что пережил Жано, хватит на рассказы за бокалом вина на многие годы. Он изумлялся прозорливости Пушкина. Когда суматоха немного улеглась, инспектор поднял со снега перышко. Наверняка счастливое. Быть может, и ему пригодится…

– Ну уж справили Масленицу, вовек не забуду, – сказала мадам Андреева, легонько ткнув Корнеича. – Ты что, негодяй, шутки вздумал шутить? Зачем нашу баронессу в мешок засунул? Совсем из ума выжил!

Оправдываться было нечем. Корнеич не верил своим глазам: что за чудо – солома обернулась барышней.

• 74 •

Как показывает практика, женский организм сильнее мужского. Согревшись в шинели, Агата решительно отказалась ехать в больницу или домой к тетушке. Она потребовала везти себя в сыскную полицию, чтобы дать показания. Требование было выполнено. Пролетка направилась в Малый Гнездниковский. Агата самостоятельно поднялась на третий этаж и пристроилась у печки, которая отапливала и приемную часть, и кабинет Эфенбаха.

Завидев гостью в мокром платье без шубки, но в полицейской шинели, Лелюхин так удивился, что забыл сообщить, как рад снова видеть ее.

– Ай, стрекоза, ты откуда… такая! – Он только руками развел.

– Из проруби, – ответила Агата, обнимая горячие изразцы.

– Это как же понимать, Алеша?

– Подробности потом, Василий Яковлевич. Времени мало…

Пушкин подставил стул к печке и предложил его французу. Жано вежливо отказался. Но просил представить его мадемуазель, которая чудом осталась жива.

– Знакомьтесь, баронесса фон Шталь, – сказал Пушкин, указывая на Агату. – А это инспектор полиции города Ниццы месье Жано.

Инспектор оказался в затруднительном положении. На пруду он различал слово «баронесса», но не знал, о ком идет речь. Мало ли баронесс в России. И все приезжают в Ниццу.

Сил на улыбки у Агаты не осталась. Она легонько кивнула.

– Та самая? – осторожно спросил инспектор.

– Сейчас выясним… Прежде чем мы выслушаем ваши показания, баронесса, сообщите мне и месье Жано, известны ли вам следующие фамилии: Егоршин, Лялин, Затонский и Саратовский.

Агата ответила молчаливым согласием.

– Сообщите, при каких обстоятельствах вы с ними познакомились. Прошу отвечать по-французски, чтобы наш гость понял.

Она прижалась к печке спиной.

– Прошлым летом в Ницце эти господа познакомились со мной, чтобы изменить своим женам, за что лишились некоторых драгоценностей и денег…

Подобная откровенность месье Жано понравилась.

– В полицию эти господа не заявляли, – сказал он с улыбкой.

– Конечно нет, – ответила Агата. – Им пришлось бы дать пояснение: при каких обстоятельствах их обокрала прекрасная незнакомка…

– Что-нибудь еще известно об этих господах? – продолжил Пушкин.

Он говорил так, будто полчаса назад не спас ее жизнь. Агата не хотела замечать эту холодность.

– Из газет я узнала, что трое из них погибли в результате несчастных случаев, – сказала она. – Но когда увидела новость, что погиб и Саратовский, решила на всякий случай покинуть Ниццу.

– Почему?

– Слишком странные совпадения.

– Вы просили их оформить на ваше имя страхование жизни с выплатой страховой премии?

Агата выразительно нахмурилась.

– Что за глупость? Уж вам, господин Пушкин, известно, что у мужчин баронесса фон Шталь забирала деньги и брильянты сразу. После чего исчезала навсегда.

Из кармана сюртука Пушкин вынул четыре листочка и показал. Месье Жано еле сдержался, чтобы не издать радостный клич.

– Судя по этим квитанциям, страховые премии получали вы. Девяносто тысяч франков.

– Господин Пушкин, вы же знаете, что это глупость.

– Французская полиция думает иначе, – ответил он.

Инспектор Жано выразительно кивнул:

– Более того, на вас хотели указать как на убийцу всех четверых.

От такой новости Агата даже оторвалась от печки.

– Кто хотел?

– Валерия Алабьева сообщила месье Жано, что готова предоставить свидетеля преступлений и даже убийцу.

Инспектор подтвердил, как только мог.

– Валерия? – сказала Агата в глубоком изумлении. – Как же она могла так врать… Она же вызвала меня, чтобы я помогла ей… Хорошо, пригласите Валерию, пусть повторит обвинение, глядя мне в глаза…

Пушкин обменялся с месье Жано взглядами, понятными каждому полицейскому. Хоть русскому, хоть французскому.

– Мадемуазель Алабьева погибла, – сказал Пушкин, наблюдая за реакцией Агаты. – Она убита… Мы с инспектором ждем пояснений, как на квитанциях о выдаче денег оказалась ваша фамилия.

Агата издала звук, как будто не вынырнула из проруби.

– Я поняла… Теперь я поняла… – проговорила она, опустив лицо. – Валерия расспрашивала меня о слабостях мужчин… И я рассказывала на наглядных примерах, чтобы приготовить барышню к жизни…

– Про всех троих?

– Четверых… О каждом в отдельности…

– Разговоры не объясняют квитанций.

– Это не главное, – Агата собралась, как для прыжка через пропасть. – Несколько раз Валерия брала у меня паспорт. Она говорила, что хочет сыграть в Монте-Карло на рулетке. Не может играть в Ницце в городском казино, чтобы ее случайно не заметил отец. В Монте-Карло не пускают барышень до совершеннолетия.

Месье Жано подтвердил молча: не пускают молоденьких барышень к колесу. Все строго.

– Теперь я понимаю, зачем ей был нужен паспорт… И откуда у нее появлялись выигрыши… Какая подлость… И безмерная глупость… С моей стороны, – продолжила Агата, глядя прямо в лицо Пушкину. – Она обыграла меня… Вы были правы: Валерия – совсем не та, за кого я принимала ее… Это урок: с женщинами нельзя дружить… Кроме вашей тетушки…

Пушкин протянул квитанции Жано. Инспектор принял их, как великую ценность.

– Восторгаюсь вашей дерзостью, мадемуазель, – сказал он с поклоном. – Грабить мужчин и не бояться, что вас разоблачат… Ницца куда меньше Москвы.

– Никакой дерзости, – ответила она. – В ресторанах появлялась роскошная дама в вызывающем платье, а по улицам гуляла скромная женщина в очках и соломенной шляпке… Мужчины не умеют узнавать…

– Блестяще! – заявил месье Жано, подумав, что и он бы не смог опознать женщину с разными прическами. – Но позвольте, господа, кого же мадемуазель хотела привести в качестве свидетеля? – спросил он.

Вопрос повис в воздухе.

– Она бы привела Валерию Алабьеву, – ответил Пушкин. – Вы же общались с месье Лазаревым. А вместо него пришел свидетель: она сама. Логично и просто…

Месье Жано осталось только признать факт.

– Но если баронесса не убивала этих несчастных, кто же убил их и супругу месье Алабьева, мадам Полину?

– Вы получите ответ, – Пушкин настолько согрелся, что его стало клонить в сон, он отодвинулся от печки. – Ну а теперь, баронесса, когда французская гильотина вам больше не грозит, жду ваши показания. Переходите на русский… Что с вами случилось?

Так много Агата давно не говорила.

…Начала с ужина в ресторане гостиницы «Континенталь» и с того, как заметила Алабьева, как преследовала его на Красной площади, а потом упала с ледяной горки. Как на следующее утро решила узнать наверняка, показалось ей или нет, и снова поехала в «Континенталь». Как Алабьев затащил ее в номер и она получила удар по голове. Потом сидела связанная на кровати, а в нее вливали омерзительную водку до бесчувствия. После чего происходившее было как в бреду: не помнит, где была, что делала. Очнулась в сарае, с холщовым мешком на голове.

– Теперь есть основания, чтобы арестовать Алабьева, – закончила она.

Вызывать полицейского исправника для проведения ареста Пушкин не спешил.

– Вы видели, кто был с Алабьевым? – спросил он.

– Нет… Не могу вспомнить.

– Куда вас возили и где держали?

– Нет…

– Откуда попали в сарай?

– Вы мне не верите? – Агата выразила всю обиду, на какую была способна.

– Верю, – ответил Пушкин. – Но не могу взять господина Алабьева под арест.

– Но почему? Разве мало моего слова?

– Алабьев захлебнулся в проруби, в которую должны были опустить вас…

Вместо того чтобы удивиться или выразительно вскрикнуть, как положено барышне, Агата задумалась. Пушкин терпеливо ждал, когда она будет готова. Что же до инспектора, то ему доставляло удовольствие наблюдать за этой девушкой. Даже не понимая, что она говорит.

– Валерия мертва, и Алабьев мертв, – проговорила она, будто подведя итог чему-то очень важному для себя. – Господин Пушкин, вы спрашивали, что я видела в прихожей дома Алабьева…

– Чрезвычайно важно.

– Ничего существенного: господин Алабьев был прикрыт дверью помещения на первом этаже. Наклонился, чтобы поднять с пола ассигнацию. Заметила я его в отражении зеркала.

– Вы уверены в этом?

Агата раздраженно махнула рукой:

– Видела мельком. Потом вспомнила… Вас еще интересуют мелочи?

– В сыске нет мелочей, – ответил Пушкин.

– Я бы никогда не раскрыла одну тайну… Но раз Валерия мертва и ее отец тоже… Так вот, Кирилл Макарович Алабьев тайно женился во Франции. На ком – мне неизвестно. Он сильно боялся, что отец узнает. Валерия этим пользовалась, как я теперь понимаю…

Услышав название своей родины, месье Жано насторожился. Пушкин отвел его в сторону, подальше от Агаты, и попросил отправить с телеграфа срочную депешу в Ниццу. Ну и выполнить одно маленькое поручение. Это будет самая большая помощь франко-русскому полицейскому союзу. Без долгих уговоров месье Жано отдал общий поклон и покинул сыск.

Пушкин подошел к печке. Агата походила на птичку, отогревшуюся в тепле. Но не распушившую перышки. И ждущую, ради кого их распушить.

– Это только случайность, что вы греетесь у печки, а не лежите на дне пруда.

Агата подняла глаза. На реснице снова висела капелька. Слезинка.

– Сегодня Прощеное воскресенье, и я хочу сказать вам… Хочу сказать… Простите мне прегрешения вольные и невольные…

Пушкин хотел ответить как полагается, что Бог простит и он прощает, но в двери раздался вопль. Вопль радости. Что-то большое метнулось к Агате, схватило в объятия, принялось целовать и приговаривать: «Милая моя, дорогая моя, жива!» Такого порыва чувств от тетушки Пушкин не ожидал.

– Здравствуйте, тетя, – сказал он, напоминая о своем присутствии.

– А, и ты здесь. – Племянника не удостоили взглядом. – Агата, милая моя, я думала, что потеряла тебя навсегда… Но почему ты мокрая? Не в прорубь же ты полезла!

Прижимаясь к Агате Кристафоровне, Агата посматривала на Пушкина и торжествовала. Ну хоть в чем-то…

– Я все вам расскажу…

– Немедленно домой! – К тетушке вернулись командные привычки. Недаром вдова полковника. – Где твоя шуба? А шапочка? Не важно… Вот чья-то шинель, накинешь на себя, быстренько добежим до Страстной площади…

Не отделяя слов от дел, Агата Кристафоровна накинула на Агату шинель и уволокла за собой. Даже не кивнув Пушкину на прощание.

Подошел Лелюхин.

– Алеша, неужто господин Алабьев погиб?

– К сожалению, Василий Яковлевич.

– Ой, беда… Что же теперь с обществом будет? Столько людей деньги им принесли.

– Вкладчикам «Стабильности» ничего не грозит.

– Ну, тебе видней… А формула твоя что говорит?

– То же, что и прежде, – ответил Пушкин, надевая пальто. – Могу я рассчитывать на вашу помощь и Актаева сегодня вечером?

О таких пустяках можно было и не спрашивать.

• 75 •

В воскресенье у любой нотариальной конторы неприсутственный день. Тем более на Масленицу. Господин Дейер, Сергей Антонович, не соблюдал правило. Он приходил в выходной день, чтобы поработать в тишине и спокойствии, подальше от домашней суеты и криков детей. Работа его заключалась в том, что он пил чай и читал легкие книжки, до которых был большой любитель.

Когда входной колокольчик звякнул, Дейер поморщился, но решил, что клиент не заметил приемные дни, позвонит и уйдет. Но клиент не уходил. Колокольчик звякал так, будто пришедший наверняка знал: хозяин конторы на месте. Чтобы унять противный звон, Дейер отправился лично указать на ошибку. За стеклом двери он увидел незнакомого господина. Нотариус довольно громко, чтобы услышали через стекло, крикнул, что контора закрыта, будет рад видеть завтра. Уходить господин и не думал, а показал книжечку Управления московской городской полиции. Что было чрезвычайно странно: с полицией у нотариуса дел не было. Тем не менее он открыл замок.

– Прошу простить за неурочный визит. Дома мне сказали, что вы в конторе… Дело срочное. – И господин представился.

Дейеру ничего не оставалось, как пригласить чиновника сыска в кабинет. От чая и закусок Пушкин отказался, в предложенное кресло сел, расстегнув и не сняв пальто.

– 22 февраля, во вторник, к вам прибыл господин Алабьев, чтобы подписать завещание…

Подобная информация секретной не была, но касалась только отношений нотариуса и его доверителя.

– В чем, собственно, дело? – спросил Дейер, не желая давать полиции поблажку. Нечего совать нос куда не следует.

– Господин Алабьев прибыл со свидетелями, которые по закону должны были заверить его подпись.

– Мы действуем строго в рамках закона, – ответил нотариус. Направление разговора все больше ему не нравилось. – В чем ваш вопрос?

– Господин Алабьев всегда пользуется вашими услугами?

По московской традиции купцы и прочие деловые люди предпочитали иметь дело с одними и теми же адвокатами и нотариусами. Раз выбрав и не меняя многие годы. А то и передавая от отца к сыну. Дейер, конечно, знал, что Алабьев вел дела через семейного нотариуса Алексея Дорофеевича Соколова, который держит контору в Юшковом переулке, в доме Купеческого общества. Но кто откажется заполучить такого клиента, как владелец страхового общества «Стабильность»?

– Господин Алабьев может выбирать любого нотариуса, имеющего право ведения дел, – Дейер захотел свернуть непонятный разговор. – К чему вы клоните, господин Пушкин? Если хотите узнать содержание завещания, то должен огорчить: ни сыскной полиции, никому не позволено узнать тайну завещания. Она охраняется законом… Надеюсь, на этом ваш интерес исчерпан.

Нотариус встал, прозрачно намекая, что готов проводить гостя до двери. Пушкин не шелохнулся.

– Господин Алабьев сегодня найден мертвым на Пресненском пруду.

Новость была не слишком приятна для праздничного воскресенья. Но в работе нотариуса всякое бывает. Кто-то умирает, кто-то получает наследство.

– Печальное известие. Оглашение завещания может состояться не ранее чем через три дня… Что-нибудь еще?

– Сергей Антонович, вы хорошо знали господина Алабьева лично?

Такой поворот не слишком радовал. Дейер не мог понять, куда клонит полицейский. Хотя бы потому, что сказать ему было нечего. С Алабьевым нотариус не знакомился, видел в ресторанах и на больших приемах в Купеческом обществе, и только. Но признаваться в этом не было резона.

– Достаточно, – резко ответил он, чтобы избежать ненужных расспросов.

– Подпись его вам известна?

– Именно так…

– Господин Алабьев не снимал пальто, воротник поднят, и шапку он не снял, и вообще сильно спешил.

Дейер ничего не ответил. Молчание его было красноречивым: как будто чиновник сыска сам был тому свидетелем.

– Завещание передает состояние его супруге, мадам Алабьевой?

– Любые детали завещания станут известны только в порядке, определенном законом… Господин Пушкин, у меня выходной день… Прошу приберечь любые вопросы на потом, – и Дейер без церемоний указал на дверь.

Пушкин не любил, когда с ним обращались подобным образом. Он неторопливо закинул ногу на ногу.

– Прошу поверить моему слову: вы не до конца понимаете, какая опасность вам угрожает.

Ему ответили презрительным смешком:

– Мне? Опасность? Я от закона ни на шаг не отхожу…

– Докажу вам это менее чем за минуту, – сказал Пушкин. – Желаете?

Тон, каким это было сказано, вызвал невольные опасения. Дейер точно знал, что за ним не водится темных делишек, но если этот господин так уверен, то, вероятно, у него есть основания. Вот только какие? На всякий случай он сел за письменный стол. Будто стол мог защитить в случае чего.

– Что вы от меня хотите?

– Никакого нарушения закона.

– Говорите определенно.

– Мне нужно знать, кто были свидетели…

Закон не запрещает называть лиц, которые личным присутствием подтверждают факт составления и подписания завещания. Конечно, не зная, что в нем. Сведения безобидные, но Дейер колебался.

– Чтобы было легче, буду называть фамилии, – продолжил Пушкин. – Вам останется только сказать «нет» или промолчать. Согласны?

Дейеру хотелось сказать «нет» сразу, но он промолчал. Что было истолковано как согласие.

– Кирилл Алабьев? – спросил Пушкин.

– Нет…

– Господин Лазарев?

– Нет…

– Господин Казачков…

– Нет…

– Страховой агент Малецкий?

Дейер выразительно промолчал.

– Страховой агент Бастанджогло?

Нотариус чуть заметно кивнул.

– Третий свидетель – ваш секретарь?

– Вы правы… На этом допрос можно считать оконченным?

Пушкин пожелал господину Дейеру всего самого доброго. Хотя что может быть доброго в службе нотариуса? Скука и бумажки.

• 76 •

Агата окунулась в полное счастье. Она получала невероятное удовольствие от всего: от сухого платья, от запаха блинов, от ворчания Дарьи, от суеты тетушки, которая носилась по дому, стараясь то подушку принести, то чаю горячего. От солнца за окном, от своих портретов на столике. Оказалось, что настоящее счастье – просто жить. Дышать, смеяться, есть бесподобные блины, обжигаться чаем. Пребывать в мелких заботах и хлопотах. Жмуриться от солнца и мерзнуть от мороза. Трястись в пролетке в чужой шинели и обниматься с Агатой Кристафоровной. Терпеть Пушкина и прощать ему все гадости. Любая мелочь, любое огорчение лучше, чем лежать в тине пруда. Почти потеряв жизнь, Агата поняла, каким богатством владеет. А деньги… Ну что деньги… Из проруби не вытащат, сколько ни плати.

Когда тетушка наконец угомонилась и они сели за блины, Агата принялась рассказывать. Агата Кристафоровна слушала и могла похвалить себя только за то, что вовремя осознала ошибку. Теперь не надо краснеть перед милой девочкой. Как ей просить прощения у Пушкина, она не думала: племянник на то и нужен, чтобы терпеть дурной характер любимой тетушки. Когда же она узнала, что Пушкин буквально вытащил Агату с того света, ей стало так стыдно, что хоть плачь. Жаль, что плакать она не умела.

– Во всей этой дикости, моя милая, непонятно одно, – сказала тетушка с набитым блином ртом. – С чего вдруг Алабьев на тебя так взъелся?

– Не могу понять, – отвечала Агата, поглощая Дарьину вкусноту. – Только подумайте: пробрался за мной на кухню – хотел поленом убить. Потом полез на ледяную горку – пытался столкнуть. И чем кончилось? Втащил в номер, очнулась связанная по рукам и ногам… Удивляюсь, что там же не придушил…

Агата Кристафоровна запила блин хорошим глотком домашней настойки.

– Когда я постучала к нему, Алабьев старательно прятался за шторой и говорил шепотом. Если бы знать, что ты там лежишь без сознания… Потому и не убил, что я могла поднять шум. Для меня был устроен твой выход с ним под ручку.

Агата притронулась к затылку: удивительно, но голова не болела, была чистая и ясная.

– Ничего не помню… Как влили в меня чуть не бутылку, все смешалось…

Тетушка погладила ее по руке.

– Бедная девочка, сколько натерпелась… И все-таки: где ты Алабьеву дорогу перебежала? Может, во Франции что-то было?

– Клянусь вам, Агата Кристафоровна, в Ницце видела его издалека… В Москве разве только в прихожей. – И Агата повторила историю с отражением в зеркале.

На вкус тетушки – совершенно безобидную.

– Но ведь его не должно было быть в доме, – сказала она, задумчиво жуя блин.

– Конечно. Иначе Валерия не посмела бы устраивать вечеринки.

– Если он тайно вернулся, с кем Алабьев говорил в доме? Он же общался с кем-то, кто был в комнате, и ты не могла увидеть?

– Остается только мадам Алабьева, – сказала Агата, невольно вспоминая то унижение, которое пережила в кофейной. Но и оно теперь казалось сущим пустяком. – Кирилл Макарович пришел позже всех, не мог его заметить… Он был уверен, что отец уехал… Матвей был наверху с вечной коробкой бабочек…

Мелкая мысль посетила тетушку и крепко засела в голове. Настолько, что она отложила вилку.

– Матвей, – сказала она. – Мальчик в гимназию не ходит…

– Да, он немой и глухой…

– Значит, должен сидеть дома. Почему же на мой звонок не открыл? Где была кухарка, которая за домом должна присматривать?

Тут и Агата отодвинула тарелку.

– И мне никто не открыл… Я видела, как мадам Алабьева заперла дверь и побежала.

– Странно…

За столом воцарилась тишина.

Дарья выглянула из кухни: не случилось ли чего. Почтенная дама и мадемуазель – обе пребывали в задумчивости… Открытие, как молния, ударило в их головы. Причем одновременно. Как часто случается с дамами.

– Ну конечно, – только и сказала Агата Кристафоровна.

– Как же я сразу не поняла, – проговорила Агата.

– Это же очевидно…

– Валерия убита, Алабьев погиб…

– Надо спасать мальчика…

– Если с ним что-то уже не сделали…

– Не посмеют, изверги, тронуть ребенка…

– Нельзя терять ни минуты…

– Бежать к Пушкину…

– Сами справимся…

Они разом вскочили так, что полетели стулья.

Дарья не могла понять, что происходит: только что чинно заседали за чаем, и вдруг обе носятся по дому. Да что же такое приключилось? Блинами, что ли, объелись?

• 77 •

Пристав долго отнекивался, жаловался, что терпеть не может тяжелых сцен, и тому подобное. В общем, ломался как тульский пряник. Если они, конечно, ломаются. Поломался и согласился. Пушкин дал простые и точные инструкции, какие только может дать чиновник сыска участковому приставу. Дельному и сообразительному.

…Гостей Лидия Павловна, как видно, не ждала. Фигура пристава в форменной шинели с шашкой и револьвером на кого хочешь произведет впечатление. Не то что на нервную женщину. Носков козырнул и спросил разрешения войти в дом. Его пропустили в прихожую. Хозяйка дома была в светлом платье: как видно, еще не успела надеть траур по падчерице. Что, в общем, требовали приличия. Она выжидающе молчала, заставляя пристава кряхтеть.

– Прошу простить, что в такой солнечный день принес в ваш дом тяжкую весть, – кое-как выдавил пристав. – Ваш почтенный супруг, Макар Иванович то есть, найден сегодня поутру мертвым…

Лидия Павловна, как и любая женщина на ее месте, схватилась за сердце и отшатнулась к вешалке.

– О нет! – воскликнула она. – Макар умер… Вам сообщили из Ярославля? Это случилось там?

Началось самое трудное для Носкова.

– Дело в том… В том дело то есть… Господина Алабьева нашли на Пресненском пруду… Нынче утром… После метели…

На него отчаянно замахали ручкой, на которой сверкал перстенек.

– Не может быть! Это ошибка! Макара Ивановича нет в Москве… Он в отъезде, будет только во вторник… Это невозможно…

– Рад ошибиться, мадам Алабьева. Только вы можете подтвердить или отказать.

– Как я могу? Поехать в Ярославль?

Носков подумал, что от горя у женщины слегка помутилось в голове.

– Никак нет, зачем же в Ярославль. Пожалуйте к нам, в Пресненский полицейский дом… От вас неподалеку…

Лидия Павловна вытирала платочком глаза.

– Зачем? Что мне делать в полиции?

– Опознать вашего мужа, – выдохнул пристав. Отчего-то эта фраза далась ему с большим трудом. – А коли ошиблись, так у вас гора с плеч… И нам легче… Прошу вас к нам через часик. Изволите?

Бедная мадам Алабьева попала в безвыходное положение: не пойти – значит мучиться в сомнениях и страхах, пока не придет телеграмма из Ярославля. А пойти в полицию – еще страшнее. О чем она и заявила откровенно.

– Чего бояться? Я же рядом буду, – успокоил Носков. – У нас там доктор на случай обморока имеется. Не волнуйтесь…

– Могу я взять кого-то из домашних? – Лидия Павловна молитвенно сложила руки.

Приставу очень хотелось пожалеть женщину, но ему не позволили полученные инструкции.

– Никак нет, – сказал он как можно строже. – Опознание супруга следует проводить непосредственно лицом, родственно с ним связанным…

Лидия Павловна издала печальный возглас и зарыдала. Стерпев слезы, что было нелегко, пристав получил согласие. Мадам Алабьева обещала прибыть в полицейский участок. Может быть, чуть-чуть опоздает. Все-таки надо приготовиться…

Выйдя из дома, пристав вздохнул с большим облегчением. И подал сигнал Пушкину, который ждал в отдалении. Если бы что-то пошло не так, мадам Алабьева заупрямилась бы, в дело вступил бы чиновник сыска.

• 78 •

Месье Жано был хорошим полицейским: он точно выполнял поручения. Отправив депешу-молнию в Ниццу из телеграфного дома на Мясницкой улице, он поймал извозчика и приказал ехать на Новинский бульвар.

Для кого воскресный день был праздником, а страховое общество трудилось. В приемном зале только два стола пустовали. Французского гостя уже знали и сразу проводили к господину управляющему. Кирилл Макарович поднялся ему навстречу и вымученно улыбнулся.

– Чем могу служить, месье Жано? – спросил он, отвечая поклоном на поклон.

– Нет ли вестей от месье Алабьева?

– Отец прислал телеграмму, что прибывает во вторник. Вам осталось набраться еще немного терпения.

Месье Жано выразил на лице глубокие сомнения. Которые не ускользнули от Кирилла Макаровича.

– Что такое?

– Прошу простить, месье, но у меня несколько иные сведения, – сказал француз достаточно печально. – Один мой знакомый в московской полиции сообщил мне, что сегодня утром на Пресненском пруду было найдено тело вашего батюшки…

Кирилл Макарович отчаянно замотал головой:

– Ошибка. Не может быть… Отец в Ярославле.

– Ошибки быть не может, месье… Сведения самые верные… Тело находится в полицейском участке…

Месье управляющему потребовалось время, чтобы совладать с собой.

– Для чего вы это мне сообщили? – сказал он глухо и не глядя на гостя.

– Мой интерес коммерческий… Вы как наследник теперь обладаете правом продать нам ваше страховое общество…

– Я не наследник, – резко ответил Кирилл Макарович. – И никогда им не был.

Месье Жано не стал скрывать удивления.

– Старший сын – не наследник? О как странно… Быть может, ваша скромность не позволяет…

– Я не наследник! – крикнул молодой человек. – Вам ясно?

– Прошу простить, но с кем мне закончить переговоры?

– Не знаю и знать не хочу, как батюшка распорядился… Когда огласят его завещание, тогда все откроется… Прошу вас, уйдите. Мне сейчас не до вас.

Поклонившись и выразив соболезнования, месье Жано покинул кабинет.

• 79 •

От простуды не осталось и следа. Малецкий был гладко причесан, тщательно выбрит, благоухал одеколоном и сверкал лучшим пиджаком. Пушкина он явно не ожидал обнаружить на пороге. Но не растерялся а предложил войти.

– В оперу или театр собрались?

Малецкий поправил узел галстука.

– Полагаю, Валерия Макаровна сегодня дает заключительный вечер… Последний день Масленицы…

– Получили от нее приглашение?

– Нет, заранее было условлено: каждый вечер собираемся у нее в гостиной…

– Вам не сообщили, что вечер отменен?

Новость оказалась неожиданной. Малецкий выглядел растерянным.

– Нет… Отчего же отменен?

– Есть причина, – ответил Пушкин, разглядывая на вешалке его пальто и ботинки под ним. – Вы давали слово, что останетесь дома до возвращения хозяина…

– Так я ведь… Только… ну сами понимаете… Валерия Макаровна… – лепетал страховой агент.

– Сегодня ночью гуляли?

Вопрос показался чрезвычайно странным.

– Зачем? Меня простуда только отпустила…

– Полюбоваться на метель над Пресненским прудом.

– Подобными глупостями я не занимаюсь, господин Пушкин…

Если бы знать заранее, кто способен на такие глупости… Сыскная полиция сидела бы без дела. Пушкин спросил разрешения пройти в гостиную. Малецкий спохватился, что должен быть гостеприимным хозяином, пригласил войти.

Столик с лекарствами исчез. Как исчезли теплый халат и одеяло, которым укрывался больной. Зато коробки с бабочками были на месте. Ничего не указывало, что здесь был кто-то посторонний. Тем более Пушкин тщательно расспросил дворника.

– Почему вы утаили главное? – сказал он, повернувшись к Малецкому.

– Утаил? Что же такое… Принес вам все на блюдечке с голубой каемочкой, а вы такое, – обиженно говорил тот.

– Господин Алабьев пригласил вас быть свидетелем на подписании завещания. Вас и Бастанджогло. Что было обещано за молчание?

Если бы Малецкому сказали, что его назначают управляющим страхового общества «Россия» и кладут годовым окладом десять, нет – двадцать тысяч рублей, и тогда бы он не так поразился. Замерев, попятился, запнулся ногами за диван, рухнул на него.

– Откуда… Откуда вы… – бормотал он.

– Что было обещано? – повторил Пушкин.

Первый испуг прошел. Малецкий быстро соображал: ничего преступного в том, чтобы стал свидетелем завещания, нет. А сколько было выплачено и было ли вообще – полиции не касается. Действовал из одного только почтения к хозяину. О чем он сбивчиво заявил чиновнику сыска.

– Ваше право уходить от ответа. Тогда я напомню вам… Поздно ночью двадцать первого февраля, когда вы вернулись с вечеринки Валерии Макаровны, к вам постучали. Вы открыли и обнаружили на пороге хозяина. В шубе, в шапке. Господин Алабьев приказал завтра утром вместе с Бастанджогло прибыть в контору Дейера на Варварке в доме Сибирского подворья. Вам было обещано нечто существенное: например, место управляющего вместо Кирилла Макаровича. Или как минимум старшего страхового агента. От вас требовалось подчинение и молчание. Что бы ни случилось. Укажите ошибку, если найдете…

Сказать было нечего. Малецкий тщательно разглядывал диванную подушку.

– И что в этом такого?

– Алабьев обещал вам руку и приданое своей дочери?

Страховой агент вскочил, словно готовился отразить нападение.

– А хоть бы и так? Вам какое дело?

– Зачем вы раскрыли аферу Лазарева? – спросил Пушкин, наблюдая, как подрагивает рука отчаянного смельчака. – Это косвенный удар по вашей невесте…

– Да чтоб Митеньку, этого гада ползучего, так придавить, чтоб больше не опомнился! – вскричал Малецкий. – Ненавижу! Вот нет его уже, а все равно – ненавижу! И Кирилла Макаровича, соплю размазанную, ненавижу! Дал бы мне хозяин управление, так я бы таких высот достиг – вам и не снилось! И добьюсь своего! Вот увидите…

Порыв исчерпал не слишком большой запас сил. Малецкий рухнул на диван, дернул галстук и тяжело задышал.

– Мой совет прежний: оставайтесь дома, – сказал Пушкин.

Выйдя на лестничную площадку, он крепко хлопнул дверью. Новая заплатка на замке сидела крепко.

• 80 •

Пушкина отвели в трапезную подворья. На длинных столах стояли миски с нарезанным хлебом и солонки, пахло блинами. Пушкин сел на лавку и стал ждать: матушка стояла на молитве. Чтобы заглушить голод, он украдкой, будто его осудят, взял кусок черного хлеба и стал жевать. Ничего вкуснее давно он не ел. Ароматный черный ржаной из монастырской печки был вкуснее заливного осетра в «Славянском базаре». Простое лучше. Так жизнь устроена.

Матушка Евгения вошла и прищурилась, не разобрав, кто ее дожидается.

Проглотив недожеванный кусок, Пушкин встал и поклонился.

– Прошу простить за беспокойство…

– А, это ты, Алексей…

Тяжело ступая, матушка подошла, перекрестила и указала сесть рядом.

– Ну, признавайся, безобразия масленичного избегаешь? – спросила она с некоторой строгостью. – Как прочла тут в одной книге: «Ибо еще в язычестве у греков и римлян были празднества, похожие на нашу Масленицу, которые называли они вакханалиями и проводили время в пьянстве и бесчинии…» Верно сказано…

– Избегаю не по доброй воле, а потому, что в бегах, – ответил Пушкин.

Монахиня одобрительно кивнула:

– Спасибо, что не лукавишь… С чем пожаловал, Алексей-защитник?

– Дурные новости, матушка… Ваш брат погиб.

Как известно, для верующего христианина смерть – не конец, а начало новой жизни. Радоваться нельзя, но и горевать не о чем: душа уходит к своему создателю, а бренное тело – в землю. Для монахини смерть тем более не страшна. Матушка Евгения была внешне спокойна. Только прикрыла глаза и одними губами прочла поминовение.

– Знала, что его уже нет, – сказала она, глядя на потолок трапезной. – Разум не верил, а сердце чувствовало… В Ярославле случилось?

– Нет, в Москве.

Матушка повернула голову:

– Обманул, значит, прятался от меня… Ах, Макар, не послушал меня… Как случилось?

– Позвольте сообщить подробности завтра. Сейчас важно знать: в письме ваш брат упоминал, что составил новое завещание?

– А тебе откуда известно? – Матушка щупала Пушкина взглядом.

– Мне не известно. Это логический вывод, – ответил он.

– А, логический… Тогда ошибся, Алексей. Макар написал: если вдруг отдаст Богу душу, то завещание должно быть прежним. То, что спрятано в надежном месте…

– У нотариуса Соколова?

– Не знаю, кто таков, – сказала матушка с таким недовольством, будто недолюбливала нотариусов. – Макар никому не доверял. Может, в сейфе хранил или в доме где-то запрятал.

– Кто может знать, где это завещание?

– Вот уж вопрос… Кирилла ни в грош не ставил, про жену его новую, пигалицу, и говорить нечего… С Валерией вечно в ссоре… Матвей мал еще… Не знаю, что и подумать.

– В письме не давал намеков или указаний?

Из черных глубин одеяния матушка извлекала сложенный лист желтоватой бумаги и протянула Пушкину:

– Прочти, от тебя секретов нет…

Пушкин пробежал по строчкам и задержался на подписи. Росчерк у Алабьева был несложный, без хитростей и завитков.

– Нашел что?

– Есть гипотеза, – ответил он, возвращая листок.

Матушка улыбнулась уголками губ.

– Хороший ты человек, Алексей, только выражаешься мудрено…

– Простите, студенческая привычка… Матушка Евгения, как чиновник сыскной полиции не имею права просить вас, поэтому прошу как ближайшую родственницу Матвея…

Она встревожилась:

– Что с мальчонкой?

– Чтобы ничего не случилось, прошу вас немедленно забрать Матвея из дома и держать здесь. Пока не сообщу, что опасность миновала… Нельзя терять ни минуты…

Для своих лет и облачения матушка Евгения оказалась чрезвычайно бойкой. Так стремительно покинула трапезную, что Пушкин не успел дать нужный совет. Значит, обойдется без него. Поколебавшись, Пушкин стащил другой кусок хлеба.

На дорожку, так сказать…

• 81 •

Агата Кристафоровна так спешила, что не сразу поняла, на какое препятствие наткнулась. Что-то выросло из темноты и накрепко вцепилось в руку. Она хотела возмутиться и дать решительный отпор, но тут разглядела наглого субъекта, посмевшего хватать на улице почтенную даму.

– А, это ты, мой милый, прости, не до тебя…

Капкан не думал ослабевать. Хуже того, из парадной выбежала Агата и попала в те же силки. Изловили, как белок.

– Куда собрались, милые дамы?

Ох, умел быть Пушкин суров. Вроде не кричит, ногами не топает, а страх пробирает. Настоящим преступникам, должно быть, приходится несладко. Тетушка обменялась с Агатой отчаянными взглядами: дескать, бежим или сдаемся? Агата была в растерянности. Секундная заминка решила дело. Порыв тетушки улетучился.

– Что за тон, мой милый, что ты себе позволяешь! – Она еще пыталась бороться. Хоть и без надежды.

– Задан вопрос: куда собрались?

Такого обращения Агата Кристафоровна не стерпела бы и от генерал-губернатора Москвы. Она выдернула руку.

– Смени тон, мой милый Пи… Мы захотели прогуляться… По бульвару… посмотреть, как народ празднует Масленицу…

– Тетя, вынужден повторить: врать вы не умеете, – Пушкин отпустил локоть Агаты. – К вам тот же вопрос, мадемуазель Керн…

– Хотим спасти Матвея, – ответила она без хитрости. За что получила от тетушки гневный взгляд. – Мы с Агатой Кристафоровной думаем, что ему угрожает опасность… Смертельная опасность…

– Доволен? Позволишь нам спасти ребенка или вызовешь городовых? – Тетушка рассердилась не на шутку.

– О Матвее можно не волноваться, – ответил он. – Его заберет родная тетка, матушка Евгения. Думаю, мальчик уже у нее…

Не умела Агата Кристафоровна не только врать, но и проигрывать. Сорвав в злости перчатки, бросила в снег. Так рассердилась.

– Поздравляю, мой милый! И здесь обскакал…

Наклонившись, Пушкин поднял перчатки и протянул хозяйке.

– Тетя, вы блестяще разобрали этот ребус…

Похвала для женщины, как живительная влага для цветка.

– Так ты признаешь, что мы с Агатой нашли верное решение? – спросила тетушка почти миролюбиво, забирая у него перчатки.

– Признаю. Только дело сложнее, чем вы думаете. Чтобы закончить его, прошу вашей помощи, Агата… Хотя не имею на это право. Как чиновник сыска…

Агата не верила своим ушам: без нее Пушкин не сможет раскрыть дело. Звучало… ну как музыка небесных сфер. Она смекнула, что этот бесчувственный, холодный, наглый, милый человек, который спас ей жизнь, оказался в ее руках. Таким редким шансом надо воспользоваться.

– Я не против помочь вам, – сказала Агата немного капризно. – Но при одном условии: скажите правду о Валерии… Она убивала тех несчастных мужчин в Ницце?

– Вероятность больше пятидесяти одного процента, – ответил Пушкин.

За что немедленно получил шлепок по плечу от тетушки.

– Оставь свои проценты для полиции! – заявили ему. – С дамами так не разговаривают.

– Ничего, я привыкла, Агата Кристафоровна, – мадемуазель Керн была сама покорность. – Но не могла же Валерия убить собственную мать?

– Не могла, – согласился Пушкин, ожидая очередного шлепка. Тетушка пожалела ладошку.

– Тогда кто же убил Полину Андреевну Алабьеву? – не отставала Агата.

– Ответ будет после поимки убийцы.

– Хорошо, пусть так. – Агата снова начала кусать губы: привычка, с которой она боролась, когда о ней вспоминала. – Но зачем Валерия вызвала меня? Неужели хотела представить убийцей перед французской полицией?

– Эту версию мы оставим для месье Жано, – сказал Пушкин.

– А на самом деле? – вступила тетушка.

– Иногда неведение лучше, Агата.

– Нет, я хочу все знать! – упрямо заявила она.

– Валерия говорила, что с вашей помощью хочет проучить мачеху.

Агата молча кивнула.

– Вероятно, создав ситуацию, когда Лидия Павловна попадет в безвыходное положение…

– Да, я должна была вскружить голову ее любовнику, кто-то из служащих «Стабильности», назначить ему свидание в номере гостиницы. Лидия Павловна должна была об этом узнать, примчаться в номер, застать любовника, ну и так далее…

– Когда бы они начали мириться в постели, в номер вошли бы три свидетеля. Факт измены для развода господина Алабьева был бы зафиксирован.

– Фу, какой ты мерзкий! – сказала тетушка, которая не выносила называть некоторые вещи своими именами.

Агате оставалось признать правоту чиновника сыска. Чего ей очень не хотелось.

– Что на самом деле должно было случиться?

– Валерия готовила ловушку для мадам Алабьевой, – сказал Пушкин. – Ваша роль – приманки. Лидия Павловна должна была оказаться в номере с вашим трупом. Валерия появилась бы там же и предложила ей бежать во Францию, посулила бы денег. При одном условии: согласие на развод с отцом. Мадам Алабьева является в Ниццу и попадает в лапы инспектора Жано. Дальше – под гильотину. За убийство четырех человек и матери Валерии… Доказательства Валерия предоставила бы… Выплеснув кофе на мадам Алабьеву и сунув вам чашку в руки, она создала причину ненависти Лидии Павловны к баронессе фон Шталь. То есть подписала вам смертный приговор… Должен заметить: никакого любовника у Лидии Павловны не было и быть не могло.

– Но почему? Она же молодая красивая женщина, хотя и замужем…

– Именно поэтому.

– Хранила верность Алабьеву?

– Можно сказать и так…

На Агату было больно смотреть, так сильно она переживала правду. Тетушка взяла ее под руку.

– Говорила тебе, моя милая, не имей дела с этим семейством… Ну, хорошо, что все кончилось.

– Не кончилось, пока я не поймаю убийцу, – сказала Агата с такой решимостью, будто шла в последний бой. – Господин Пушкин, сообщите, что я должна сделать…

Решимость произвела впечатление. Но чиновник сыска умел скрывать чувства. И мысли.

• 82 •

Мало того что шинель не вернули, так опять из пристава делали пешку в чужой игре. Он понять не мог, для чего требуется делать нечто столько глупое, что и городового насмешишь. Какой в этом смысл? Чего добивается господин Пушкин? Ответов не было. Конечно, ничего противозаконного от Носкова не требовалось, в случае чего можно сослаться на ошибку. Все одно неприятно, когда держат в неведении. Делай, что сказано, и рта раскрыть не смей.

Тем не менее мысли свои пристав держал при себе. И в точности исполнил то, что от него просил чиновник сыска. Мертвецкая была подготовлена. Доктор Воздвиженский ждал у стола, покрытого простыней.

Как только мадам Алабьева вошла в участок, Носков поспешил к ней, отдал честь и осведомился о самочувствии. Дама была в слезах, но держалась. Пристав спросил, не желает ли мадам для храбрости пропустить рюмочку. От водки Лидия Павловна отказалась. Она хотела скорее закончить мучительную процедуру.

Носков галантно предложил локоть, мадам Алабьева оперлась о твердые мышцы полицейского и пошла с ним через двор. Пушкин, не слишком скрываясь, следовал за ними. Как зритель, опаздывающий на спектакль.

Перед дверями мертвецкой Лидия Павловна остановилась, никак не решаясь войти. Приставу пришлось убеждать, что дело пустяковое, нестрашное, чем быстрее начнут, тем быстрее закончится. Собравшись с духом, она вошла.

Доктор Воздвиженский вежливо поздоровался. В руке он держал пузырек: без нашатыря явно не обойтись. Под простыней находилось нечто большое. Мадам Алабьева невольно прижалась к Носкову.

– Прикажете открывать? – спросил доктор.

– Мадам, вы готовы? – заботливо спросил Носков.

– Да-да, только скорее, прошу вас, – чуть слышно проговорила Лидия Павловна.

Пристав кивнул. Простыня отлетела в сторону, открыв тело крупного мужчины.

Зажмурившись, мадам Алабьева при помощи пристава сделала два шага к столу.

– Знаком ли вам этот человек? – последовала дежурная фраза.

Она открыла глаза.

Воздвиженский приподнял пробку пузырька, чтобы немедля оказать помощь. Помощь не требовалась. Лидия Павловна смотрела на тело и не думала падать в обморок. Казалось, мадам больше удивлена, чем напугана.

– Боже мой, – наконец проговорила она, схватившись за лицо. – Это мой муж… Это Макар Иванович…

– Подтверждаете, мадам? – Пристав сохранял служебное спокойствие.

– Да, да… Это он…

– Тогда оформляем протокол опознания… Прошу проследовать со мной в приемную часть, мадам, для составления документа по форме…

Закрыв лицо ладонями, Лидия Павловна выбежала во двор. Не замечая Пушкина, который, подпирая плечом дверной косяк, наблюдал за опознанием.

Носкову потребовалась некоторая внутренняя борьба, чтобы признать очевидное.

– Ничего не понимаю, – сказал он.

– Все очевидно, Михаил Николаевич, – ответил Пушкин.

– Что очевидно? Это ведь тот утопленник, которого артельщики убили…

– Артельщики вытащили тело из проруби. Мадам Алабьева подтвердила: ее муж.

– А кто же тот, – пристав мотнул головой в сторону стеллажей.

– Не ее муж. Похож на Алабьева… Не забудьте вернуть вдове связку ключей. Ей может пригодиться: вдруг в сейфе найдутся не только деньги.

– А что же еще?

– Самое ценное: бумаги. Например, завещание…

Лидия Павловна подписала протокол не глядя. Чтобы скорее покинуть участок. Но уйти ей не дали. Выразив соболезнования, Пушкин просил уделить ему минуту.

– Понимаю ваше горе, мадам, – сказал он. – Вам предстоят трудные дни: хоронить не только падчерицу, но и мужа. Затем оглашение завещания…

– Мне это известно… Что вы хотите?

– Вы делали заявление: некая баронесса фон Шталь угрожает вашей жизни…

Мадам Алабьева брезгливо скривила губы.

– Какое это имеет значение… Я потеряла мужа…

– Тем не менее проведен розыск. Оказалось, что на баронессу было совершено покушение: ее похитили и пытались утопить в проруби. К счастью, она выжила… После таких испытаний ей требовалось восстановить силы. Мы оставили ее в номере «Лоскутной». Завтра утром снимем допрос.

– Для чего мне это рассказываете, господин Пушкин?

– Высока вероятность, что убийца вашего мужа и тот, кто покушался на баронессу, – одно лицо. Завтра мы узнаем его имя. Убийца будет арестован и предан суду… Вас проводить до дома?

– Благодарю, дойду сама, – проговорила Лидия Павловна и покинула участок. В кулачке она сжимала связку ключей.

• 83 •

Дело близилось к полуночи. Портье «Лоскутной» зевал в кулак и протирал глаза.

К стойке подошла дама, скромно, но прилично одетая. Лицо ее прикрывала вуалетка, чтобы защищать в мороз нежную кожу. Она хотела знать, в каком номере проживает ее подруга, баронесса фон Шталь. Портье умело замялся. На конторку легла бумажная купюра. Мадам заплатила даже больше, чем принято. Открыв книгу регистрации, портье нашел номер, в котором остановилась баронесса. Вежливо поблагодарив, дама поднялась по широкой лестнице, застеленной мягким ковром, на третий этаж.

Номер был слева по коридору. Она осторожно постучала.

– Кто там? – послышался слабый голос из-за двери.

Дама назвалась подругой Валерии: она хотела сообщить нечто важное. Потребовалось некоторое время, чтобы щелкнул замок. Дама решительно толкнула дверь.

– Что вам надо? – вскрикнула баронесса, отступая. Выглядела она ужасно: шея замотана толстым шарфом, на голове тюрбан из полотенца. Больная куталась в одеяло, как в бурку. – Уйдите, или я закричу…

Угроза не подействовала. Дама прошла вперед, не затворив дверь.

– Вы совсем расхворались, бедняжка, – сказала она, двигаясь так, чтобы отрезать путь к побегу. Баронесса вынужденно отступила к дивану, на котором до этого спала.

– Не смейте ко мне приближаться…

– Отчего вы так злитесь? Вам вредно после купания в проруби…

– Уходите! – Баронесса пыталась крикнуть, но вылетел жалкий хрип.

– Простуженное горло… Такая мелочь, а может стоить жизни. – Дама толкнула ее в грудь, фон Шталь повалилась на диван.

– Лежите смирно, моя милая…

Баронесса забилась в угол, поджав ноги, будто оказалась в коконе.

– Не смейте…

– Что я не должна сметь? Это вам не следовало совать нос в дела, которые вас не касаются… Тогда бы все закончилось по-иному… А теперь слишком поздно…

– Не понимаю, что вам надо…

– Мне надо, чтобы завтра на допросе в полиции вы ничего не смогли рассказать…

– И не подумаю… Я все вспомнила… Вам не поздоровится…

– Ну вот вы и вынесли себе приговор… Поверьте, мне очень жаль…

Жертва сопротивлялась изо всех сил, бросалась подушками, закрывалась одеялом, пока его не сорвали, царапалась, лягалась из последних сил и даже пробовала кусаться. Все было бесполезно. Ее прижали к дивану так, что нельзя было шелохнуться.

– Помогите… – задушенно прохрипела баронесса.

Жизнь ее повисла на кончике булавки, нацеленной в горло. Шарф не спасет.

– Замри!

Он рявкнул с такой силой, что задрожали хрустальные подвески люстры. В вытянутой руке Пушкин держал револьвер. Ствол целился в голову.

– Руки поднять… При любом движении стреляю на поражение…

Вскинув оружие, он выстрелил в потолок. Как предписывала инструкция. Чтобы серьезность его намерений была ясна.

Грохот оглушил. С потолка посыпалась известка.

В номер вбежали Лелюхин с Актаевым. Их помощь уже не требовалась.

Уткнув лицо в подушку, Агата тихонько постанывала.

28 февраля 1894 года,

Чистый понедельник, Великий пост

• 84 •

Эфенбах умел быть хлебосольным хозяином. Дорогого французского гостя угощал не где-нибудь, а у Тестова. Несмотря на пост, для особых гостей в трактире водилась и рыбка, и икорка, и даже страшно сказать – знаменитый молочный поросенок. Стол был изобильным. Михаил Аркадьевич, вдруг вспомнив французский, поднимал тост за франко-русский союз. Отказаться месье Жано не мог. Он пребывал в той степени добродушного счастья, когда человеку так хорошо, что ничего больше и не надо. При появлении Пушкина он приветственно вскинул руки, будто хотел обнять его, как родного брата. Опередил Эфенбах: прижал к себе и троекратно расцеловал. Чего Пушкин терпеть не мог.

– Ну, герой наш раздражайший, отличился, нечего сказать! – громыхал он на весь зал. – Такие фокусы отмочил что в Пресненском участке, что в гостинице! Ай, любо-дорого сказать! Садись и весели, мы с инспектором в нетерпении…

Ничего не оставалось, как присесть к столу. Пушкин совсем не выглядел героем-победителем, напротив, казался строг и печален. Предложенную рюмку пригубил, от поросенка отказался.

– Обстоятельства дела изложены в протоколе, – сухо сказал он.

– Да что там протокол, черви съедят и не подавятся… Лучше расскажи, как оно так легло, – Михаил Аркадьевич хотел блеснуть перед Жано. Чтоб знал наших.

– На каком языке докладывать? – спросил Пушкин.

– А чего там, один раз по воду пойти, давай по-французски, красивый язык, люблю! – и Эфенбах чокнулся с инспектором.

– Начинать с Ниццы или с Москвы?

– Какой ты скучный, Пушкин… Ну, начинай оттуда! – Михаил Аркадьевич сделал широкий жест.

– О да! Сгораю от любопытства! – сказал Жано, опрокидывая рюмку.

– Прошлым летом в Ницце господин Алабьев Кирилл Макарович совершил большую глупость, – начал Пушкин, глядя в запотевшее окно трактира. – Он тайно женился без разрешения отца. Высока вероятность, что по безумной любви. Брак был не церковный, а гражданский: зарегистрирован в муниципалитете города Ниццы. О чем мы имеем точное свидетельство…

– Телеграмма пришла сегодня утром, – подтвердил Жано.

– Женой его стала некая Мещерина, Лидия Павловна. Брак было решено сохранить в тайне. До поры до времени. К сожалению, о нем узнала сестра Кирилла. Однако Валерия не знала, на ком именно женился брат. Иначе все бы сложилось по-другому. Даже этой информацией она умело воспользовалась: под угрозой разоблачения заставила брата добывать для нее деньги. Афера была проста: надо было найти русского туриста, предложить ему застраховать свою жизнь в пользу третьего лица, пообещать, что знакомый врач выпишет свидетельство о смерти, после чего уехать из Ниццы и получить деньги. За вычетом процентов организатора и лица, которое пойдет в кассу за деньгами. То есть Валерии…

– Как же ему верили? – спросил Эфенбах, который не верил никому и ничему принципиально.

– Кирилл Макарович – сын известного страховщика, такой не обманет. Тем более клиенты выбирались легковерные: Валерия указывала на тех, кого успешно грабила баронесса фон Шталь…

Михаил Аркадьевич многозначительно погрозил пальцем:

– Ох, лиса-стрекоза наша огнеокая, шалунья!

Из русской фразы Жано понял немного, но и не больно-то хотел.

– Это очень похоже на правду! – заметил он.

– У вас, инспектор, будет возможность задать господину Алабьеву любые вопросы, – сказал Пушкин. – Оставалась одна проблема: знакомого врача не было. Клиент должен был погибать по-настоящему. Но так, чтобы признали за несчастный случай. Кирилл Макарович нашел решение: отводил жертву на крутой откос берега и наносил удар в горло булавкой. Человек падал с высоты и ломал себе шею. Полиция, не слишком тщательно занимаясь расследованием смерти русского туриста, выносила заключение о несчастном случае…

– Увы, это так! – Жано только развел руками. – Мы были слепы, как кроты…

– Валерия брала у баронессы паспорт и получала в страховом обществе премию, – продолжил Пушкин. – Наверняка ее деньги хранятся на банковском счете в Ницце…

– Неужели она не знала, что брат убивает?

– Знала. Но ей было безразлично. Кирилл Макарович говорил, когда идти в кассу с паспортом фон Шталь. Остальное ее не касалось.

– Но ведь с каждым убитым юный месье попадал в большее рабство от сестры! – не унимался Жано.

– Он не мог не понимать этого, – согласился Пушкин. – Но что ему оставалось? Чтобы освободиться от рабства, он пошел на больший риск: помог утонуть жене Алабьева…

– Какая жестокость: убить мать!

– Она его мачеха… Одной цели Кирилл Макарович добился: Валерия не могла ни о чем думать, кроме смерти матери. Но возникла куда большая напасть: его отец влюбился в госпожу Мещерину, пожелав сделать своей третьей женой. Сказать Алабьеву, что мадемуазель Мещерина – его жена, Кирилл не мог: выгнали бы из семьи без копейки. Тогда молодые супруги решили затаиться: пусть Алабьев женится на Лидии Павловне в России. А там что-нибудь придумается. Так и случилось. Только жить в одном доме с женой, делящей ложе с твоим отцом, – испытание, которое трудно представить. Но Кирилл Макарович терпел.

– Как же соколик обжегся? Опять Валерия постаралась? – Михаил Аркадьевич налил себе и французу. Они выпили за торжество Закона. С большой буквы «З».

– Нет. Иначе бы она погибла значительно раньше, – сказал Пушкин. – Младший брат Кирилла Макаровича, Матвей, с детства почти не говорил. Смерть матери так на него подействовала, что он еще и оглох. Так считалось. На самом деле отец попросил Матвея быть его ушами. Он – любимец отца, именно ему Алабьев хотел оставить дело.

– Немому? – изумился Эфенбах, думая, что пора забирать из общества деньги.

– Полагаю, мальчик вскоре откроет большие таланты…

– Не о нем речь, раздражайший мой…

– Именно о нем… – возразил Пушкин. – Алабьев-старший обладал звериным чутьем и заподозрил неладное. Любовь к юной жене не застила глаза. А Матвей все слышал, его никто не стеснялся. Видимо, он узнал, что брат и мачеха слишком нежно общаются. Это произошло примерно месяц назад. Не зная всей правды, Алабьев решил, что сын покусился на его жену… Выносить такой скандал означает погубить страховое общество. После такой грязи никто не принесет и копейки. У Алабьева остался один выход: продать общество. Он пишет брату месье Жано, что готов завершить сделку…

– О да! – Инспектор оживился. – Брат сразу согласился приехать в Москву. Только я опередил его…

– Второе письмо Алабьев отправляет своей сестре, монахине Евгении: хочет покаяться во всех грехах. Каких – уже не узнать. Видя, как изменилось отношение отца, Кирилл Макарович понимает, что нужно действовать. Просто убить отца – бесполезно. По наследству ничего не получит. Какой выход? Он вспоминает, что в Москве живет его дядя – точная копия Макара Ивановича. Дальше все просто…

– Экий затейник, – сказал Михаил Аркадьевич. – Продолжай, не мути…

Пушкин не стал поправлять начальника.

– Кирилл Макарович договаривается с дядей, что тот сыграет отца. Делать ничего особо не надо: в шубе и шапке появиться перед Малецким, еще раз – перед нотариусом, который близко не знаком с Алабьевым. Ну, еще заранее отработать подпись и поставить под завещание. Для картежника – проще простого. Только Михаил Иванович не понимает, что, согласившись на обман и получив шубу брата, подписал себе смертный приговор: фальшивого Макара Ивановича должны найти мертвым. Потому что настоящий Алабьев никуда не уехал, а две недели плавает подо льдом Пресненского пруда.

– Какое варварство: убить своего отца! – воскликнул Жано.

– Цветочек – к букетику, – сказал Эфенбах. – Тут тебе и жениться на мачехе, и аферы. Вот ведь змей…

– Вероятно, Кирилл Макарович мстил за смерть своей родной матери, первой жены Алабьева, – сказал Пушкин. – План был разумным: по новому завещанию все получала вдова, мадам Алабьева. Через полгода она продает общество, получает состояние, уезжает вместе с Кириллом Макаровичем во Францию, где они живут в законном браке. Вмешалась случайность.

– Наша баронессушка, шаловница?

– Не только. Валерия снова стала требовать денег. Кирилл Макарович вынужден был просить Лазарева, чтобы тот оформлял фальшивые договора на людей, которые погибли от несчастных случаев в Москве. Лазарев вошел во вкус и решил обогатиться: выписал договор на мадам Ферапонтову, купил у доктора Австидийского заключение о ее смерти и собрался идти в кассу. Точнее – предоставить эту возможность своей невесте. За которую считал Валерию. В чем была его роковая ошибка.

– Простите, господа, Феро… кто? – спросил Жано.

Михаил Аркадьевич только рукой махнул:

– Не важно, одна ведьма… Померла уже…

– При этом Валерия, пылая ненавистью к Лидии Павловне, рассказала брату, что вызвала из Франции полицейского, чтобы проучить мачеху и дать отцу свободу. Она думала, что брат на ее стороне…

– И вот я здесь! – месье Жано благополучно развалился в кресле. – Эта маленькая злодейка и меня провела в мужском костюме…

– Но выдала свои планы Кириллу Макаровичу…

Эфенбах отодвинул рюмку, что говорило о самых серьезных намерениях.

– А ну-ка постой, раздражайший мой… Убил отца – понимаю, дядю прикончил – допустим. Тут выгода. Старуху – зачем? А Лазарева прыткого?

– Кирилл Макарович убирал невыгодный риск, – ответил Пушкин. – Ферапонтова могла поднять большой шум, что не входило в его планы. И она упала с лестницы. С Лазаревым риск был еще выше: он видел то, чего не должен был видеть.

– Это что же такого?

– Чуть больше, чем мадемуазель Агата. Она заметила в отражении всего лишь, как Алабьев поднимает деньги с пола.

– И за это топить? – не унимался начальник сыска.

– Для всех Алабьев был в отъезде, его не могло быть в доме. И потом: зачем отец берет деньги от сына? Как это возможно? Кирилл Макарович точно не знал, что именно видела Агата. Достаточно того, что нависла угроза разоблачения. Он начал охоту: попытался ударить ее сзади поленом, на ледяной горке неудачно воткнул иглу в воротник и толкнул. Ну а с чучелом Масленицы немного перестарался: ему хотелось, чтобы Агата исчезла навсегда. Чтобы не выплачивать мне страховую премию…

– Ну хитрец, – тут Михаил Аркадьевич заметил, что француза разморило, и показал: пусть себе отдыхает. – А что же Лазарев?

– Лазарев опоздал на вечер. Столкнулся с Михаилом Ивановичем в шубе Макара Ивановича на пороге дома и понял, какую аферу случайно раскрыл. За молчание потребовал руку и приданое Валерии. Он ведь знал, что Ферапонтова не сама упала с лестницы, а убита…

– Это как же?

– Утром Лазарев спросил дворника: дескать, погибла старуха? Хотя тело ее уже убрали и мать Лазарева ничего не знала об этом. Страховой агент Лазарев не понимал, на какой риск пошел. За что упал с Горбатого моста…

– Служащего тукнул… И любимую сестру не пожалел…

– У Кирилла Макаровича не осталось выбора: он защищал жену. И свое будущее: если бы план Валерии удался, ему с Лидией Павловной деваться было бы некуда: в России мачеху с пасынком никогда не обвенчают, во Франции ждет гильотина. Тупик.

– Ладно, он шустрый, а ты-то как уразумился? Или Лидия эта Пална не могла разве булавками тыкать?

– Не могла: у нее длинные ухоженные ноги. Булавку не удержать.

– Тогда почему?

Пушкин положил на стол курительную трубку.

– Вот поэтому…

Эфенбах не понял, что такого в трубке.

– Кирилл Макарович носил трубку в нагрудном кармане. Как заядлый курильщик, – сказал Пушкин. – Но никогда не курил. И от него не пахло табаком. Ни в конторе, ни дома. Зачем человеку трубка, если ее не курить?

– Зачем, раздражайший мой?

Из лацкана пиджака Пушкин вынул длинную булавку и воткнул головкой в отверстие для дыма трубки. Булавка сидела прочно. Теперь он сжимал в руке смертельно опасное оружие. Почти незаметное.

– Энтомологических булавок в доме сколько угодно, безобидная трубка не вызывает подозрений, а в результате…

Коротким ударом Пушкин всадил булавку в стол. В твердое дерево игла вошла до половины. А трубка легко отпустила голову.

Впечатление было сильным. Михаил Аркадьевич уважительно покачал головой:

– С одной трубки все вытянул?

– Не из трубки, а из логики, – сказал Пушкин, пряча важную улику. – Кому могла открыть Ферапонтова ночью? Только тому, кто может принести ей деньги. То есть управляющему страховым агентством. Кому сильнее всего мешал Лазарев, если Валерия плеснула ему кипяток в лицо? Ответ тот же. Зачем вязать на убитого Михаила Алабьева шарф Матвея с прожженным следом от сковородки? Чтобы отвести подозрения. Кто мог придумать засунуть Агату в Масленицу? Только тот, кто видел чучело во дворе кулинарных курсов и хотел заставить ее страдать так, как страдал сам все эти дни. Почему Михаил Иванович получил удар бутылкой по затылку, а не булавку в горло? Потому что перед этим я рассказал Кириллу Макаровичу про булавки в шее его сестры… Все вероятности сходятся в одной точке.

После такого разговора у Эфенбаха не осталось выбора: он залпом выпил целую рюмку. Но что-то сегодня не пробирало.

– Да, Алексей, сокол мой раздражайший, голова у тебя – чистая математика, – сказал он, утирая губы. – Это твоя формула тебя выручает?

– Нет никакой формулы, – ответил Пушкин. – Элементарная логика…

Месье Жано вздрогнул, раскрыл глаза и уселся прямо.

– О, месье, простите, меня, кажется, сморило… Невероятная история, месье Пушкин… Буду рассказывать у нас – не поверят.

– Чего в Москве не бывает, – философски заметил Михаил Аркадьевич, наполняя рюмку француза.

Месье Жано взялся с видимой охотой.

– Простите мое любопытство, но что за странная традиция давать арестантам хлеб? У нас такое невозможно…

Начальник сыска и его подчиненный переглянулись.

– Это милосердие, – сказал Пушкин. – Преступников ждет каторга. Тяжкое искупление вины. Народ жалеет тех, кому досталась такая доля. Отдавая хлеб, как бы прощают им грех перед людьми. Трудно объяснить логически…

– Да что там… Как говорится, от сумы до тюрьмы, сколько ниточка ни вейся, а сядешь на кол, – Эфенбах поднял рюмку. – За дружбу полиции всех стран.

Такой тост Пушкин обязан был поддержать.

• 85 •

Агата Кристафоровна не считала себя религиозным человеком. В церковь ходила только по великим праздникам, да и то редко. Но в первой день Великого поста в доме у нее было шаром покати: буквально ни крошки. Дарья, утомленная масленичной неделей, дремала на лежанке в кухне.

Чемоданы Агата собрала сама и отправила вперед на вокзал. Как ни уговаривала тетушка остаться погостить хотя бы недельку, она не соглашалась. И все повторяла, что за глупости, какие наделала, должна понести наказание. Пушкин точно не простит. Аргументы были бессильны.

Около семи вчера, когда до поезда оставался час, а внизу мерз извозчик, Агата присела за стол рядом с тетушкой.

– Передайте Пушкину мои самые искренние извинения… Мне очень стыдно, что из-за меня у него было столько хлопот. Впредь постараюсь от них оградить…

– И думать не смей! – Голос Агаты Кристафоровны дрогнул. – Ты таких мужчин вокруг пальца обводила, неужели с ним справиться не можешь? Я – на твоей стороне…

Агата потупилась.

– Не могу, – чуть слышно ответила она.

– Да почему?

Тут тетушка поняла, что ответа не будет. Что говорить, когда и так ясно.

– Ну, Пушкин, ну попросишь ты у меня Дарьиной готовки! – пригрозила она темному окну.

Как по заказу звякнул колокольчик в прихожей. Тетушка пошла открывать и вернулась с племянником.

– Вот, полюбуйся, – она указала на мадемуазель в дорожном платье. – Агата уезжает… Ты ничего не хочешь сказать, мой милый?

– С Матвеем Алабьевым все хорошо, – ответил Пушкин, старательно избегая смотреть на Агату. – Матушка Евгения переехала к нему в дом. Все равно стоит пустой… Она нашла мальчика в глубоком сне: его опаивали опием. Чтобы молчал…

Тетушка медленно закипала.

– Это все?

Пушкин старательно прокашлялся.

– Вероятно, завещание, по которому наследство достается Матвею, спрятано в коробке с бабочками, недаром не выпускал из рук… Очень умный мальчик. Узнал, что Лазарева собираются убить, прибежал к его матери, хотел предупредить об опасности. Но его не поняли…

Пушкин мужественно смотрел на тетю. Будто испытывал судьбу: насколько можно рисковать. Судя по выражению ее лица, проверять ему осталось недолго.

– Мы рады, что ребенок в безопасности, – ледяным тоном сказала она. – Что-то еще имеете нам сообщить, господин чиновник сыскной полиции?

– На самом деле Агату спасли вы, тетя…

Агата Кристафоровна терпеть не могла, когда к ней подлизываются. Племянник говорил искренне. Что не могло не заинтриговать.

– Каким же образом?

– Если бы вы не постучали в номер «Континенталя», а потом не остались ждать внизу, ее убили бы в номере, – сказал Пушкин. – Точно так же ваш приход, Агата, отсрочил конец Алабьева…

– Почему? – спросила она, искоса поглядывая на Пушкина.

– Алабьев больше не был нужен Кириллу Макаровичу. Ему был нужен труп. Номер гостиницы – подходящее место для внезапной смерти. Не хуже, чем Пресненский пруд… Вы сорвали его план. Этого Кирилл Макарович сильно не любит.

– Позвольте спросить, господин Пушкин?

Ей молча позволили.

– Как Кирилл узнал, что я поеду на кулинарные курсы, когда я сама об этом не знала? – спросила Агата. – Неужели следил за мной? А как же страховое общество?

– Валерия рассказала ему, что вы встречаетесь у «Эйнем». Достаточно было проследить от кофейной… Он зашел во двор, заметил почти готовую куклу Масленицы, но еще не думал, что пригодится… Увидел, что вы у плиты. То есть к горлу не подобраться. Решил импровизировать: нанести удар поленом. Импровизация не удалась: ваша сковородка оказалась проворнее.

– Почему у него на лице нет следа? Я нарочно смотрела…

– Удар пришелся по шарфу, под шарфом – борода. Синяк скрывают волосы. Сбреем и проверим.

Тетушка боялась дышать: ей показалось, что дело налаживается. Еще немного – и Агата опоздает на поезд.

– Как он оказался на Красной площади?

– Алабьев вошел в ресторан, Кирилл Макарович чуть задержался и вовремя заметил вас в зале. Приказал ему немедленно уходить… Алабьев побежал. Вы – за ним. А Кирилл Макарович за вами. Могли оказаться в любом месте… Ваше любопытство насытилось?

Агата встала. Ей хотелось рассказать, как было страшно, когда Кирилл Макарович прижал к дивану и прицелился трубкой, из которой торчала булавка. Как она выдержала и не раскрылась раньше времени, чтобы факт нападения был доказан. Как она старалась поймать убийцу. Как хотела спасти Валерию от преступления, а Лидию Павловну от смерти. И вот как кончилось. Впрочем, какое это теперь имеет значение.

– Благодарю вас, теперь я знаю больше, чем хотела бы, – сказала она. – Примите мои извинения, что была слепа…

Агата Кристафоровна упрямилась и не желала выпускать ее из объятий, пришлось приложить усилия, чтобы освободиться.

– Уезжаю из Москвы вечерним поездом, – сказала Агата, поправляя сбившуюся шапочку. – Наверное, навсегда… Прощайте, господин Пушкин.

– Счастливой дороги, мадемуазель Керн, – ответил он.

И больше ничего.

Тетушка пошла провожать до двери.

Агата Кристафоровна вернулась с намерением разорвать любимого племянника на тысячу мелких племянников. Вместо этого опустилась рядом с ним за стол. Пушкин, как замороженный, смотрел на рисунки в рамках.

– Вот что, мой милый, – сказала она, не найдя в сердце злости, а только горечь. – Чтоб ноги твоей не было в моем доме до тех пор, пока не приведешь мозги в порядок…

Агата Кристафоровна подошла к окну, чтобы разглядеть, как отъезжает пролетка.

Тьма московская февральская была густа и непроглядна. Ничего не разобрать на Тверском бульваре.

Ничего, ничего, скоро весна.

Примечания

1

«Газета иностранцев», одна из городских газет Ниццы.

2

«Отель англичан».

3

Оскорбительное прозвище французских полицейских: муха.

4

Английская набережная.

5

Аршин = 0,7111 метра.

6

Сажень = 2,1335 метра.

7

Вскоре был переименован в Александровский, ныне Белорусский.

8

«Взаимная жизнь», крупное французское страховое общество.

9

Вершок = 4, 444 см.

10

Произносим правильно: конфекты. А не конфеты…

11

Печатный орган Московского градоначальства. Узаконения и распоряжения Правительства, опубликованные в «Ведомостях», «считаются обнародованными в Москве, и никто из живущих в столице не имеет права отговориться их незнанием».

12

Наименьшая часть полицейского деления города после участка. Примерно соответствует современному кварталу.

13

Почему – жандармские? Загляните в «Королеву брильянтов».

14

В зависимости от возраста замужние дамы должны были носить разные виды меха. Юные – белку.

15

Около 25 000 рублей по курсу 1894 года.

16

Приезжими.

17

От греч. alexõ – «защищать».

18

Именно так по-народному называлась суббота Масленицы. Как и воскресенье – тоже Прощеное.

19

Водка государственных винокурен.

20

Сажень = 2,133 м. 20 саженей = 40, 266 м.

Content

Антон Чиж
Выгодный риск

29 мая 1893 года, суббота, летний сезон на Лазурном берегу

23 февраля 1894 года, среда, масленичная неделя

24 февраля 1894 года, четверг масленичной недели

25 февраля 1894 года, пятница Масленицы

26 февраля, Прощеная суббота, день рождения Е.И.В. государя императора Александра III

27 февраля 1894 года, Прощеное воскресенье

28 февраля 1894 года, Чистый понедельник, Великий пост

Примечания