Джейсон Старр

Паранойя

Глава первая

Я ждал, когда можно будет перейти Пятую авеню и Сорок восьмую улицу, и тут заметил Майкла Рудника, парня, который раньше жил в Бруклине в доме напротив нашего. Он стоял в первом ряду толпы на противоположном углу, в черном пиджаке и темных очках. Он смотрел в мою сторону, но, очевидно, меня не замечал. Он сильно изменился с нашей последней встречи — с тех пор прошло двадцать два года: ему тогда было семнадцать, а мне — двенадцать. Удивительно, что я вообще его узнал. Тогда это был толстяк с ужасными прыщами и спутанными коричневыми волосами. Теперь он стал высоким, загорелым, мускулистым и его густые темные волосы были зачесаны назад и приглажены гелем.

Зажегся зеленый свет, и толпы, хлынув с противоположных углов, смешались. Когда мы с Майклом оказались на расстоянии каких-нибудь двух метров друг от друга, я по-прежнему пристально смотрел на него, ожидая, что он меня заметит. Он шел прямо, устремив взгляд куда-то далеко. И тут, когда мы уже почти разминулись, я случайно задел его плечом, и мы остановились в толпе. Я увидел в стеклах его темных очков свое отражение — оттуда на меня глядели два бледных лица. Я уже хотел было сказать ему «привет», но он вдруг что-то сердито буркнул и пошел дальше через улицу.

— Придурок, — пробормотал я.

На тротуаре я оглянулся посмотреть, не смотрит ли он мне вслед, но он уже ушел. Наверное, скрылся в потоке людей, двигавшихся в сторону Вест-Сайда.

Поздоровавшись с Реймондом, ночным консьержем, я забрал свою корреспонденцию (исключительно счета) и поднялся на лифте на пятый этаж. Когда я вошел в квартиру, залаял Отис.

— Заткнись! — рявкнул я, но нервный коккер-спаниель продолжал отчаянно тявкать и скрести когтями мне по ногам.

Я, как обычно, прогулял Отиса по Шестьдесят четвертой, а потом вернулся в квартиру, где в одном нижнем белье плюхнулся на диван и уставился в телевизор. В голове навязчиво вертелись картины минувшего рабочего дня.

В тот день, уже после обеда, у меня была встреча с Томом Карлсоном. Карлсон работал финансовым директором и был ЛПР по компьютерной сети на сотню пользователей в одной из страховых компаний в центре города. У него была старая версия программы «Новелл», и он хотел поставить «Виндоуз Эн-Ти» и закупить новые компьютеры и серверы. Это была уже третья наша встреча, и мне хотелось во что бы то ни стало уйти из его офиса с подписанным контрактом, однако, когда наступил момент ударить по рукам, я какую-то секунду промедлил, и этот гад опять ускользнул у меня из-под носа. Теперь нужно было звонить ему назавтра — процент потерь при таком варианте закрытия сделки очень высок — и попытаться убедить его послать мне подписанный контракт по факсу. На Карлсона я возлагал самые большие надежды, и, если он теперь уплывет, непонятно, что делать.

Примерно в половине девятого, когда я все еще медитировал на диване перед телевизором, в квартиру вошла Пола в туфлях-лодочках и одном из своих эксклюзивных костюмов. Она нагнулась над диваном, поцеловала меня и спросила, как прошел день. Не успел я сказать «ужасно», как она выпалила: «У меня потрясающие новости, подожди секунду, сейчас расскажу» — и ушла в спальню, а Отис не отставал от нее, лаял и вилял хвостом.

Я знал, о каких «потрясающих» новостях пойдет речь. Сестра Полы в Сан-Франциско должна была на следующей неделе родить и вот, наверное, родила раньше срока.

Спустя несколько минут Пола вернулась в гостиную в длинной футболке и шортах. Как и я, последние несколько лет она ленилась ходить в качалку. В прежние времена она была худой и спортивной, но после того, как перестала качаться, прибавила почти пятнадцать кэгэ. Она не переставая твердила о том, какая она стала толстая и что ей нужно сбросить лишний вес. Мне, впрочем, казалось, что так ей идет больше, по крайней мере, выглядела она женственнее. Не так давно она очень коротко остригла свои прямые светлые волосы. Теперь всегда, когда она меня спрашивала, я говорил, что стрижка сделала ее лицо более выразительным, подчеркнув скулы, но на самом деле мне было жалко ее длинных волос.

— Ну так что, — сказала она, — хочешь услышать новости?

— У Кэти родился мальчик.

— Не угадал.

— Значит, девочка.

— Ей рожать не раньше чем через неделю.

— Сдаюсь.

— Рич, ну я серьезно.

Я нажал на кнопку пульта и выключил телевизор.

— Я иду на повышение, — сказала она с улыбкой.

— Да?

— Потрясающе, правда? Я была уверена, что это место получит Брайан. Они ведь с Крисом друзья-приятели. А сегодня после обеда Крис вызывает меня в кабинет и говорит мне: так и так — я просто ушам не поверила. Так что теперь перед тобой новоявленный зам по исследованию динамики акций.

— Bay, — произнес я, стараясь изобразить энтузиазм.

— Не представляешь себе, как я рада, — сказала Пола. — Просто камень с плеч. Последние недели это была не работа, а сплошной сумасшедший дом — в смысле сидеть сразу за тремя отчетами, а тут еще неясность с этим назначением. Я только одного хотела — чтоб все это как-то закончилось. Но то, как все вышло, — просто невероятно! Ведь теперь, кроме всего прочего, мне должны повысить зарплату.

— Здорово.

— Теперь моя ставка будет семьдесят в год.

На десять больше, чем у меня, подумал я. А вслух сказал:

— Новость действительно сногсшибательная.

— Думаю, нам и правда станет сейчас полегче. Может быть, удастся что-нибудь откладывать, выплатить кредиты…

— Давай пойдем куда-нибудь на выходных и отпразднуем.

— А хочешь, пойдем прямо сейчас? Поужинаем. Давай я сейчас переоденусь и через десять минут буду готова.

— Знаешь, сегодня я что-то не в настроении.

— Да брось, мы уже сто лет не были в ресторане! Пойдем в тот новый, вьетнамский, на Третьей авеню. Там красиво. Сядем за столик на улице, закажем бутылку вина…

— Я же говорю, я не в настроении.

При этом я смотрел в сторону, но все равно чувствовал на себе взгляд Полы. Наконец она сказала:

— В чем дело?

— Ни в чем.

— Ты, по-моему, не рад меня видеть.

— Я просто устал.

— И мое повышение тебя тоже, кажется, не особенно радует.

— Что? — переспросил я таким тоном, будто слова Полы казались мне чистейшим абсурдом. — О чем ты говоришь? Я страшно рад, что тебя повысили. Мне просто не хочется никуда сегодня идти. С тобой такого никогда не бывает?

Я снова включил телевизор и принялся переключать каналы. Пола подсела ко мне на диван, поджав под себя ноги, глядя на экран невидящим взглядом. Я видел, что она все еще сердится на меня, но дальше ссориться мне не хотелось.

Наконец я сказал:

— Ну как там дела у Кэти?

— Нам нужно поговорить, Ричард.

— Только не сейчас.

— Последнее время ты ведешь себя странно — во всяком случае, последний месяц. Ты замкнулся в себе, ничего мне не рассказываешь. Мне кажется, это начинает сказываться на наших отношениях.

Я терпеть не мог, когда Пола, говоря о нас, упоминала о «наших отношениях», и то, как она регулярно пыталась анализировать мое поведение. Раз в неделю в течение последних пяти лет она посещала психоаналитика, и мне постоянно приходилось слышать от нее, что я не до конца раскрываюсь, или что я «пассивно-агрессивен», или «проективен», или «транспонирую свои эмоции», или еще какую-нибудь психоаналитическую парашу, почерпнутую ею на сеансах.

— Слушай, ну не хочется мне сейчас, — сказал я и пошел на кухню.

Она пошла за мной и сказала:

— Вот видишь? Именно об этом я и говорю.

Я достал из ящика буфета меню китайского ресторана. В прошлом году мы переделали кухню — установили длинную столешницу, положили новую плитку, поменяли дверцы у шкафчиков. Домашние усовершенствования плюс расходы на деловую одежду для Полы были основными причинами нашего более чем двадцатитысячного долга по кредиткам.

— Ты всегда уходишь от разговора, — сказала Пола. — Так нельзя. Когда тебя что-то беспокоит, нужно об этом говорить.

— Не хочешь креветок под соусом из омаров?

— Ты расстроился, что я получила повышение? — спросила она. — Ты видишь в этом угрозу своему мужскому эго — такие вещи заставляют охотника чувствовать, что он перестал быть настоящим добытчиком.

— Брось анализировать меня, ладно? — сказал я. — Я заказываю еду. Ты будешь что-нибудь есть или нет?

— Почему ты просто не скажешь, что переживаешь из-за моего повышения?

— Я закажу тебе цыпленка му-шу?

Я позвонил из гостиной и сделал заказ. Вошла Пола и встала, уперев руки в бока.

— Все-таки признайся, — сказала она.

— В чем признаться?

— Что ты хочешь, чтобы я зарабатывала меньше тебя.

— Это просто смешно, — парировал я. — Чем больше ты получаешь, тем лучше. Зарабатывай двести, триста тысяч в год! Если мои дела и дальше так пойдут, нам понадобятся все деньги, какие только можно заработать.

Отис снова стал лаять. Я заорал: «Тихо!», потом сел на диван. Пола села рядом, немного помедлила и снова заговорила:

— Как прошла сегодня твоя эпохальная встреча?

— А как ты сама думаешь, а?

Она положила руку мне на колено.

— Прости, — сказала она. — Может, тебе оттуда просто уйти?

— Что за чушь ты несешь? — То, что она положила мне руку на колено, только усилило мой дискомфорт, и я встал. — Думаешь, я могу просто так вот пойти завтра и уволиться? Резюме у меня будет выглядеть замечательно — семь месяцев проработал, и ни одной продажи. На новых работодателей это произведет неизгладимое впечатление.

— Но это не твоя вина…

— А чья?

— Тут может быть множество причин, — сказала Пола. — В компании шла реорганизация, и пришлось сокращать штат, не сошлись характерами с начальством…

— Да они сразу поймут, что это лажа.

— В любом случае не нужно так грузиться, — настаивала Пола. — От этого будет только хуже. Теперь, после моего повышения…

— Ну и что у тебя будет? Лишних пятнадцать штук в год? А вычти налоги, что останется? Восемь или девять? Это, конечно, круто! Ты последнее время смотрела наши счета? Да мы тянем только от зарплаты до зарплаты! А что будет, когда мы в следующий раз захотим сделать ремонт? Или, к примеру, решим уехать из этого города? Может, просто продашь квартиру? Ну потеряешь минимум сто штук — невелика беда!

— Перестань пороть чушь! — сказала Пола, вставая. — Только из-за того, что у тебя был плохой день, не нужно отыгрываться на мне. У меня сегодня большое событие, а тебе, судя по всему, на это насрать.

Пола ушла в спальню и громко захлопнула за собой дверь. Отис снова залаял. Я бросил в него подушку — она попала ему по заду и отлетела на пол. Он воинственно тявкнул и поспешил убраться на кухню.

Я сел на диван и, подперев подбородок руками, стал ждать, когда прибудет китайская стряпня. Потом постучал в дверь спальни и попросил прощения за то, что не сдержался. Примерно через минуту Пола вышла из комнаты и тоже села за стол. За ужином мы почти не говорили. Большую часть еды Пола оставила на тарелке, сказав, что у нее разболелась голова.

— Может, они добавили сюда глутамат натрия? — предположил я. — Я забыл попросить, чтобы они не клали никаких пищевых добавок.

— Вряд ли. Просто моя обычная мигрень. Пойду-ка я лягу.

Пола вернулась в спальню. Я убрал со стола и вывел Отиса погулять — один квартал туда и обратно. Когда я возвратился в квартиру, Пола уже лежала в кровати и дремала.

— Прости за сегодняшнее, — шепотом сказал я, наклонившись над ней.

— Все в порядке, — сквозь сон отозвалась она.

— Тебе лучше?

— Немножко.

— Извини, ладно? Не хотел вываливать на тебя свои проблемы — просто так получилось. Я очень рад, что тебя повысили. Это правда здорово, и завтра вечером я поведу тебя в ресторан.

— Хорошо, — сказала она.

— Часов в семь, да?

— Давай.

— Спокойной ночи, солнышко. — Я поцеловал ее в губы.

— Спокойной ночи, — пробормотала она, поворачиваясь на бок.

Умывшись, я лег в кровать рядом с Полой и прочел несколько глав из «Как всегда добиваться своего», новейшей книги по технологии продаж, которая лежала у меня на тумбочке. Потом, почувствовав внезапную усталость, я опустил книгу на грудь и закрыл глаза. Я вспомнил, как сегодня Майкл Рудник прошел мимо меня на Пятой авеню. А потом увидел себя десяти-одиннадцатилетним мальчишкой перед нашим старым домом на Стрэтфорд-роуд в Бруклине. Я в одиночестве стучал баскетбольным мячом по тротуару, и тут появился Майкл Рудник, толстый подросток с всегдашней россыпью прыщей на лице. У него были очень густые сросшиеся брови, за которые некоторые дети постарше в нашем квартале дразнили его Гусеницей. Майкл спросил меня, не хочу ли я сыграть с ним в пинг-понг в подвале его дома. Он был одним из «больших ребят» в нашем районе, старшеклассником, и всякий раз, когда он звал меня играть в пинг-понг, я чувствовал свою исключительность. «Да, конечно, — волнуясь, сказал я. — Пошли!» Родители Майкла куда-то ушли, и в доме у него было пусто и темно. Мы спустились в холодный затхлый подвал. Я стоял и смотрел, как Майкл натягивает сетку, а потом он объяснил мне условия игры. Если выигрываю я, он дает мне пять долларов. Если я проиграю, он мне вставляет. Я не вполне понял, в чем суть ставки, но все равно был согласен. Конечно, перевес оказался на его стороне, поскольку он играл в пинг-понг гораздо лучше меня. Он разбил меня в пух и прах, обыграв практически всухую. Когда до победы ему оставалось всего лишь очко и шарик, отлетев от моей ракетки, пролетел мимо стола, он бросил свою ракетку и громко завопил: «Сейчас ты получишь!» Захлебываясь от смеха, думая, что это часть «игры», я пытался убежать от него, пока он не поймал меня сзади. Он тут же обхватил меня поперек туловища и начал дергать за резинку трусов. Это причиняло мне боль, но я продолжал смеяться. Мне не нравилось то, что он со мной делал, но я боялся, что, если пожалуюсь, он никогда больше не пригласит меня к себе в подвал играть в пинг-понг. Он был намного выше и сильнее меня и тянул резинку с такой силой, что мои ноги почти отрывались от пола. «Хватит, хватит!» — вопил я смеясь. Мне казалось, что все это — игра. Потом он подтолкнул меня к дивану. Я извивался, пытаясь ускользнуть, мое лицо уткнулось в вонючий черный кожзаменитель. Я не знал, зачем он все это делает — почему ему это кажется таким забавным. Я лежал лицом вниз на кушетке, а он взгромоздился на меня, пыхтя и потея.

Я резко открыл глаза, мое сердце колотилось, как будто я пробежал спринтерскую дистанцию. Пола уже крепко спала и тихонько похрапывала во сне. Я вылез из кровати. Отис попытался увязаться за мной, но я закрыл перед ним дверь спальни и прошел на кухню.

Стоя перед открытым холодильником, я прямо из пакета сделал большой глоток апельсинового сока. Мне нужно было на свежий воздух. Я пересек гостиную и вышел на балкон.

Ночь была теплая и душная, дышать было почти нечем. Наклонившись через перила, я глядел на оживленную Третью авеню, по которой ехали машины, и слышал, как мальчишеский фальцет Майкла Рудника повторяет: «Сейчас ты получишь! Сейчас ты получишь!» — так отчетливо, как если бы он стоял рядом. Я и сейчас еще чувствовал на себе его тяжесть, помнил ощущение загнанности и страх тесноты, охвативший меня. Помнил тошнотворный запах дешевого одеколона — должно быть, им пользовался его отец.

Я вернулся в квартиру и запер дверь на балкон. В ванной я стал брызгать себе в лицо холодной водой. Мне вспомнилась статья в «Таймс», где речь шла о том, как некоторые люди блокируют травмирующие воспоминания детства, а потом, спустя много лет, неожиданно вспоминают эти эпизоды. И все же было трудно поверить, что подобное могло действительно случиться со мной.

Когда я ложился в кровать, Пола заворочалась.

— Ты где был?

— На балконе.

— Что ты там делал?

— Пошел глотнуть свежего воздуха.

— Ты хорошо себя чувствуешь, милый?

— Да.

— Правда?

— Правда.

— Прости, что так вышло.

— И ты меня прости.

Но, честно говоря, я уже забыл, из-за чего мы ссорились.

Глава вторая

Пола приоткрыла дверь душа. Я не слышал, как она вошла в ванную, и этот звук резко и неприятно врезался в мои мысли.

— Я на работу, — сказала она.

— Подожди.

Я смыл с лица мыло и поцеловал ее. Накануне вечером вел себя как полный идиот и теперь хотел загладить вину.

— Не забудь, сегодня я веду тебя в ресторан. Отпразднуем твое повышение.

— Ладно, — сказала она. — Звучит заманчиво.

— Значит, я бронирую столик на семь?

— Лучше на половину восьмого. Я позвоню, если буду опаздывать.

Она еще раз попрощалась, и я прикрыл за ней дверь душа. Обычно Пола уходила на работу в районе семи, а сейчас было всего лишь что-то около двадцати минут седьмого. Я подумал, что она решила прийти пораньше, чтобы произвести лучшее впечатление.

Чтобы продвинуться, Поле пришлось очень и очень потрудиться: в течение трех лет по вечерам посещать бизнес-школу, чтобы получить степень, а потом лизать задницу и вкалывать как папа Карло, чтобы вскарабкаться по корпоративной лестнице. Я знал, как много значит для Полы ее переход на должность вице-президента, и твердо решил, что вечером устрою для нее достойный праздник.

Я ушел из дома примерно в четверть восьмого. Обычно я шел на работу одним и тем же путем — по Третьей авеню до Сорок восьмой улицы, потом направо — до Шестой авеню. Иногда — обычно в плохую погоду или в холодные зимние дни — я брал такси, но никогда не ездил общественным транспортом.

Я отпер магнитной картой входную дверь и без чего-то восемь вошел в свой офис. Прихватив со столика «трубу» для служебного пользования, я прошел по длинному коридору мимо комнаток секретарей в свой кабинет в отделе продаж.

На прежней работе в «Сетевых Стратегиях», где я назывался просто «агент по продажам», у меня был просторный угловой кабинет с великолепным видом на Ист-Ривер. Теперь, став «старшим менеджером по продажам» в «Мидтаун-Консалтинг», я ютился в тесной и душной комнатушке, единственным своим окном выходившей на заднюю стену соседнего здания. Мне не хватало своего престижного углового кабинета. Когда ты хозяин одного из самых больших и роскошных кабинетов в компании, к тебе и отношение особое. В коридорах и у автомата с водой люди тебе улыбаются и спрашивают, как ты провел выходные и смотрел ли какое-нибудь хорошее кино. Еще тебе могут предложить помочь с ксероксом или принести из кафе бутерброд и кофе. А тут никто ровным счетом не обращал на меня никакого внимания. Бывало, идя по коридору, я кому-нибудь улыбался, и человек в ответ смотрел на меня безо всякого выражения, как будто вообще меня не видел.

Я скоро начал жалеть о принятом мной семь месяцев назад решении оставить прежнюю работу. К моменту, когда мне сделали это предложение, я работал в «Сетевых Стратегиях» уже почти шесть лет и вовсе не собирался оттуда уходить. И тут всплыл этот «Мидтаун» с таким невероятным предложением: шестьдесят тысяч в год и большие премиальные. Обычно, когда мне звонили с предложениями работы, я вешал трубку, но тут попался на удочку.

Тогда я и не подозревал, что переход в «Мидтаун-Консалтинг» станет, наверное, самым неудачным шагом за всю мою карьеру.

Я проделал все то, что обычно делал каждое утро, — включил компьютер, проверил электронную почту и автоответчик, потом подошел к кофеварке и налил себе чашку кофе с тремя кусками сахара. Вернувшись обратно за стол, я вошел в «Лотос», чтобы узнать свой сегодняшний график. На сегодня не было запланировано никаких деловых встреч, мне только нужно было в первой половине дня сделать несколько важных звонков, среди прочих и звонок Тому Карлсону, финансовому директору, с которым я встречался накануне.

Я набрал номер Карлсона, ожидая услышать голос его секретаря, но после второго гудка он сам снял трубку.

— Доброе утро, Том, — начал я, стараясь придать своему голосу радужность и оптимизм.

— Кто это?

— Ричард Сегал, «Мидтаун-Консалтинг». Как у вас дела?

После продолжительной паузы он произнес:

— А, да.

— Отлично, у меня тоже неплохо, — отреагировал я. — Я, собственно, почему звоню: Том, вчера я не успел вам сказать, что мы можем скинуть еще два процента. А это значит, что, пока будет действовать контракт, ваша компания сэкономит дополнительно по меньшей мере двадцать, нет, тридцать тысяч долларов, а кроме того…

— Понятно… Но у меня пока не было времени все обдумать, — прервал он меня. — Я позвоню вам, как только приму решение, хорошо?

— Если вам что-то непонятно, Том, или если вы хотите получить дополнительную информацию, я с большим удовольствием…

— Разве вчера вечером я вам не сказал, что позвоню, когда буду готов принять решение?

— Да, но я решил, что обязательно должен вам сказать…

— Знаете, у меня такое чувство, как будто вы хотите уговорить меня сделать что-то, чего я не хочу, — сказал он, — и мне это не нравится.

— Мне очень жаль, Том, если у вас сложилось на мой счет такое мнение, — сказал я. — Но на самом деле…

— Послушайте, а не забыть ли нам вообще об этом деле?

— Я… Простите, что?

— Я решил обратиться в другую фирму.

— Я вас не понимаю, — сказал я, не в силах больше скрыть свое разочарование. — То есть вчера… во время нашей встречи…

— Мы воспользуемся услугами другой фирмы, вам понятно?

— Но вы, по крайней мере, нашли время ознакомиться с нашим предложением?

— Меня не интересует ваше предложение.

Я уже не мог сдерживаться.

— Так какого черта вы согласились встретиться со мной вчера?

— Сказать вам правду? Я забыл об этой чертовой встрече и вспомнил, только когда появились вы. Послушайте, мой ответ — нет, спасибо вам большое, до свидания.

Карлсон положил трубку. Оглушенный, я держал трубку возле уха до тех пор, пока в ней не послышались гудки. Я был в шоке. Я не мог поверить, что долгие месяцы, потраченные на Карлсона, пропали даром.

Я закрыл глаза и медленно, глубоко вздохнул. Потом сделал из чашки большой глоток и продолжил работу.

Я попытался позвонить еще по нескольким номерам, но всякий раз нарывался на автоответчик. Наконец мне удалось связаться с Рашидом Хамиром, ИСМ-менеджером[1] в «Пруденшл», которого в течение нескольких последних недель я тщетно пытался застать на месте.

— Привет, Рашид, это Ричард Сегал из «Мидтаун-Консалтинг».

— Кто?

— Ричард Сегал, — повторил я внятно и раздельно. — Если помнишь, мы познакомились месяц назад, а спустя пару недель мы обсуждали контракт на тех двух консультантов по операционкам, которые вам были нужны?

— К сожалению, у нас нет сейчас на это денег, — ответил он, — попробуй еще раз позвонить в следующем квартале.

Когда я попытался назначить будущую встречу заранее, Рашид прервал разговор.

Я сделал еще больше десятка звонков, пока не добрался еще до одного потенциального клиента. Но парень сказал мне, что в данный момент они уже пользуются услугами аналогичной фирмы, и попросил звонить в следующем году. Я продолжал набирать один номер за другим, но безуспешно.

Я сидел уставясь в экран компьютера и вдруг почувствовал внезапную усталость, голова была готова вот-вот разболеться. По коридору я вышел на кухню, где налил себе еще одну чашку кофе. Голос за моей спиной произнес: «Привет, Ричи, как дела?»

Я оглянулся и увидел улыбающееся лицо Стива Фергюсона. Стив, так же как и я, работал в «Мидтаун» старшим менеджером по продажам, но мне всегда казалось, что его призвание — торговля обувью, а не сетевыми услугами. В прошлом месяце он второй раз подряд был признан лучшим менеджером компании, заключив новых сделок на сумму почти в полмиллиона долларов.

— Все в порядке, — сказал я, бросая в чашку третий кусочек сахара. — Как у тебя?

— Вчера перепихнулся, так что грех жаловаться, — ответил Стив, улыбаясь краем рта.

Потом он хлопнул меня по спине и сказал:

— Ну, как продвигаются сделки?

— Нормально, — сказал я, мысленно его четвертуя.

— Да? Закончил наконец с обсчетом для «Мицубиси»?

— Нет, пока нет, — сказал я, накрывая кофе крышечкой.

— Ты же вроде давно над ним работаешь. А в чем заминка?

— Просто жду, пока подпишут контракт.

Я решил закончить на этом разговор и, обойдя его, вышел из кухни, но он потащился следом.

— А я вот закрыл сделку с «Чейзом», — сказал он, будто я его спрашивал, как продвигаются его продажи.

— Молодец, — сказал я.

— Да, четыре консультанта, проект рассчитан на девять месяцев — знаешь, небольшой проектик. Но комиссионные очень неплохие. Еще несколько проектов в работе — надеюсь, хотя бы один доведу до ума. Слышал о моей сделке с «Эверсоном»?

— Нет, — сказал я.

— А… Это агентство занимается размещением рекламы в новых СМИ. У них офис на Сорок второй. Вчера по мэйлу получил подписанный контракт — на триста пятьдесят тысяч. Слушай, старик, если тебе нужна помощь с «Мицубиси», я готов помочь. Серьезно, если надо куда-то позвонить или с кем-то встретиться — словом, чем могу. Я понимаю, как важно иметь в активе первую сделку.

— Спасибо, буду иметь в виду, — сказал я, фальшиво улыбаясь.

Перед своим кабинетом — угловым кабинетом — Стив остановился и сказал:

— Ну что ж, увидимся в десять?

Я застыл.

— А что в десять?

— Разве ты не получил мэйл от Боба, что мы сегодня собираемся у него всем отделом?

— Нет.

— А-а… Ну ладно, тогда увидимся позже.

Когда я вернулся к себе, то первым делом проверил почту, но никакого и-мэйла от Боба относительно десятичасового совещания не было. Я решил, что у меня проблемы с почтой, и позвонил в службу оперативной поддержки, но там мне сказали, что неполадок в системе нет.

Я прошел к закуткам, где работали трое младших сейлзов. Питер Рабиновиц и Роб Коэн говорили по телефону, зато Джон Хеннесси сидел за своим компьютером. Джону было лет двадцать пять, и он был аккуратно подстрижен. «Мидтаун» был его не то первым, не то вторым местом работы после колледжа.

— Привет, Джон, — сказал я.

— Как дела, Ричард, — отозвался он.

— Неплохо, неплохо, — сказал я. — Получил мэйл о совещании нашего отдела в десять?

— Да, — ответил он. — Идешь?

— Не знаю, — сказал я. — У меня, возможно, будет встреча с клиентом.

Оставался последний вариант, а именно что Хайди, секретарша Боба, забыла отослать мне сообщение о совещании. Я позвонил ей и попросил принимать мои звонки в течение ближайших двух часов, объяснив, что буду занят у себя в кабинете. Я рассчитывал, что, если меня ждут на совещании, Хайди непременно скажет мне об этом. Но она лишь согласилась принимать звонки, ни словом не обмолвившись о совещании.

На другой работе мне случалось наблюдать такое, и я точно знал, что это означает. Когда служащего, в особенности старшего служащего, вдруг ни с того ни с сего перестают приглашать на совещания, ему нужно начинать приводить в порядок свое резюме, поскольку он уже, считай, уволен.

Нужен был рывок. Я принялся набирать потенциальных клиентов из моей базы данных, но после двух часов, проведенных на телефоне, результат был нулевой. Я почувствовал дурноту и слабость и тут снова увидел себя в подвале у Майкла Рудника и услышал его ломающийся голос: «Сейчас ты получишь! Сейчас ты получишь!» Как и накануне, сердце у меня бешено колотилось. Черт, только этого мне сейчас не хватало.

Я попытался снова взяться за работу, но Майкл Рудник не шел у меня из головы. Меня одолевали сомнения: действительно ли человек, с которым я столкнулся вчера на улице, был Рудник. Тот тип был слишком худощав и подтянут для Рудника, и кожа у него выглядела слишком гладкой. Самой безошибочной приметой должна была стать «гусеница» бровей, но брови у вчерашнего человека были спрятаны под темными очками.

Я вошел в Интернет и запустил «поиск людей» на имя «Майкл Рудник» в Манхэттене. Поиск дал два результата: один — «Майкл Л. Рудник» — проживал на Вашингтон-стрит, другой — «Майкл Дж. Рудник, эсквайр» — на Мэдисон-авеню. Из них двоих Майкл Дж. Рудник, адвокат, показался мне более вероятным кандидатом, поскольку указанный адрес — вероятно, адрес его офиса — находился вблизи от того перекрестка, где мы вчера вечером переходили улицу. Кроме того, я легко мог представить себе Майкла Рудника в роли адвоката. Подростком он любил командовать, был заносчивым и эгоцентричным, а это ключевые качества для карьеры юриста. Он вписывался в образ юриста, и я сразу об этом подумал, когда встретил его на улице, — состоятельный, преуспевающий, уверенный как в своем положении, так и в безупречном внешнем виде. Мне тут же вспомнилось, как он что-то уничижительно буркнул, когда мы с ним столкнулись, как будто я стоял ниже его и вообще был непонятно кто. Но в зале суда я его решительно не представлял. Нет, такой тип, как он, вряд ли тесно общается с людьми. Наверное, он — налоговик.

Было уже почти двенадцать часов, но никто не зашел спросить, почему я не на совещании. Я вспомнил, что за весь день у меня не было во рту ни крошки, и решил пойти перекусить, а потом вернуться в офис и по-новой засесть за телефон.

Я пошел в пиццерию на Седьмой авеню, где иногда обедал. Пицца там была не особенно хороша, но мне было все равно. Обычно я заглатывал обед с такой скоростью, что, попадись мне картон, политый томатным соусом и посыпанный тертым сыром, я бы и не заметил.

Я сидел со своими двумя кусками за столиком у стены и глотал полупрожеванную пиццу, а в голове навязчиво вертелись мысли о моем дерьмовом утре и еще более дерьмовой жизни. Раньше я всегда думал, что, когда мне перевалит за тридцать, у меня будет любимая жена и большой загородный дом, где я буду жить с ней и двумя детьми, а в банке у меня будет кругленькая сумма. Наверное, мы с Полой, когда нам было лет по двадцать пять, неразумно много тратили, раскатывая по Багамам и Гавайям. В отличие от остальных, которым, казалось, фондовый рынок приносил целые состояния, мы едва сводили концы с концами. Из-за переоценки недвижимости наша квартира стоила половину того, что мы за нее заплатили, и, если не считать пенсионных фондов, у нас вовсе почти не было сбережений, что для супружеской пары нашего возраста было просто смешно. Кроме того, нам приходилось платить по кредиткам, а также оплачивать коммунальные услуги и покрывать новые статьи расходов, постоянно возникавшие невесть откуда. Конечно, теперь можно было продать эту квартиру с серьезной потерей в деньгах и, может быть, на несколько лет, пока мы не выплатим по счетам, снять жилплощадь поскромнее. Но нам как владельцам собственности полагались налоговые послабления, и пренебрегать этим было нельзя. Так что съемное жилье обошлось бы нам, скорее всего, не дешевле, а может, и дороже нашей нынешней квартиры.

Второй кусок уже не лез в глотку. Я вышел из пиццерии и снова оказался на Седьмой авеню. Воздух был пропитан влагой и выхлопными газами. Мелкий дождь кончился, и теперь небо понемногу прояснялось. Я шел, ни о чем не думая, а когда остановился, понял, что стою на углу Пятой авеню и Сорок восьмой улицы, на том самом углу, где накануне встретил Майкла Рудника. Это место находилось в нескольких кварталах от пиццерии, и я понятия не имел, как меня сюда занесло.

Из своего кабинета я позвонил в «Мэзон», французский ресторан на Второй авеню, и заказал столик на половину восьмого. Я еще ни разу там не ужинал, но Поле нравилась французская кухня, и я хотел, чтобы ее повышение мы отпраздновали в таком месте, чтобы это запомнилось.

Я снова начал обзванивать потенциальных клиентов, но мне по-прежнему не везло. Около половины третьего позвонила Хайди и сказала, что Боб немедленно хочет меня видеть. Я спросил ее, по какому, собственно, поводу, и она сказала, что не знает.

Когда я вошел в кабинет Боба и увидел, как он, сидя за рабочим столом, с самым серьезным видом уставился на экран компьютера, я подумал, что, скорее всего, он решил меня уволить. Я уже представлял себе, как вечером мне придется рассказать об этом Поле и как потом в воскресной газете буду просматривать объявления о временной работе.

— Садитесь, — сказал Боб, не глядя на меня.

Боб был президентом компании и, как следствие, хозяином огромного углового кабинета. За его столом, в окне, обращенном на север, мне был виден кусочек Центрального парка, а с восточной стороны — вздымающаяся башня Дженерал Электрик Билдинг у Рокфеллеровского центра.

Боб был небольшого роста — примерно пять футов шесть дюймов — и всегда прикрывал черной ермолкой обширную лысину на макушке. Он всегда носил одну и ту же (по крайней мере, мне так казалось) белую рубашку на пуговицах, заправленную в широкие черные брюки. Ему было или под сорок, или слегка за сорок. Иногда, когда мы встречались в коридорах, он останавливался рассказать очередной, недавно услышанный анекдот. Я не сомневался, что основная причина, по которой он мне симпатизировал и не решался выпереть меня с легким сердцем, состояла в том, что моя фамилия была Сегал. Принимая меня на работу, он, очевидно, решил, что я настоящий еврей, а я не стал его в этом разубеждать.

Я сел в мягкое кресло напротив его стола. Прошло довольно много времени, а он все сидел, пялясь на монитор, я уже начал думать, что он вообще про меня забыл. Наконец он оторвался от компьютера, повернулся ко мне и сказал:

— Извините, что заставил ждать. Как ваши дела?

— Все отлично, — сказал я.

— Становится теплее, — сказал он.

— Теплее?

— Погода, — пояснил он.

— А, да, — сказал я. — Да, в последнее время погода нас балует.

— Мы с женой скоро собираемся расконсервировать наш загородный дом в Таксидо, — сказал Боб.

— Здорово, — сказал я.

Мы посмотрели друг на друга.

— Вообще-то, — начал он, — я пригласил вас для того, чтобы узнать, в каком состоянии находятся ваши сделки, — понять, что сделано и каков вектор развития.

— Понятно. — У меня камень с плеч упал: значит, он не собирается гнать меня. Во всяком случае, пока.

— Во-первых, Стив сказал мне, что вы готовы вот-вот закончить проект по «Медиа-Горизонтам».

— Стив вам так сказал?

— Значит, это не так?

— Они сейчас разруливают ситуацию с бюджетом, — назвал я самую очевидную причину отсрочки.

— Известно, в течение какого времени этот вопрос будет решен?

— Несколько дней, может быть, одна-две недели.

— Что ж, надеюсь, с этим проблем не будет. Что у вас еще на подходе?

— Несколько проектов, — соврал я.

— Хорошо. Что конкретно?

— У меня есть заявка на двух консультантов и еще одна — на аутсорсинг.

Я отвечал гладко и уверенно, и было видно, что он принимает эту туфту за чистую монету.

— Отлично! Рад был убедиться, что дела у вас идут. Надеюсь, скоро вы благополучно закроете все три сделки и впредь не будете сбавлять темп.

— Я тоже на это надеюсь, — сказал я.

— Но хочу быть честен с вами, Ричард, — я не люблю устраивать сюрпризы своим подчиненным. Когда я приглашал вас перейти работать ко мне, вы дали мне понять, что приведете с собой некоторое число клиентов. Вы ведь помните это, правда? Но, как вам, впрочем, хорошо известно, на сегодняшний день вы проработали здесь уже семь месяцев и пока не заключили ни одной сделки. Знаю, что многое от вас не зависит, и ни в чем вас не обвиняю. Однако если ваш коэффициент полезного действия не увеличится, мне придется пересмотреть ваше положение здесь, в «Мидтауне». Я знаю, на прежней работе вы были очень результативны, и уверен, сможете опять выйти на этот уровень. Вы мне симпатичны, и я от души надеюсь, что мы еще долгие годы проработаем вместе. С другой стороны, я — бизнесмен и не могу держать у себя менеджера, какое бы место он ни занимал, только потому, что он мне симпатичен. Вы ведь меня понимаете?

— Да, — сказал я.

— Но унывать не стоит. Уверен, до этого не дойдет. Я не сомневаюсь, что вы закроете все три сделки, о которых сейчас говорили, и оглянуться не успеете, как я уже буду вручать вам бонус как лучшему менеджеру месяца. Если я могу чем-то вам помочь, чтобы способствовать вашему успеху в нашей компании, — пожалуйста, скажите мне чем. Я с удовольствием это для вас сделаю.

— Я очень благодарен вам за ваше предложение, но помощь мне не нужна, — сказал я. — Мне только нужно получить несколько подписанных контрактов, вот и все.

— Может быть, на следующую встречу вам пойти вместе со Стивом Фергюсоном или сходить вместе с ним к его клиентам. Я знаю, что у вас, скорее всего, свои собственные приемы ведения переговоров, но иногда очень полезно посмотреть, как это делают те, кто уже добился успеха.

— Мне это вряд ли поможет, — сказал я.

— А может быть, вам все-таки попробовать, — настаивал Боб. — Никогда не знаешь заранее, что может тебе помочь. Да, а вы уже слышали шутку про поляка, который запер ключи в машине? Чтобы вызволить оттуда свою семью, ему пришлось звонить в полицию.

Я вежливо посмеялся над этой глупой шуткой.

— Кстати, — продолжал Боб, когда я уже встал. — Вы уже слышали, что на следующей неделе мы собираемся сделать небольшую перестановку в помещении фирмы?

— Нет, я не слышал, — сказал я.

— Мы расширяем отделы кадров и маркетинга, поскольку у нас появились новые сотрудники. Суть в том, что кому-то придется расстаться со своим кабинетом. Более конкретно решение еще не принято, но мне бы хотелось, чтобы для вас это не было неожиданностью. Как я сказал — никаких сюрпризов.

Я спокойно прошел до своего кабинета и так захлопнул за собой дверь, что тонкая перегородка затряслась.

Мне пришло в голову позвонить своему прежнему шефу из «Сетевых Стратегий» и попросить его взять меня обратно, но я тут же понял, что это пустая трата времени. Во-первых, мы расстались на повышенных тонах, и в этом, конечно, был виноват я сам, попытавшись — безуспешно — перетащить с собой в «Мидтаун» кое-кого из своих прежних клиентов.

Все выходные мне предстояло просидеть за своим резюме, восстановить контакты с рекрутерами. Плевать на любое сокращение зарплаты, но ничто на свете не заставит меня переехать в один из этих закутков!

Глава третья

В четверть восьмого Пола еще не пришла домой с работы. Я позвонил ей на фирму, но там никто не брал трубку. На работу и с работы она обычно ездила на такси, поэтому я решил, что она попала в пробку на запруженной в этот час машинами магистрали ФДР или при въезде на мост рядом с Пятьдесят девятой улицей.

Я купил букет розовых роз на длинных ножках и открытку, где написал ей свои поздравления с повышением. Настроение из-за работы у меня все еще было паршивое, но я твердо решил не отыгрываться на Поле.

Чтобы немного расслабиться, я подошел к бару и налил себе полстакана виски, долив его сельтерской водой. Я не выпивал уже давно — может быть, полгода, — и первые же несколько глотков приятно ударили мне в голову.

Пить я начал в старших классах. В университете штата Нью-Йорк в Буффало я стал выпивать чаще и потом, когда, защитив диплом, вернулся домой, ходил с друзьями в бар по меньшей мере несколько раз в неделю. После нескольких случаев, когда на таких попойках я отключался и становился посмешищем для всей компании, я принял окончательное решение вообще больше не пить. В двадцать минут восьмого от Полы все еще не было ни слуху ни духу. Я уже звонил ей на мобильный, но он был отключен. Я попробовал еще раз, но результат был прежний. Я позвонил ей в офис и услышал ее голос на пленке, а потом набрал свой собственный рабочий номер, но там не было никаких сообщений. Я снова взглянул на часы. Стрелка уже перешла за половину восьмого, так что формально наша бронь уже пропала.

Я допил свое виски и налил еще.

Уже довольно давно мне казалось, что проблемы в наших взаимоотношениях — пройденный этап, но сейчас я усомнился, не проявил ли я излишней самонадеянности. Может быть, все это время я принимал желаемое за действительное и поэтому игнорировал самые очевидные вещи — задержки Полы на работе, как она часто «слишком уставала», чтобы заняться любовью, и как мы теперь уже почти не проводили времени вместе.

Пять лет назад, через несколько месяцев после свадьбы, Пола призналась мне, что переспала с Энди Коннелли, с которым у нее был роман еще до колледжа. Она сказала, что была «в кусках», что это «просто зигзаг» и «ничего не значит». Мне понадобилось много времени, чтобы простить ее, но в конце концов я ее простил, и уже несколько лет никто из нас не упоминал даже его имени. Но несколько месяцев назад мы с Полой выходили из ресторана на Колумбус-авеню и вдруг увидели Энди. Он был один, и, когда мы поравнялись, они с Полой молча улыбнулись друг другу. Потом, в такси по дороге домой, я спросил Полу, почему она улыбнулась, и она сказала, что даже не заметила этого. Чтобы успокоить меня, она прибавила что-то насчет того, что Энди потолстел и что ему можно дать лет на двадцать больше.

В четверть девятого я все еще сидел на кухне перед баром, добивая третье виски, когда услышал, как в замке поворачивается ключ. Отис залаял, и в квартиру вошла Пола.

— Привет, — сказала она с порога.

Я не ответил. Она вошла на кухню и увидела меня.

— Салют, — сказала она.

Ее волосы были в беспорядке, а костюм помят. Я сразу представил, что они с Энди были где-нибудь в номере гостиницы, а потом ей пришлось в спешке одеваться.

— Ты опоздала, — сказал я.

— Опоздала? Куда опоздала?

— Я заказал столик на вечер.

— О господи, я совсем забыла. — Она, казалось, была искренне удивлена, но ее удивление могло быть и наигранным. — Мне нужно было обговорить с Крисом свои новые обязанности, а потом была еще одна встреча, она жутко затянулась. Прости. Пойдем прямо сейчас.

— Что вы там такое обсуждали, на этой встрече?

— Я сказала тебе — мои новые обязанности.

— Нет, не на той. На второй встрече. Той, которая так затянулась.

— Это была встреча с персоналом.

— Ах с персоналом…

— Да. А в чем дело?

— Ни в чем, — сказал я. — Я просто несколько удивлен, что ты забыла о нашем ужине. Вот и все.

— Я уже попросила прощения. Что я еще могу сказать?

Пола внимательно посмотрела на меня, потом бросила взгляд на пустой стакан на стойке, потом снова изучающе взглянула на меня.

— Ты что, пил? — спросила она.

— Нет, — сказал я.

— А что тогда делает на стойке этот стакан?

— Почему ты выключила сотовый?

— Извини, что?

— Твой сотовый был выключен. Обычно ты его никогда не выключаешь.

— Не знаю, наверное, я забыла его включить, когда вышла из офиса. Да что на тебя такое нашло?

Пола сделала несколько шагов по направлению к двери, но я встал перед ней, загораживая проход.

— Почему у тебя помят костюм? — спросил я.

— Может быть, ты все-таки дашь мне пройти?

— Ты была с Энди Коннелли?

— Что? Ты в своем уме?

Пола протиснулась мимо меня и вышла из кухни. Я стоял столбом и вдруг почувствовал себя полным идиотом. Ясно, ни с каким Энди Коннелли Пола не была. Просто алкоголь внушил мне параноидальные мысли. Пола допоздна задержалась на совещании и забыла включить свой сотовый телефон. Оба объяснения были вполне правдоподобны.

Я прошел в гостиную за букетом роз и открыткой, потом приотворил дверь спальни и заглянул внутрь. Пола сидела на кровати и снимала туфли.

— Прости, — сказал я.

Она не ответила.

— У меня последнее время сплошные напряги, — продолжал я, — на работе и вообще. Я не должен был срываться. Я купил тебе подарок.

Пола подняла голову, и я вошел в комнату, держа перед собой цветы. Ее лицо мгновенно просветлело. Она взяла цветы, положила их рядом с собой на кровать и сказала: «Спасибо». Потом она пробежала глазами открытку, где я написал: «Поздравляю чудесную жену и моего лучшего друга с назначением финансовым директором. Навеки твой, Ричард», и произнесла: «Очень трогательно». Она встала и быстро поцеловала меня, потом снова села и принялась снимать вторую туфлю.

— Не раздевайся, — сказал я. — Я все-таки хочу, чтобы мы пошли на ужин.

— Только что ты обвинял меня в измене.

— Ну я же сказал, извини. Просто… ну правда, извини.

— Просто — что?

— Ничего.

— Просто ты напился, так?

— Нет.

— Ну хватит. Ты что меня за идиотку принимаешь. Я с другого конца комнаты чувствую, как от тебя разит алкоголем. Зачем ты это делаешь? Что, мне опять ватерлинии на бутылках рисовать, как раньше?..

— Да я только один стакан выпил — Богом клянусь.

— Ты сказал, что бросишь. Ты обещал.

— Я честно бросил. Просто у меня было плохое настроение — вот и все. И я махнул стакан — один. Ничего криминального.

— Ты все еще думаешь, что я тебя обманываю?

— Может быть, уже хватит об этом?

— Я думала, мы уже все обсудили, но если ты все еще…

— Говорю тебе, это из-за работы, и все. Давай больше не будем, пошли ужинать.

Я потянулся к ней и нежно поцеловал в губы.

— Хорошо, — сказала она, — только дай мне пару минут, я приведу себя в порядок.

Когда выходили из дома, Пола все еще дулась, но на пути в ресторан я обнял ее за плечи, и она не отстранилась. Я понял, что прощен.

Бронь в «Мэзоне» пропала, для нас смогли найти столик снаружи. Пола взяла себе камбалу, а я — рыбу-монаха.

Посреди ужина я взял Полу за руку и сказал:

— Слушай, у меня появилась идея: давай куда-нибудь выберемся на эти выходные.

— То есть завтра?

— А почему бы и нет? Возьмем напрокат машину и поедем. Не знаю, как ты, а мне действительно нужно свалить из города хоть на пару деньков — мозги проветрить. Да и приятно будет провести хоть какое-то время вдвоем, чтобы ничего не мешало. Когда мы последний раз так ездили?

— Да, последние недели у нас обоих были не из легких, — сказала Пола.

Мы заказали десерт, взяв кусок шоколадного торта суфле на двоих, а потом, нежно обнимая друг друга, пошли по направлению к дому.

Пока Пола готовилась ко сну, я вывел на прогулку Отиса. Вернувшись в квартиру, я сразу прошел в спальню. Свет был уже погашен.

— Я жду тебя, — позвала Пола медовым голосом.

Мы больше недели не занимались любовью, и теперь ко мне отчасти вернулась уверенность. Пола вела себя энергичней, чем обычно, когтила мне ногтями спину и долго оставалась наверху. Это было здорово, но я не мог избавиться от мысли, что она в это время думает о ком-то другом.

* * *

На следующее утро, в восемь пятнадцать, я был в своем офисе и готовился к десятичасовой встрече с Джо Фертинелли из «Хатчинсон Секьюритиз». В четверть десятого я сел в такси, проехал через весь город и к девяти тридцати уже был у здания на пересечении Лексингтон и Тридцать пятой, где помещалась «Хатчинсон». Мне не хотелось приходить слишком рано, поэтому я купил себе чашку кофе с уличного лотка. Кофеин мобилизует, поэтому кофе хорошо пить перед деловыми встречами, но мне не хотелось, чтобы меня колбасило и плющило, поэтому я сделал несколько глотков, а остальное вылил на землю. Без четверти десять я уже поднимался на лифте в офис «Хатчинсона», жуя мятный леденец, чтобы отбить запах кофе.

Пока я ждал в холле, я от слова до слова повторил про себя то, что мне предстояло сказать. Я представлял себе, как сижу через стол от Фертинелли в его кабинете и спрашиваю, как он поиграл в гольф. Во время нашей последней встречи он пару раз обмолвился о гольфе, а это топовая мотивация — дать клиенту почувствовать, что он для тебя не просто один из потенциальных кастомеров, с которым ты поневоле вынужден возиться, а личность. Постепенно я перейду к вопросам о том, все ли ему понятно в нашем предложении, а затем, очень инициативно и уверенно, закрою визит. Взгляну ему эдак прямо в глаза и небрежно оброню: «Ну что, раз все так удачно складывается, давайте прямо сейчас и подпишем».

В половине одиннадцатого в холл вышел Фертинелли. Он был маленький и худощавый, с темными волосами и типично итальянским большим носом. Ему было лет сорок или сорок пять. Мы обменялись рукопожатием, и я понял, что дело плохо. Пожатие его было слабым, и он первым отдернул руку, избегая смотреть мне в глаза. Я постарался настроиться на позитив. Сидя напротив него в его офисе, я спросил его о том, как он сыграл в гольф, — мне показалось, что это и вправду было ему приятно, — а потом завел разговор о своем предложении. Он сказал мне, что его босс, прежде чем принять решение, хочет сравнить мое предложение с предложениями других фирм, но я продолжал вежливо настаивать, помня данное себе обещание — при заключении сделок проявлять бульдожью хватку. Я сказал: «Давайте, может, прямо сейчас все и решим?», а он ответил: «Я же сказал вам — мой босс хочет рассмотреть и другие предложения».

Каждый сейлз знает: чтобы заставить клиента сказать «да», нужно заставить его пять раз сказать «нет». Я продолжал нажимать:

— Ждать нет никакого смысла: ваш росчерк, и уже после обеда наши ребята возьмутся за дело, идет?

В конце концов Фертинелли сказал:

— Послушайте, перестаньте на меня давить, хорошо? Я не люблю, когда на меня давят.

Когда мы шли к выходу из здания, он обещал, что позвонит мне на следующей неделе, но я знал, что это все вранье. Он не позвонит, а если я попытаюсь набрать его, то услышу, что он «на совещании» или «только что вышел из кабинета».

Я шел куда глаза глядят через запруженный народом центр. Я был готов бросить свою работу, оставить карьеру. Я даже был готов сходить к психиатру.

У себя в конторе я встретил в коридоре Боба Гольдштейна — последнего человека, которого мне бы хотелось сейчас видеть.

— Как прошла встреча? — спросил он.

— Отлично, — соврал я, надеясь, что моя улыбка не выглядит слишком наигранной. — Думаю, в понедельник утром закрою визит.

— Будем надеяться, — сказал Боб.

Загрузив компьютер и войдя в свою базу данных с аккаунтами, я решил в корне изменить тактику. Продажи не шли, это было ясно как божий день, и впору было сдаться, свыкнуться с фактом, что я неумеха и неудачник, и ждать, что будет.

Остаток утра я просто занимался обзвоном потенциальных заказчиков, без всякой надежды на успех, но, как оказалось, это была верная стратегия. Мне удалось организовать две встречи с ИСМ-менеджерами, с которыми я уже несколько недель безуспешно пытался встретиться.

Иной раз диву даешься, как будущее, только что казавшееся таким безнадежным, уже в следующую минуту предстает в радужном свете. Я вдруг поверил, что в конце концов у меня все обязательно получится.

Я ушел из офиса пораньше, около половины четвертого, и добрался до своей квартиры, когда на часах было чуть больше четырех. Пола вернулась домой около пяти. Она заранее договорилась с соседом, чтобы он на выходные присмотрел за Отисом.

Я снес вниз багаж — два маленьких чемоданчика и теннисные ракетки, а потом пошел за машиной, которую арендовал накануне вечером. Когда я подъехал к дому, Пола уже ждала меня на улице. В этот день она выглядела особенно привлекательной: в шортах цвета хаки, черной футболке и темных очках, сдвинутых назад так, что они прижимали светлые волосы.

Проезжая через Уэстчестер, на дороге, ведущей через Национальный парк Таконик, я слегка опустил оба ветровых стекла, и в салон ворвался прохладный горный воздух.

— Кстати, вчера ты был просто великолепен, — сказала Пола.

Она положила руку на мое бедро и стала нежно разминать мне ногу пальцами. Я оторвал взгляд от дороги и увидел на ее лице игривую улыбку.

— Ты тоже, — сказал я и снова стал смотреть на дорогу.

Я опустил щиток, чтобы заходящее солнце не слепило мне глаза.

В Стокбридж мы приехали около девяти. Здесь было не больше пятнадцати градусов, по крайней мере градусов на пять ниже, чем в городе. Пола сказала, что ей холодно, и ушла, а я принялся вытаскивать из багажника чемоданы.

Мы забронировали себе номер в «Красном Льве», стильной гостинице восемнадцатого века, знаменитой своим длинным балконом с большими белыми стульями, смотрящим на главную улицу. Когда-то мы уже останавливались здесь в самый разгар летнего сезона и прекрасно провели время. Сегодня балкон был пуст и в вестибюле сидело всего несколько человек, но это было вполне объяснимо, принимая во внимание прохладную погоду и межсезонье.

В нашей комнате было так холодно, что нам пришлось позвонить и попросить обогреватель. После того как мы распаковали вещи, я предложил спуститься и выпить чаю или кофе, но Пола сказала, что хочет лечь пораньше. Я прошел в ванную и наскоро принял душ. Когда я вышел, горел только ночник, а Пола лежала в постели, одетая в черную прозрачную ночнушку. Я не ожидал такого, но, помимо прочего, ее вид в сексуальном белье меня как-то странно задел. Когда мы еще не были женаты и только что стали жить вместе на Манхэттене, она каждый раз одевалась для меня по-новому. Время от времени мы брали напрокат порно или экспериментировали с игрушками из секс-шопа. Но потом если мы занимались этим хотя бы при свете, то это уже было великим достижением.

— Где ты ее взяла? — спросил я.

— Как где? — удивилась она. — Ты же сам мне ее купил.

Я вспомнил. Это была ночнушка от «Виктория'з Сикрет», которую я купил для нее, когда мы собирались провести медовый месяц на Ямайке.

— Я думал, ты ее уже выкинула.

— Я ее никогда не выброшу, пусть даже она мне теперь чуть узковата.

— Ты смеешься? — сказал я. — Она прекрасно на тебе сидит. А с чего ты вдруг ее сюда взяла?

— Сама не знаю. На днях увидела в ящике и подумала, что занятно будет снова как-нибудь надеть. Но если хочешь, могу снять…

— Не надо, это я могу взять на себя.

Я скинул футболку и трусы и полез в кровать. Я начал целовать Полу, мои руки скользили по ее груди, бедрам и животу.

— Хочешь, помассирую спину, — предложила она.

— Отлично, — сказал я.

Я лег лицом вниз, а Пола уселась на меня. Она нежно разминала узелки в моих плечах и шее, и сначала я чувствовал себя прекрасно, но потом она стала сильнее налегать на плечи, и мне вдруг, ни с того ни с сего, почудилось, что я — в подвале дома Майкла Рудника. В ноздри мне ударил запах его дешевого, отдающего аптечкой одеколона. Я слышал, как он вопит: «Сейчас ты получишь! Сейчас ты получишь!» — и ощущал, как его редкая, едва начавшая расти бороденка елозит мне по щеке.

Я так резко повернулся на спину, что Пола чуть не упала с кровати.

— Что случилось? — испуганно спросила она.

Я дышал тяжело, как астматик.

— Ничего, — сказал я. — Ногу что-то свело.

— Ты меня напугал.

— Все в порядке, — сказал я. — Дай только минуту передохнуть.

Пола молчала, а я пытался прийти в себя.

— Ну вот, — сказал я наконец. — Теперь вроде все.

— Нога еще болит?

— Нет, просто свело, и все. Наверно, долго сидел за рулем.

— Тебе правда лучше?

— Давай продолжим.

Мы возобновили наши утехи. Потом Пола попыталась забраться на меня, но я снова ее сбросил.

— Прости, — сказал я. — Заболел я, что ли… Может быть, нам…

— Ничего, — сказала она. — Да уже и времени много.

В комнате было тихо, только ветер стучал в оконные стекла. Я начал дремать, но Поле не спалось. Она лежала с открытыми глазами и ерошила пальцами волосы на моей потной груди.

Мы позавтракали тут же, в гостинице. Обстановка ничуть не изменилась к лучшему, и все было так же уныло и безжизненно, как накануне. За другими столиками сидели еще несколько супружеских пар, но им всем было кому за семьдесят, а кому и за восемьдесят, и я чувствовал себя как в столовой дома престарелых. Мне захотелось схохмить по этому поводу, но я знал, что Пола наверняка расстроится и обвинит меня в том, что я «хочу испортить выходные». Поэтому я придержал язык, зато сделал пару неискренних замечаний насчет того, как здесь «тихо» и как «успокаивает» такая обстановка межсезонья. Пола улыбнулась, соглашаясь со мной, хотя, вероятно, она чувствовала то же, что и я.

После завтрака мы пошли погулять в город. «Город» состоял из нескольких занятных улочек с магазинчиками, претендовавшими на художественный вкус. Утро было солнечное, ветреное и промозглое. Большинство магазинов работали, но улицы в основном были пусты и унылы. Тем не менее Поле все это, по-видимому, нравилось. Она с удовольствием разглядывала на прилавках местные сувениры. Мне стало скучно. Я сел на скамейку и стал читать «Нью-Йорк таймс». Попозже, около половины одиннадцатого, мы решили вернуться в номер и переодеться для тенниса.

На главной улице, ближе к окраине городка, находились два корта. На открытом месте начинало припекать, но в тени все еще было прохладно. На обоих кортах играли, поэтому нам пришлось ждать у входа.

Наконец на ближайшем к нам корте двое мужчин в возрасте закончили игру, и мы с Полой заняли их места. Я был не в форме и сразу это почувствовал. Я не успевал к мячу, ноги не работали, удар слева не получался. Поле тоже было трудновато бегать по корту, но она играла гораздо лучше меня.

— Прошу прощения!

Я оглянулся и увидел слева от себя парня примерно моего возраста, шатена со слегка вьющимися волосами, а рядом с ним симпатичную темноволосую женщину, на вид лет двадцати с небольшим.

— А нельзя ли нам постучать с вами немножко? — спросил незнакомец.

Я подумал, что это с его стороны довольно нахально, особенно учитывая, что мы с Полой играли всего несколько минут. Но тут я вспомнил, что видел на воротах надпись, где говорилось, что корты «только для жителей Стокбриджа». Поэтому я сказал:

— Давайте, почему бы и нет?

Пара прошла на корт, и мы познакомились, стоя у сетки. Их звали Даг и Кирстин. Мы с Полой назвали себя и обменялись с ними рукопожатиями. У Кирстин была очень маленькая голова. Она была хорошенькой, но выглядела пустышкой. Даг был примерно моего роста, но в великолепной форме, со стройными ногами и рельефной мускулатурой. Судя по их выговору — точно не местному, — они, скорее всего, приехали из Нью-Йорка, и я уже жалел, что пригласил их играть с нами. На Даге была дорогая теннисная экипировка — свитер с короткими рукавами и шорты в тон. Кирстин была одета в белое теннисное платье. Каждый из них держал по три ракетки, а Даг еще и большую спортивную сумку, набитую неизвестно чем.

Я взглянул на Полу, притворно закатив глаза, но она, кажется, не поняла юмора.

Мы начали по очереди подавать, и я сразу понял, что ничего хорошего из этого не выйдет. У Дага и Кирстин был прекрасный удар, но они излишне серьезно воспринимали игру. Его рычание и ее стоны после каждого удара напоминали бурные занятия сексом.

Поиграв так минут десять, Даг сказал:

— Ну что, ребята, сыграем на счет?

— Даже не знаю, — сказал я.

— Ты что? — спросила Пола.

— Не знаю… то есть если все хотят играть, то я готов.

Даг собирался разыграть подачу, но я сказал:

— Не надо, подавайте вы.

— Тогда за вами выбор стороны.

— Мы можем играть здесь.

— Отлично, если вам не нужен ветер. Чьими мячами будем играть?

— Можно нашими.

— Когда вы их открыли?

— Сегодня.

Он тщательно осмотрел один из мячей.

— Это «сполдинг», а мы больше любим «уилсон». Не возражаете, если поиграем нашими?

— Пожалуйста, — сказал я.

Первым подавал Даг. Запоров два мяча, он заорал: «Черт!», а когда следом Кирстин у сетки пропустила удар с лету: «Что ж ты делаешь?!» Я вспомнил известную истину, что подлинная сущность человека проявляется на теннисном корте. Если это верно, то Даг был величайшим мудаком в мире.

После того как мы выиграли первых три гейма, Даг стал делаться все более невыносимым, Он непрерывно ругал себя и Кирстин, а когда я после одного из его ударов крикнул: «Аут!», он посмотрел на меня долгим уничтожающим взглядом — а-ля Джон Макинрой. Я боялся, как бы он не запустил в кого-нибудь из нас ракеткой.

Тем временем мы с Полой начали уставать и еле переводили дух после каждого розыгрыша мяча, поэтому следующие несколько геймов остались за Дагом и Кирстин. Сейчас, когда они заиграли лучше, Даг перестал орать, но продолжал так же яростно бороться за каждый мяч. После того как я отбил его слабый удар, он так врезал по мячу, что только случайно не попал в голову Полы. Он тут же извинился, но я был уверен, что он специально целился в нее.

Этот сет мы проиграли. Я хотел на том и закончить игру, но им обязательно нужно было выиграть по крайней мере два сета из трех, и Пола по непонятной причине разделяла их настроения. Мне было все равно, кто выиграет, но теперь уже Пола стала относиться к матчу так же серьезно, как наши противники, словно Даг заразил ее своей агрессивностью.

Когда я пропустил удар слева — мяч летел точно по центру, — она вполне серьезно сказала:

— Больше не пытайся взять такие мячи.

— Но он был на моей стороне, — возразил я.

— Неважно, оставляй их мне. Мой справа гораздо сильнее твоего слева.

Будь мы одни, я бы не оставил такое замечание без ответа, но мне не хотелось пререкаться с ней при посторонних. В конце концов мы проиграли второй сет и всю игру. Одержав победу, Даг повел себя так, будто его подменили. Улыбаясь, он поздравил нас у сетки:

— Отлично сыграли, ребята.

Я собирался обменяться рукопожатиями и разойтись, но Пола захотела еще поболтать. Выяснилось, что Даг и Кирстин — не муж и жена, что они живут в двух разных квартирах на Манхэттене, в верхнем Ист-Сайде, недалеко от нас. Кроме того, выяснилось, что они, как и мы, приехали на выходные и остановились в «Красном Льве». От того, что у нас сразу обнаружилось столько общего, я сразу напрягся.

— Местечко что надо, — сказал Даг, имея в виду гостиницу, — только такое впечатление, что в эти выходные здесь проходит съезд долгожителей.

Пола засмеялась, хотя я был уверен: скажи я что-нибудь подобное, она вряд ли сочла бы шутку остроумной.

Кирстин улыбалась, демонстрируя безупречно белые зубы.

Даг долго распространялся о том, насколько отдыхать в Хэмптонсе лучше, чем в Беркширских горах. Потом он сказал:

— У меня отличная мысль: если вы, ребята, ничего не запланировали на вечер, давайте поужинаем вместе?

Прежде чем я успел отказаться под благовидным предлогом, Пола произнесла:

— Звучит заманчиво.

Даг предложил встретиться в семь часов у входа в гостиницу. Потом они с Кирстин продолжили игру, попеременно издавая рычание и стоны.

Когда мы с Полой шли с корта, я решил ни слова ей не говорить. Я был так зол на нее, что точно знал: спокойно поговорить мы не сможем, и решил подождать, пока гнев немного уляжется. Но Пола всегда терпеть не могла никакой недоговоренности и, помолчав минуту, начала:

— Ну и за что ты на меня злишься?

— Давай лучше не будем.

— Я не понимаю, ты что, не хочешь идти с ними ужинать?

— Почему же? Я бы с удовольствием с ними поужинал. Игра в теннис была просто захватывающей, а ужин обещает быть еще интересней.

— Если не хочешь идти, мог бы придумать что-нибудь и отказаться.

— И придумал бы, если бы ты дала мне такую возможность…

— Откуда мне заранее знать, что ты собираешься сделать. Я что, по-твоему, мысли читаю!

— Иногда не мешает спросить.

— А что плохого в том, что мы с ними поужинаем?

— Они действуют на нервы.

— А мне так не кажется.

— Зато мне кажется. Кстати, я думал, что мы затеяли эту поездку, чтобы побыть вдвоем.

— Речь идет только об ужине.

— А почему ты так себя вела?

— Как вела?

— Прониклась состязательным духом.

— Это была игра.

— Вот именно — игра.

— В игре каждый стремится выиграть.

— Нет, в игре каждый стремится получить удовольствие.

— Никто не запрещает выиграть и одновременно получить удовольствие.

— Ты разве получила большое удовольствие? Мне так не показалось.

— Вот как?

— «Мой справа гораздо сильнее твоего слева». Футы, ну-ты!

— Да, я играла агрессивно. Это гораздо лучше, чем спать на ходу.

Когда мы вернулись в номер, я заперся в ванной и долго мылся под душем. Я знал, что Пола вспотела и ей самой не терпится под душ, и нарочно не спешил. То, что Пола считает меня ленивым, не было для меня секретом: я ленился делать карьеру, я был недостаточно честолюбив. Много лет подряд она все время мучила меня подобными упреками в мой адрес — с тех пор, как сама получила свой МБА. Она постоянно подталкивала меня к тому, чтобы продолжить учебу, как бы случайно упоминая то одного, то другого из мужей своих подруг, который или только что закончил юридические курсы, или получил МБА, — намеки, намеки, намеки! Ее пассивно-агрессивная стадия пошла на спад, когда я на своей прежней работе начал загребать кучу денег, но теперь, когда ее саму повысили до финансового директора, а я из последних сил бился за свою карьеру менеджера, она была готова снова приняться за свое.

Наконец, обвязавшись полотенцем, я вышел из ванной. Пола лежала на кровати и смотрела телевизор.

Несколько минут, пока я одевался, мы молчали. Потом она сказала:

— Прости, ты прав. Я напрасно на тебя набросилась.

— Я сам виноват, — ответил я, устав на нее сердиться, — поднял шум из-за ерунды.

— Если ты и правда не хочешь ужинать с ними, мы можем отказаться. Знаешь, я бы с большим удовольствием поужинала вдвоем — мне просто не хотелось показаться невежливой.

— Не страшно. Может быть, они только на первый взгляд мне такими показались. Может, они вовсе не так уж и плохи.

Пола приняла душ и переоделась, и мы отправились на прогулку по Седьмому шоссе — до Леннокса. Маленький городок, типичный для Новой Англии, готовился принять Танглвудский музыкальный фестиваль. До фестиваля еще оставалось несколько месяцев, а пока Леннокс выглядел еще более безмятежным и безлюдным, чем Стокбридж.

Мне не хотелось жаловаться Поле, но до сих пор этот уик-энд действовал на меня угнетающе. Расслабиться не получалось, и я уже жалел, что мы не остались на выходные в городе.

Когда мы вернулись в номер, я прилег отдохнуть, а Пола стала смотреть телевизор. Я уснул в неловкой позе, и, когда проснулся, у меня болели шея и голова. Я принял две таблетки тайленола, боль прошла, но я все еще чувствовал слабость, и настроение у меня было паршивое. На ужин Пола оделась неожиданно нарядно — в черное бархатное платье с низким вырезом, купленное всего пару недель назад за четыреста долларов в бутике на Мэдисон-авеню. Я надел светлые брюки и черную рубашку на пуговицах из «Банана Рипаблик».

В семь часов мы спустились вниз и перед входом увидели ждавших нас Дага и Кирстин. Они были при всем параде. Кирстин выглядела так, как будто только что сошла со страниц «Вога» — в длинном коричневом платье и туфлях на пяти- и даже восьмисантиметровых каблуках. Даг смотрелся вылитым «Мистером Джи-Кью» — спортивный бежевый пиджак из льна, белая льняная рубашка и бежевые брюки. Мы обменялись приветствиями и по вечернему холодку пошли в ресторан. Даг говорил о теннисе, как он начал играть в пять лет и как высоко котировался как игрок-любитель в Нью-Джерси. Я чувствовал усталость и все пытался избавиться от плохого настроения.

Ресторан оказался небольшим, но, против ожидания, в нем царило оживление. В зале было всего шесть или семь столиков, и за всеми сидели люди. Даг успел забронировать места, и нас рассадили сразу, вперед еще двух пар, ждавших у дверей.

Даг работал на Уолл-стрит, поэтому они с Полой тут же принялись обсуждать положение на фондовой бирже. Пола что-то сказала об акциях, интересовавших ее компанию, и Даг начал сыпать словечками вроде «форвардные показатели», «хеджирование свопа» и «азиатские рынки». Они так увлеклись, что, кажется, напрочь забыли о нашем с Кирстин присутствии за столом. В конце концов я завязал с ней какой-то скучный разговор. Мое первоначальное впечатление о ней теперь только укрепилось: кроме очаровательной улыбки, здесь ничего не было. Она работала заместителем руководителя в рекламной фирме, и мне казалось, что все ее ответы на мои вопросы сводились к «да что вы говорите!», «вау» и «вот как». С ней, видимо, было легко, чего нельзя было сказать о Поле. Неудивительно, что выбор Дага пал на нее: он производил впечатление человека, который меньше всего склонен терпеть чужое мнение, если оно хоть в чем-то расходится с его собственным.

— А ты чем занимаешься, Роберт?

Его вопрос прозвучал так, как будто он только сейчас заметил мое присутствие.

— Я — Ричард, — поправил я.

— Да, конечно, Ричард. Прости, мне сегодня, наверное, голову напекло.

Пола засмеялась.

— Я работаю в консалтинговой фирме, услуги по модернизации компьютерных сетей.

— А, компьютерщик, — воскликнул Даг. — Слушай, может, потом заскочишь ко мне в номер — у меня проблемы с ноутбуком. Модем, похоже, барахлит.

— Я не компьютерщик, — сказал я. — Я занимаюсь продажей сетевых систем.

Пола бросила на меня негодующий взгляд.

— А, понятно, — сказал Даг. — Наверное, часто приходится уезжать из города? Оставлять жену одну?

— Нет, по большей части все мои клиенты здесь, в Нью-Йорке.

— Вот как? Хорошо! А мне по работе часто приходится раскатывать по шарику — встречаться с руководителями филиалов. Вот только на прошлой неделе я вернулся из Сингапура.

— Всегда мечтала побывать в Сингапуре, — живо откликнулась Пола.

Даг громко и скрипуче продолжил вещать, стараясь поразить нас рассказом о своих путешествиях. Я невольно заметил, что он заигрывает с Полой. Он не сводил с нее глаз и сидел ближе к ней, чем к Кирстин.

Пола тоже отрывалась вовсю — она пила вино, смеялась каждой дурацкой шутке, которую отпускал Даг. Мне не хотелось снова попадать в алкогольную зависимость, поэтому я пил чай со льдом. Я надеялся, что никто не захочет ни десерта, ни кофе и мы сможем поскорее уйти из ресторана.

Из оцепенения меня неожиданно вывели слова Дага:

— Так что, ребята, скоро собираетесь завести детишек?

— Через год или два, — сказал я.

— Что, кроме шуток?! — выпив, Даг стал еще более шумным и громогласным. — Планируете остаться в Нью-Йорке или переедете за город?

— Переедем за город, — сказал я. — При условии, что когда-нибудь сможем избавиться от нашей квартиры.

— Это здорово! — воскликнул Даг. — Я сам вырос в северо-западном Джерси. У нас был огромный двор и теннисный корт. Для ребенка это рай.

Подошел официант и спросил, будем ли мы заказывать десерт. Сначала все отказались — и я возблагодарил Бога, — но потом Даг сказал:

— Не могу устоять перед искушением: мне одно тирамису.

Официант ушел, я взглянул на Полу и увидел, что она злобно смотрит на меня. Она быстро отвела глаза, но я готов был поклясться, что она вне себя от бешенства. Я не мог понять, что случилось. Наверное, ее недовольство мной было как-то связано с десертом. Может быть, она заметила, что я скривился.

Пола сидела злая как черт на протяжении всего ужина, но Даг с Кирстин, по-моему, ничего не заметили. Наконец принесли счет. Даг предложил разделить сумму пополам, хотя его заказ был самым дорогим: он один выпил почти все вино и только он заказывал десерт.

На обратном пути, по дороге в гостиницу, Даг сказал:

— Знаете что, здесь прямо в гостинице, в подвале, есть маленький ночной клуб. Вряд ли, конечно, тут у них Китайский клуб,[2] но вроде бы есть даже живая музыка. Наверное, в противоположность мертвой. — Он засмеялся. — В любом случае более увлекательного занятия на вечер здесь не сыскать.

Я уже готов был вежливо отказаться, но меня опередила Пола.

— Прошу меня извинить, — сказала она, — но я что-то не очень хорошо себя чувствую.

— Да что ты! — воскликнула Кирстин. — Тебе еда повредила?

— Не знаю, — сказала Пола, — может быть.

— С тобой все в порядке? — сверхучастливо спросил Даг, как будто Пола приходилась ему дочерью.

— Ничего, все пройдет, — отозвалась Пола, — мне просто нужно пойти в номер и отдохнуть.

Перед входом в гостиницу мы с Полой попрощались с ними и пошли к себе.

— Что с тобой? — спросил я.

— Отстань ты от меня к чертовой матери, — сказала она.

Снова здорово. Господи!

— Слушай, мне правда уже все это надоело до чертиков.

— А мне наплевать, надоело тебе или нет.

— Ты через каждые две минуты на меня обижаешься и устраиваешь эти идиотские разборки.

По лестнице мы поднимались молча. На втором этаже Пола сказала:

— Я ложусь спать.

— Да что я сделал-то не так?

Когда мы вошли в свой номер, Пола сказала:

— Тебе не кажется, что прежде чем делать объявления насчет того, собираемся ли мы заводить детей и когда, неплохо было бы обсудить это со мной?

— О чем ты? — удивился я. — Ты всегда говорила, что хочешь родить, пока тебе не стукнуло тридцать пять.

— А когда мы с тобой последний раз говорили на эту тему? — Она смерила меня испепеляющим взглядом.

— Господи, ну почему нужно устраивать ссоры по любому ничтожному поводу?

— Дети — ничтожный повод?! Я не слышала, чтобы ты заговаривал со мной о детях уже… Я уже не помню, сколько времени. И теперь, с бухты-барахты, ты вдруг все решил: «через год или два» мы заводим детей!

— Но мы же вроде планировали…

— Кто планировал? Мы пока еще в подвешенном состоянии. Непонятно, что будет у тебя с работой, я только что получила новое место. Я не готова засесть дома и растить детей. И я уж точно не хочу переезжать из города в загородный дом — с чего, черт возьми, ты это взял?

Пола повернулась и пошла в ванную, а я последовал за ней.

— Надеюсь, это ты все не серьезно, — сказал я.

— Очень серьезно, — отрезала она. — И я это обсуждала с доктором Кармади. Пока я точно сама не знаю, чего хочу.

— И значит, выходит, что это я с тобой ничего не обсуждаю? Ты говоришь о детях со своим сраным психотерапевтом, а со мной поговорить тебе и в голову не приходит!

Я чувствовал, что перестаю владеть собой, что еще немного — и я начну говорить то, о чем потом придется жалеть.

— Мы можем обсудить это прямо сейчас, если хочешь, — сказала она.

— Знаешь, что я думаю? — сказал я. — Я думаю, что речь идет не о том, хочешь ты иметь детей или нет. Речь идет обо мне. Ты не знаешь, хочешь ли иметь детей от меня.

— Ну, знаешь…

— Может быть, я для тебя слишком ленивый, — продолжал я. — Может быть, тебе нужен какой-нибудь напыщенный хвастун с Уолл-стрит вроде Дага.

— Что?

— Я видел, как ты флиртовала с ним, просто до усеру хохотала над каждым его идиотским словом, как будто он какой-нибудь Робин Вильямс.[3] Ага, так и есть — ты краснеешь! Ты флиртовала с ним, так ведь?

— Да заткнешься ты наконец?

— А может, тебе пойти вниз и найти его — уверен, Кирстин не будет против. Они ведь, наверное, без предрассудков: может, вы обе смогли бы трахаться с ним одновременно.

Пола слушала все это отвернувшись. Когда я произнес последние слова, она повернулась ко мне и заорала:

— Вон отсюда, подонок! Пошел вон к чертовой матери!

Я вылетел из номера, хлопнув дверью, и понесся вниз по лестнице, в вестибюль. Затем я направился к теннисным кортам, но, поняв, что замерзаю, повернул и вернулся к гостинице.

В номер идти не хотелось, и я уселся на балконе, в одно из кресел-качалок, обращенных в сторону главной улицы. Всего в паре метров от меня сидели две молодые женщины. На вид им можно было дать лет двадцать с небольшим. У одной из девушек были длинные вьющиеся каштановые волосы; рыжие волосы другой были коротко острижены. Вид у обеих был скучающий, по всему было видно, что здесь они без спутников. Наверное, приехали сюда на уик-энд из Бостона или Нью-Йорка в надежде познакомиться с парнями. Шатенка бросила на меня взгляд. Я представил себе, как я завяжу с ней разговор, потихоньку стащу с пальца обручальное кольцо, суну его в карман, а потом пойду вместе с ней в ее номер.

Убедившись, что руки с обручальным кольцом не видно, я улыбнулся девушке-шатенке. Она удивленно и даже с некоторой неприязнью посмотрела на меня и повернулась к своей подруге. Через мгновенье обе встали и ушли.

Утром мы с Полой сделали вид, как будто вчерашней ссоры не было и в помине. Мы прекрасно позавтракали в гостинице, а потом провели день вместе, объездив на машине ближайшие городки и ни разу не поссорившись.

После обеда мы пустились в обратный путь, по извилистым дорогам штата Нью-Йорк. Пола уснула, привалившись к двери машины, а я отдыхал, слушая программу по радио, как вдруг оказался у нашего старого дома в Бруклине. Я стучу об асфальт баскетбольным мячом, и тут ко мне через улицу идет Майкл Рудник и говорит:

— Эй, Ричи, сыграем в пинг-понг?

— Давай! — говорю я.

Я кладу мяч на траву и иду за Рудником к его дому.

— Думаешь, сегодня сможешь меня обставить? — спрашивает он.

— Ага, — говорю я.

— Ну, поглядим, — говорит он.

По дорожке мы проходим к крыльцу и заходим в дом с черного хода. Здесь темно и очень тихо. Рудник велит мне первым спускаться в подвал, и я слышу, как за нами захлопывается дверь.

Мы играем в пинг-понг. Счет 20–14 в пользу Рудника. Он подает, и я отбиваю мяч в сетку. Рудник кладет ракетку и начинает гоняться за мной.

— Сейчас ты получишь! Сейчас ты получишь!

Я бегу и смеюсь. Рудник догоняет меня, обхватывает сзади и принимается стаскивать с меня трусы.

— Сейчас ты получишь! Сейчас ты получишь!

Я лежу ничком на диване, а Рудник, кряхтя и потея, наваливается на меня. Я больше не смеюсь. Я пытаюсь высвободиться, но он гораздо сильнее меня.

— Пожалуйста, не надо, — молю я. — Пожалуйста, не надо.

Я пытаюсь ускользнуть и упираюсь рукой в диван, как вдруг понимаю, что я уже не в подвале. Я сидел в машине, дергая руль. Машина вылетела на обочину и, съехав на траву, понеслась к стоящему прямо по курсу дереву. Я затормозил и резко крутанул влево. Пола проснулась и закричала. Машина пролетела в нескольких метрах от дерева, и нас снова вынесло на шоссе. К счастью, на встречной полосе не было машин, а то все могло бы кончиться весьма плачевно.

— Все хорошо, детка, — сказал я. Голова слегка кружилась, и шок еще не прошел. — Не волнуйся — все хорошо, все хорошо.

— Что случилось?

— Не знаю. Наверное, енот выбежал на дорогу.

— Енот?

— Не важно. Все позади.

Мы ехали дальше. У Полы сон как рукой сняло, но никто из нас не проронил ни слова.

Глава пятая

В понедельник утром мы с Полой вместе взяли такси до центра. Наскоро поцеловав ее на прощание, я вышел на Сорок восьмой, а она поехала дальше до Уолл-стрит.

Как всегда, после проведенных вместе выходных оставаться одному было странно. Кроме того, я чувствовал себя виноватым из-за того, как последнее время обращался с Полой. Она была мне не только женой, но и лучшим другом, может быть, единственным другом, и я понимал, как пуста стала бы моя жизнь без нее.

Раньше у меня было много друзей, но за эти годы почти все переженились или разъехались, и я теперь с ними почти не виделся. Были у меня знакомые по работе, но ни с кем из них мне не хотелось поддерживать отношений вне офиса. Мои товарищи по колледжу, с которыми мы когда-то вместе снимали жилье, по-прежнему жили в Нью-Йорке — Джо на Вест-Сайде, Стью в Гринич-Виллидж. Но Джо успел жениться, он и его жена преподавали в средней школе, и у меня с ними было мало общего. Стью работал веб-дизайнером, и нам всегда было о чем поговорить. Но Стью продолжал жить холостяком, у него не было постоянной подружки, так чтобы посидеть вчетвером, и поэтому мы редко встречались.

Родных у меня тоже было немного. Моя мать жила в Остине, в Техасе, со своим вторым мужем. С годами она все больше ударялась в религию, и мы не были очень близки. Мой отец жил с женой в Южной Калифорнии, но второго такого самовлюбленного говнюка было поискать, и я старался общаться с ним как можно реже. У меня были какие-то тетушки, дядюшки, двоюродные братья и сестры, но никто из них не жил в Нью-Йорке, и мы не поддерживали отношений.

С работы я решил позвонить маме — просто проведать. В последний раз я говорил с ней довольно давно, около месяца назад, а теперь подумал, что неплохо было бы позвонить кому-нибудь из родственников.

— Ричи, какой приятный сюрприз, — сказала мама, но мне показалось, что она не была особенно рада слышать меня.

В последнее время всякий раз, когда я говорил со своей матерью, мной овладевали одновременно беспокойство и скука, и я немедленно пожалел о своем звонке.

— Как там дела в Нью-Йорке? — спросила мама. — Как Пола?

— В Нью-Йорке все нормально, Пола прекрасно.

— Ну что ж, рада слышать. Ты что звонишь?

— Просто так, узнать, как ты.

— Ну что ж, очень приятно. Я всегда рада, когда ты звонишь, Ричи. Как погода в Нью-Йорке?

— Погода отличная. — Мне было грустно от того, что нам с мамой не о чем говорить. — Как погода в Техасе?

— Жарко, как всегда. Но в последнее время зарядили ливни. Вчера нам с Чарли пришлось идти в церковь под проливным дождем. Вы с Полой давно не были в церкви?

— Давно, — сказал я, готовясь отразить нападение.

— Ричи, что с тобой происходит? Нужно ходить в церковь. Разве ты не хочешь обратиться к Господу?

— В последнее время у нас как-то не очень со временем…

— У тебя нет времени для общения с Господом? Только не говори, что не ходишь на исповедь!

— Мама, очень тебя прошу, давай сменим тему.

— Ты должен пойти и исповедаться, Ричи. Пола тоже не ходит на исповедь?

— Ма, прошу тебя, — сказал я, повысив голос.

— Ричи, ты меня очень разочаровал.

— Лучше расскажи, что у тебя происходит, — предложил я.

— Я знаю, в чем твоя беда, — сказала моя мать. — Это все Пола. Она дурно влияет на тебя. Я никогда не пойму, почему ты женился на протестантке. Неужели нельзя было найти симпатичную девушку-католичку?

— Ой! Слушай, мне, кажется, звонят по второй линии, — придумал я повод, чтобы прервать разговор. — Да, вот опять звонок. Рад был поболтать с тобой, ма. Я скоро снова позвоню.

— Пойди в церковь, — сказала моя мать, — Господь ждет тебя.

Я положил трубку и позвонил Поле на работу.

— Привет, солнышко, — сказал я. — Просто хотел сказать, что очень люблю тебя и очень без тебя скучаю.

В трубке долго молчали. Мне показалось, что мои слова удивили ее и смутили. Потом она сказала:

— Я тоже тебя люблю.

— Только это я и хотел сказать. До свидания, радость моя.

За выходные я как-то ухитрился забыть о своих проблемах, поэтому был неприятно удивлен, вдруг вспомнив, что с продажами обвал и что сама моя работа под ударом. Я подключился к Интернету и проверял кое-какие расценки, готовясь к одиннадцатичасовой встрече, когда в дверь моего офиса вдруг просунулась голова Стива Фергюсона.

— Надеюсь, я не помешал, — сказал он, как всегда хлыщевато улыбаясь.

С прошлой пятницы он еще сильнее загорел. У него всегда был загар, даже посреди зимы — то ли он ходил в салоны красоты, а может, пользовался тональным кремом, накладывая его с профессиональной ловкостью, — сегодня же его лицо было прямо бронзовым.

— Нет, я просто готовлюсь к встрече, — сказал я.

— На самом деле я здесь как раз по этому поводу, — пояснил Стив и вошел в мой кабинет. — Боб предложил мне посидеть с тобой на встрече — вдруг я смогу помочь с верной мотивировкой.

— Ладно, — сказал я.

— Точнее, — продолжал Стив, — Боб не предложил мне — он велел, чтобы я пошел с тобой. Если ты против, можешь ему сказать, но лично я с удовольствием помогу.

— Ну хорошо.

— Отлично. Просто зайди за мной в офис, когда будешь готов, — и полетим.

Только этого мне не хватало — мало было Бобу намекнуть, что топор над моей головой уже занесен, теперь он еще посылал Стива, чтобы тот, как нянька, сидел со мной во время деловых встреч.

Встреча была назначена с Джимом Тернером, ИСМ-менеджером из «Лумис и Колдуэлл», среднего по величине рекламного агентства с Шестой авеню. Они хотели перевести свою операционку из «Виндоуз Эн-Ти» в «Линукс» и потратиться на изрядное количество железа и консалтинг. Эта компания могла стать клиентом с пятью нулями. Телефонный разговор с Джимом прошел просто замечательно, он очень хотел встретиться со мной.

Офис «Лумис и Колдуэлл» находился в какой-то паре кварталов от нашего, потому мы со Стивом пошли туда пешком. Стив без передыху трендел о машинах и местах, где можно чудесно провести отпуск, а я старался как можно меньше обращать на него внимание.

Секретарша сразу пригласила нас пройти к Джиму Тернеру — хороший знак, поскольку мы появились минут за пятнадцать до назначенного времени. Я первый раз лично встречался с Джимом, и, как только мы пожали друг другу руки, я почувствовал, что все на мази. Я представил Стива как «моего коллегу», потом сразу перешел к делу. Лучшего и пожелать было нельзя. Джим сказал, что сотрудничество с предыдущей консалтинговой фирмой было для них в высшей степени неудачным, поэтому он хочет как можно скорее заключить договор с другой компанией. На него произвел впечатление список наших клиентов и количество успешных сделок, и он предложил сразу обсудить детали. И тут влез Стив. Как всегда, в духе продавца подержанных автомобилей, быстро цедя слова сквозь угол рта, он хвастливо трещал, что наша компания — «лучшая» во всем городе и что наши клиенты бывают удовлетворены на «сто десять процентов». Я видел, что Джим здорово напрягся на Стива и что он такой клиент, которому не нужно втюхивать, который сам хочет во всем разобраться. Но Стив не поймал тему. Я несколько раз порывался заорать: «Заткнись!» — и с трудом сдерживал желание повалить его и измордовать до бесчувствия. Но вместо этого я просто сидел и наблюдал, как Джим поглядывает на часы и скрипит зубами, пытаясь скрыть собственное раздражение.

В конце концов Стив умолк. Я взял инициативу в свои руки и попытался пробежаться по деталям, но Джим предложил, чтобы я просто взял заявку на проект с собой, а потом прислал ему цену. Было очевидно, что монолог Стива погубил все дело. Джим упомянул, что одной из главных его претензий к их теперешней консалтинговой фирме было то, что они «слишком давили», так что манера Стива явно заставила его тормознуть.

Джим проводил нас до выхода. Его прощальное рукопожатие было значительно слабее того, которым мы обменялись при встрече, и, хотя он заверил, что «с нетерпением» будет ждать ответа по цене, я знал, что это — вежливый отказ; сам черт не заставит его теперь воспользоваться услугами нашей фирмы.

Пока мы ждали лифт, я чувствовал, что вот-вот лопну от злости. Но нас могла услышать секретарша, и поэтому я решил дождаться, пока мы останемся наедине, — я хотел сказать ему пару ласковых. Но не успели двери лифта закрыться, как Стив опередил меня и начал:

— Могу я сделать тебе несколько конструктивных замечаний?

— Ты хочешь сделать несколько замечаний мне?

— Ну да. Я обратил внимание, что ты сразу не обсудил с ним механизм установки цен. В другой раз тебе стоит…

— Слушай, а не пойти ли тебе на хер?

Стив уставился на меня. Потом сказал:

— Что, черт возьми, на тебя нашло?

— Ты к хренам собачьим испортил всю сделку, ты, мудофель, вот что на меня нашло. Ему было интересно, он хотел обсудить детали, а тебе понадобилось разевать свою тупую пасть.

— Послушай, тебе не кажется, что нужно выбирать…

— Да пошел ты…

— Я делал только то, что велел мне Боб. Он хотел, чтобы я показал тебе, как закрывать сделку…

— Нет. Он велел тебе присутствовать на встрече, а не брать инициативу в свои руки. Я знаю, как закрывать сделки. И закрываю я их так, как тебе не научиться никогда, проживи хоть тыщу лет, и мне не нужен идиот вроде тебя, который может только все просрать.

Лифт остановился внизу, двери раскрылись. Я пулей промчался к выходу. Только на Шестой авеню до меня дошло, каких дров я наломал, но бежать назад и извиняться я не собирался. Этот парень был ничтожеством экстра-класса, и я ничуть не жалел, что высказал ему все это. В то же время создавшаяся ситуация грозила серьезными неприятностями. Стив относился к типу учительских любимчиков, и, скорее всего, он уже торопился нажаловаться на меня Бобу Гольдштейну. Скорее всего, Стив с самого начала замышлял меня подсидеть. Именно теперь, когда в числе приоритетов компании было сокращение числа менеджеров, сидевших на одних и тех же направлениях, мои разработки были для него что кость в горле. Если же я покидал компанию, мои контакты по праву доставались ему и у него появлялась возможность попользоваться моими кровью добытыми разработками и организовать несколько легких продаж.

На часах было уже без двадцати двенадцать. Я пошел в кафе на Сорок восьмой улице, где пару раз обедал, но, когда пришел туда, есть мне расхотелось. Вместо того я зашагал дальше, к Мэдисон-авеню.

Я запомнил адрес Майкла Дж. Рудника, эсквайра, который на прошлой неделе нашел в Интернете, и теперь решил дойти до здания, где помещалась фирма, и уточнить, тот ли это самый Майкл Рудник, с которым я был когда-то знаком. Я понятия не имел, что из этого выйдет, но мне позарез нужно было увидеть его снова.

На часах все еще было меньше двенадцати, и я решил поторчать перед входом в его контору на углу Пятьдесят четвертой и Мэдисон до часу дня. Я надеялся, что до часу он уж точно выйдет из здания и пойдет обедать. Если же нет, можно вернуться сюда как-нибудь в другой раз.

Стояла чудесная солнечная погода, и здание принимало и выпускало непрерывные вереницы людей. Пока я покупал пирожок с лотка на углу, я все время оборачивался на вход, чтобы не упустить Рудника. Я вернулся к зданию и стоя ел свой пирожок, привалившись к стене. Через улицу от меня был дворик, где за столиками сидели люди, ели и разговаривали. В глубине, у стены соседнего здания, был устроен фонтанчик с искусственным водопадом. Я доел пирожок, снял пиджак, промокнул салфеткой выступивший на лбу пот, не спуская глаз с интересовавшего меня дома.

Я решил, что, скорее всего, напрасно трачу время. Даже если Майкл Дж. Рудник, эсквайр, и правда был тот Майкл Рудник, откуда мне знать, что в обеденный перерыв он уходит из конторы, а не ест прямо в офисе или что он не вышел из здания через другой вход, на Сорок четвертую? Может быть, здесь имелся еще один вход — на Мэдисон-авеню или на Пятьдесят пятой.

Был уже почти час, а Рудник по-прежнему не появлялся. Я решил подождать еще десять минут. Когда десять минут прошло, я решил подождать еще пять. Наконец я сдался. По пути назад к Мэдисон я позвонил по сотовому в свой офис проверить, нет ли для меня сообщений, — сообщений не было. Я сунул мобильник в портфель и тут вдруг увидел Рудника: он шел в мою сторону. С ним был спутник, они шли и весело смеялись. На этот раз на нем не было темных очков, и сомнений в том, что это именно тот Рудник, у меня уже не возникало. Особенно его выдавали брови. Он выщипал волоски над переносицей, чтобы они меньше походили на гусеницу, но брови по-прежнему бросались в глаза своей толщиной, как и в те времена, когда он был подростком.

Когда я заметил его, нас разделяло метров десять, но время, тянувшееся до того момента, когда мы, поравнявшись, разошлись, казалось вечностью. Я сам заметил, как здорово испугался, словно ученик, которого вдруг вызывают к доске. Рубашка взмокла от пота, и меня стала колотить дрожь. Когда нас разделяло совсем немного, его взгляд изменил направление, теперь он смотрел прямо на меня. Вероятно, это продолжалось всего одно мгновение, но мне показалось, что прошло много времени. Его темные, близко посаженные глаза прожгли меня, как два лазера. И хотя я был выше его и весил, наверное, как минимум килограммов на шесть больше, мне показалось, что передо мной двухметровый амбал с телом Майка Тайсона, а я — тщедушный заморыш. В мгновение ока из взрослого человека я превратился в слабого, наивного и беззащитного десятилетнего мальчишку.

Когда Рудник проходил мимо, я услышал, как неожиданно низким голосом он сказал «до свидания». Подождав несколько секунд, я оглянулся посмотреть, не смотрит ли он мне вслед. Он не обернулся — или не узнал меня, или нарочно сделал вид, что не заметил. Я смотрел, как он идет к зданию офиса на углу Мэдисон и Пятьдесят четвертой и заходит внутрь через вращающуюся дверь.

Когда я вернулся в офис, меня все еще трясло, а в ушах стоял звон. Позвонила Хайди и сказала, что Боб хочет немедленно меня видеть. Когда я спросил, на какой предмет, она повторила: «Он хочет вас видеть».

Я так и знал — этот сукин сын Стив уже успел настучать. Чувствуя упадок сил от того, что сейчас придется разгребать все это дерьмо, я сходил в туалет и плеснул на лицо холодной воды, обтерся бумажным полотенцем, поправил галстук перед зеркалом над раковиной и пошел к Бобу.

Когда я явился к нему в кабинет, Боб стоял и таращился в какую-то бумагу. Рукава его белой рубашки были закатаны, а черная ермолка сидела на голове кривовато.

— Сядьте, Ричард, — сказал он без всякого выражения.

Я сел, и он уселся за свой стол напротив меня.

— Я знаю, о чем вы хотите поговорить, — начал я. — Видимо, Стив уже рассказал вам, но я могу объяснить…

— Мне не нужны объяснения, — сказал Боб. Я никогда раньше не слышал в его голосе таких серьезных ноток. — Во-первых, где вы были последние сорок пять минут?

— Я обедал, — объяснил я.

— Стив сказал, что ваша сегодняшняя встреча закончилась в половине двенадцатого. — Боб посмотрел на часы. — Сейчас половина второго.

— Встреча закончилась позже половины двенадцатого, — сказал я.

— В нашей компании всем служащим на обед отводится час, — сказал Боб. — В договоре, который вы подписывали, поступая к нам на работу, есть такой пункт. Обычно я не устраиваю шума из-за подобных пустяков. Если бы это произошло в первый раз, я бы слова не сказал, но, похоже, у вас это начинает входить в привычку…

— В привычку? Когда вообще я задерживался на обеде?

— В котором часу вы ушли с работы в пятницу?

— Я не помню.

— Запись в компьютере показывает, что вы отметили свой уход с работы в три тридцать. Опять же, обычно я не стал бы проверять вас, но, положа руку на сердце, я не понимаю, о чем вы думаете. Ваша продуктивность равна нулю, и в то же время вы позволяете себе такие вольности.

— Я ушел пораньше только в тот день, — объяснил я, — и только потому, что мне нужно было забрать арендованную машину. Обычно я прихожу рано и ухожу поздно, а в большинстве случаев даже не хожу на обед.

— Второе, о чем я хотел с вами поговорить, — сказал Боб, меняя тему, — это ваша утренняя встреча и то, что там произошло.

— Произошло то, что Стив сорвал мне готовую сделку…

— По его словам, он пытался вам помочь, а потом вы вдруг набросились на него в лифте.

— Это не так…

— Откровенно говоря, мне все равно, что там произошло. Вам понятно? Можно сидеть здесь целый день и смотреть, как вы будете тыкать друг в друга пальцем, но это ничего не даст. Единственное, что меня волнует, — практический результат, а факты таковы: Стив — лучший менеджер компании, вам же до сих пор не удалось закрыть для нас ни одной сделки. И пока такое положение не изменится, мне кажется, вам нужно внимательно следить за тем, что вы говорите и кому. В данный момент, на мой взгляд, вы не в том положении, чтобы говорить, что он вам что-то сорвал.

— Вас там не было.

— Слушайте, — продолжил Боб. — Вы — хороший парень. Вы мне нравитесь, и думаю, вы можете принести нашей компании много денег. Но вы должны впредь уважительно относиться к своей работе и к своим коллегам, иначе надолго вы здесь не задержитесь. Не хочу вас обижать, но дела обстоят именно так. Я понятно выразился?

— Да, — униженно сказал я.

— Хорошо. Есть еще кое-что, что мне нужно с вами обсудить. Это касается помещений в нашем офисе. Вам предстоит перебраться в общее помещение. Это временная мера — мы снова вернем вас в кабинет, как только у нас решится вопрос с местом. Но сейчас вам придется переехать.

— Это из-за того, что я не заключаю сделок?

— Нет, дело не в этом, а в старшинстве. Вы позже других пришли к нам работать, и я решил, что поэтому именно вам надлежит уступить свой кабинет. Понимаю, что это не самый лучший выход, но пока придется сделать так.

Мне захотелось немедленно уволиться, но, с другой стороны, я чувствовал, что должен им что-то доказать. Уходя, я будто признавал, что Стив — лучший сейлз, чем я.

Остаток дня я провел на телефоне, пытаясь вызвонить хоть что-нибудь толковое, но никак не мог сосредоточиться. Майкл Рудник не шел у меня из головы. Я вспоминал, как он улыбался, каким выглядел довольным, и меня колотило от злости. Я сделал несколько формальных звонков, потом в оставшееся время просто сидел в Интернете.

Я нарочно ушел только в начале шестого. Когда я выходил из здания, меня охватило такое чувство, как в школе, когда заканчивались занятия, — внезапная свобода, радость от того, что до завтра не нужно возвращаться в этот сумасшедший дом.

По дороге домой я решил заглянуть в «Старую Стойку» на пересечении Пятьдесят пятой и Третьей и опрокинуть стаканчик. Это был ирландский бар, и здесь после работы отдыхало полно народу — в основном шумные молодые ребята в рубашках и при галстуках. Я заказал ром с кока-колой и прикончил коктейль в несколько глотков. Мне захотелось тут же заказать по-новой, но я опомнился. Я не сомневался, что справлюсь со вторым — слава богу, я не алкоголик, — но мне не хотелось приходить домой в легком подпитии, чтобы Пола снова начала разоряться. Поэтому, как мне ни хотелось перехватить еще стаканчик, я вышел из бара.

Чудесный ясный день клонился к вечеру. У меня по-прежнему было тяжело на душе, но под действием алкоголя мои проблемы начали казаться вовсе не такими уж важными.

Когда я добрался до дома, не было шести. Я выгулял Отиса и потом в трусах и майке уселся на диван смотреть телевизор.

Около половины седьмого вернулась Пола. С туфлями в руках, преследуемая Отисом, она вошла в гостиную и поцеловала меня. Нам одинаково не хотелось идти в магазин и заниматься готовкой, поэтому мы позвонили в итальянский ресторанчик на Первой авеню и сделали заказ: я — цыпленка по-пармски, она — жареные грибы портобелло и салат из шпината. За едой мы болтали о работе. Пола рассказывала, что ей очень нравится исполнять новые обязанности и что она собирается перебраться в более просторный кабинет. Меня мучила зависть, но я изо всех сил старался этого не показывать. Я сказал, что горжусь ей и что ее компании повезло, что она на них работает. Когда она спросила меня про мои дела на работе, я сказал, что все «отлично» и что сегодняшняя встреча с клиентом прошла «без сучка без задоринки».

Мы уже закончили есть и убирали со стола, складывая пустые коробки в целлофановый пакет, когда она небрежно произнесла:

— Да, кстати, забыла тебе сказать. Мне сегодня звонил Даг.

Я не сразу сообразил, о чем идет речь, — видимо, в это время думал о чем-то другом. Потом спросил:

— Даг? Это что, тот самый Даг из Беркшира?

— Ну да. Я тогда рассказала ему, где работаю, и он нашел меня. Сказал, что огорчился, когда мы уехали, а они с нами даже не попрощались.

— Ну и зачем он тебе позвонил?

— За этим и позвонил. Еще спрашивал, не хотим ли мы как-нибудь собраться.

— Собраться. Ты хочешь сказать, вы с ним вдвоем?

— Нет, вчетвером.

— И что ты ему сказала?

— Я сказала, что можно, но, как ты понимаешь, это совсем не обязательно. Я знала, что ты вряд ли будешь в восторге. Он дал мне свой телефон, так что дело за нами.

— Я не пойду.

— Я так и думала. Хорошо. Честное слово, мне в принципе все равно.

Мы закончили убирать со стола, потом пошли в гостиную и стали смотреть телевизор. Мне не понравилось, что Даг позвонил Поле на работу, — кто он, черт возьми, такой, чтобы звонить моей жене? Но мне не хотелось ничего ей об этом говорить. После наших ссор в выходные мне хотелось провести спокойный, мирный вечер дома.

Примерно в половине десятого я положил руку Поле на колено и спросил, не хочет ли она пораньше лечь спать.

— Хорошо, — сказала она.

Я вышел с Отисом. Когда я вернулся, Пола была в ванной, ее рвало.

— Как ты там? — спросил я ее из-за закрытой двери.

— Ничего, — послышался ответ, ее голос звучал ужасно. — Наверное, мне грибы повредили или салат.

Она провела в ванной еще примерно минут десять, и я то и дело слышал, как ее рвет. Потом, очень бледная, Пола залезла в постель.

— Выглядишь неважно, — сказал я. — Может, тебе воды выпить?

— Нет, ничего, — отозвалась она. — Мне теперь нужно уснуть.

Я знал, что Пола говорит правду, что ей, без дураков, нужно оклематься, но все равно чувствовал некоторую обиду. Накануне мы слишком устали от поездки, поэтому сразу пошли спать, а это значит, что последний раз мы занимались любовью в ночь с четверга на пятницу. При иных обстоятельствах я бы не обратил на это внимание. Мы и раньше, бывало, подолгу не занимались сексом, и в этом ни разу не было ничего особенного. Но почему-то сейчас я не мог отделаться от мысли, что со стороны Полы это не более чем отговорки.

Я лежал в постели рядом с ней, уставившись в одну из своих книг по технике продаж, но никак не мог сосредоточиться. Меня мучили подозрения. Сначала я решил, что это просто приступ беспочвенной паранойи, но уже скоро убедился, что это не так.

Утром, в такси, Пола вскользь упомянула, что у нее небольшая задержка месячных. В тот момент я не придал этому значения — она сказала, что грудь у нее болит и, как ей кажется, несколько дней назад были пятна, — а теперь ее стало тошнить, и я не мог отделаться от мысли, что она, наверное, беременна. В другое время я бы обрадовался, но сейчас, вспоминая, что она недавно сказала о своей карьере и ребенке, я начал опасаться худшего. Пола знала, что беременна, уже в эти выходные, вот почему она захотела заранее меня подготовить — сказать мне, что не хочет ребенка, прежде чем сообщит о своем решении сделать аборт. Внезапному нежеланию Полы иметь детей могло быть только одно разумное объяснение: этот ребенок не мой. Значит, она все-таки с кем-то встречалась, с Энди Коннелли или с кем-то еще. Может быть, она спала с кем-то с работы, а может, даже со своим психотерапевтом, доктором Кармади.

Я уже был готов растолкать Полу и заставить ее во всем признаться, как вдруг поймал себя на том, что это чистое безумие: я собираюсь обвинять мою жену в измене, а быть может, всему виной легкое пищевое отравление.

Я закрыл глаза, пытаясь расслабиться, как вдруг снова очутился в подвале дома Рудника. Все было как в прошлый раз, с одной только существенной разницей: когда я уже лежал на диване, а он на мне, с лестницы послышался голос:

— Майкл!

Это был Кеннет, брат Майкла, двумя-тремя годами младше его и несколькими годами старше меня. Он стоял наверху и звал Майкла.

— Сейчас! — завопил Майкл, второпях натягивая штаны.

Теперь, вспоминая сегодняшнюю самодовольную улыбку Рудника, я только больше расстроился. Я представил, как прижму его где-нибудь в темном переулке и забью до смерти бейсбольной битой. Вот я снова и снова опускаю биту на его голову и ору: «Подыхай, сволочь, подыхай!»

Я не мог заснуть. Наконец я встал, пошел в гостиную и стал смотреть новости. Потом я выключил телевизор и подошел к бару. Я налил себе полстакана виски, а затем пошел на кухню и долил сельтерской. Выпив, я вернулся к бару и внимательно осмотрел бутылку. Нужно было удостовериться, что Пола не сделала на этикетке никаких пометок.

Глава шестая

Когда я пришел к себе в офис, примерно в половине девятого, для меня уже выгораживали угол рядом с тем местом, где сидели секретарши отдела продаж. Меня предупредили, что в течение ближайшего часа мне нужно вынести из своего прежнего кабинета все вещи, потому что будут ломать стены.

Я старался не думать о сложившейся ситуации. Я убеждал себя, что все это только на время — рано или поздно положение дел изменится, я снова буду на коне, и тогда мне дадут новый кабинет, а может, я перейду на работу в другую компанию. А пока нужно воспринимать все происходящее как дурной сон.

Переносить мне было почти нечего. Я сложил книги и папки в пару коробок, но основная, необходимая для работы информация находилась в компьютере. Я очистил свой письменный стол и собрал кое-какие мелкие вещи — кружку для кофе, степлер, пресс-папье. Мне хотелось тут же вернуться к работе, но нужно было подождать, пока ребята из технической поддержки подключат компьютер и телефон. Тем временем я загрузил ноутбук и сел в уголке, готовясь к одиннадцатичасовой встрече.

Наконец мое новое рабочее место было готово. Я собрался и засучив рукава принялся за работу. Я настолько погрузился в то, чем был занят, что почти перестал замечать, что сижу не в своем кабинете, но тут ко мне подошел Джо из отдела маркетинга и сказал:

— Сочувствую, старина.

Джо был хороший парень, и я понимал, что он хочет, как лучше, но все равно в его тоне я почувствовал снисходительность. Для каждого, кто работал в компании, я теперь был притчей во языцех. Обо мне, наверное, шептались в туалете и у автоматов с водой: «Слышали, что случилось с Ричардом Сегалом? Сегодня его пинком под зад поперли из кабинета». Джеки, молодая секретарша, проходя мимо меня, сказала: «Привет!» Раньше, когда у меня был свой кабинет, она всегда говорила: «Здравствуйте, Ричард!» Но теперь я был одним из работавших в общем помещении, и она почувствовала себя со мной на равных и, видимо, считала, что теперь мне можно говорить «привет!».

Я отправился на одиннадцатичасовую встречу, радуясь возможности на какое-то время уйти из офиса. Встреча оказалась на редкость удачной, таких у меня уже давно не случалось. Страховой компании на Черч-стрит требовались четыре консультанта по «Виндоуз Эн-Ти» с опытом программирования для уже запущенного проекта, и мы с Доном Чейни, их ИСМ-менеджером, уже вчерне набросали контракт. Это был еще совсем молодой человек, лет тридцати. В конце встречи он сказал мне, что хочет дать нашей компании пробное задание. У них были проблемы с сервером, и он хотел воспользоваться помощью наших консультантов. Если все пройдет благополучно, он подпишет с нами и более серьезный контракт.

Из офиса Чейни я позвонил Джилл из отдела кадров и спросил, нет ли у нас консультантов, свободных сегодня во второй половине дня. Джилл сказала, что Марк Сингер, один из лучших компьютерщиков, в два часа как раз будет в центре. Чейни был доволен. Мы пожали друг другу руки, и я сказал, что еще позвоню попозже узнать, как идут дела.

По пути в офис, в метро я почувствовал прилив сил: есть прорыв! Мне удалось пропиарить то, что обещало стать грандиозной сделкой. А вдруг это и был как раз тот решающий момент, которого я ждал. Не успею я оглянуться, как уже буду заключать сделки направо и налево, и тогда смогу прийти в кабинет к Бобу Гольдштейну и потребовать к себе уважения.

Мне не хотелось еще раз попасться на том, что мой обеденный перерыв затянулся дольше положенного, поэтому, выйдя из метро, я купил в магазине сэндвич с ростбифом и взял с собой.

Вернувшись в офис, я столкнулся в коридоре со Стивом Фергюсоном. В первый момент я хотел поздороваться с ним и, может быть, даже попросить прощения за свое вчерашнее поведение. Но он молча прошел мимо, даже не взглянув на меня. Я рассмеялся про себя и покачал головой. Хочет вести себя как мальчишка — на здоровье, а вообще не будет разговаривать со мной — что ж, невелика потеря.

Я обедал на своем рабочем месте и одновременно готовил смету на четырех консультантов. Ко мне вернулась прежняя уверенность в себе. Ричард Сегал, лучший продавец компьютерных услуг во всем Нью-Йорке. Скоро у меня будет угловой кабинет, собственная секретарша, и жизнь моя переменится.

Зазвонил телефон. Звонила Джилл из отдела кадров. Она сказала, что ей нужно со мной немедленно поговорить. Я подумал, что речь идет об оплате работ для Дона Чейни, что она хочет узнать, как ей оформлять счет — по фиксированной ставке или из расчета часов. Я доел сэндвич и только потом пошел в кабинет к Джилл.

Джилл была на несколько лет старше меня, сухопарая, вьющиеся темные волосы коротко острижены. Ее отличала особая, как будто нарочно для офиса придуманная «корпоративная» сдержанность. Она редко улыбалась, поэтому сначала, когда я увидел на ее лице серьезное выражение, я не заподозрил ничего плохого.

— Что случилось? — спросил я.

— Боюсь, у меня для вас плохие новости. Марк Сингер сегодня не сможет заняться вашим клиентом.

Ситуация действительно была критическая.

— То есть как не сможет?

— Я думала, он свободен. Но возникли проблемы с другим сайтом — у одного из наших постоянных клиентов. У меня нет выбора — я должна направить его туда.

— А нельзя послать кого-нибудь еще? Это очень и очень важно.

Она покачала головой.

— К сожалению, все другие ребята заняты. Вы не могли бы договориться на конец этой недели или начало следующей?

— Нет, — сказал я. Мне вдруг стало совсем плохо. Я чувствовал, что сейчас взорвусь. — Но вы мне обещали, что Марк будет свободен. Я обещал своему клиенту, что он придет.

— Он пока еще не ваш клиент.

— Как называется компания, куда должен идти Марк?

— Какая разница…

— Я хочу знать.

— «Шефер-Райли».

Я так и знал! Это был один из клиентов мерзавца Фергюсона. Наверное, сукин сын нарочно подстроил все это. Узнал, что мне на сегодня нужен Марк, и подсуетился с «проблемами» у «Шефер-Райли», прекрасно зная, что клиент, заключивший договор, всегда имеет преимущество перед потенциальным.

— Это бред! — воскликнул я.

— Со мной об этом говорить бесполезно. — Она дала мне понять, что разговор окончен. — Если вас что-то не устраивает, идите и поговорите с Бобом.

Я помчался в кабинет Боба. Он говорил по телефону. Увидев, что я стою в дверях, он несколько раз, как мне показалось, недовольно посмотрел на меня. Но мне было наплевать. Если мне не удастся добиться своего, я просто уволюсь, но сначала выложу все, что думаю.

Наконец Боб закончил разговор: «…Ну ладно, Джо. Спасибо, что нашел время рассказать мне… Ну, пока». Потом он положил трубку и сказал довольно раздраженно:

— Что у вас?

— Простите, что помешал, но у меня срочное дело.

— На будущее попрошу вас не врываться ко мне в кабинет, когда я говорю по телефону, — кажется, я вам об этом уже говорил.

— Прошу прощения, но у меня проблемы с отделом кадров.

Я объяснил ситуацию. Выслушав меня, Боб сказал:

— Ну и чего же вы от меня хотите?

— Я надеялся, что вы поговорите со Стивом, — объяснил я, — чтобы он передоговорился со своим клиентом на другой раз.

— Я не стану этого делать.

— Почему?

— Потому что Стив — наш ведущий менеджер и я уважаю его мнение.

— Но я как раз хотел, чтобы вы поняли: на самом деле ему сегодня не нужен мой консультант. Он делает это, только чтобы мне навредить — из-за вчерашнего. А может, он хочет, чтобы я ушел: тогда все мои наработки достанутся ему.

— Я принял решение, — сказал Боб. — Если вы больше ничего не хотите со мной обсудить, то, с вашего разрешения, я сегодня очень занят.

Когда я вернулся на свое рабочее место, меня подмывало собрать вещи и уйти. Но постепенно ко мне вернулась способность соображать. Такой уход мог принести сиюминутное удовлетворение, но я знал, что потом пожалею об этом. Когда нигде не работаешь, искать новое место гораздо труднее, а долго оставаться безработным я не мог себе позволить. Нужно оставаться в «Мидтаун-Консалтинг» столько, сколько смогу выдержать, а тем временем начать рассылать свои резюме и зондировать почву у рекрутеров.

Я позвонил Дону Чейни и объяснил, что компания не имеет возможности сегодня разрулить его проблему с сервером. Как я и предполагал, он был разочарован. Я спросил его, можем ли мы по-прежнему рассчитывать на большой проект, на что он сказал: «Посмотрим, может быть».

Я понял, что больше он мне не позвонит.

Некоторое время я сидел в Интернете, пытаясь отвлечься, потом позвонил Поле. Ее секретарша сказала мне, чтобы я перезвонил позже, потому что она пошла обедать с кем-то из друзей. Интересно, с кем из «друзей» Пола могла обедать. Мне на ум приходил только Даг. Может быть, он снова позвонил ей в офис и пригласил ее встретиться с ним. Захваченная врасплох, Пола не нашлась, что ему ответить. А может, ей и притворяться не пришлось. Мне вспомнилось, как Даг приударял за ней в Стокбридже прямо в моем присутствии и как Пола благосклонно к этому отнеслась. Разумно было предположить, что он попытается продолжить свои ухаживания в Нью-Йорке. Да и сама Пола легко могла бы увлечься парнем, который выглядел гораздо лучше меня и дела у которого ладились.

Я позвонил Поле на сотовый. На третьем гудке она ответила.

— Привет, — сказал я. — Что происходит?

— Привет, — ответила она с запинкой.

— Я не вовремя?

— Нет… То есть не очень. Я как раз обедаю.

— Знаю. Я только что звонил в офис. С кем обедаешь?

Она замялась. Потом сказала:

— С Дебби.

Дебби была подруга Полы еще с колледжа. Мне казалось, что они давно уже не поддерживают отношений.

— Вот как? — сказал я. — Ты ей сама позвонила или она позвонила тебе?

— Я ей. Мне, правда, нужно идти.

— Ладно, передай привет Дебби.

— Передам. Пока.

Пола дала отбой. Несмотря на то что я ясно представлял себе всю сцену — пока продолжается этот неловкий разговор, Даг сидит напротив Полы, может быть, держит ее за руку, — я постарался взять себя в руки и не делать поспешных выводов.

Остаток дня я провел занимаясь своим резюме и звоня рекрутерам. Одна из них пообещала очень скоро найти для меня что-нибудь, но предупредила, что на рынке рабочей силы для людей с моей квалификацией сейчас «не лучшие времена» и что мне, скорее всего, придется «снизить планку», согласившись для начала на «гораздо меньшие деньги», чем я получал сейчас.

В одну минуту шестого я вышел из здания, чувствуя себя разбитым. Я пересек улицу и пошел прямо в бар на Шестой авеню. С трудом протолкавшись через толпу туристов из Канзаса или еще откуда-то, я наконец нашел свободное место и заказал виски с содовой. Первая порция прошла слишком быстро, и я почти не почувствовал приятной расслабленности, поэтому я взял еще. Эффект был тот же, и я заказал третью. Когда я ставил пустой стакан на стойку, я почувствовал кайф. Я понял, что напился и что, как только весь алкоголь попадет в кровь, будет еще хуже. Я злился на себя за то, что так легко поддался старой привычке, но зато почувствовал, что проблемы с работой, которые мучили меня двадцать минут назад, уже не кажутся столь серьезными. А может быть, если выпить еще, станет еще лучше. Я сделал знак бармену. Номер четвертый прошел внутрь с легкостью первых трех. Я раздумывал, не повторить ли, но знал, что, если вернусь домой на бровях, будет большой скандал.

Для разнообразия я решил пойти домой другой дорогой, через Центральный парк. Я не осознавал, насколько я пьян, пока на Шестой авеню не стал налетать на людей.

Парк предстал сюрреалистическим пятном, где смешались деревья, лошади, бегуны, прогулочные коляски и велосипеды. Нетвердым шагом я шел вдоль Ист-Драйв. В какой-то момент я споткнулся, и какая-то бегунья, молодая азиатка, налетела на меня и чуть не упала.

— Идиот! — заорала она на меня через плечо.

Мне было ужасно неловко. Я знал, что выгляжу чудовищно: пьяный, с полуразвязанным галстуком и всклокоченными волосами. Я решил передохнуть и сел на скамейку. Я немедленно отключился, а когда проснулся, то не сразу понял, где нахожусь. Взглянув на часы, я с удивлением увидел, что уже без пяти семь. Полчаса с лишним прошли как одно мгновение. Я немного протрезвел, и похмелье уже давало о себе знать: слегка болела и кружилась голова, меня подташнивало. По мере того как я шел, походка становилась тверже; одурелость почти прошла. Я не сомневался, что к тому времени, как я окажусь дома, алкоголь выветрится окончательно и Пола ничего не узнает.

Я вышел из парка и пошел на восток. На Мэдисон я зашел в магазин и купил бутылочку воды. Пожевав несколько мятных леденцов, я набрал в рот воды и, тщательно прополоскав, проглотил. Одним большим глотком я допил оставшуюся воду, надеясь уменьшить концентрацию алкоголя в крови. Потом я продолжил путь.

Когда я оказался возле дома, я еще не полностью протрезвел, но и пьяным меня тоже назвать было нельзя. Я решил сказать Поле, что неважно себя чувствую, пойти сразу в спальню и лечь.

— Ричард!

Я уже был в подъезде и шел к лифтам. Повернувшись, я увидел Полу, направлявшуюся ко мне от почтовых ящиков.

Она поцеловала меня в щеку, потом отстранилась и внимательно на меня посмотрела.

— В чем дело? — спросил я, как будто не понимал, в чем дело. Лицо у меня как-то обмякло, а язык, казалось, плохо слушается.

— Ты пил?

— Нет, — промямлил я. — То есть да, я хочу сказать, что я пропустил стаканчик — с клиентом.

Было видно, что она мне не верит. Подошел какой-то мужчина, и мы втроем сели в лифт. Я надеялся, что эта невольная пауза охладит Полу, но, когда мы вышли на пятом этаже, она прошептала с трагической театральностью:

— Не могу поверить, что ты снова начал пить.

— Что? — сказал я, чувствуя, что лицо у меня онемело. — Я же сказал тебе, что выпил всего один стакан. Делов-то!

Она прошла впереди меня, качая головой, и открыла дверь в квартиру. Отис лаял и изо всех сил вилял хвостом. Пола прошла прямо в спальню и захлопнула за собой дверь. Я обрадовался. Я подумал, что в одиночестве она немного отойдет, а потом, быть может, мне удастся ее убедить, что она совершенно напрасно так из-за меня напрягается.

Я разделся у себя в кабинете и надел футболку и шорты, которые нашел в коробке с летними вещами. Потом я пошел на кухню, вынул из ящика ресторанные меню и попытался решить, чего мне хочется на ужин.

— На этот раз без посторонней помощи тебе не обойтись.

Голос Полы испугал меня. Я не слышал, как она вышла из спальни.

Я снова уставился в меню японского ресторана.

— Я не буду с тобой говорить, — сказал я, — потому что ты ведешь себя как ненормальная.

— Мы уже все это проходили — с меня хватит!

— Я же тебе сказал: я пропустил с клиентом по стаканчику. Не понимаю, почему надо разоряться из-за одного вонючего стакана!

— Ты опять за свое: снова врешь, снова отпираешься…

Я хотел пройти мимо нее к телефону, но она встала у меня на пути.

— Дело ведь не в работе, — выпалила она. — Дело, видимо, во мне.

— Будешь суши? — спросил я. Она схватила телефон.

— Дай пройти, — сказал я.

— Ты пойдешь к «Анонимным алкоголикам»![4]

— Дай сюда! — Я дернул сильнее, и она ослабила хватку.

— Посмотрел бы ты на себя со стороны, — сказала она, щеки ее порозовели. — Как будто тебя подменили. У меня такое чувство, что я вообще вижу тебя в первый раз.

— Ой, только не надо трагедий! Что ты будешь есть?

Она отвернулась.

— Я заказываю суши.

— Я не хочу есть.

— Если не станешь есть, я твою порцию уберу в холодильник.

Заказав еду, я прошел в гостиную и сел на диван у телевизора. Алкоголь в целом выветрился, осталось лишь легкое головокружение — особенно когда я сидел.

Через несколько минут в гостиную пришла Пола и сказала:

— Если ты признаешь, что у тебя проблема, все станет гораздо проще.

— Это у тебя проблема.

— Ты все держишь в себе. Ты думаешь, что если все держать в секрете, то все исправится само собой.

— Слушай, кто бы говорил о секретах. Так с кем ты на самом деле сегодня обедала?

Я только хотел сделать ответный выпад, попытаться оставить слово за собой в глупом споре, но когда я увидел, как по ее лицу пробежала тень испуга, то сразу понял, что за этим что-то кроется.

— Зачем ты уходишь от темы? — сказала она.

— Я всего-навсего задал вопрос. Ответь мне.

Пола виновато потупилась.

— Я не хотела тебе говорить, потому что знала, что ты вообразишь невесть что. Но чувствую, ты все равно поднимешь шум, хотя шум устраивать абсолютно не из-за чего.

— О чем ты говоришь?

Она посмотрела на меня, некоторое время выдерживая мой взгляд, потом твердо сказала:

— Я сегодня обедала с Дагом.

— Значит, ты меня обманула, — резюмировал я.

— Я не обманывала.

— Ты же сказала, что пошла обедать с Дебби.

— Ну вот, пожалуйста! Я знала, что стоит мне сказать правду, как ты сейчас же раздуешь целую историю. Все очень просто. Даг сегодня звонил мне на работу и предлагал встретиться. Так получилось, что его фирма дала хороший отзыв компании, которая меня интересовала, — он хотел встретиться и поговорить об этом. Извини, что наврала тебе по телефону, но я знала, что ты расстроишься, и не смогла придумать ничего лучше. Это действительно было глупо, прости меня.

— Так значит, это была деловая встреча? — спросил я.

— Пожалуй. В общем да.

— В общем?

— Перестань, Ричард, не нужно…

— Ты с ним трахалась?

— Что?

— Я задал тебе простой вопрос, — повторил я медленнее и с расстановкой. — Ты… с ним… трахалась?

— Да ты просто больной.

Она встала, чтобы уйти. Я поднялся и загородил ей дорогу.

— Дай мне пройти.

Пытаясь держать себя в руках, я сделал глубокий вдох и на мгновение закрыл глаза.

— Мне очень хотелось бы тебе поверить, — проговорил я. — Правда, очень хотелось бы.

— Я вообще не понимаю, почему мы затеяли этот разговор, — сказала Пола. — И вообще, дело не во мне. Дело в тебе и в твоем пьянстве. Ты просто пытаешься сменить тему.

— Ты еще не ответила на мой вопрос.

— Какой вопрос?

— Ты с ним трахалась?

— Просто не верится!

— Ты с ним трахалась?

— Хватит!

— Ты с ним трахалась?

— Заткнись!

Я схватил ее за плечи и стал трясти.

— Ты с ним трахалась? Трахалась? Трахалась?!

— Нет!

Она попыталась уйти из гостиной, но я опять схватил ее. Она сопротивлялась, отпихивала меня, пытаясь высвободиться, а потом рванула в коридор. Я не сообразил, что Пола оказалась слишком близко к углу стены между коридором и гостиной, и, не рассчитав, сильно толкнул ее. Она пошатнулась, потом, чтобы не упасть, сделала шаг назад и с размаху ударилась головой об угол. Мгновенье она стояла в оцепенении, потом резко вырвалась и пустилась бежать по коридору. Вбежав в спальню, она с грохотом захлопнула за собой дверь.

Глава седьмая

Я стоял у двери в спальню и умолял Полу впустить меня. Я снова и снова повторял слова извинения, как я виноват перед ней и как мне ужасно стыдно, но она не отвечала.

В конце концов я сдался и, вернувшись в гостиную, сел на диван и обхватил голову руками. Просто не верилось, что я так сильно ее толкнул.

Я завернул в полотенце немного льда и вернулся к двери в спальню. Пола по-прежнему не хотела пускать меня, поэтому я сказал ей, что оставлю лед в коридоре, и ушел. Через минуту дверь отворилась, и Пола схватила лед, потом дверь снова захлопнулась, и я услышал, как в замке повернулся ключ.

Принесли суши. Есть не хотелось, и я убрал еду в холодильник.

Я вернулся к двери в спальню и попытался уговорить Полу впустить меня.

— Я хочу, чтобы ты знала одно: я очень, очень тебя люблю, и, Богом клянусь, подобного больше никогда не случится. Ты права — у меня есть проблема, и я готов обратиться за помощью. Пожалуйста, не сердись. Я никогда больше не сделаю тебе больно — честное слово. Ну поверь… Вот открой дверь, и сама увидишь, как мне стыдно.

Она не отвечала. Я продолжал свои мольбы, пытаясь найти верный тон, но все бесполезно. Наконец я сдался и вернулся в гостиную на диван.

На следующий день в половине седьмого дверь в спальню все еще была заперта. Несколько раз я тихонько постучал, но ответа не услышал. Потом я сказал:

— Если ты проснулась, пожалуйста, дай мне войти. Дай мне возможность извиниться как следует.

Она не ответила. Я вывел Отиса и приготовил кофе. Пройдя несколько раз туда-сюда по квартире, я снова подошел к двери.

— Ну пожалуйста, — попросил я. — Это уже просто становится смешным. Ну я тебя прошу — открой дверь.

Но Пола не отвечала. Часы показывали уже начало восьмого, и мне нужно было забрать одежду из спальни и идти на работу.

Следующие минут десять я стучал в дверь, пытаясь привлечь ее внимание, мое раздражение росло. Я понимал, что она просто хочет наказать меня и что будет держать меня у запертой двери, пока я не опоздаю на работу.

В половине восьмого я выругался и полез под душ в маленькой ванной. Голову пришлось мыть мылом. Мне нужно было уходить самое позднее без двадцати восемь, потому что на девять у меня была назначена встреча, а перед этим нужно было еще заскочить в офис и взять материалы для презентации. Я колотил в дверь и требовал, чтобы Пола меня впустила.

— Что за хрень! — сердился я. — Я вчера был неправ, признаю, но зачем вести себя как ребенок? Я ведь уже просил прощения. Согласен, у меня есть проблема, но жизнь продолжается. Да откроешь ты дверь, наконец, или нет!

Я был в таком отчаянии, что чуть было не стал выламывать дверь, но тут понял, что так еще больше стану похож на сумасшедшего и насильника, а значит, еще труднее будет убедить Полу простить меня. Я поступил иначе. Среди вещей, которые Пола собиралась отнести в секонд хэнд, я нашел старый, мятый пиджак и штаны и наскоро их прогладил. Костюм все равно выглядел жеваным, но делать было нечего. На дне шкафа я обнаружил мятую рубашку, но гладить ее времени не было. Не важно — можно не расстегивать пиджак. Выбегая из квартиры, я услышал шум душа, доносившийся из второй ванной. Разумеется, Пола собиралась идти сегодня на работу, но не хотела выходить из спальни до моего ухода.

Я взял такси. Зайдя за перегородку, на свое новое рабочее место, я собрал все необходимые для встречи материалы. Пешком я прошел до пересечения Парк-авеню с Сорок седьмой на встречу с финансовым директором маленькой фирмы, занимавшейся контролем и регулированием капитала. Пока я знакомил его с проектом, я едва ли сам понимал, что говорил. Мои мысли были заняты Полой. Я надеялся, что она пришла в себя и что рано или поздно она меня простит.

В конце встречи я неожиданно для себя услышал, что к концу недели меня просят отфаксовать обсчет небольшого сетевого проекта. Было совершенно неясно, как мне удалось произвести благоприятное впечатление, поскольку на голове у меня было воронье гнездо и держался я, видимо, тоже неадекватно.

Спускаясь в лифте, я по сотовому позвонил Поле в офис. Трубку взяла ее секретарша, но стоило ей услышать мой голос, как она тут же извинилась и сказала, что Пола «на совещании» и не может подойти.

— Соедините меня с ней, я попал в аварию.

По-моему, это прозвучало убедительно, но Пола оказалась слишком проницательной и, скорее всего, догадалась о моей выдумке, потому что немного погодя я снова услышал в трубке голос ее секретарши:

— Мне очень жаль, но она не хочет… Я хотела сказать, не может сейчас подойти к телефону. Ей что-нибудь передать?

— Я позвоню попозже…

Я прошел через вестибюль и вышел на улицу. Я был настолько поглощен своими мыслями, что едва замечал движущиеся машины и людей на тротуарах. Я прошел до пересечения Мэдисон и Пятьдесят четвертой и остановился прямо у здания, где работал Майкл Рудник.

Я был готов ждать хоть целый день — мне во что бы то ни стало нужно было еще раз увидеть Рудника и на этот раз припереть его к стенке. Я понятия не имел, как именно с ним говорить, но твердо решил, что такой разговор состоится.

Еще не было десяти, но я уже чувствовал, что, скорее всего, придется ждать до двенадцати, а то и до часу. Я сел на парапет перед зданием. Немного посидев, я снял пиджак и ослабил галстук. Я не отрываясь смотрел на вращающиеся двери, готовый сразу же подняться, как только увижу Рудника. Потом у меня возникла мысль. Я вспомнил название фирмы, где он работал, — «Рудник, Айсман и Стивенс», — и достал свой мобильник. Узнав номер через справочную, я сделал звонок. Трубку сняла девица на ресепшене, и я спросил, на месте ли сегодня Майкл Рудник. Не говоря ни слова, она соединила меня напрямую, и я услышал, как низкий голос произнес: «Майкл Рудник».

Я ждал, что мне ответит секретарша, поэтому голос Рудника застал меня врасплох. Я подержал телефон возле уха, слушая, как он повторяет: «Майкл Рудник» — все более и более раздраженным тоном, а потом отключился. Несколько минут я сидел, машинально прижимая телефон к уху. Потом вдруг заметил, что меня трясет. Злобно обозвав себя слизняком, я убрал телефон.

Я просидел на парапете еще два часа. В двенадцать из здания на обед стали выходить служащие. Если он вдруг не пойдет на обед, решил я, вернусь в половине пятого и поймаю его по дороге домой. Если и тогда мне не повезет, приду завтра, послезавтра — рано или поздно я непременно встречусь с ним с глазу на глаз.

И тут я увидел, как он выходит из здания. Он шел в компании мужчины и женщины и улыбался. Троица направлялась прямо ко мне. Внезапно меня охватил тот же панический страх, как когда я услышал в трубке его голос. Поравнявшись со мной, он надел темные очки — они были на нем в тот день, когда я встретил его на переходе у Пятой авеню. Он прошел мимо и не заметил меня.

Несколько секунд я не мог пошевелиться, но потом взял себя в руки и вышел из транса. Я встал и пошел за Рудником и его друзьями по Мэдисон-авеню, через Пятьдесят третью улицу.

Тротуар был запружен народом. Компания свернула налево, на Пятьдесят первую, и я пошел за ними, держась метрах в десяти. Посреди квартала они зашли в японский ресторан. Я встал у дверей и наблюдал, как метрдотель ведет их к столику. Постояв еще пару минут, я решился зайти внутрь. Тот же метрдотель повел меня к суши-бару, но тут я заметил пустой столик рядом с тем, за которым сидел Рудник. Я попросил метрдотеля посадить меня туда.

Я сел на стул рядом с Рудником. Нас разделяло полметра, спинки наших стульев почти соприкасались. С тех пор как мы последний раз были в его подвале, я никогда не был от него так близко.

В ресторане было шумно, но до меня доносились кое-какие обрывки их разговора. Несколько раз я слышал, как Рудник произнес слово «ликвидация», и предположил, что он адвокат и занимается недвижимостью.

Я заказал два рулета с тунцом, один с желтохвосткой и два суши с семгой. Я вспомнил, как вчера убрал суши в холодильник, и сообразил, что со вчерашнего дня ничего не ел.

Я прислушивался к разговору — теперь они говорили о нью-йоркском рынке недвижимости, и до меня то и дело доносилась фамилия Трамп. В какой-то момент Рудник вдруг громко захохотал, и меня всего передернуло от его самодовольства. Интересно, что бы сказали его соседи по столу, если бы узнали правду. Руднику было бы не до смеха — это точно.

Принесли мой заказ. Я проглотил суши, почти не почувствовав вкуса, продолжая подслушивать скучный разговор за моей спиной. Поев, они, наверное, еще с полчаса торчали за столом, обсуждая различные проекты в области недвижимости. Наконец раздался звучный бас Рудника, он подзывал официанта, находившегося от нас за несколько столиков: «Пожалуйста, счет!»

Когда официант обернулся, я сказал: «И мне тоже, пожалуйста».

Рудник протянул официанту кредитную карточку, я расплатился наличными. Официант принес мне сдачу, а ему квитанцию. Услышав за собой шум отодвигаемых стульев, я тоже встал. В какой-то момент Рудник повернулся в мою сторону, но его взгляд скользнул мимо меня.

Выходя из ресторана, я шел прямо за ним, так близко, что чувствовал запах его одеколона. Одеколон был другой, не тот, которым он пользовался тогда, но запах был все такой же навязчивый. На секунду я представил себе, что сейчас догоню его, хлопну по плечу и скажу: «Что, говнюк, помнишь меня?»

Я пошел за Рудником и его друзьями обратно по Мэдисон-авеню, ожидая, что они вместе войдут в здание. Это означало, что мне придется ждать другого раза — может быть, до вечера, а может быть, и до завтра. Но тут на углу Мэдисон и Пятьдесят четвертой группа неожиданно остановилась, и они начали прощаться. Я тоже остановился и сделал вид, что разглядываю витрину, одновременно следя за отражением Рудника в стекле. Он пошел дальше один, направляясь к входу в здание.

Вот мне и представился удобный случай сказать ему пару ласковых. Так он себе и шел, и тут я вдруг выпалил: «Эй, Майкл Рудник!»

Рудник остановился и, повернувшись, взглянул на меня. На нем не было очков, и выглядел он довольно растерянно. Видно, мое лицо показалось ему смутно знакомым, но он никак не мог припомнить, кто я такой. Может, он решил, что я один из его прежних клиентов или, к примеру, знакомый по колледжу или по юридической школе.

— Не помните меня? — спросил я.

— Простите. — Он слегка прищурился. — Не припоминаю…

— Ричард. Но вы, наверное, помните меня как Ричи — Ричи Сегала.

В первую секунду выражение лица Рудника не изменилось. Потом я увидел, как по нему пробежала тень. Он вспомнил меня. Это произошло так быстро, что не жди я его реакции, то, наверное, и не заметил бы, но в тот момент мне стало ясно: он вспомнил все. Я восторжествовал, увидев мелькнувший в его глазах ужас, — небось гадает, чего ему от меня надо. Потом лицо Рудника снова приняло фальшиво-растерянное выражение.

— Простите, где мы с вами встречались?

Я ушам не верил — вот наглый говнюк!

— Неужели вы и вправду меня не помните! — воскликнул я. — Мальчиком вы жили в доме напротив нас.

Он по-прежнему недоумевающе смотрел на меня. Он гнался за мной вокруг теннисного стола и распевал: «Сейчас ты у меня получишь! Сейчас ты получишь!» Потом вдруг сказал, словно в голове у него что-то щелкнуло.

— Верно, Ричи Сегал. Сто лет не виделись! Как ты узнал меня?

— У меня отличная память, — сказал я.

Несколько секунд мы пялились друг на друга как дураки, потом я опустил глаза и мой взгляд упал на его толстое обручальное кольцо. Рудник сказал:

— А ты здорово изменился. Когда мы в последний раз виделись, тебе было сколько? Десять?

— Вы переехали, когда мне исполнилось двенадцать.

— А, ясно.

Он рассеянно огляделся. Было заметно, что ему неловко и он хочет поскорей закончить разговор. Он взглянул на часы и сказал:

— Очень рад был снова с тобой повидаться. Ну, мне нужно идти, опаздываю на совещание. Увидимся.

Он не оглядываясь пошел к зданию.

Глава восьмая

— Где вы были? Я вас везде искал.

Едва я зашел в туалет, как наткнулся на Боба Гольдштейна. Он мыл руки.

— У меня была встреча с клиентом.

— Я посмотрел ваш график. Ваша встреча была запланирована на девять утра, верно?

— Она затянулась, а потом мы пошли обедать. Но все прошло неплохо.

— Закрыли сделку?

— Пока нет, но закрою.

— А что случилось с вчерашним клиентом — заявка на разовые работы?

— Он расстроился, что получилась накладка, но оружие складывать рано. Сегодня я опять буду ему звонить.

— А как другие ваши проекты? Есть что-нибудь на подходе?

— Есть несколько прочных зацепок.

— Отлично. Надеюсь, эта неделя станет для вас переломной.

Боб вытер руки бумажным полотенцем и вышел из туалета. Я подошел к писсуару. Когда я мыл руки у раковины, из кабинки вышел Стив Фергюсон. Значит, все то время, что я беседовал с Бобом, он торчал рядом и подслушивал. Не взглянув на меня, Стив выкатился из уборной.

Я вернулся в свой закуток и включил компьютер. По сравнению с Майклом Рудником трудности на работе неожиданно показались мелкими и незначительными. Я даже перестал волноваться: мне было на все наплевать, уволят меня сейчас или я смогу закрыть сделку. В прошлом я поменял немало мест работы — поменяю и в будущем. Это и вправду было не важно.

Я позвонил Поле на работу — снова подошла ее секретарша и снова отказалась соединить меня с Полой. Тогда я влез в Интернет, рассчитывая нарыть дополнительную информацию о Майкле Руднике.

Я нашел шесть Майклов Рудников. Один из них написал книгу о кистозном фиброзе, другой входил в сборную Калифорнийского университета по плаванию, еще один искал в Интернете партнеров для игры в триктрак. Четвертый Майкл Рудник победил в турнире по гандболу в Майами, пятый был безработный учитель математики и еще один — совладелец фирмы по торговле подержанными автомобилями в Дейтоне.

Тогда я запустил поиск компании «Рудник, Айсман и Стивенс» и там нашел ссылку на Майкла Дж. Рудника, эсквайра. К сожалению, страничка информировала о продаже офисного помещения в нижнем Манхэттене и там не было ничего такого, чего бы я еще не знал.

Я вспомнил обручальное кольцо на пальце Рудника. Интересно узнать, кто его жена и чем она занимается. И есть ли у него дети, а если есть, то сколько им лет. Еще интересно было узнать, где он живет. Я вспомнил, что на днях видел в Интернете адрес одного из Майклов Рудников — тот жил на Вашингтон-стрит в Вест-Виллидж. Вашингтон-стрит находилась далеко к западу, рядом с Вест-Сайдским шоссе, в районе мясокомбинатов — этот район в основном населяли геи. Может быть, Рудник — гей, а обручальное кольцо означает, что он замужем.

Мой компьютер запищал, как всегда, когда мне что-то сбрасывали по электронке. Мэйл был от Боба: он запрашивал подробный список всех моих нереализованных проектов.

Я стер это сообщение и снова стал искать в Интернете информацию о Майкле Дж. Руднике.

Когда я вернулся с работы домой, было чуть больше семи. В прихожей и гостиной горел свет, но дверь в спальню была по-прежнему заперта. Я осторожно постучал. Ответа не последовало. Я снова постучал, на этот раз громче.

— Ну, слушай, кончай, открой дверь. Хватит уже вчерашней бредятины, сегодня это будет уже перебор.

Я снова постучал. Послышались шаги и звук поворачивающегося ключа. Я вошел в комнату и увидел Полу. Она стояла ко мне спиной, лицом к стенному шкафу. На ней все еще был строгий темно-синий костюм, в котором она ходила на работу. Я сделал несколько шагов к ней.

— Я знаю, мне нечего сказать в свое оправдание, — начал я. — Но я хочу, чтобы ты просто знала, что мне очень стыдно. Богом клянусь, я больше никогда не буду так делать…

Она повернулась ко мне лицом. Я был так поражен, что не мог говорить и чуть не заплакал. Вся левая сторона ее лица — от скулы и выше — распухла и была красного цвета, а под глазом виднелся огромный темно-фиолетовый синяк. Просто не верилось, что она в таком виде ходила на работу.

— Господи, Пола, прости меня.

Я попытался дотронуться до нее, но она отшатнулась.

— Не трогай меня!

— Послушай, — сказал я, — я…

— Вот что я тебе скажу — и больше повторять не буду, так что советую запомнить, — холодно произнесла Пола. — Если ты когда-нибудь — когда-нибудь — снова ударишь меня, между нами все кончено. Мне абсолютно наплевать, что ты станешь говорить и какие будешь придумывать себе оправдания. Я не из породы клуш, которых до полусмерти лупят мужья-алкоголики, а им все нипочем. На фиг!

— Я случайно тебя толкнул, — сказал я.

— Не надо! Ты это сделал специально и сам это прекрасно знаешь!

Я не стал спорить — это была правда. Я сел на кровать и заплакал, закрыв лицо руками. Так плачут на похоронах — губы кривились, я задыхался. Я понимал, что дело здесь не в Поле. В этих слезах нашел выход стресс, страшное напряжение, которое накапливалось во мне все последние дни.

— Ты обратишься к «Анонимным алкоголикам», и мы вместе сходим на консультацию. Я сегодня звонила своему психотерапевту, и он порекомендовал мне доктора Льюис, семейного консультанта. Я договорилась с ней на пятницу, на шесть часов. Парк-авеню.

Я плакал и никак не мог остановиться. Я уже давно так не плакал — наверное, с тех самых пор, когда был еще маленьким. Во всяком случае, Поле этого видеть никогда не доводилось, и это, видно, произвело на нее впечатление. Не будь мое раскаяние столь очевидным, она, наверное, продолжала бы орать на меня. А так она сначала постояла у кровати, потом села рядом со мной и положила руку мне на колено. Знай она, как мало отношения имеют к ней мои слезы, уверен, она вела бы себя совсем по-другому.

Наконец я перестал всхлипывать. Пола сказала:

— Я хочу простить тебя — честное слово. Ведь однажды я сделала тебе больно, и я помню, как мне важно, чтобы ты дал мне второй шанс. Я хочу сделать то же самое для тебя, но скажу сразу — это будет очень нелегко. То, что ты сделал вчера, настолько ужасно — хуже этого ничего нельзя было сделать. Да объясни, наконец, что с тобой происходит?

— У меня проблемы, — промямлил я.

— Проблемы? Какие проблемы?

Я чуть было не рассказал ей про Майкла Рудника. Мои губы начали шевелиться, изо рта вырвался неопределенный звук, но я вовремя взял себя в руки.

— В последнее время со мной много всего происходит, — пояснил я.

— О чем ты? У тебя проблемы на работе? Но это и раньше бывало, но ты так на это не реагировал.

— Сейчас все по-другому.

— Как?

— Так, и все. Не знаю как. Может быть, у меня кризис среднего возраста…

— В тридцать четыре?

— …или просто стресс. Слушай, я не пытаюсь найти оправдания, понимаешь? Может, ты права — может, я и правда алкоголик. И я пойду на собрание к «Анонимным алкоголикам» — и, если хочешь, пойду с тобой к консультанту. Я сделаю все, чтобы мы снова зажили нормальной жизнью.

Я попытался взять ее за руку, но она высвободилась.

— Что мне для тебя сделать? Может, принести льда или еще чего-нибудь?

— Ничего, все будет в порядке, — сказала Пола. — Сегодня утром щека выглядела гораздо хуже.

— Что сказали на работе?

— Я выдумала целую историю. Сказала, что поскользнулась, выходя из душа, и ударилась о вешалку для полотенец. Кажется, они поверили.

— Ты уверена, что тебе ничего не нужно? Может, принести поесть?

— Все будет в порядке, правда. Мне просто нужно немного побыть одной.

Я переоделся в домашнюю одежду, потом пошел на кухню. Особого аппетита у меня не было, но я решил, что просто не чувствую голода из-за стресса. Я достал из холодильника остатки суши и, усевшись в гостиной перед телевизором, принялся неторопливо поклевывать.

Примерно через полчаса из спальни вышла Пола. Она вынула из холодильника свою порцию суши и села рядом на стул. Мы смотрели телевизор и почти не разговаривали. Несколько раз я пытался начать разговор, но она отвечала односложно, короткими фразами, и я решил оставить ее в покое и не торопить события. Она сама заговорит со мной, когда ей станет лучше.

Пола сказала, что хочет спать одна, но на сей раз, по крайней мере, не стала запирать дверь. Она разрешила мне взять из шкафа второе одеяло и подушку, чтобы я смог поудобнее устроиться на диване.

Около одиннадцати я вывел Отиса. Когда мы возвращались с прогулки, в лифте с нами поднимался какой-то мальчик. На вид ему было лет тринадцать, рыжие волосы коротко острижены. За последние несколько лет я много раз встречал его в подъезде и возле дома. Обычно он шел с мамой или с отцом, но сегодня ехал в лифте один, с баскетбольным мячом в руках. Я вспомнил, как сам стучал баскетбольным мячом на дорожке перед своим старым домом в Бруклине, когда Майкл Рудник в первый раз позвал меня к себе в подвал.

Мальчика звали Джонатан. Я не помнил, откуда знал это. Наверное, как-то слышал, как его зовет мать.

— Хорошо поиграл? — спросил я.

Раньше я никогда не разговаривал с этим мальчиком, и он сначала внимательно на меня посмотрел и только потом сказал:

— Да.

— А где ты играл?

— На школьном дворе, — застенчиво ответил он и тут же перевел взгляд на вспыхивающие номера этажей над дверью.

Я глядел на мальчика и представлял себе, что как-нибудь, когда Полы не будет дома, я позову его смотреть баскетбольный матч. Мы заключим с ним пари — он выберет одну команду, а я — другую. Если победит его команда, я дам ему пять долларов. Если победит моя, я покажу ему кое-что другое. Если я выиграю пари, то стану гоняться за ним по квартире, схвачу за штаны, повалю на диван…

Я отогнал от себя эти мысли и вдруг ощутил, что затылок у меня вспотел.

Двери лифта открылись на этаже, где жил Джонатан, и он, не попрощавшись, вышел. Я надеялся, что он не станет рассказывать родителям, что какой-то извращенец пялился на него в лифте.

Потом, уже стоя перед зеркалом в ванной, я все никак не мог поверить, что все это происходит со мной. Сначала я нарочно ударил свою жену головой о стену, а теперь вот позволяю всякие грязные мысли насчет невинных мальчиков.

Мне нужно было выпить. Я понимал, что это, наверное, не самый лучший выход, но поделать с собой ничего не мог. Только так я мог расслабиться и снова стать нормальным человеком. Да и собирался-то я выпить всего-навсего один стаканчик. Какой тут может быть вред?

Я убедился, что дверь в спальню по-прежнему закрыта, и осторожно открыл бар с алкогольными напитками. Там было пусто. Можно было догадаться, что Пола спрячет все бутылки. Секунду я колебался, не выйти ли снова на улицу, к магазину на Первой авеню, и купить пару пива, но подавил порыв, решив, что так, возможно, и лучше. Рано или поздно нужно было что-то делать, так лучше уж не откладывать.

Я лежал на диване и потел. Я не мог уснуть, поэтому включил телевизор, но звук убрал. Отис вскарабкался ко мне на диван и пристроился возле моего лица. Я ласково потрепал его по спине и по голове, почесал шею. Я не сразу подружился с Отисом. Сначала я хотел завести кошку, но слабостью Полы были коккер-спаниели, и в конце концов мне пришлось уступить. Я никогда раньше не думал, что стану одним из тех людей, которые на улице разговаривают со своей собакой, но спустя какое-то время поймал себя на том, что сам непрерывно говорю с ним. Теперь рядом никого не было, а мне нужно было рассказать кому-нибудь о своих чувствах, и я прошептал в шелковистое ухо Отиса: «Я убью его, Отис. Я убью этого гада».

Глава девятая

Утром я оставил сообщение Бобу на его автоответчике, что болен и сегодня на работу не приду. Отчасти это была правда, потому что ночью я плохо спал и, когда проснулся, у меня болело горло, нос был заложен и затекла шея. Но даже если бы я чувствовал себя стопроцентно здоровым, я бы все равно взял отгул.

Со вчерашнего вечера Пола не стала разговорчивей. Я обрадовался, увидев, что ее синяк побледнел; сквозь слой косметики его вообще почти не будет видно.

Я первым принял душ. Когда из душа вышла Пола, я уже был одет и обувался. На часах было всего четверть восьмого, но я сказал Поле, что хочу сегодня «взять мощный старт». Когда я подошел к ней и хотел поцеловать на прощание, она отстранилась, не позволив мне даже чмокнуть ее в щеку.

Шел сильный дождь, я взял зонт и вышел из дома. Я спешил и до Мэдисон и Пятьдесят четвертой ехал на такси.

Я надеялся перехватить Рудника по дороге на работу: в конце концов, юрист, совладелец фирмы на Мэдисон-авеню должен быть ранней пташкой. Выйдя из такси, я взглянул на часы: они показывали ровно семь тридцать. Я выбрал местечко рядом с главным входом — то самое, где уже ждал его накануне. На парапете образовались лужицы воды, и сесть я уже не смог.

Я наблюдал за потоками людей, вливавшимися в здание, битый час. Почти у всех в руках были зонты; некоторые наклоняли их под углом к ветру, и лиц было почти не видно.

Ближе к девяти количество шедших на работу людей возросло, но Рудником по-прежнему и не пахло. Я решил, что он уже, наверное, на месте, — некоторые руководители фирм приходят на работу раньше половины восьмого, — и стал ругать себя за то, что так долго провозился со сборами.

В самом начале десятого я решил позвонить Руднику в офис по мобильнику. Я назвался мистером Джейкобсоном и сказал, что я давний клиент Майкла Рудника, и Рудник, сволочь такая, взял трубку. Я тут же дал отбой и, как зомби, вошел в здание через вращающиеся двери и нашел по внутренней справочной фирму «Рудник, Айсман и Стивене». Когда, поднявшись на тридцать второй этаж, я вышел из лифта и подошел к секретарше, в висках у меня гулко билась кровь.

— Я к Майклу Руднику.

Секретарша испуганно посмотрела на меня.

— У вас назначена встреча? — наконец вымолвила она.

— Просто скажите ему, что его дожидается один старый приятель.

— Извините, — продолжала она по-прежнему несколько испуганно, — вызывать сюда одного из юристов, не называя имени посетителя, не разрешено.

Я решил, что девушка на ресепшене, которой на вид было лет двадцать пять, скорее всего, кого-то подменяет. Никто из постоянных служащих не стал бы говорить о Руднике как об «одном из юристов», а значит, если проявить настойчивость, можно заставить ее сделать по-моему.

— Послушайте, я очень давний и хороший друг Майкла и хочу сделать ему сюрприз.

— Неужели вы не можете назвать мне ваше имя?

— Если он будет знать, что это я, сюрприза не получится.

Девушка задумалась, а потом произнесла:

— Ладно, сейчас у него никого нет, и, наверное, можно пройти к нему…

Она объяснила мне, где находится кабинет Рудника: «прямо, а в конце налево», — и я поблагодарил ее за то, что она «помогла мне с сюрпризом».

Я вошел в угловой кабинет Рудника без стука и остановился в нескольких шагах от его стола. Он сидел погруженный в бумаги, а когда поднял глаза на меня, то от удивления долго не мог ничего сказать.

Наконец он спросил:

— Что вы здесь делаете?

Я не спешил с ответом. Пять, а то и десять секунд я стоял и смотрел на него, стараясь продлить удовольствие.

— А как по-вашему, что я здесь делаю? — В моей улыбке читалась угроза.

— Секретарь не предупредила меня о вашем приходе, — сказал Рудник, как будто единственная проблема заключалась в том, что я неожиданно возник в его кабинете. Мы продолжали смотреть друг на друга, пока наконец он не нарушил молчания:

— Итак, что вам нужно?

— Мне нужно, чтобы ты пошел на…

Я больше не мог держать себя в руках.

Рудник поднялся и, обогнув стол, подошел ко мне. Наверное, он рассчитывал запугать меня своими габаритами, как раньше. Но сейчас я был выше него. Он об этом забыл.

— Слушай, я не знаю, что с тобой происходит и что ты тут делаешь, но если ты немедленно не уберешься отсюда к чертовой матери, я вызову охрану.

Я закрыл дверь, чтобы снаружи ничего не было слышно. Когда я повернулся, Рудник прижимал к уху телефонную трубку и набирал номер.

— А ну повесь трубку, мать твою, — велел я.

Он сделал вид, что не слышит.

— Я сказал, трубку повесь.

На этот раз он взглянул на меня:

— Я сказал тебе, убирайся вон.

— Я помню, что ты со мной делал, сволочь, — сказал я.

Было слышно, как на другом конце провода кто-то ответил «алло», и тут Рудник положил трубку.

Он смотрел на меня, как мне показалось, довольно долго, хотя, наверное, на деле — пару секунд, а потом невозмутимо сказал:

— О чем, черт побери, идет речь?

— Не строй из себя дурака, — сказал я. Мне казалось, я перестал существовать. Существовало только тело и голос, идущий из него. До меня донеслись мои же слова: — А то ты не знаешь, о чем я, сволочь, пидор сраный.

На лице Рудника было написано удивление, он делал вид, что ничего не понимает в происходящем.

— Послушай, я понятия не имею, какого черта тебе здесь надо, что вообще творится у тебя в голове…

— «Сейчас ты у меня получишь». Помнишь, как ты мне это говорил? Помнишь, что ты делал со мной потом?

Он глядел на меня круглыми глазами, по-прежнему валяя дурака.

— Сейчас ты у меня получишь? — повторил он таким тоном, как будто не понимал, о чем я.

— А кто бегал за мной вокруг теннисного стола? Кто валил меня на диван?

— Слушайте, если хотите избежать неприятной сцены, пока еще есть время повернуться и уйти.

— Я никуда не пойду, пока не признаешься, что ты со мной вытворял.

— А что я с вами вытворял?

— А то ты сам не знаешь!

— Послушайте, я не знаю, какие сейчас у вас проблемы в жизни, — он говорил так, как разговаривают с умалишенными, — но я тут ни при чем. Вам необходима профессиональная помощь. Советую вам не усугублять ситуацию и убраться отсюда, да побыстрее.

— Признайся, — повторял я. — Признайся, или я никуда не уйду.

Он снова потянулся к столу за телефоном, но я схватил его сзади за плечи. Он выставил руку, чтобы отпихнуть меня, и когда я почувствовал ее на своей груди, то просто слетел с катушек. Я толкнул его, и он повалился спиной на стол. Раздался жуткий грохот — наверное, со стола на пол упало пресс-папье. Я старался выдернуть провод, но он вцепился в трубку мертвой хваткой. Потом провод вдруг подался, от неожиданности я отлетел назад — и врезался в вошедшего в комнату человека. Не успел я пикнуть, как меня поперек груди обхватили огромные черные лапищи, и сердитый голос сказал: «А ну спокойно — тихо, ядрена коза, я кому сказал, придурок».

Огромного роста негр, державший меня сзади, скорее всего, был ремонтником из отдела эксплуатации. Рудник, красное лицо которого было покрыто каплями пота, велел вышвырнуть меня из кабинета. Когда негр вел меня в коридор, я вопил Руднику:

— Ты, развратитель малолетних! Сволочь!

Ремонтник стоял со мной, пока не пришел лифт и я в него не сел.

Под дождем я пошел к центру. Переходя Сорок вторую, я вспомнил, что оставил в кабинете Рудника зонтик. Дождь был не такой сильный, как утром, но через десять кварталов я вымок до нитки. Несмотря на это, я шел, не сбавляя шага.

Дойдя до Двадцать третьей, я свернул на Бродвей и продолжил свою прогулку через Виллидж. Дождь снова усилился, и я почувствовал нытье в ногах, но внутренний голос подсказывал, что мне нужно двигаться. После сцены у Рудника я все еще был на взводе — очевидно, впал в шоковое состояние — и боялся, что если не дам выход стрессу и возбуждению, то захочу напиться.

Мне приспичило в туалет, и я зашел в церковь на углу Бродвея и Десятой улицы. Облегчившись, я решил отдохнуть и сел на заднюю скамью. Тихо играл орган. В церкви было еще несколько человек, они молились. Слева от меня одиноко сидела пожилая женщина. Ее голова была укутана шарфом, она плакала, медленно раскачиваясь взад-вперед. Я смотрел на распятого Иисуса. Иногда мне казалось, что сама идея существования Бога абсурдна — все равно что верить в Санта-Клауса. Но бывали минуты, когда я задумывался о тех образованных людях по всему миру — ученых, политиках, гуманитариях, — которые верят в Бога, и тогда задавал себе вопрос: возможно ли, что все они ошибаются?

В детстве мать все время таскала меня в церковь. Отцу никогда не нравилась идея «насильственного приобщения» меня к религии, но у матери были с отцом и более серьезные разногласия. Истинной причиной столь частых походов моей матери в церковь — не считая воскресений, она бывала там еще по крайней мере два раза в неделю — было то, что она знала об изменах отца во время его бесконечных деловых поездок и не могла придумать ничего лучше. Я понятия не имел о том, что происходит, пока — мне было тогда лет десять — мой друг Шон не сказал мне, что маленькие шарики, которые мы таскали из чемодана моего отца, на самом деле — презервативы. Тогда я стал подслушивать тайные телефонные разговоры отца, которые он вел, только когда матери не было дома, и услышал, как он говорит некой Дорис, как она сексуальна и как безумно он хочет быть с ней. После того как родители в конце концов разошлись, отец никогда не звонил мне на день рождения и пытался уклониться от выплаты алиментов.

Потом я вспомнил, что отец любил поболтать с Майклом Рудником всякий раз, встречая его на улице. Отцу нравился Рудник, и он всегда отзывался о нем как о «сообразительном и славном пареньке». Однажды я шел домой из школы и увидел отца и Рудника: они беседовали и смеялись на дорожке у его дома. Это было уже в то время, когда Рудник приглашал меня к себе в подвал играть в пинг-понг, но мне и в голову не приходило рассказать об этом отцу. Может быть, до меня просто не доходил смысл происходящего. А может быть, в этом была и моя вина: расскажи я об этом тогда, Рудник, вероятно, уже давно получил бы по заслугам. Но как я мог винить себя? Я был ребенком. Я был наивен, я боялся, я хотел, чтобы меня любили. Я уже понимал, что отец меня не любит, и Рудник оказался достаточно хитрым и расчетливым, чтобы использовать это против меня. Рудник знал мое слабое место и знал, что мной можно вертеть как угодно.

Еще с полчаса я смотрел на Иисуса, потом встал, прошел мимо пожилой женщины, которая все так же сидела и громко молилась, и вышел в дождь.

На ступне правой ноги вскочил большой, болезненный волдырь. Я попарил ногу в ванне, заклеил волдырь пластырем, проковылял в гостиную и уселся перед телевизором.

Было около половины четвертого. Я прошел пешком через весь центр — Чайна-таун, район Уоллстрит к порту и дальше — до Первой авеню. Я был измочален — душевно и физически. Я настроил телевизор на программу с каким-то игровым шоу и почти сразу же заснул.

Я проснулся, только когда в гостиную вошла Пола и залаял Отис.

— Привет, — сказала Пола.

Я еще не совсем очнулся от сна, в котором мы с Полой, смеясь, сидели друг пода с друга в шезлонгах в саду позади моего старого дома в Бруклине, и ее холодный, неприязненный тон застал меня врасплох. Потом я вспомнил события последних двух дней, и мне захотелось снова оказаться в своем счастливом сне.

— Привет, — слабо отозвался я.

Пола исчезла за дверью спальни, а я снова улегся и стал задремывать. Мне уже снова стало что-то сниться, но тут в гостиную вернулась Пола. Теперь на ней были шорты и широкая белая рубашка. Я с радостью заметил, что синяк на ее щеке практически исчез.

— Ты звонил сегодня «Анонимным алкоголикам»?

Соображать спросонья трудно, но, к счастью, у меня хватило ума ответить:

— Да.

— Когда они собираются?

— Ну вот в понедельник.

— Это самое раннее?

— Да.

Удовлетворившись моим ответом, Пола ушла на кухню. Сердце у меня колотилось как бешеное, и это заставило меня окончательно проснуться. Было неприятно, что пришлось врать, но я знал, как Пола расстроится, скажи я ей, что совершенно забыл про «Анонимных алкоголиков».

Пола вернулась из кухни и спросила, какой еды мне хочется — китайской или вьетнамской.

— Вьетнамской, — ответил я.

Она протянула мне меню вьетнамского ресторана. Я сказал, что буду цыпленка по-сайгонски, и она позвонила в ресторан, заказав для себя салат с жареной говядиной.

Положив трубку, Пола сказала:

— Хорошие новости: моя сестра родила.

— Мальчик, девочка?

— Мальчик.

— Здорово.

Настала долгая, неловкая пауза. Я думал о том, как здорово было бы завести детей и как сейчас далеки мы с Полой от того, чтобы даже говорить об этом.

Пола ушла в спальню и вернулась, только когда принесли ужин. Мы поужинали в столовой. Пола была немного разговорчивее, чем накануне, но наши отношения еще далеко не наладились.

Потом мы перешли в гостиную и посмотрели конец плохого телевизионного фильма. Пола напомнила мне, что на следующий день к шести мы идем к консультанту, и пожелала мне спокойной ночи. По ее тону было ясно, что о том, чтобы лечь в одну постель с ней, я пока могу забыть.

Потом, лежа один на диване, я пытался выполнить данное себе по пути домой обещание: забыть о существовании Майкла Рудника.

Я выключил телевизор, закрыл глаза и снова оказался в подвале дома Рудника в Бруклине. Я лежал под ним, на обтянутом черным винилом диване. Он был таким тяжелым, что я не мог дышать. Мое лицо было прижато к дивану, я плакал. А позже, в туалете, я с испугом глядел на испачканный кровью клочок туалетной бумаги.

Воспоминания оборвались, а я так и не мог вдохнуть полной грудью. Я открыл балконную дверь, но выхлопные газы от машин с Третьей авеню только усилили дурноту. Я опустился на пол, зажал голову между коленями и понемногу начал приходить в себя.

Я совсем забыл про туалетную бумагу. Теперь я вспомнил, как рассказал матери про то, что у меня из попы идет кровь, и как она сказала мне: «Не волнуйся, Ричи, наверное, вытер слишком сильно».

Я побоялся снова лечь на диван, чтобы не вспомнился еще какой-нибудь кошмарный эпизод, поэтому я сел в кресло и укрылся пледом. Всю ночь я не сомкнул глаз. Под утро, несколько одурелый, но вполне бодрый, я закончил продумывать план.

В семь утра, приняв душ и одевшись, я сидел на кухне и доедал мюсли. Позавтракав, я сунулся в ванную, где мылась Пола, и сообщил ей, что хочу пораньше появиться на работе и что прощаюсь с ней до вечера, когда мы встретимся в кабинете консультанта. Выходя из квартиры, я чмокнул Отиса в голову и сказал: «До вечера, приятель».

Утро было ясное и прохладное. Времени у меня было больше чем достаточно, а потому я шел не торопясь и добрался до работы, когда на часах еще не было восьми. Я шел по коридору к своему столу, как вдруг откуда-то сзади Боб окликнул меня:

— Ричард, можно попросить вас зайти ко мне на минуту?

— Конечно, — отозвался я.

Я развернулся и пошел за ним в кабинет. Его приглашение прозвучало подчеркнуто строго и официально, и я терялся в догадках, что ему не понравилось на этот раз. Моя работа вряд ли была под угрозой, потому что мне наконец удалось нарыть кое-какие перспективные направления.

Боб сидел за столом. Несколько секунд он молча рассматривал меня с видом расстроенного отца, потом сказал:

— Где вы были вчера?

— То есть как где? Я оставлял сообщение на вашем автоответчике — вы его не прослушивали? Я был нездоров.

— Значит, вы весь день провели дома?

Я кивнул. Боб улыбнулся и покачал головой. У меня было чувство, что я принимаю участие в розыгрыше, исход которого известен всем, кроме меня.

— Вчера утром Хайди видела вас на Мэдисон-авеню. Она сказала, что вы были в костюме и при галстуке. Вы что, бегаете по собеседованиям?

— Какая разница, где я был? — огрызнулся я.

— Послушайте, давайте говорить начистоту, ладно? Никого не обманывать и не пудрить мозги. Вы хотите работать на эту компанию или нет?

— Да, — ответил я.

— Тогда и поступайте соответственно. А то как получается: сначала вы не приносите никакой прибыли, потом начинаете изображать из себя больного, а сами ходите на собеседования…

— Я не ходил на собеседования.

— Тогда чем же вы занимались?

— Если вам обязательно нужно знать, я был у врача.

— Я вам не верю.

— Это правда.

— И что же с вами случилось?

— Понимаете, дело довольно деликатное… У меня геморрой.

— Геморрой?

— Да, и в очень тяжелой форме. Даже сейчас, сидя здесь, я испытываю страшные мучения.

— Знаете что, Ричард, — Боб по-прежнему был серьезен, — мне кажется, я с самого начала был с вами предельно честен, верно? За это вы могли бы по крайней мере отплатить мне тем же.

— Я не понимаю, в чем моя вина.

— Мне не хочется произносить длинных обвинительных речей. На самом деле мне совершенно все равно, есть у вас геморрой или нет. Суть в том, что мне в этой компании нужны менеджеры, которые хотят работать здесь и которые не позволят, чтобы личные проблемы помешали им выполнять свои обязанности. Я знаю, что вы расстроились вчера, когда для вашего проекта не нашлось людей, и еще раньше, когда вас выселили из кабинета, но такое случается. Вам просто нужно идти в ногу со всеми, показать характер. Вы получаете здесь совсем неплохие деньги — так докажите мне наконец, что вы стоите этих денег. Я не могу допустить, чтобы в отделе продаж были упаднические настроения. Такие настроения — болезнь, стоит одному подцепить ее, как не успеешь оглянуться, и вот уже вся компания больна. Я должен уничтожить заразу, пока она не пошла дальше. Это последнее предупреждение вам, Ричард. Не знаю, что творится у вас в голове, но надеюсь, что вы наконец начнете серьезно относиться к работе.

На это много что можно было бы возразить, но мне хватило ума промолчать.

Я вернулся за свою перегородку и просидел там весь остаток утра. Ровно в двенадцать я отправился обедать, хотя еда волновала меня теперь меньше всего. Захватив с собой портфель, я сел на поезд линии «Д» и доехал до универмага «Мейси» на Тридцать четвертой. Я поднялся на девятый этаж и попросил продавца подобрать мне готовый парик. Прямые грязновато-блондинистые патлы закрыли уши. Посмотрев в зеркало, я с трудом узнал себя. С другой стороны, с накладными волосами я смотрелся не то чтоб уже совсем по-дурацки. В последнее время волосы у меня надо лбом начали редеть, так что парик даже заметно улучшил мою внешность. В нем я выглядел по крайней мере лет на пять моложе и — что было гораздо важнее — совершенно не был похож на себя. Продавец предложил примерить парик другого цвета, но я сказал, что этот мне подходит, и расплатился наличными.

Чтобы довершить перевоплощение, я спустился на первый этаж и купил темные очки-«зеркалки».

Я спрятал очки и парик в портфель и вышел из «Мейси». Из телефона-автомата на Тридцать четвертой я позвонил Руднику в офис. Назвавшись Джозефом Райаном, его бывшим клиентом, я спросил, на месте ли он. Секретарша подтвердила, что Майкл Рудник сегодня на работе, и я повесил трубку.

Я поехал обратно в свою контору. Когда я вышел из подземки на Сорок седьмой улице, то задержался в магазине и купил сэндвич с беконом и помидорами, украшенный листьями салата. Есть по-прежнему не хотелось, но я знал, что уже довольно скоро проголодаюсь.

Половину сэндвича я съел за своим рабочим столом, потом попытался вернуться к текущим делам. Оказалось, что теперь мне еще труднее сосредоточиться на работе, чем несколько часов назад.

Утром я добавил в свое расписание такой пункт, как «четырехчасовая встреча», так что уйти из офиса пораньше было несложно. В три сорок пять я отметил свой уход и вышел из здания. Войдя в подъезд Дженерал Электрик Билдинг, я прошел прямо в мужской туалет. В кабинке я надел парик и очки. Внимательно рассмотрев свое отражение в зеркале над раковиной, я остался доволен: маскировка выглядела столь же естественно и убедительно, как и раньше, в «Мейси». Я вышел из здания в сторону Рокфеллеровского центра и пешком направился наискосок к Мэдисон-авеню.

Было чуть больше четырех, когда я остановился напротив здания, где помещалась фирма Рудника, и стал смотреть на вращающиеся двери. Ближе к пяти на улицу из них начало выходить все больше и больше людей. Я не видел Рудника, но успокаивал себя тем, что адвокаты очень часто задерживаются на работе, уходя домой в восемь-девять вечера или даже позднее.

Без четверти шесть толпа у входа стала редеть, и я понял, что, видимо, застряну здесь надолго. Стало ясно, что шансов успеть к шести часам к консультанту у меня немного, если не сказать больше. По сотовому я позвонил в справочную и узнал телефон доктора Мишель Льюис. Я позвонил ей и оставил на автоответчике сообщение, что не смогу прийти в назначенное время и прошу передать Поле мои извинения. Я понимал, что вечером Пола мне устроит кошмарную сцену, но делать было нечего.

В самом начале седьмого из автомата на углу я позвонил в кабинет Рудника. Одновременно я все время оглядывался на вход: мне никак нельзя было его пропустить. На этот раз я услышал автоответчик. Оставалось надеяться, что он все-таки еще на работе: проводит встречу или просто вышел из кабинета.

Приближались сумерки. Поток людей на улице поредел, и многие магазины на Мэдисон-авеню уже закрылись. Я собирался снова подойти к автомату, как вдруг увидел его.

Он вышел из стеклянных дверей и теперь быстрым шагом шел по направлению к улице. По тому, как он даже не взглянул на меня, я понял, что маскарад удался. Он шествовал важно, словно кинозвезда, с высокомерным и неприступным видом, и меня чуть не вырвало.

Я пошел за ним по Мэдисон, потом мы свернули направо и пошли по Сорок восьмой. Он направлялся к пересечению Сорок восьмой улицы и Пятой авеню, туда, где на прошлой неделе я впервые увидел его после стольких лет. Нас разделяло каких-нибудь двадцать метров. Я шел за ним такой же, как и он, торопливой походкой. Между нами были люди, но я его хорошо видел. Что бы ни случилось, а теперь из виду я его не упущу.

Мы пересекли Пятую авеню, потом Шестую и шли к Седьмой. Дойдя до нее, мы повернули налево, продолжая все время идти по направлению к центру. Наверное, целью нашего маршрута была Вашингтон-стрит в Вест-Виллидж, где жил один из Майклов Рудников, которых я нашел в Интернете. Наступили сумерки, а значит, когда мы доберемся до квартиры Рудника, станет совсем темно.

У Сорок второй я решил, что Рудник спустится в подземку, но он продолжал идти к центру. Может, он собирается так пешком и идти до самого дома? Странно: до предполагаемого дома на Вашингтон-стрит нужно было пройти еще ни много ни мало кварталов пятьдесят.

Мы миновали «Мейси», где я уже сегодня побывал, но, дойдя до Тридцать третьей, Рудник неожиданно пересек авеню и вошел в здание Пенсильванского вокзала.

Сначала мне пришло в голову, что он все-таки решил спуститься в метро, но он прошел мимо нужного эскалатора и вышел туда, где был указан выход к поездам на Нью-Джерси. На ходу он взглянул на светящееся табло, после чего еще быстрее зашагал к одному из эскалаторов, ведшему к поездам. Я не отставал от него, хотя теперь мне пришлось перейти на легкую трусцу.

Сбежав по эскалатору, он сел в поезд до Нью-Джерси. В последнюю секунду я вскочил в тот же вагон, что и он, но через другие двери. Впереди я увидел Рудника и сел в пяти-шести рядах от него.

В мои планы, конечно, не входило ехать до Нью-Джерси, но менять что-то было уже поздно. Я ни на секунду не отрывал взгляд от затылка Рудника.

Когда поезд подъезжал к Ньюарку, появился кондуктор и попросил меня предъявить билет. Я сказал, что куплю билет прямо у него, и поинтересовался, до какой станции идет поезд. «До Трентона», — ответил он, и я попросил у него «один до Трентона, в оба конца».

Когда поезд останавливался, проход заполняли выходившие пассажиры. Я не отрывал глаз от Рудника, но он все сидел и читал газету.

На пути от Нью-Йорка до Нью-Джерси поезд останавливался каждые десять минут. Всякий раз выходило больше народу, чем садилось, поэтому, когда мы доехали до Метачена — примерно в сорока минутах езды от Нью-Йорка, — в вагоне осталось не больше двенадцати человек, считая меня и Рудника.

Теперь в поезде стало гораздо тише, отчего мои мысли зазвучали неожиданно громко.

Пассажиры вышли и в Эдисоне, и в Нью-Брансуике. Теперь уже в нашем вагоне ехало всего несколько человек, а до Трентона оставалась всего пара остановок. Когда поезд стал замедлять ход перед Принстон-Джанкшн, Рудник наконец поднялся и встал у ближайшей к нему двери в начале вагона. Мне не хотелось слишком приближаться к нему, поэтому я встал у других дверей. Когда поезд остановился и двери открылись, я убедился, что Рудник действительно вышел. Тогда я пошел за ним к переходу в центре платформы.

Он начал спускаться по лестнице, я за ним. Мной овладело странное чувство нереальности происходящего, как иногда бывает после пары коктейлей. Сквозь темные очки было плохо видно, но я не рисковал их снимать. Рудник шел по подземному переходу, и у себя над головой, прямо над тем местом, где мы шли, я слышал шум отъезжающего поезда. Я был готов сделать то, что задумал, прямо здесь, в переходе, но тут сзади раздалось цокание каблуков. Я оглянулся и метрах в десяти от себя увидел какую-то женщину.

Рудник поднялся по лестнице с другой стороны и пошел к парковке, на которую уже спустилась ночь. Несколько машин стояли с включенным мотором, поджидая пассажиров, только что сошедших с поезда. На какую-то секунду я испугался, что Рудник сядет в одну из них, но тут он вдруг свернул налево, к той части стоянки, где было совсем темно.

Примерно половина мест на стоянке была занята машинами, но людей поблизости видно не было. Я пошел быстрее, чтобы не отстать, стараясь производить как можно меньше шума. Рудник свернул направо, между машинами. Наверное, он услышал мои шаги, потому что вдруг остановился и повернулся лицом ко мне.

Кроме скудного света от ближайшего фонаря, бросавшего желтоватый отсвет налицо Рудника, парковка была погружена в темноту. Издалека, с шоссе, доносился слабый шум. Я видел, как Рудник щурится, словно пытаясь разглядеть, кто перед ним. Я, не останавливаясь, шел на него, пока между нами не осталась всего пара шагов.

— Простите, — сказал он, все еще пытаясь рассмотреть меня, — в чем дело?

В ту же секунду его глаза широко раскрылись, недоуменное выражение исчезло.

Теперь на его лице был написан ужас.

— Какого черта вы тут делаете?

На прыщавом лице под гусеницей бровей играла улыбка, я слышал его крик: «Сейчас ты получишь! Сейчас ты получишь!»

Я достал из портфеля нож для разделки мяса и бросился на него. Лезвие почти полностью вошло ему в грудь, и на лице Рудника снова появилось испуганное выражение. Я продолжал наносить удары ножом, прижимая его к ближайшей машине. Теперь его широко открытые, полные ужаса глаза смотрели прямо на меня. Я снова ударил его в грудь, сейчас уже повыше, ближе к шее. Он хотел что-то сказать, но захлебнулся кровью. Я вытащил нож и тут заметил, что его глаза закрылись. Я отступил, и обмякшее тело Рудника повалилось на бетон между двумя машинами.

Мимо нас на полной скорости шел поезд — скорее всего, амтраковский экспресс. Раздался оглушительный свист. Я опустился на колени и в последний раз ударил Рудника ножом, целя в пах. Потом вытер лезвие о его штаны, спрятал нож в портфель и пошел назад, к станции.

Глава десятая

Я прилег между двумя припаркованными машинами, меня подташнивало. Это продолжалось примерно минуту — тошнота, кислый вкус полупереваренного сэндвича во рту, — но меня не вырвало.

Наконец я почувствовал себя лучше. Я снял с себя пиджак, забрызганный кровью, и запихал его в портфель. Позже надо будет от него избавиться. Руки и манжеты рубашки были в крови. Я снял носки и ботинки. Поплевав на носки, я протер ими лицо и шею — на случай, если на них тоже попала кровь. Носками я вытер и заляпанные кровью руки, а потом убрал их в портфель. Потом закатал рукава, чтобы скрыть красные пятна. В тусклом свете фонарей я не мог разглядеть, есть ли кровь на брюках. Наверняка они не избежали участи пиджака и рубашки, но брюки были темно-синие, и я понадеялся, что на этом фоне кровь будет не очень заметна.

Я тщательно оглядел себя. Насколько можно судить, все в порядке. Мои руки, особенно ладони, все еще сохраняли розоватый оттенок, но это не проблема. Я поправил галстук и надел очки. Потом, как ни в чем не бывало, пошел к освещенной светом станции.

Теперь я чувствовал себя гораздо спокойнее, почти как обычно. Я поднялся по ступенькам к выходу на платформу, где останавливались поезда на Нью-Йорк. Я дошел уже почти до самого верха, как вдруг справа от меня по лестнице стал спускаться человек в деловом костюме. Увидев его, я сразу же отвернулся, чтобы он не смог как следует меня разглядеть.

Я прошел через всю платформу, мимо касс и скамейки, на которой сидели люди. Сначала я хотел пойти в противоположную сторону, но потом решил сесть в последний вагон, где, как я надеялся, будет меньше людей. Я шел не отрывая взгляда от путей — этого было достаточно, чтобы проходившие мимо и сидевшие на скамейках люди не увидели моего лица.

В конце платформы никого не было. Я подошел к самому краю и, подавшись вперед, различил вдали огни приближающегося поезда. Расстояние до него определить было трудно, потому что в этой части Нью-Джерси ровная местность простирается почти до самого горизонта. Я расхаживал взад-вперед и шептал: «Ну давай же, давай, давай!» Потом я решил, что лучше стоять на одном месте, — если я буду откровенно нервничать, это позже вызовет подозрение. Шума машин больше не было слышно, и тишина казалась мне зловещей. Я ждал, что вот-вот послышатся крики и начнется беготня.

На платформе было светлее, чем на стоянке, и я заметил на портфеле большое кровавое пятно, которого раньше не видел. Я быстро взглянул в сторону касс и, убедившись, что никто не идет, присел на корточки у дальнего края платформы. Достав из портфеля носок, я принялся тщательно оттирать кровь. Тут как раз послышался скрежет останавливающегося состава — на противоположный путь со стороны Нью-Йорка подходил поезд. Я спрятал носок в портфель и выпрямился, стараясь вести себя насколько возможно естественно и не привлекать внимания. В окнах поезда замелькали лица людей, но никто из сидевших не взглянул в мою сторону. Когда поезд отошел от станции, я наклонился над путями посмотреть, не стал ли поезд хотя бы чуть-чуть ближе, чем раньше. Яркие огни вдалеке, казалось, застыли на одном месте. Я напружинился: вышедшие на Принстон-Джанкшн пассажиры сейчас пойдут к своим машинам и Рудника могут обнаружить в любой момент.

Неожиданно возник еще один повод для беспокойства. Я взглянул на противоположную платформу и увидел стоящую там молодую женщину. Она что-то искала между страниц книги. В этом не было ничего из ряда вон выходящего, но, почувствовав, что я на нее смотрю, она в свою очередь посмотрела на меня. Я машинально улыбнулся, и она улыбнулась в ответ. Я тут же спохватился и стал смотреть в другую сторону, проклиная собственную глупость, но, когда я снова посмотрел на нее, она по-прежнему стояла и улыбалась.

Сердце у меня упало. На всякий случай я прошел метров десять к середине платформы. Посмотрев налево, я с удивлением увидел, что женщина тоже прошла метров десять в ту же сторону. Остановившись, я смотрел, как она идет дальше, а потом начинает спускаться по лестнице.

В этот момент я наконец услышал шум поезда, подходящего к станции, и на душе у меня полегчало. Единственным моим желанием было как можно скорее сесть в поезд и уехать отсюда, обо всем прочем можно позаботиться потом.

Пока поезд, останавливаясь, замедлял ход, я быстро прошел назад, в конец платформы, и сел в последний вагон. В поезде было больше народу, чем я рассчитывал, — в основном горластые подростки в рваных джинсах и футболках — наверное, ехали в клуб или на концерт. Я сел в самом конце вагона. Казалось, двери не закроются никогда, но вот они закрылись, и поезд начал набирать ход. Я бросил взгляд в сторону парковки, но стекло запотело, и я ничего не увидел.

Хотя я и был рад убраться подальше от Принстон-Джанкшн, я понимал, что на этом мои проблемы далеко не заканчиваются. Пройдет совсем немного времени, и тело найдут, а если Рудник называл кому-то в офисе мое имя, то полиция быстро выйдет на мой след, и я сразу стану подозреваемым номер один.

Подростки в поезде галдели все громче, но они настолько были заняты друг другом, что меня просто не замечали. До меня донесся слабый запах спиртного: один из подростков — высокий и худой парень лет шестнадцати, с нечистой кожей — пил пиво из бутылки, торчавшей из бумажного пакета.

Поезд едва отошел от Нью-Брансуика, когда в вагон вошел контролер. Я уже успел засунуть билет в «кармашек» на сиденье впереди меня и, когда он подошел, уставился в пол. Заменив билет белой перфорированной карточкой с указанной на ней станцией назначения, он сказал:

— Ты, наверное, поранился, приятель, — у тебя кровь на лице.

Не знаю, как мне удалось сохранять спокойствие. Я представил себе, как полицейские с Принстон-Джанкшн звонят в кабину машиниста и сообщают, что среди пассажиров, возможно, скрывается убийца. Испугавшись, что, если и дальше смотреть в пол, это покажется еще более подозрительным, я бросил быстрый взгляд на контролера, пытаясь с лету запомнить его внешность — высокий, крепкий, с усиками, — и сказал:

— Спасибо, наверное, порезался, когда брился.

Я понятия не имел, много ли крови у меня на лице и правдоподобно ли выглядит моя отговорка, но контролера, судя по всему, такое объяснение удовлетворило, потому что, не говоря ни слова, он пошел проверять билеты у подростков. Я придвинулся к окну и стал внимательно разглядывать свое отражение. У меня отлегло от сердца: над правой скулой была лишь тонкая полоска крови. Наверное, вытирая лицо носком, я пропустил ее. Я поплевал на руку, чтобы стереть кровь, но с первого раза она не стерлась, и мне пришлось все повторить. При мысли, что солоноватый вкус во рту — от крови Майкла Рудника, меня замутило, но, к счастью, не вырвало.

Страх прошел — по крайней мере, мне так казалось. Крови на лице больше не было, контролер вышел из вагона, не взглянув на меня. Причин подозревать меня у него не было, но я понимал, как легко все это может измениться.

Часовая поездка обратно в город показалась мне бесконечной, но в конце концов поезд прибыл на Пенсильванский вокзал. Я понимал, что нужно как можно скорее добраться до дома: чем меньше времени я отсутствовал, тем меньше мне придется потом объяснять.

Вместо того чтобы ждать такси на ярко освещенной стоянке, я решил поймать машину на улице. Едва я вышел на Восьмую авеню, рядом со мной остановилась машина. Я сказал водителю: «Пересечение Шестьдесят второй и Лексингтон», нарочно указав место за несколько кварталов до дома — на тот случай, если его потом привлекут в качестве свидетеля.

Я надеялся, что таксист окажется неразговорчивым, но мне, к несчастью, не повезло — попался любитель поговорить. Он самозабвенно принялся болтать о политике, бейсболе, сексе и кино. И хотя я никак не реагировал, он не понял намека и без умолку продолжал нести всякую белиберду, пока не подрулил к углу Шестьдесят второй и Лексингтон, где и высадил меня.

Выйдя из такси, я нырнул в подъезд дома на Восточной Шестьдесят второй, снял темные очки и парик и спрятал их в портфель вместе с остальными уликами. Ровно в половине одиннадцатого я быстрым шагом подошел к своему дому. Уверенность, что все обойдется и полиция меня не поймает, росла во мне с каждой минутой. Был вечер пятницы, и это играло мне на руку. Я где-то читал, что почти всех преступников ловят в первые двадцать четыре часа после начала расследования. Поскольку полиция вряд ли сможет допросить сослуживцев Рудника раньше понедельника, то по горячим следам пуститься на поиски им не удастся. А утром в понедельник все, кто видел меня сегодня, — таксист, контролер, женщина с противоположной платформы, — вряд ли смогут меня вспомнить.

Войдя в дом как ни в чем не бывало, я, как всегда, поздоровался с Реймондом, улыбнувшись ему, а потом на всякий случай проверил почту. Ящик был пуст — значит, Пола, скорее всего, уже вернулась. Я ждал, что она встретит меня уже в прихожей — руки в боки, готовая осыпать меня градом упреков за то, что я не явился на консультацию. Я не сомневался, что мне предстоит грандиозный скандал, но надеялся потянуть время, по крайней мере, пока не избавлюсь от улик в портфеле.

В квартире было темно, и Отис не выбежал к дверям встречать меня. Дверь в спальню была закрыта. Значит, Пола и сегодня не собиралась меня впускать. Я знал, что должен правильно сыграть, поэтому постарался сделать вид, что хочу, чтобы она меня впустила, — в противном случае мое поведение позднее могло показаться подозрительным.

Несколько минут я постоял у запертой двери, стуча и повторяя: «Ну перестань, ну впусти меня». Я говорил, что «виноват» и что «могу все объяснить». Как и следовало ожидать, она ничего не отвечала, что мне и было нужно. С портфелем я прошел на кухню и там достал из него разделочный нож. Мне очень хотелось избавиться от него, просто выбросив его по дороге, но я понимал, что Пола хватится пропажи. Пустив горячую воду, я принялся отмывать нож. Большая часть лезвия и ручка были перепачканы кровью, кое-где она присохла, превратившись в темную заскорузлую массу. Вода в раковине окрасилась в розовый цвет, и меня снова затошнило. Дело было не в самой крови, а в том, что это была кровь Рудника, а значит, в какой-то степени он еще продолжал присутствовать в моей жизни. Я знал, что до последней капли его крови буду ощущать легкую тошноту.

В конце концов мне удалось смыть кровь, и вода в раковине посветлела до едва различимого розового оттенка. Я скоблил нож еще несколько минут, чтобы избавиться даже от микроскопических частиц крови, не замеченных мной. Потом я вытер нож посудным полотенцем и убрал его в ящик.

Вынув из шкафчика пластиковый гэповский пакет, я сложил в него окровавленные носки, парик, очки и пиджак. Потом расстегнул рубашку, снял штаны и ботинки и тоже сунул их в пакет. Кровавые потеки обнаружились на кое-каких бумагах и папках в моем портфеле, но вряд ли стоило выбрасывать вместе с одеждой то, что давало возможность установить мою личность, поэтому я решил пока не трогать бумаги и избавиться от них в другой раз.

— Где ты был?

С пакетом в руках, я обернулся и увидел, что у кухонной двери стоит Пола. Долго ли она так стояла, я не знал. Не исключено, что она видела меня с окровавленной одеждой и бумагами в руках.

— Когда? — спросил я, чувствуя, как кровь бросилась мне в лицо.

— Я не настроена и дальше слушать твое вранье, — сказала она. — Почему ты сегодня не пришел на консультацию? Ты что, просто начхал или у тебя есть другое объяснение?

— Я был в баре… пил, — покорно сказал я.

— Так я и думала, — не удивилась она.

Я хотел было продолжить с извинениями, но она оборвала меня:

— Я ухожу.

Я не мог в это поверить.

— Ну ладно тебе, — начал я. — Я знаю, ты не…

— Послушай, я не хочу ничего обсуждать, — отрезала Пола. — Завтра я переезжаю в гостиницу. Спокойной ночи.

Пола ушла в коридор, потом я услышал, как дверь в спальню закрылась и щелкнул замок. Будь все как всегда, я бы пошел за ней и попытался что-то ей объяснить, но теперь я только обрадовался, что она не будет мне мешать. Конечно, мне не хотелось, чтобы она меня бросила, но я понимал, что сейчас не совсем тот момент, чтобы пытаться сохранить семью.

Пола выпустила Отиса из спальни, и теперь он пришел ко мне и начал обнюхивать пакет.

— Успокойся, малыш, — сказал я, боясь, что он начнет лаять.

Я захватил пакет с собой в ванную и тщательно вымыл лицо и руки до локтей. Потом переоделся в спортивные штаны и футболку, достав ее из бельевой корзины.

Выйдя из ванной, я надел кроссовки и нацепил на Отиса поводок. Пока мы ждали лифт, Отис все время порывался нюхать пакет.

Проходя мимо Реймонда, я сказал:

— Отличная погода, а?

И он ответил:

— Ага.

Это тоже входило в мой план: завязать с Реймондом разговор, чтобы он не обратил внимания на мой пакет. Я по-прежнему надеялся, что отвечать на вопросы полиции мне не придется, но, если дело до этого дойдет, нужно, чтобы не осталось никаких улик.

Обычно я прогуливал Отиса по нашему кварталу, до Второй авеню и обратно, но на этот раз я пересек Вторую и прошел дальше к востоку. Отис, казалось, чувствовал, что творится что-то из ряда вон выходящее. Обычно на прогулке он всегда бывал в хорошем настроении, играл, обнюхивал все вокруг, бежал впереди и натягивал поводок. Но в этот вечер он тихонько трусил рядом со мной, как будто знал, что сейчас не до шалостей.

Когда мы вышли на Восточную Шестьдесят четвертую, стало темнее, и навстречу попадалось все меньше народу. Мой план состоял в том, чтобы по дороге выбросить пакет в мусорный бак. Риск, конечно, был большой — какой-нибудь бродяга мог вытащить пакет, открыть его и вывалить содержимое на асфальт, — но мне все равно казалось, что так безопаснее, чем просто выбросить его в мусоропровод у себя в доме, где вещдоки будет несложно увязать со мной. Скоро я заметил мусорный контейнер, стоявший на обочине перед одним из зданий. Он был наполовину завален деревом и прочим мусором. Вряд ли безобидный пластиковый пакет может привлечь внимание, решил я и перекинул пакет через край контейнера.

Вернувшись в квартиру, я немедленно принялся за работу по очистке портфеля. С плиты на кухне я взял большую кастрюлю и с ней в одной руке и коробком спичек, бумагами и папками из портфеля в другой вышел на балкон. Я разорвал бумаги и папки на мелкие клочки, бросил их в кастрюлю и поджег. Вместе с пламенем поднялось большое облако серого дыма, больше, чем я ожидал, но ночь была ветреная, и облако быстро рассеялось. Я подождал, пока пепел остынет, потом отнес кастрюлю в ванную, вывалил пепел в унитаз и спустил воду.

Вернувшись на кухню, я еще раз протер портфель изнутри и снаружи. При мысли, что работа почти закончена, меня охватило радостное возбуждение. Я еще несколько раз перебрал в уме все по порядку, проверяя, не забыл ли я о чем-нибудь, потом пошел в ванную и принял душ. Когда я стоял, подставив лицо струям горячей воды, я наконец-то почувствовал себя свободным.

Позже я удобно устроился на диване в гостиной и закрыл глаза. Меня обволакивала темнота, кошмарные призраки прошлого отступили. Я чувствовал легкость и свободу.

Я тихонько поцокал, подзывая Отиса, потом сказал: «Иди сюда, песик», но он не отозвался. Как только мы пришли с прогулки, он спрятался под столом на кухне и, наверное, все еще сидел там.

Глава одиннадцатая

— Дай мне еще один шанс, я тебя прошу. Я знаю, вчера я вел себя как последний дурак, не спорю, но я могу измениться — я уже изменился. Обещаю: с сегодняшнего дня все пойдет по-другому. Я пойду к консультанту по вопросам семьи и брака, я пойду к «Анонимным алкоголикам» — все, что угодно, только не уходи от меня. Пожалуйста. Умоляю тебя.

Было утро, и я стоял в прихожей, загораживая собой дверь. Передо мной стояла Пола. На ней были джинсы и пиджак от костюма, в руке — маленький чемоданчик.

— Прости, — сказала она, пытаясь обойти меня. — Я уже давала тебе шанс, но ты его упустил.

— Постой, — сказал я, не давая ей пройти. — Я знаю, у меня есть проблемы, но теперь я с этим обязательно разберусь — клянусь тебе! Я знаю, что у тебя нет причин мне верить, и будь я на твоем месте, то чувствовал бы себя так же. Но если ты дашь мне еще один шанс, обещаю: вторично такой хренотени не будет. Ты ведь однажды и сама наделала черт знает чего, а я тебя простил, помнишь? По крайней мере сделай то же для меня?

Пола смотрела на меня не мигая. Она все еще не отошла, но мои последние слова, судя по всему, достигли цели.

Наконец она сказала:

— Как я могу тебе верить? Ведь мы все это уже проходили.

— Я вел себя как мудак, что говорить? Но я клянусь тебе: больше этого не повторится. Только дай мне еще один шанс. Больше я ни о чем не прошу. Ну пожалуйста, детка. Прошу тебя.

Секунд десять она смотрела на меня широко открытыми глазами, потом сказала:

— Ладно, сегодня я никуда не пойду, но учти — это твой самый последний шанс. Еще раз подобное повторится — и меня нет.

— Спасибо, — сказал я. — Я так тебя люблю. Спасибо.

Она пошла в спальню и вернулась уже без чемодана.

— Пока, — сказала она.

Я был в гостиной, складывал одеяло и простыню.

— Ты куда? — спросил я.

— К себе в офис.

— В субботу?

— Мне нужно приготовиться к совещанию на той неделе.

— А вернешься когда?

— Понятия не имею.

Когда она ушла, я пошел в свой кабинет, сел за компьютер и подключился к Интернету. Первым делом я открыл он-лайновую версию «Таймс», но там ничего не говорилось об убийстве в Нью-Джерси. Теоретически это был сюжет для областных газет, но мне казалось, что убийство адвоката из крупной фирмы с Мэдисон-авеню обязательно должно заинтересовать нью-йоркских журналистов.

Я вышел в «Нетскейп» и задал поиск на слова «убийство», «Принстон» и «Нью-Джерси». Высветилось два результата:

НА СТАНЦИИ В НЬЮ-ДЖЕРСИ ЗАРЕЗАН МУЖЧИНА

ЖЕРТВА НАПАДЕНИЯ В НЬЮ-ДЖЕРСИ БОРЕТСЯ ЗА ЖИЗНЬ

С замиранием сердца я открыл первую заметку. Когда я прочел, что жертва нападения, юрист, специалист по сделкам с недвижимостью Майкл Рудник из Крэнбери, Нью-Джерси, находится в Медицинском центре Св. Франциска в критическом, но стабильном состоянии, то почувствовал, что по телу разливается немота. Это казалось невозможным — здесь должна была быть какая-то ошибка. Я столько раз ударил его ножом, и он потерял столько крови — он никак не мог остаться в живых. И тем не менее, если верить статье, это было именно так.

Я пробежал глазами всю статью до конца, но был в таком состоянии, что не понимал того, что читаю, так что пришлось читать заново. Наконец, после нескольких попыток, слова стали обретать некоторый смысл. Рудника нашли накануне поздно вечером примерно в четверть одиннадцатого — примерно в то время, когда я выходил из поезда на Пенсильванском вокзале. Видимо, когда прибыли врачи, он был уже «при смерти». Полиция не сообщает никаких деталей, кроме того, что ими начато «полномасштабное расследование».

Вторая заметка содержала практически ту же информацию, если не считать выдержки из интервью с одним из представителей полиции, который заявил, что «у следствия есть несколько версий». Ни в той ни в другой заметке не сообщалось, был ли Рудник в сознании, когда его отправляли в больницу. Я очень рассчитывал, что упомянутое журналистами выражение «при смерти» означало, что Рудник был без сознания — в противном случае первыми словами, сорвавшимися у него с языка, было бы мое имя. И вообще, похоже было на то, что он уже рассказал обо мне полиции, и именно этим объясняется внезапное возникновение у них «нескольких версий».

Я понял, что меня поймают — это только вопрос времени. Я представил себе, как полицейские придут меня арестовать, каким раздавленным и униженным я буду себя чувствовать, когда меня выведут из дома в наручниках.

Я еще раз прочел первую заметку, особенно внимательно остановившись на той ее части, где говорилось, как вчера в четверть одиннадцатого было обнаружено тело Рудника. Поскольку с того момента прошло уже почти двенадцать часов, то вряд ли Рудник находился в сознании, когда его привезли в больницу. Если бы он пришел в сознание, то полиция наверняка уже установила бы мое местонахождение. У меня появилась надежда, правда, довольно слабая.

Когда я снова пробегал глазами вторую заметку, меня вдруг как ударило: какой же я идиот! На свой страх и риск входить в Интернет под своим именем для поиска информации о человеке, которого я накануне убил! Можно было просто оставить отпечатки пальцев или листок бумаги со своим именем и адресом рядом с телом Рудника! Потом я убедил себя, что бояться, скорее всего, нечего и что полиция вряд ли станет расследовать мои поиски. Во-первых, им еще нужно догадаться, что я пользовался «Нетскейпом», а потом им придется запрашивать всю информацию от моего провайдера. И все-таки я пожалел, что не пошел в Интернет-кафе или вовсе не отказался от поиска в Интернете.

После того как я стер в своем компьютере все веб-страницы и временные Интернет-файлы, я пошел в гостиную и настроил телевизор на «Нью-Йорк 1», двадцатичетырехчасовой канал новостей. Репортаж об попытке убийства стали передавать минут через десять. На фоне недавнего фото Рудника ведущий пересказал ту же информацию, которая была в Интернете.

Отчаявшись узнать новые подробности, я включил музыкальный центр и настроил радио на круглосуточные новости. В начале часа ведущий назвал основные темы новостей, среди которых прозвучало и «нью-йоркский адвокат зарезан в Нью-Джерси». В ожидании этого сообщения я мерил шагами гостиную. Наконец, вслед за несколькими другими сюжетами, ведущий кратко изложил, что уже было известно об убийстве, а потом на связь вышел журналист, ведущий репортаж прямо с Принстон-Джанкшн. Мрачным тоном журналист поведал о том, как около четверти одиннадцатого накануне вечером истекающего кровью от многочисленных ножевых ранений Майкла Рудника нашли Марк Стивене и Конни Кордоза — молодая пара, возвращавшаяся домой из Манхэттена. Потом прокрутили запись, где Стивене так рассказывал о происшедшем: «Я его типа заметил и говорю своей девушке: „Там, по-моему, мертвый“, а она мне типа: „Быть не может!“ Тогда я типа подошел ближе и увидел кровь, и мы типа сразу побежали за помощью. Сразу побежали».

Я так и остался стоять на коленях возле колонок до следующего выпуска, тихо молясь, чтобы Рудник умер. Примерно каждые полчаса в выпусках новостей повторялся сюжет об убийстве в Принстоне. Это было похоже на бесконечный кошмар — слушать, как один и тот же журналист передает с места происшествия одни и те же подробности нападения, слушать один и тот же рассказ пары, обнаружившей Рудника живым. Я пять раз прослушал репортаж, то есть, практически не меняя позы, простоял на коленях возле колонок больше двух часов.

Наконец я поднялся и пошел в уборную. Когда я стоял над унитазом, то услышал, что в дверь звонят. Сначала я подумал, что это полицейские пришли меня арестовывать, и только потом понял, что звонят к соседям, а звук доносится через вентиляционное отверстие уборной.

Когда я вернулся в гостиную, журналист на Принстон-Джанкшн говорил: «…в настоящее время полиция не сообщает каких-либо дополнительных деталей, известно лишь, что идет расследование и отрабатывается несколько версий. Повторяем, что Майкл Рудник, адвокат, который вчера вечером подвергся нападению на автостоянке рядом с железнодорожной станцией Принстон-Джанкшн в Нью-Джерси, пришел в сознание и в ближайшее время ответит на вопросы полиции».

Я понял: единственное, что мне еще остается, — бежать. Может быть, удастся спрятаться, изменить имя и внешность, позвонить Поле, когда все уляжется.

Я бросился в спальню и стал собирать вещи — несколько рубашек, белье, штаны, носки, все, что попадалось под руку, — и вдруг остановился. Внезапно мне стало ясно, что бегство бессмысленно. Если полиция знает, кто я, если у них есть описание моей внешности — мне ни за что не выбраться из города.

Я вернулся в гостиную, рухнул на диван и пролежал так несколько часов, почти не двигаясь. Наконец я уснул. Когда я открыл глаза, в комнате было темно. Я услышал, как на кухне звенит посуда, — Пола была дома. Бедная Пола. Когда станет известно, что ее муж пытался хладнокровно убить человека, ее жизнь полетит кувырком. Если сейчас, по ее мнению, у нее не все в порядке с нервами и нужен врач, что будет завтра?

Сил двигаться все еще не было. Было уже, наверное, восемь или девять, но я не мог заставить себя поднять руку и посмотреть на часы. Почему так долго нет полиции? Может быть, у Рудника еще сидят врачи и полицейские ждут, пока смогут с ним поговорить.

— Ты что, собираешься весь день валяться на диване? — спросила Пола.

Я даже не заметил, как она вошла.

Я не ответил.

— Дело твое, — наконец сказала она. Потом вышла из комнаты, но уже через пару секунд вернулась: — Что, собственно, здесь происходит? Ты пьян?

Я снова ничего не ответил.

— Если ты опять пьян, после всего, что ты мне обещал…

— Я не пьян, — сказал я. Я не говорил много часов, и мой голос прозвучал хрипло и грубо.

— Тогда в чем дело?

— Ни в чем.

— А что на кровати делает чемодан?

Я немного выждал и сказал:

— Не знаю.

— Что значит не знаю? На кровати лежит чемодан, а в нем — вещи. Ты куда-то собираешься?

Я закрыл глаза.

— Отлично, не хочешь со мной разговаривать — не разговаривай. Мне все это осточертело.

Она повернулась, чтобы уйти, но тут я сказал:

— Может быть, у меня просто депрессия.

— Ну так начни принимать «прозак» или сходи к психиатру. Перестань вести себя как младенец.

Я продолжал лежать на диване, уставившись в темный потолок. Пола ушла в спальню, и оттуда время от времени слышались приглушенные взрывы консервированного хохота — она смотрела комедию.

Я щелкнул пультом и включил телевизор, по «Нью-Йорк 1» шли новости. Было девять часов. Женщина-корреспондент, стоя на фоне больницы в Трентоне, рассказывала, что Рудника допросила полиция и он рассказал о том, что произошло накануне на автостоянке возле железнодорожной станции Принстон-Джанкшн. Я ждал, когда она назовет мое имя, но женщина-корреспондент сказала, что вчера вечером белый подросток с волосами, собранными сзади в хвост, и козлиной бородкой напал на Рудника в целях ограбления и что сейчас этого подростка ищут по всей стране.

Глава двенадцатая

Я не мог оставаться в квартире. Я прошел несколько кварталов в сторону Ист-Ривер, а потом свернул к набережной параллельно магистрали ФДР. Если не считать нескольких бегунов, пьяных, бомжей и случайных парочек, вышедших прогуляться перед сном, набережная была пуста. Погода стояла прохладная, от воды задувал свежий ветер. После двадцатиминутной прогулки я дошел до Грейси-Мэншн.[5] Я повернулся и пошел обратно, снова и снова, как в лихорадке, прокручивая в помутившемся сознании события последних двадцати четырех часов.

Накануне автостоянка была плохо освещена, но все же там было достаточно света, чтобы Рудник мог разглядеть мое лицо. Кроме того, он спросил: «Какого черта вы тут делаете?», упирая на «вы», а значит, он, вне всяких сомнений, узнал меня. Возможно, у него провал в памяти, но, тем не менее, непонятно, почему он сказал полиции, что на него напал подросток.

Когда я уходил с набережной, ноги у меня устали и ныла мозоль на ноге, но я был полон энергии. Я знал, что полноценный отдых после проведенного на диване дня и мучившие меня мысли вряд ли позволят мне сегодня заснуть.

Я зашел в греческую закусочную на пересечении Шестьдесят пятой и Второй и сел за столик в углу. Весь день я ничего не ел, но все равно не чувствовал голода. Я выпил чашку кофе и куснул сэндвич с тунцом, не переставая размышлять о том, почему Рудник солгал. Я провел в закусочной больше двух часов и выпил три чашки кофе, но единственным правдоподобным объяснением, приходившим в голову, было, что он испугался. Он понял: если я способен броситься на него с ножом, значит, я способен на все, в том числе обнародовать правду о том, что тогда происходило у него в подвале. Он знал: стоит ему рассказать все без утайки, а полиции арестовать меня, и его карьере юриста конец. Понятно, что такой честолюбец, как Рудник, во главу угла будет ставить карьеру.

Благодаря изрядной дозе кофеина, когда я уходил из закусочной, сна у меня не было ни в одном глазу. Домой я вернулся в половине двенадцатого. Свет в спальне был погашен, и я решил, что Пола легла спать. Я вывел Отиса на прогулку, и мы с ним прошли мимо контейнера, в который я накануне выбросил пакет. Контейнер, похоже, еще не вычищали, но, по правде сказать, теперь мне уже было все равно. Поскольку расследование не ведется — по крайней мере, расследование, где бы я фигурировал в качестве подозреваемого, — полиция не станет искать вещественные доказательства у меня в районе.

Я вернулся в квартиру и первым делом включил телевизор. По «Нью-Йорк 1» передавали очередной репортаж о нападении на автостоянке, сообщались кое-какие новые подробности. Корреспондент сказал, что накануне, примерно без четверти девять вечера, Майкл Рудник направлялся к своей машине, когда белый подросток с хвостиком и бородкой подошел к нему и стал требовать денег. По словам Рудника, он попытался урезонить подростка и парень неожиданно «обезумел» и набросился на Рудника с ножом. Потом корреспондент сообщил о его состоянии на текущий момент. Кроме большой потери крови, у Рудника отказало левое легкое, которое, возможно, придется удалить, и имелись серьезные повреждения в области паха.

Я рад был услышать, что Рудник страдает. Я надеялся, что «серьезные повреждения в области паха» означали, что я отрезал ему яйца.

Я сидел на диване и радовался вновь полученному мной разрешению на жизнь, как вдруг услышал, как открылась входная дверь. Я подумал, что кто-то чужой хочет проникнуть в квартиру, и пошел на кухню за ножом, но тут в коридоре увидел Полу.

— Черт, ты меня страшно напугала, — сказал я. — Я думал, что ты спишь.

— Извини, — холодно сказала она.

— Больше так не делай.

— Господи, я же сказала уже — извини.

— И где ты была?

— А ты где был?

— На улице. Гулял… и думал.

— Ну вот и я тоже — гуляла и думала.

— Ну ладно, ладно, извини, — примирительно сказал я. — У меня трудное время — может быть, из-за того, что я не пью. Но теперь я стал другим человеком — сама увидишь.

Пола посмотрела на меня как на чужого.

Наконец она произнесла:

— Увидимся утром. — И пошла в спальню.

Хотя большую часть ночи я пролежал на диване без сна, в половине седьмого я чувствовал себя свежим и бодрым. Я прокрался на цыпочках в спальню и, стараясь не будить Полу, переоделся в шорты и футболку, раскопав на самом дне своего шкафа найковские кроссовки.

Было прекрасное весеннее утро — яркий солнечный свет, мягкий нежный ветерок. Перед зданием я размялся, уделив особенное внимание застоявшимся подколенным сухожилиям, а потом медленно побежал в сторону Центрального парка. Через несколько кварталов я запыхался, и мне пришлось перейти на шаг.

В парке я пробежал трусцой примерно с четверть мили вдоль главной аллеи, а на подъеме снова стал хватать ртом воздух. Кроме того, у меня заболел живот и опять начали давать знать о себе волдыри на ногах, хотя я и заклеил их целой кучей пластырей. Я немного передохнул на лужайке и отправился домой.

Мой первый день занятий, конечно, нельзя было признать особенно успешным, но это, по крайней мере, был старт. На Лексингтон-авеню я зашел в магазин и купил фруктовый салат и обезжиренный домашний сыр. С сегодняшнего дня я начну следить за собой — перестану есть всякую дрянь и буду ходить в спортивный зал.

Дома за завтраком я читал воскресный выпуск «Таймс». Покушение на убийство в Принстоне заняло всю третью страницу в разделе «Городская жизнь». Я не мог удержаться от смеха, прочитав, что полиция не исключает связь между этим преступлением и войной между бандами подростков в одной из средних школ Трентона.

Я стал читать другие новости, и тут в столовую вошла Пола в ночной рубашке.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — спросила она.

— Я чувствую себя отлично. А что?

— Ты ешь на завтрак фрукты, — пояснила она. — А ведь ты никогда не ешь на завтрак фруктов.

— Я же тебе сказал — я теперь другой человек.

Она подозрительно взглянула на меня и ушла на кухню. Я понимал, насколько странной должна показаться Поле такая резкая смена настроений. Вчера ее муж в подавленном состоянии пролежал весь день на диване, а сегодня он ведет себя как Джек Лa Ланн.[6] Решила небось, что у меня развивается маниакально-депрессивный синдром.

Большую часть дня Пола изо всех сил старалась меня не замечать. Сначала она взяла свой ноутбук и ушла работать наверх, потом отправилась по магазинам.

Я тем временем тоже решил поработать. Войдя в офисную сеть, я повозился с несколькими проектами, которые мне нужно было представить на следующей неделе. В Интернете я нашел расписание ближайшей встречи «Анонимных алкоголиков» — завтра вечером, в церкви на Семьдесят девятой улице.

Около четырех я вышел в цветочный магазин на Второй авеню и купил букет из двадцати роз — красных, белых и розовых. Когда я вернулся домой, в прихожей горел свет: Пола была дома. Я прошел на кухню и увидел ее — она стояла перед открытым холодильником. Она повернулась и взглянула на меня, но на цветы никак не отреагировала. Потом достала из холодильника бутылку минеральной воды.

— Это тебе, — сказал я.

— Вижу. Спасибо.

Она налила стакан воды, быстро выпила, потом прошла мимо меня по направлению к спальне.

— Если хочешь, мы можем пойти куда-нибудь поужинать.

— Хватит, — сказала она, резко развернувшись ко мне. — Хватит, ладно? Я осталась здесь, но это не значит, что я готова жить дальше, как будто между нами ничего не произошло. Ты таких дров наломал, что какие-то сраные цветы вряд ли исправят дело.

Она твердым шагом ушла в спальню и захлопнула за собой дверь.

Из шестичасовых новостей я узнал, что Майкл Рудник умер. В коротком сообщении говорилось, что ночью его состояние внезапно ухудшилось и около четырех часов дня он скончался — примерно тогда я как раз покупал Поле цветы.

Сначала новость расстроила меня, и не потому, что Рудник умер, — мир только выиграл от того, что одним мерзавцем стало меньше, — а потому, что мне нравилось представлять, как всю оставшуюся жизнь Рудника будет мучить боль и постоянный страх, что я снова на него нападу. Но скоро я свыкся с этой новостью и стал думать, что то, что Рудник прожил чуть больше суток, а потом все-таки умер, для меня самый лучший вариант. Если бы он умер прямо там, на стоянке, мне наверняка пришлось бы отвечать на вопросы полиции, может быть, меня бы даже арестовали. Но Рудник направил полицейских искать мифического подростка, и поэтому я почти стопроцентно выходил сухим из воды.

Во время ужина Пола по-прежнему не разговаривала со мной. Несколько раз я пытался завязать разговор, но она упрямо смотрела в свою тарелку, делая вид, что меня нет.

Наконец я не выдержал:

— Завтра вечером я иду на собрание «Анонимных алкоголиков».

— И что дальше? — Она по-прежнему сидела уткнувшись в тарелку.

— Ну и я думал… я думал, что ты обрадуешься.

Она проглотила кусочек куриного чоу-фан, потом сказала:

— Хорошо, но радоваться особенно нечему.

Утром в понедельник, когда я отправился на работу, шел сильный дождь. На углу Сорок восьмой и Парк-авеню порывом ветра мне сломало зонт, и пока я добрался до своего офиса, вымок насквозь, но настроения мне это не испортило.

На моем автоответчике было одно сообщение — от Дона Чейни, ИСМ-менеджера, которому мы не смогли помочь с сервером на прошлой неделе. Чейни сообщал, что его финансовый директор одобрил посланное мной предложение по проекту более масштабного и более выгодного сотрудничества и что он получил его согласие. Он собирался сразу же отправить мне факсом подписанный контракт. Скоро я уже стоял у факса — и в самом деле там меня ждал контракт.

Оторопев, я таращился на листок бумаги по меньшей мере минуту. Сколько долгих месяцев я рвал пупок, безуспешно пытаясь заключить сделку, — а сейчас вот буквально палец о палец не ударил, и она приплыла ко мне на блюдечке.

Я пошел в кабинет к Бобу Гольдштейну. Он сидел за столом и читал газету.

— Вас что, не научили стучать? — сказал он, даже не взглянув на меня. Я положил перед ним факс и стал наблюдать, как по мере чтения его лицо все шире расплывается в улыбке.

— Вот молодчага! — Он поднялся, чтобы пожать мне руку. — Видали? Я был уверен, что у вас получится. Мои поздравления, мазл тов! Это действительно отличная новость — просто отличная! Но это ведь только начало — я хочу, чтобы вы и дальше не сбавляли темпа. Я жду от вас еще на этой неделе две крупные сделки. Но я горжусь вами, Ричард, — я действительно вами горжусь.

Слух о моей сделке быстро распространился по фирме. В течение следующего получаса несколько человек остановились у моего стола меня поздравить. Среди них — финансовый директор Мартин Фрейден и директор по маркетингу Алан Верцберг.

Чтобы выяснить, просто ли мне пофартило или я снова попал в свою колею, я позвонил Джиму Тернеру, мужику, который в прошлый понедельник почти вытолкал нас со Стивом из своего офиса. Если мне удастся закрыть сделку с Джимом Тернером, то дальше смогу проделать это с кем угодно.

Секретарша Тернера сказала, что он сейчас говорит по другому телефону, и я ответил, что могу подождать. Через какое-то время она снова появилась на линии, сказав, что он все еще «занят», и я сказал: «Ничего, я подожду». Наконец я услышал голос Тернера. Поздоровавшись с ним и назвав себя, я сразу взял быка за рога, не давая ему вставить ни слова.

— Знаете, неделю назад у нас все прошло не совсем успешно, но я все равно решил вам позвонить, хотя бы для того, чтобы просто извиниться за то ложное впечатление о нашей компании, которое у вас могло сложиться, и еще раз попросить вас серьезно подумать, прежде чем принять окончательное решение. Я готов поручиться, что ни одна консалтинговая компания в городе не в состоянии предложить вам тех услуг и той высокой степени надежности, какие предлагает «Мидтаун». Поговорите с любыми из наших клиентов — вы получите самые высокие рекомендации. Знаете что: давайте я отправлю к вам нашего специалиста, чтобы вы убедились в качестве…

— Ладно.

Целых три секунды я держал трубку возле уха, а потом переспросил:

— Простите, что?

— Я сказал, ладно. Дам вашим ребятам шанс. Что мне нужно сделать — подписать бумагу, которую вы мне дали?

Через пятнадцать минут я опять стоял у факса, держа в руках подписанную Джимом Тернером бумагу на работы стоимостью в восемьдесят тысяч долларов. Когда новости о моей второй крупной сделке за утро распространились по фирме, ко мне отовсюду стали стекаться люди, словно я был сам мессия продаж. Я и сам ощущал благоговейный трепет. Я уже представлял, как меня повысят или переведут на другую, более высокооплачиваемую работу. Мы с Полой решим свои проблемы и с двумя детьми — мальчиком и девочкой — переедем жить в огромный дом — нет, в поместье в Коннектикуте!

Боб подошел к моему закутку и положил мне руку на спину. Он сказал:

— Две из двух, стотысячный рубеж позади, а? Невероятно — просто невероятно. Вы — на коне, мой мальчик.

Я понимал, что испытываю судьбу, но все равно решил позвонить еще одному потенциальному клиенту, с которым переговаривался уже несколько недель, — финансовому директору фирмы, занимающейся бухучетом, с Седьмой авеню. Проект был рассчитан на небольшую сумму, мы брались обновить их ситриксовые программы удаленного доступа, и, когда мы с ним в очередной раз говорили об этом пару недель назад, он все еще рассматривал предложения других консалтинговых фирм. Используя все тот же «беспроблемный» подход, я начал питчить, но он прервал меня, сказав, что они как раз утвердили новый бюджет на осень и он прямо сейчас вышлет мне по факсу подписанный контракт.

На первой своей работе продажника в Буффало в магазине электроники, который находился в моле рядом с университетским городком, — я был тогда студентом последнего курса, — я как-то за час продал три телевизора и стереосистему. Чувство завершения сделки было таким пьянящим, что я тогда решил сделать продажи делом своей жизни. С тех пор я не раз закрывал куда более крупные сделки, но никогда не испытывал такой радости, как в день своего первого успеха, — до сегодняшнего дня. Зрелище подписанного контракта, выползающего из факса, наполнило все мое существо ликованием, и я хотел насладиться каждой секундой своего триумфа.

Вокруг моего места столпились почти все служащие «Мидтаун-Консалтинг», включая секретарей из других отделов, которые раньше, кажется, вообще меня не замечали. Наконец большинство сотрудников разошлись по местам, но офис все равно продолжал гудеть от разговоров о моем успехе. Меня подошли поздравить еще несколько человек. От бесконечных разговоров у меня пересохло во рту, и я пошел в буфет купить банку газировки.

— Ты весь прямо светишься — боюсь подходить близко, а то обожгусь.

Не поворачиваясь, я сразу понял, что сзади стоит Стив Фергюсон.

— Понятно, — обронил я.

Я взял пепси и уже собирался вернуться на рабочее место, но помедлил, не в силах удержаться от контрольного выстрела:

— Да, кстати, если тебе как-нибудь понадобится совет или ты просто захочешь, чтобы я поприсутствовал на сделке и послушал, как ты питчишь, дай знать — я с удовольствием тебе помогу.

Я ушел, улыбаясь и представляя, какое у него сейчас выражение лица.

Остаток дня я был ужасно занят. Почти все утро я провел, определяя сроки запуска трех моих проектов, договариваясь с кадровиками о подборе персонала и определяя время своих встреч с сотрудниками компаний для проработки деталей. Перекусил я прямо на рабочем месте — сэндвичем с пастрами и маринованными огурчиками. Времени на другие звонки у меня не оставалось, да я и не хотел больше испытывать судьбу. Три из трех — вполне неплохо, и вряд ли стоит пускаться на риск и омрачать воспоминание о таком выдающемся дне.

Я посмотрел на часы и с удивлением отметил, что уже четверть шестого. Я прервал дела, решив продолжить работу дома, подключившись к офисной сети со своего домашнего компьютера. Я стрелой выбежал на улицу и поймал такси. Я поспел в церковь Св. Моники на Восточной Семьдесят девятой улице, поблизости от Первой авеню, как раз к началу встречи «Анонимных алкоголиков». Я сел на один из складных стульев, поставленных в кружок, и обменялся приветствиями примерно с десятком собравшихся. Я чувствовал себя крайне неловко. За исключением двух-трех женщин, все «алкоголики» были мужчины, из которых только один, постарше, был одет в костюм. Остальные же, судя по виду, принадлежали к рабочему классу — джинсы, кроссовки, футболки и фуфайки с капюшоном. Я слушал, как некто с грязным лицом и руками, по виду плотник или мусорщик, рассказывает о том, что каждый раз, когда напивается, «всю душу вытряхает» из своего сына. Другой мужик в тон ему поведал, как однажды в трех местах сломал нос своей девушке. Потом одна из женщин — мне показалось, что она здесь тоже недавно, — рассказала о том, что как-то наутро после жестокой пьянки проснулась голая в постели с незнакомым мужчиной и не могла вспомнить, кто это. Женщина начала плакать, а остальные стали ее успокаивать.

Старший группы спросил меня, хочу ли я рассказать свою историю, но я ответил, что «просто послушаю».

Два-три человека поделились тем, насколько лучше им стало после того, как они бросили пить и стали «другими людьми», на этом встреча закончилась. Мужчина, который бил своего сына, подошел ко мне и предложил мне стать моим опекуном.[7] Я сказал, что подумаю, потом вышел из церкви и пошел домой.

Я чувствовал, что мне не место в «Анонимных алкоголиках», среди запойных работяг, лупцующих своих жен и детей. Я определенно не имел «проблем с этим делом» — у меня в жизни была черная полоса, и алкоголь просто помогал мне ее преодолеть. Но уйти из АА значило огорчить Полу, и я решил продолжать ходить на встречи — по крайней мере, пока.

Дождь перестал, вечер стоял ясный и прохладный. Я шел по Третьей авеню к центру, набросив на плечи пиджак, жадно вдыхая разнообразные запахи, слушая гудки такси и крики подростков, наслаждаясь ароматами тайской кухни. Отныне я буду брать от жизни все. Буду отдавать все силы работе, восстановлю отношения с женой и укреплю семью, чтобы от нынешнего несчастливого времени осталось лишь смутное воспоминание.

Я свернул на Шестьдесят четвертую и, уже подходя к дому, сквозь стеклянные двери увидел двух серьезных мужчин в костюмах, которые стояли и разговаривали с консьержем.

Глава тринадцатая

— Вы — Ричард Сегал и раньше жили на Стрэтфорд-роуд в Бруклине? — спросил меня тот, что был повыше.

Они уже показали мне свои жетоны и объяснили, что они — детективы из полицейского управления района Вест-Виндзор, в Нью-Джерси. Я понятия не имел, где находится Вест-Виндзор, — наверное, где-нибудь поблизости от Принстона. Перед тем как ответить на вопрос высокого полицейского, я взглянул на маленького, лицо которого не выражало абсолютно ничего, и на Реймонда, консьержа, который с любопытством прислушивался к разговору.

Я попытался не впадать в панику.

— Да, я вырос на этой улице, — подтвердил я. — А почему вы меня об этом спрашиваете? Что случилось?

— Мы ищем вас со вчерашнего дня, — сказал высокий. — Знаете, сколько Ричардов Сегалов и Р. Сегалов живет в Манхэттене? И это только те, кто пишет свою фамилию, как вы, — Сегал, через «е», а не через «и». Но хорошо, что мы в конце концов вас все-таки нашли. Кстати, меня зовут детектив Рой Бэрроуз. Это — мой напарник, детектив Джим Фримонт.

Я повнимательнее присмотрелся к Бэрроузу и понял, что в этой команде он — главный. На вид ему было за пятьдесят, лет на десять больше, чем Фримонту. Его цвета воронова крыла волосы были похожи на парик. Фримонт, напротив, был лыс, если не считать нескольких спутанных пучков каштановых волос за ушами.

— Вы не могли бы все же объяснить, что происходит?

— Простите, конечно. — На какое-то мгновение взгляд Бэрроуза задержался на Реймонде, который продолжал внимательно прислушиваться к разговору. — У нас к вам несколько вопросов, которые касаются одного нашего расследования.

— Расследования?

— Да вы не волнуйтесь, беспокоиться вам, наверное, не о чем, — зловеще сказал Бэрроуз. — Мы могли бы подняться к вам и поговорить в более спокойной обстановке?

— Ладно, — сказал я. — Но можете вы мне хотя бы сказать, о каком расследовании идет речь?

— О расследовании убийства.

— Убийства?

Я попытался изобразить удивление и испуг.

— А кто… Что случилось? С моей женой все в порядке?

— Ваша жена в полном порядке. Не знаю, слышали ли вы — человек, которого убили, когда-то был вам знаком. Насколько нам известно, он вырос в доме напротив вас.

— Кто это? — спросил я.

— Майкл Рудник, — сказал Бэрроуз.

Я помолчал, делая вид, что перевариваю информацию. Одновременно я пытался решить, как мне реагировать. Делать вид, что я вообще ничего не знаю о Руднике, не хотелось — я понимал, что полиции уже может быть известно о моем визите в контору Рудника в четверг на прошлой неделе. С другой стороны, нельзя было показывать, что эта новость меня совсем не удивила. Изобразить удивление было несложно, тем более что я никак не мог взять в толк, откуда полиции известно, что Рудник жил через улицу от меня.

— Bay, — наконец произнес я. — Какой ужас! Но я все же не совсем понимаю: о чем вы хотите говорить со мной?

— Давайте сначала поднимемся к вам, — холодно сказал Фримонт.

— Зачем, — повторил я, — что происходит?

— Я думаю, что нам будет лучше подняться к вам, — снова сказал Фримонт.

— Зачем? — настаивал я. — Я не понимаю.

Мимо прошла худая рыжая женщина средних лет из нашего дома, она явно слышала обрывок разговора. Я не знал, как ее зовут, но постоянно встречал ее в лифте и на улице — она выгуливала маленького черного мопса.

— Хорошо, — сказал я следователям. — Пошли.

Поднимаясь с детективами в лифте, я сказал:

— Вы увидите, здесь какое-то страшное недоразумение — все это не имеет ко мне ни малейшего отношения. Но я крайне удручен, что вы устраиваете подобные сцены прямо у меня в подъезде. А что, если вас слышал кто-нибудь из домоуправления?

— Мы сразу предложили подняться к вам, — отрезал Фримонт.

— Я здесь живу, — продолжал я, как будто не слышал сказанного, — и каждый божий день встречаюсь с этими людьми. Не знаю, может быть, мне вообще не стоит говорить с вами без адвоката.

— Вы не арестованы, — сказал Бэрроуз. — Но если вы считаете, что вам нужен адвокат, мы можем проехать в участок. Отсюда около полутора часов езды до Нью-Джерси.

— Я не говорю, что мне нужен адвокат. — Я испугался, что веду себя как человек, который чувствует свою вину. — Я просто не понимаю, о чем вы хотите со мной беседовать.

Бэрроуз взглянул на Фримонта, но тот продолжал смотреть прямо перед собой на двери лифта.

Когда мы вошли в квартиру, Отис зашелся лаем, как всегда, когда в дом приходили незнакомые люди. Я предложил детективам присесть на диван в гостиной, потом отвел Отиса к себе в кабинет, заметив, что дверь в спальню прикрыта, а из-за нее доносится приятная музыка. Значит, Пола уже была дома. Я вернулся в гостиную и сел в мягкое кресло напротив дивана, где сидели полицейские.

— Итак, расскажите мне, пожалуйста, в чем же, собственно, дело? — начал я.

— А может, сначала вы нам расскажете, что произошло в прошлый четверг? — тоном обвинителя произнес Бэрроуз.

— В прошлый четверг? — переспросил я, изобразив непонимание.

— Нам известно, что в прошлый четверг утром вы были в офисе Майкла Рудника, — сказал Фримонт.

Я посмотрел через окно на балкон, покачал головой и опустил глаза. Прошло добрых десять секунд, прежде чем я ответил:

— Да — я был в офисе Майкла Рудника.

— Это вы убили его? — задал вопрос Бэрроуз.

— Что здесь происходит? — Из спальни вышла Пола и встала справа от меня. Она успела переодеться в футболку и шорты.

— Ничего, — сказал я. — Просто какое-то страшное недоразумение. Эти люди — детективы из полицейского участка в Нью-Джерси.

— Полиция? — спросила Пола. — А что они…

— Вы жена господина Сегала? — спросил Бэрроуз.

— Да.

— Вы не возражаете, если я попрошу вас присоединиться к нам?

— Зачем и ее в это вмешивать? — спросил я.

— Что здесь происходит? — настойчиво повторила Пола.

— Убит друг вашего мужа, — сказал Фримонт.

— Он не мой друг… Просто знакомый. Старый знакомый.

— Кто это? — спросила Пола.

— Майкл Рудник, — ответил Бэрроуз.

— Что за Майкл Рудник?

— Парень, который жил в Бруклине на одной улице со мной, в доме напротив.

— Я раньше никогда не слышала, чтобы ты о нем говорил.

— Может быть, сядете и побеседуете с нами, мэм? — обратился Фримонт к Поле.

— Немедленно объясни мне, что происходит? — велела мне Пола.

— В четверг я был у Майкла Рудника в его офисе.

— Зачем ты туда пошел?

— Вам действительно необходимо ее присутствие? — спросил я детективов.

— Да, — ответил Бэрроуз.

Я вздохнул, потом сказал:

— На прошлой неделе я случайно встретил его на улице, мы заговорили о компьютерах. Он пользовался устаревшей системой, и я решил продать ему апгрейд — ну и что-то с этого получить.

— Не надо ля-ля, — сказал Бэрроуз.

— Честное слово, святая правда, — подтвердил я.

— Мы знаем, почему вы были там, — сказал Фримонт. — Нам просто хотелось еще раз услышать это от вас — вашу версию.

— Я пока так и не поняла, какое отношение все это имеет к убийству, — сказала Пола.

— Никакого, — откликнулся я.

— Расскажите нам, что на самом деле произошло в офисе Рудника, — сказал Бэрроуз, — или всем нам сейчас придется поехать в Джерси.

— Я уже вам все рассказал, — стоял я на своем. — Я пытался продать ему сетевые услуги.

— Да? — удивился Бэрроуз. — В таком случае почему вы обвиняли его в том, что он приставал к вам с сексуальными домогательствами?

Я непонимающе уставился на Бэрроуза. Потом вдруг почувствовал дурноту, как будто вот-вот упаду в обморок.

— Это правда?

Мне казалось, что Пола уже задавала мне этот вопрос, по крайней мере однажды.

— Правда? — нетерпеливо повторила она.

Я понимал, что мне больше не удастся хранить все в тайне. Не поднимая глаз, я медленно кивнул. Минуту все молчали. Пола села в кресло рядом со мной. Я смотрел вниз, но чувствовал, что все взгляды устремлены на меня в ожидании ответа.

— Почему вы нам сразу не сказали? — спросил Бэрроуз.

— А вы сами, черт возьми, как думаете? — сказал я, по-прежнему уставившись в свои колени.

— Напрасно ты мне не рассказал, — холодно сказала Пола.

Я посмотрел на детективов.

— У вас есть еще ко мне вопросы или вы наконец сможете оставить нас вдвоем?

— Не волнуйтесь, я дам вам знать, когда мы закончим, — произнес Бэрроуз. — Расскажите нам все, начиная с того, почему на прошлой неделе вы решили пойти в офис к Руднику и что именно там между вами произошло.

Несколько секунд я молчал, потом вкратце рассказал им, как в один прекрасный день случайно встретил на улице Рудника и как потом меня начали преследовать воспоминания о том, что он со мной делал. Я объяснил, что сначала попробовал обо всем забыть, но потом решил пойти к Руднику, чтобы он попросил прощения.

— А когда он не захотел просить прощения, вы на него напали, — резюмировал Бэрроуз.

— Я на него не нападал, — сказал я.

— А вот жена Рудника говорит, что напали.

— Жена Рудника? А она тут при чем?

— Вернувшись с работы в четверг вечером, он рассказал своей жене о том, как утром вы пришли к нему в кабинет, обвинили его в сексуальных домогательствах и потом напали на него.

Теперь было понятно, почему полиции пришло в голову разыскивать в Манхэттене Ричарда Сегала, но я был удивлен, что Рудник рассказал обо мне жене. Разве для него не лучше было бы сохранить все в тайне?

— Ну, все было не так, — возразил я.

Я взглянул на Полу, ища поддержки. Она продолжала стоять, теперь уже скрестив руки на груди, все еще в состоянии легкого шока от происходящего.

— Хорошо, изложите вашу версию, — предложил Бэрроуз.

— Я пришел к нему в кабинет, чтобы поговорить, — начал я. — Он разозлился, стал орать, потом попытался меня ударить. Что я, по-вашему, должен был делать — стоять и смотреть? Я его оттолкнул, и он повалился на стол, и вошел техник или кто он там, не знаю, и разнял нас.

Бэрроуза и Фримонта мой рассказ, по-видимому, не убедил.

— Вы знали, что Майкл Рудник уже обвинялся в попытке растления малолетних?

Я решил, что они пытаются меня подловить.

— Нет, — сказал я.

— Три года назад, — уточнил Бэрроуз, — мальчик из футбольной команды, которую тренировал Рудник, подал на него в суд. Об этом писали в местных газетах.

Я вспомнил стоянку и как я иду на Рудника с ножом.

— И чем все закончилось?

— Мальчик изменил показания, — сказал Бэрроуз. — Руднику не было предъявлено никаких обвинений.

— Какое отношение это имеет ко мне?

— Может быть, вы слышали о том, что произошло с мальчиком, и вас стали преследовать эти «воспоминания».

— Я вам уже сказал, я ничего не знал ни про какого мальчика.

— В котором часу вы пришли с работы в прошлую пятницу? — спросил Бэрроуз.

— В пятницу? А что случилось в пятницу?

— Пожалуйста, отвечайте на вопрос.

Я быстро соображал. Было ясно: говорить правду, что в тот вечер я пришел домой около половины одиннадцатого, им нельзя. Но Пола сидела тут же, и врать, что я был дома в пять или в шесть, я тоже не мог.

— Не помню. Поздно.

— Насколько поздно?

— Не помню — около девяти, — сказал я, надеясь, что Пола подзабыла точное время моего возвращения.

— Где вы были до этого? — спросил Бэрроуз.

— Пил.

— Пили? — переспросил Бэрроуз — он мне явно не верил. — И где же?

— В баре.

— В каком баре?

— «Старая Стойка». На Второй авеню.

Фримонт что-то записывал в блокнот, а Бэрроуз спросил:

— Во сколько вы туда пришли?

— Сразу после работы — где-то около половины шестого.

— И сколько времени вы там пробыли?

— До половины девятого, где-то так.

— С вами кто-то был?

— Нет.

— Это для вас обычно — в одиночестве выпивать по вечерам в пятницу?

— Да, к сожалению, — сказал я и взглянул на Полу. — Я алкоголик.

Пола слегка улыбнулась, ей было явно приятно слышать, что ее муж впервые в жизни признал свою болезненную тягу к выпивке.

— Кто-нибудь может подтвердить ваши слова? — спросил Фримонт. — Может быть, кто-то из тех, кто был в баре?

— Я не знаю. Дело в том, что там было много людей. Может быть.

— А бармен? — не унимался Фримонт. — Как вы думаете, бармен вас вспомнит?

— Не исключено, — сказал я. — Но там было действительно много народу. Честное слово, не знаю.

— Опишите бармена, который обслуживал вас в тот вечер, — предложил Бэрроуз.

— Я не очень-то его помню.

— А раньше вы бывали в этом баре?

— Да, но там работает много барменов. Там есть такой пожилой ирландец, потом молодой парень — блондин, иногда еще появляется такая темноволосая женщина. Меня в тот вечер мог обслуживать кто угодно, может быть, не один бармен, а несколько.

— Несколько, — с сомнением в голосе повторил Бэрроуз.

— Да, именно, несколько.

— Миссис Сегал, — Бэрроуз повернулся к Поле.

— Воровски, — поправила его она.

— Простите?

— Моя фамилия — Воровски, а не Сегал. Я оставила себе девичью фамилию.

— Извините — миссис Воровски. В котором часу ваш муж пришел домой в пятницу вечером?

Мы с Полой коротко переглянулись. Она беспокойно заерзала на стуле, потом сказала:

— Примерно тогда, когда и сказал, — около девяти.

Я медленно опустил веки — у меня отлегло от сердца.

— Было заметно, что перед приходом домой ваш муж пил? — спросил Бэрроуз.

— Да, — сказала Пола. — Сомнений у меня не было.

— Он сказал вам, что был в «Старой Стойке»?

— Нет, но я знаю, что он бывал там раньше. То есть я слышала от него это название.

— Хорошо, с этим мы разберемся, — сказал Бэрроуз. Повернувшись ко мне, он прибавил: — Скажите, мистер Сегал, у вас в доме есть большие ножи?

— Конечно, — сказал я. Во рту вдруг стало сухо. — Конечно, это зависит от того, что вы имеете в виду под большими.

— С лезвием не короче десяти — двенадцати сантиметров.

— Может быть.

— Конечно есть. — Пола посмотрела на меня.

— Не возражаете, если мы пройдем на кухню? — спросил Бэрроуз.

— Пожалуйста, проходите, — сказала Пола.

— Нет, мы возражаем, — вмешался я. — Я ничего не позволю осматривать в этой квартире без разрешения на обыск и без рекомендаций адвоката. Еще что-нибудь?

Бэрроуз улыбнулся, потом встал. Фримонт тоже встал и захлопнул блокнот.

— По-видимому, нам не имеет смысла и дальше тратить время, — сказал Бэрроуз, обращаясь ко мне. — В конце концов, у вас есть алиби. Мы только проверим, помнит ли кто-нибудь из барменов, что вы были у них в пятницу вечером. Нам нужна ваша фотография, однако, если хотите, мы можем проехать в Джерси, и там вас сфотографирует наш фотограф.

— Я дам вам фотографию, — сказал я.

— Сейчас принесу, — сказала Пола и пошла в спальню.

— Только четкую, — бросил ей вдогонку Бэрроуз.

Я шел впереди детективов, провожая их до прихожей. У меня за спиной раздался голос Бэрроуза:

— Я вижу, в воскресенье вы покупали «Таймс».

Я медленно повернулся и увидел, что он стоит, наклонившись над плетеной корзиной с газетами в углу.

— Да, — сказал я, не понимая, к чему он клонит. — И что же?

— Так, просто обратил внимание, — сказал Бэрроуз. — Я заметил, что газета открыта на разделе «Городская жизнь» — именно там была помещена заметка о нападении.

— Ну и что?

— Так вы читали раздел «Городская жизнь» или нет?

— Я читаю только «Бизнес» и «Новости за неделю», — сказал я.

— Я тоже, — сказал Бэрроуз и улыбнулся.

Повисла неловкая тишина, я старался не смотреть ему в глаза. Наконец вернулась Пола с несколькими фотографиями.

— Эти годятся? — спросила она, потом уточнила, обращаясь ко мне: — Это из поездки в Беркшир.

— Вот эта подойдет, — сказал Бэрроуз и взял сделанную перед отъездом карточку, где я стою на фоне «Красного Льва».

В дверях Бэрроуз спросил меня:

— Последний вопрос. Нет ли часом среди ваших знакомых подростка — длинные волосы, собранные в хвост, бородка клинышком?

— Нет, — ответил я. — А почему вы об этом спрашиваете?

— Так просто, — сказал он и снова улыбнулся. — Мы обязательно снова увидимся, и очень скоро.

Когда полицейские ушли, я сказал Поле:

— Что за бредятина — просто не верится! Они всерьез пытаются повесить на меня убийство — убийство!

— Почему они спросили, знаешь ли ты этого мальчишку?

— Не знаю. Все это — какой-то сплошной кошмар, дурной сон. Я прихожу со своего первого собрания у «Анонимных алкоголиков», и меня с порога обвиняют в убийстве.

— Приготовить чай?

— Мне все равно.

Я пошел в ванную, наклонился над раковиной и плеснул себе в лицо холодной водой. Голова шла кругом, но я наконец смог расслабиться. Понятно, что, поговорив с барменами в «Старой Стойке», детективы снова вернутся, но, по крайней мере, я выиграл время. Но мне не давало покоя одно: почему в полиции вообще решили допросить меня. Я не знал, было ли это обычной частью расследования или они знали, что Рудник солгал насчет подростка.

По дороге на кухню я услышал звук задвигаемого ящика. Когда я вошел, Пола с нарочито сосредоточенным видом выгружала из посудомоечной машины посуду.

— Ты ведь рассматривала ножи, верно? — спросил я.

— Нет, — сказала она. — Я просто убираю посуду.

— Пожалуйста, не надо мне врать.

Еще несколько секунд она продолжала расставлять тарелки, потом перестала и сказала:

— Зачем ты собирал чемодан в субботу?

— То есть?

— В субботу на кровати лежал упакованный чемодан. Ты что, собирался куда-то ехать?

— Да, кстати говоря, собирался, — заявил я. — Я хотел на пару дней переехать в гостиницу.

— Зачем?

— А ты как думаешь? Ты не пускаешь меня в спальню — я думал, что пожить немного врозь пойдет нам на пользу… Да в чем дело, в конце концов? Уж не думаешь ли ты, что это я его убил?

— Конечно нет, я…

— Тогда почему ты так себя ведешь?

— Не знаю.

Она отвернулась, закрыв глаза руками, потом взглянула на меня и сказала:

— Ричард, ну конечно, я не думаю, что ты убийца, но в последнее время наши отношения так испортились, что иногда я просто не понимаю, что происходит.

— Послушай, — сказал я, — все будет нормально. Они ушли и больше не вернутся.

— Почему ты мне ничего не рассказал?

— О чем?

Засвистел чайник. Пола выключила конфорку, и я попросил ее заварить мне «Эрл Грей». Через пару минут она принесла мне в столовую кружку с чаем, поставила на стол и села со своим чаем напротив.

— Может, его убил отец мальчика, — сказал я.

— Ты о чем? — спросила Пола.

— О Руднике, — сказал я, — полицейские говорили, что мальчик из футбольной команды отказался от своих показаний, но предположим, что Рудник все-таки сделал это. Может быть, отец мальчика и убил его — чтоб отомстить.

— Расскажи мне, что произошло, — попросила Пола.

— Как тебе моя теория? — спросил я.

— Думаю, это не исключено.

Она ждала и смотрела на меня.

— Я правда не помню ничего, кроме того, что рассказал детективам. Было и прошло, и теперь я просто хочу об этом забыть.

Мои пальцы стиснули кружку. Пола протянула руку, положила ее сверху на мою и сказала:

— Твоей вины тут нет.

— Я знаю.

— Иногда люди склонны вместо других винить себя.

— Поверь, я себя не виню.

— Тебе не нужно ничего стыдиться.

— Я и не стыжусь.

— И не нужно чувствовать себя виноватым.

— Я и не чувствую. Честное слово, со мной все в порядке. Я понимаю, что ты имеешь в виду, но все это было очень давно, и теперь все кончилось. На самом деле кончилось, потому что Майкл Рудник умер.

— Тебе может только казаться, что все кончилось, — сказала Пола, — но такие вещи просто так не проходят. Может пройти много лет, прежде чем ты поймешь, что именно ты чувствуешь.

— Врач мне не нужен.

— А я и не говорю, что нужен…

— Тебе бы это помогло, но мне не поможет. Поверь, мне гораздо легче справляться с такими вещами самому. Я знаю, что не виноват, что лично со мной все это никак не связано. Все я знаю. Но понимаешь, может, если бы я никогда об этом не вспоминал, у меня было бы больше проблем. Но я точно знаю: этого для меня больше не существует.

— Неизвестно, — сказала Пола. Она выпустила мою руку и села прямо. — Я не собираюсь уговаривать тебя идти к психотерапевту, просто выслушай меня, хорошо? Я лично считаю, лечение тебе поможет, но не хочешь — не надо, это целиком и полностью твое дело. С таким настроем все равно ничего не получится. Но тебе обязательно нужно больше говорить о своих чувствах. Если ты не будешь откровенно обсуждать то, что тебя мучит, это приведет к возникновению у тебя других проблем.

— Но разве сейчас мы этим не занимаемся… не разговариваем по душам?

— Я говорю о том, что это надо делать постоянно. Отныне мы не можем просто… Вот, обрати внимание, как мы живем. Я не помню, когда в последний раз мы серьезно разговаривали. Нам нужно стать ближе. Так, как мы ведем себя, супруги себя вести не должны — это плохо. Особенно сейчас — со всей этой безумной историей, с этим убийством. Тебе еще предстоит столкнуться с массой проблем — очень неприятных проблем, — и нельзя, чтобы ты копил их в себе.

Пола опустила голову, и я вдруг понял, что она плачет. Внезапно все встало на свои места. Вот в чем была ее «большая проблема», о которой она говорила со своим психотерапевтом, но никак не хотела делиться со мной. Это также объясняло, почему она все время повторяла, что ей «трудно сходиться с людьми».

Некоторое время Пола молчала, потом она рассказала мне, что, когда ей было девять, она подверглась сексуальным домогательствам со стороны своего дяди Джимми. Всякий раз, когда Пола оставалась ночевать в доме своей кузины, Джимми велел ей показать ему домашнее задание. Потом он вел ее в свой кабинет, объяснив своей дочери, что им не нужно мешать. После того как Джимми помогал Поле сделать домашнее задание, он требовал, чтобы она рукой доставила ему удовольствие. Пола никогда не жаловалась на Джимми, и причины тому были самые обычные — чувство вины, страх, стыд, — но, в отличие от меня, она долгие годы жила с этими воспоминаниями. Подростком она прекрасно, до мельчайших подробностей, помнила все, что с ней происходило.

— Я рада, что не стала подавлять в себе эти воспоминания, — сказала она, — иначе кто знает? Вдруг я стала бы наркоманкой или проституткой. Или вообще сошла с ума.

Но пережитое продолжало травмировать ее. В семнадцать лет у нее вдруг прекратились месячные, и врач поставил диагноз «состояние, граничащее с анорексией». В старших классах ей было трудно встречаться с мальчиками, поскольку она шла на отношения с теми, кто был с ней жесток, оскорбляя ее словами и действиями. Когда она закончила школу и поступила в колледж, у нее начался роман со мной, и ей показалось, что все позади. Но потом, после того как мы поженились, душевные травмы опять дали о себе знать.

— Не хочу подыскивать себе оправданий, — сказала Пола. — То, что я изменяла тебе, было глупо и причинило тебе боль, и это, наверное, самая большая ошибка моей жизни. Но я, по крайней мере, сумела понять, почему я так поступаю, и если бы не психотерапевт, я бы никогда этого не поняла.

Она замолчала и сделала глоток чая. Я потянулся через стол и взял ее за руку.

— Бедная ты моя, — сказал я.

— Не нужно меня жалеть, — ответила она. — Если бы я могла прожить свою жизнь заново, я оставила бы все как есть. Я поняла: то, что сделал со мной дядя Джимми, — часть моего «я». Если бы не он, я была бы совсем другим человеком, а я не хочу быть другим человеком — я нравлюсь себе такой, какая я есть.

Я подумал, что весь этот психоаналитический бред засел в ней гораздо глубже, чем мне казалось. Я сказал:

— Почему ты мне сразу об этом не рассказала? Я мог бы… ну, не знаю… мог бы помочь.

— Как-то раз я хотела с тобой поговорить, но не смогла. У нас ведь всегда были проблемы с общением — это не сейчас началось. Вот почему мне так необходим врач. Кроме доктора Кармади, ты — единственный, кому я об этом рассказала.

— Ну вот, сейчас все уже в прошлом — и для тебя, и для меня, — сказал я, нежно поглаживая ее руку. — Жизнь продолжается.

Она отдернула руку.

— Для меня ничего не в прошлом. Может быть, для тебя это в прошлом, но для меня это никогда не будет в прошлом. Не хочу преуменьшать того, что пережил ты, но ты вообще хотя бы отчасти можешь представить, через что пришлось пройти мне? Этот парень, Майкл Рудник, не был твоим родственником. А можешь вообразить, каково это — иметь родственника, который тебя сексуально растлевает? Видеть, как твои родители считают его отличным человеком, и знать, что он на деле законченный мерзавец? Не думаю, чтобы тот, кто сам подобного не испытал, мог это понять. Ты в каком-то смысле еще счастливчик.

— Счастливчик?

— Ну, счастливчик — не то слово, но тебе повезло. У тебя была возможность взглянуть Майклу Руднику в лицо, прежде чем он умер. У меня такой возможности не было. Мой дядя умер через год после того, как переехал в Чикаго. Просто однажды утром косил траву на заднем дворе и упал замертво. Когда я об этом узнала, то плакала несколько дней. Представляешь, до чего надо было меня довести! Я в полном смысле слова лила слезы из-за этого поганого извращенца. Честное слово, я прекрасно понимаю, почему ты в тот день пошел к нему в офис. Я тысячу раз представляла, как встречусь со своим дядей. Посмотрю ему в глаза и скажу: «Убоище, сволочь мерзкая, как ты мог делать такое с ребенком?» А иногда рисовала в своем воображении, как он сидит в кресле в кабинете, в том же самом кресле, куда обычно сажал меня, когда… Не важно, вот он сидит там, курит свою вонючую сигару, а я подкрадываюсь сзади с удавкой, вроде тех, что используют мафиози. Я набрасываю удавку ему на шею и тяну, тяну так сильно, что его прямо отрывает от кресла. Я смотрю, как его огромная лысина становится фиолетовой, потом он перестает сопротивляться, и я тогда отпускаю удавку, и его жирная, страшная туша валится назад в кресло.

К лицу Полы неожиданно прилила кровь, как будто ее саму душили. Очевидно, она живо представила, как убивает дядю Джимми, и я вспомнил нахлынувшее на меня чувство приподнятости, когда на стоянке я бросился на Рудника с ножом, — словно на несколько секунд я покинул собственное тело и наблюдал самого себя со стороны. Нечто подобное вроде бы происходит с людьми перед смертью. Я почувствовал, что очень хочу рассказать Поле правду. Может быть, она поймет, что толкнуло меня на это, и тогда мне не нужно будет больше ничего от нее скрывать.

Но вместо этого я сказал:

— Я рад, что ты этого не сделала.

— Почему? — лицо Полы было залито краской.

— А если бы тебе не поверили? Тебя бы посадили, и твоя жизнь кончилась бы из-за какого-то сраного извращенца.

Пола плакала. Я обошел вокруг стола и притянул ее к себе. Через несколько секунд она тоже обняла меня, и мы долго сидели, обнявшись.

Пока Пола готовилась ко сну, я вывел Отиса на прогулку. Теперь наши с Полой отношения уладились, Отис стал вести себя по-другому. Он опять расхрабрился, бежал впереди меня, обнюхивал на улице все и вся и все время куда-то рвался.

Шагая с Отисом по направлению ко Второй авеню, я понял, почему Рудник решил рассказать обо мне жене. Он боялся, что я буду его шантажировать, поэтому заранее рассказал ей, что я обвиняю его в сексуальных домогательствах, — до того, как я успею сделать свой ход. По-видимому, он сказал ей, что я — сумасшедший и что я выдумал историю об изнасиловании, после того как прочел в газетах о нем и мальчике из футбольной команды, чтобы потом потребовать с него деньги за молчание. Таким образом, если бы мои обвинения получили огласку, у Рудника оставался шанс, что жена ему поверит.

При мысли о том, какой страх терзал Рудника в последние дни жизни, я улыбнулся.

Дойдя до угла Шестьдесят четвертой и Второй, я решил было пройти дальше на восток и проверить мусорный контейнер, в который бросил пакет с вещдоками, но передумал. Это было слишком опасно — наверняка полицейские установили за мной слежку и только и ждут, когда я сделаю неверный шаг. Я повернулся на 180 градусов и пошел назад к дому.

Глава четырнадцатая

В первый раз после более чем недельного перерыва мы с Полой занимались любовью. Утром, когда будильник зазвенел, мы все еще лежали в объятьях друг друга. Вставать не хотелось. Мне было радостно от того, что я снова лежу в постели с женой, как человек. Я понимал, что чуть было не потерял ее насовсем, и мысленно поклялся никогда больше не доводить ситуацию до ручки.

В душ мы пошли вместе. Времени снова заняться любовью у нас не было, но мы целовались и намыливали друг друга, как новобрачные. Хотелось, чтобы впереди был выходной или чтобы можно было позвонить на работу и сказаться больным. Но мы решили просто пораньше вернуться домой, например к семи, и провести вместе весь вечер и всю ночь.

На утро у Полы была назначена встреча, и примерно без четверти семь она ушла. Я не торопясь побрился и оделся. Несмотря на события последних двенадцати часов, я чувствовал прилив сил. Я включил музцентр и поймал станцию, крутившую рок, чего за собой обычно не замечал. Уже много лет по утрам я одевался без всякой музыки.

Я вывел Отиса на прогулку, потом вернулся в квартиру и позавтракал хлопьями с изюмом, кусочком поджаренного хлеба, выпив полстакана апельсинового сока. В восемь я вышел из дома.

В половине девятого, минута в минуту, я стремительно вошел в здание в предвкушении долгого трудового дня. Мне предстояло откоординировать три новых проекта, и я собирался взяться за дело засучив рукава. Я снова чувствовал себя звездой, топ-менеджером — как привык чувствовать себя на своей прежней должности в «Сетевых Стратегиях». Когда я шел по коридору к своему закутку, в моей походке была упругость, уверенность, которой мне не хватало последние месяцы. Я больше не ощущал себя человеком, который только получает деньги. Отныне я был важной частью компании. Ее лицом.

Почти все утро я провел на телефоне с Джимом Тернером и другими людьми из ИСМ-отдела фирмы «Лумис и Колдуэлл», обсуждая детали проекта по переводу их системы в «Линукс». Я договаривался о том, что к двум часам приеду к ним вместе с одним из наших менеджеров и парой ребят-айтишников. Я был так поглощен делами, что почти забыл о полицейском расследовании. Иногда в памяти всплывал обрывок разговора или я вдруг спрашивал себя, успели они уже опросить барменов или нет, но в целом теперь меня это не особенно заботило. Полицейские пришли ко мне по одной-единственной причине: я угрожал Руднику в его кабинете. Доказательств против меня нет, главной версией по-прежнему остается та, которую выдумал Рудник, — о подростке, напавшем на него с ножом. Пусть Бэрроуз сколько угодно хочет прижать меня, ему сложновато будет ее обойти.

В одиннадцать я встретился с Бобом Гольдштейном и двумя руководителями проекта, Алексом Петровски и Полом Эвансом, чтобы обсудить, кто именно из специалистов будет привлечен для намеченных работ. Когда примерно в час совещание закончилось, Боб попросил меня остаться для небольшого разговора с глазу на глаз.

Сидя напротив меня за столом для совещаний, он сказал:

— У меня для вас хорошие новости. Это никак не связано с вашими вчерашними успехами. В нашей компании на основании одного дня решения не принимаются. Но так случилось, что Мэри из отдела персонала вчера подала заявление об уходе…

— Вы шутите.

— Да, для меня это тоже было неожиданностью. Так или иначе, недели через две она нас покинет, и вы сможете перебраться в ее кабинет. По-моему, он даже несколько больше вашего прежнего помещения, так что вам там понравится.

Я вернулся на свое место, едва сдерживаясь, чтобы не расхохотаться. Может быть, кабинет и правда появился благодаря тому, что Мэри решила уйти, но Боб никогда не дал бы его мне, если бы не вчерашний большой день. Скорее всего, Боб почувствовал, что я вышел из немыслимого затяжного пике, и, если теперь в ближайшее время мне удастся закрыть еще пару китов, он может продвинуть меня в вице-президенты по маркетингу. Главными кандидатурами на это место были мы со Стивом Фергюсоном, но я знал, что Боб никогда не станет продвигать «гоя» вперед «своего брата еврея».

Двухчасовая встреча с Джимом Тернером и его людьми прошла на редкость успешно. Мы обсудили график и конкретные сроки предстоящих работ, а также проблемы совместимости, возникающие в связи с апгрейдом. Когда совещание закончилось, мы с Джимом посидели в его кабинете тет-а-тет, болтая о вещах, не имеющих отношения к работе. Для закрепления отношений можно было бы пригласить его на неделе в бар или в стриптиз-клуб, как это обычно делалось, но я побоялся лишний раз испытывать судьбу. Вместо этого я предложил в ближайшую пару недель сходить на игру «Янкиз». У Боба всегда имелся набор корпоративных абонементов на игры «Янкиз», «Нике» и «Рейнджере», предназначенных для подслащивания сделок. Джим сказал, что он большой поклонник «Янкиз» и что очень рад моему предложению. Мы еще поболтали, потом пожали друг другу руки, и на прощание он сказал: «Мне кажется, все складывается самым удачным образом — лучшего я не мог и желать».

В такси, по дороге назад, я чувствовал, что могу свернуть горы, как всегда бывало после удачной встречи с клиентом, но, добравшись до офиса, я сразу почувствовал, что что-то не так. Обычно, когда я проходил мимо ресепшена, Карен всегда одаривала меня широкой улыбкой. Но сейчас она как-то странно на меня посмотрела. Я поздоровался, и она слегка замялась, как будто мыслями была все еще далеко, потом произнесла: «А, Ричард, привет!»

В коридоре я догнал Хайди, которая коротко сказала: «Боб уже искал тебя». Вместо того чтобы идти к себе, я сразу же отправился в кабинет Боба.

Боб сидел за столом, компьютер был включен. Помня, как на днях я вломился к нему и как он разозлился, я встал у полуоткрытой двери и постучал. Боб взглянул в мою сторону:

— Ричард, садитесь.

От дружеского тона, которым он разговаривал со мной утром, не осталось и следа. Сейчас он говорил со мной так же, как две недели назад, когда стоял вопрос о том, буду ли я здесь работать.

— Что-нибудь случилось? — спросил я, усаживаясь напротив него.

— Надеюсь, нет, — ответил он. — Вы не говорили мне, что вчера к вам приходили из полиции.

Я замешкался на пару секунд, пытаясь собраться с мыслями. Потом сказал:

— Да, это так, ерунда.

— Ерунда? Да об этом передавали во всех новостях — убийство юриста на автостоянке. Говорят, вы — один из подозреваемых.

— Кто говорит?

— Детективы из полиции, которые только что здесь были.

— Они прямо так и сказали? Подозреваемый?

— Неважно, как именно они это сказали. Сказали, что ведут расследование, связанное с вами. Сказали, что вы были у этого человека в прошлый четверг и устроили там скандал, бросились на него с кулаками. Это было в тот самый день, когда вы позвонили и сказались больным, когда Хайди видела вас на Мэдисон-авеню.

— Все это одно большое недоразумение, — сказал я, улыбаясь и делая вид, что ситуация не стоит выеденного яйца. — Ну был я с этим парнем, которого убили, — и в тот день я у него был. Да, у нас были с ним кое-какие разногласия в прошлом. Но к тому, что произошло в Нью-Джерси, я не имею ровным счетом никакого отношения. Просто не верится, что полицейским не лень являться к вам с расспросами.

Боб с серьезным видом смотрел на меня.

— Они не только явились с расспросами ко мне — они побеседовали еще с рядом людей из нашей фирмы, — и это вовсе не похоже на то, что им что-то лень. Похоже на то, что они всерьез расследуют убийство, и вы находитесь в центре их расследования.

— Ну, значит, вам так только показалось, — заверил его я. — Говорю вам, они вовсе не считают, что я причастен к этому делу. Просто они хотели побеседовать со мной… как со свидетелем.

— Они задавали о вас множество вопросов, — настаивал Боб.

— Каких вопросов?

— В основном о том, где вы находились в четверг и пятницу. Мне пришлось попросить Рики из системного сделать распечатку ваших приходов и уходов за эти два дня. У меня сложилось впечатление, что они пытаются восстановить что-то вроде хронологии событий.

— Все это крайне неприятно, — сказал я. — К сожалению, ситуация складывается абсурдная и повлиять на нее у меня нет возможности.

— Послушайте, мне вовсе не хочется вмешиваться в вашу личную жизнь, понимаете? Поверьте, я говорю искренно. Но когда в фирму приходят полицейские, расследующие убийство, меня это касается непосредственно. В это самое время я был занят с клиентом. Думаю, излишне говорить, что приход полиции произвел на него не самое лучшее впечатление.

— Я понимаю, но уверяю вас: это просто недоразумение.

Боб сложил руки на груди.

— Знаете что, — сказал он. — Мне просто хотелось услышать ваше объяснение, и все. В вашей работе, судя по всему, наметилось явное улучшение. Надеюсь, ради вас же самого, что полицейское расследование ни к чему не приведет.

Выйдя из кабинета Боба, я заметил, что люди меня избегают. Если пока еще не все в офисе знают, что меня подозревают в убийстве, то это всего лишь вопрос времени.

Я твердо решил не поддаваться унынию. Вместо того я вернулся на свое место и сосредоточился на работе. В отличие от вчерашнего, когда я для всех был героем дня и ко мне почти беспрерывно подходили с поздравлениями, сейчас все предпочитали держаться подальше. В какой-то момент я поднял глаза и увидел, что метрах в десяти от моей клетушки Стив Фергюсон разговаривает с Робом Коэном, младшим менеджером. Стив все время поглядывал в моем направлении и самодовольно ухмылялся; сплетня, которую ему рассказали, явно его забавляла. Я бросил на него уничтожающий взгляд и снова стал глядеть в экран компьютера.

Я понимал, что лучший способ заставить заткнуться Стива Фергюсона — сделать еще одну крупную продажу. Именно этого мне и удалось достичь своим следующим звонком: я заключил контракт на установку оборудования и апгрейд системы на сто десять пользователей. В конце дня, когда пришел подписанный договор, я снял с него копию и подсунул под дверь Стиву — способ корректно и в то же время достаточно определенно высказать, что я о нем думаю.

Идя домой, я снял пиджак и перекинул его через плечо. Был приятный, прохладный вечер, и я чувствовал себя превосходно. Я стоял и ждал зеленый свет на пересечении Пятой и Сорок восьмой, как вдруг сообразил, что именно здесь, на этом углу, около двух недель назад увидел Майкла Рудника. Глядя на толпу на другой стороне улицы, я с облегчением подумал, что мне никогда больше не придется видеть его лицо.

Я уже подходил к дому, когда заметил Полу, выходящую из такси. Мы поцеловались, а потом пошли домой, держась за руки. Пола рассказала мне о своем дне, а я ей — о своем. Когда я дошел до того, что полиция беседовала с Бобом и другими сотрудниками моей фирмы, она пришла в негодование.

— Ты должен позвонить адвокату, — сказала она. — Они тебя нарочно изводят, это отвратительно.

— Надо подумать, — сказал я.

— Почему ты не хочешь позвонить адвокату? Что ты теряешь?

— В общем, ничего. Но в полиции, наверное, понимают, что на меня у них ничего нет — так что, может, на этом все и закончится.

Мы вместе приняли душ и оделись, чтобы идти на ужин. Пола надела черное платье и туфли на высоких каблуках, а я — спортивный пиджак и свободного покроя брюки. Мы отправились в малайский ресторан на Третьей авеню, в который раньше не ходили, потому что там было дорого. Сейчас я опять начал заключать сделки, и отдать сотню баксов за ужин на двоих было плевым делом.

После ужина мы пошли в кафе на Пятьдесят девятой, выпили капуччино и съели на двоих кусок торта. По дороге домой мы то и дело останавливались и целовались. Когда мы были уже рядом с нашим кварталом, пошел дождь, и мы побежали домой, смеясь и держась за руки…

В последующие дни я был на подъеме. В среду на работе несколько человек проявили ко мне исключительную любезность. Мартин Фрейден, финансовый директор, подошел к моему закутку и сказал, что слышал о неприятностях с полицией и готов мне помочь, чем сможет, в любое время. Я понимал, что это предложение не следует принимать всерьез и что он вовсе не горит желанием мне помогать и совсем не ждет, что я приду к нему за советом, но сам по себе жест был мне приятен. Позже днем Джо из отдела маркетинга, с которым мы были в более дружеских отношениях, предложил мне вместе пообедать. Я ответил, что очень занят, но что очень рад его приглашению и в другой раз непременно приму его.

В газетах за среду не было ни одного упоминания об убийстве. Я вздохнул с облегчением, потому что боялся увидеть заголовки вроде «Менеджер по продажам признался, что покойник его растлил». В обеденный перерыв я пошел в Интернет-кафе. Зарегистрировавшись под вымышленным именем, я зашел на несколько новых сайтов, но только нашел в архиве уже знакомые мне две заметки четырехдневной давности. Вся история уже определенно стала забываться, и я надеялся, что полицейское расследование тоже мало-помалу стихнет.

И все-таки по дороге в офис я не мог избавиться от чувства, что за мной следят копы. Я не видел никого подозрительного и понимал, что веду себя как параноик, но все равно то и дело оглядывался назад, ожидая, что замечу человека, который тут же нырнет в подъезд или быстро отвернется.

Пола все время зудила, что мне нужно проконсультироваться с юристом, поэтому я решил больше это не откладывать — в основном для того, чтобы она наконец от меня отстала. Юрист нашей фирмы порекомендовал мне адвоката по имени Кевин Щульц. В тот же день я позвонил Шульцу из офиса. Я в точности изложил ему, что рассказал полицейским — как заявился к Руднику в кабинет, но сказал, что это не имеет ни малейшего отношения к убийству.

Шульц заявил, что, по его мнению, я не сказал ничего, что можно было бы мне инкриминировать, но настоятельно советовал отныне беседовать с полицией только в его присутствии.

В шесть часов я во второй раз появился у «Анонимных алкоголиков». Я не собирался говорить, но когда подошла моя очередь, то по непонятной причине мне захотелось излить душу. Я долго распространялся о своих опытах с алкоголем, о том, как начал пить в тринадцать лет и как с возрастом все усугубилось. Потом я рассказал о своих недавних проблемах, связанных с алкоголем, и как, напившись, я ударил свою жену и что это — самый отвратительный поступок, когда-либо мной совершенный. Мои глаза наполнились слезами, и я больше не мог говорить. Когда я сел на свое место, все захлопали.

По дороге с работы Пола зашла в магазин и дома приготовила свое коронное блюдо — цыпленка с канадским рисом и кедровыми орешками. Мы ужинали при свечах, слушали записи классической музыки и проговорили почти весь вечер. Я рассказал ей, как после развода родителей мне было очень одиноко. Когда я был в девятом классе, мы с мамой переехали в Манхэттен и мне пришлось переходить в школу, где я никого не знал. Несколько шпанистых заводил начали цепляться ко мне, обзывая «голубым» и «педиком». Несколько раз меня били, и у меня совсем не было друзей. Поскольку мои отметки за седьмой, восьмой и девятый класс оказались недостаточно высокими, я не смог поступить в Стайвесантскую школу, и моя мать во мне разочаровалась.

В свою очередь Пола рассказала мне несколько историй из своей жизни. Когда ей было четырнадцать, они с подругой попробовали кокаин. Подруга нашла его в спальне у своего брата. Девочке стало плохо с сердцем, и она чуть не умерла. Когда Поле было пятнадцать, вскоре после того как умер ее дядя Джимми, смерть едва не подобралась и к ней. В тяжелом состоянии депрессии Пола забралась в машину родителей, стоявшую в непроветриваемом гараже, и завела мотор. Ее сестра нашла ее, когда она уже начала терять сознание, и вытащила на воздух. После этого случая родители отправили ее к психиатру. Она рассказала врачу обо всем, кроме «главного», боясь, что родителям слишком тяжело будет узнать правду о дяде Джимми. Ей прописали антидепрессанты, но она продолжала страдать от сознания собственной никчемности и бесполезности.

Потом ее голос неожиданно посерьезнел и в нем появились зловещие нотки. Пола сказала, что ей нужно еще кое-что рассказать мне о своей жизни в подростковом возрасте. У нее была привычка говорить о банальных вещах так, словно это что-то из ряда вон выходящее. Однажды она сказала, что хочет сообщить мне нечто «очень-очень важное», и я с замиранием сердца принялся ждать известий о смерти родственников или страшной катастрофе. Вместо этого я услышал: «Я подумываю о том, чтобы подкоротить волосы». Вот и сейчас я приготовился услышать занятную историю о том, как праздновали ее шестнадцатилетие или как прошел выпускной бал. Но к сожалению, на сей раз я ошибся.

Я всегда считал, что до меня у Полы было примерно десять мужчин, что, в общем-то, было не так страшно, но оказалось, что мои подсчеты далеки от реальности. Пола одним духом выпалила имена двадцати, если не больше, парней, с которыми спала с седьмого класса по двенадцатый, добавив, что у нее были еще «десятки» других, чьи имена она не может вспомнить. Среди «безымянных» был гитарист из рок-группы, выступавшей для разогрева публики на концерте «Ху», куда Пола ходила в шестнадцать, и «какой-то мужик лет сорока», с которым она познакомилась на катке, когда училась еще в восьмом классе. Ее единственный серьезный роман в подростковом возрасте был с Энди Коннелли — она сказала о нем так: «ты знаешь с кем» — это было, когда она заканчивала школу. В колледже, где мы познакомились, она «заново открыла в себе» девушку с небольшим сексуальным опытом.

Поделись Пола со мной этими новостями еще несколько дней назад, я бы, наверное, сильно расстроился — в конце концов, обнаружить, что твоя жена в свои пятнадцать была законченной шлюхой, тогда как сам ты в душе лелеял совсем иной образ, — не самая приятная для мужа вещь. Но сейчас я не ощутил ничего, кроме жалости к ней. Между нами как будто даже возникла какая-то еще более сильная связь. Над нами обоими надругались, когда мы были детьми, и каждый из нас ответил на это по-своему — я выместил свои чувства на человеке, который причинил мне зло, а она вымещала свои чувства на самой себе.

Позже, когда мы закончили заниматься любовью, Пола вдруг заплакала, спрятав лицо у меня на плече. Я спросил ее, что случилось, но она все повторяла, что ничего. Наконец она призналась, что, может быть, дело в гормонах, а может, она просто чувствует себя очень счастливой.

В четверг два моих проекта были запущены. После того как я проверил каждый участок и встретился с координаторами, я вернулся к себе на фирму, где провел внутренние совещания с менеджерами проектов и со снабженцами. Хотя работы было невпроворот, я совсем не чувствовал ни усталости, ни депрессии.

После работы я зашел в оздоровительный центр, находившийся поблизости от нашего офиса. Я еще утром захватил с собой спортивную одежду и теперь примерно двадцать минут провел на тренажерах. Потом я выполнил несколько сетов упражнений для трицепсов с отяжелением. Я чувствовал прилив энергии и мог качаться и дольше, но не хотел перегружать себя в первый же день. Отныне я решил ходить сюда по крайней мере несколько раз в неделю в обеденные часы, а по выходным — в такой же центр у себя в Восточном Ист-Сайде. Моей целью было сбросить к августу семь килограммов. Конечно, это значило, что вся одежда станет мне велика и придется покупать все заново. Мой нынешний гардероб целиком состоял из простых и консервативных вещей, по большей части купленных в магазине «Доступная цена». Мне нужно выглядеть круче, моднее. Может быть, теперь я начну одеваться в «Барни» или в бутиках на Мэдисон-авеню.

Пола сказала, что будет дома только ближе к восьми, поскольку договорилась со своим психотерапевтом, поэтому я решил сделать ей сюрприз и сам приготовить ужин. Я распечатал из Интернета рецепт вырезки «шатобриан» и сходил за продуктами в ближайший супермаркет. Я совершенно не умею готовить, но думал, что с рецептом перед глазами я вряд ли так уж сильно все испорчу. Когда Пола пришла домой, квартира была полна дыма, а противопожарная сигнализация издавала резкий, пронзительный вой. Когда она вошла на кухню и увидела обуглившееся мясо, мы оба громко засмеялись.

Мы выбросили мою стряпню и сделали заказ во вьетнамском ресторане. После еды мы выгуляли Отиса. Вечер был теплый, и мы оба вышли в футболках и сандалиях на босу ногу. На Первой авеню мы купили мороженое и съели его на скамейке у магазина. Мы болтали, в перерывах целовались и просто смотрели друг другу в глаза.

По дороге домой Пола рассказала мне, что звонила доктору Льюис и отменила наш визит в консультацию по вопросам семьи и брака. Теперь мы отлично ладили, и Пола решила, что консультация нам не нужна.

Перед сном, когда мы вместе принимали душ, Пола сказала мне, что хочет ребенка. Сначала я решил, что она шутит, но потом понял, что на такую тему она вряд ли стала бы шутить. Пола предположила, что ребенка ей захотелось потому, что на прошлой неделе родила ее сестра, а может, потому, что — как предположила ее терапевт — она наконец поняла, что для нее действительно важно в жизни, но так или иначе с сегодняшнего дня она больше не принимает противозачаточных. Я крепко обнял ее, поцеловал и сказал, что счастлив. Пола сказала, что согласна со мной: ребенку просто необходим двор — такой, например, как был у нее в Сиракьюзе, и мы решили, может быть, уже с этих выходных, регулярно предпринимать вылазки в Территаун и другие городки по течению Гудзона и подыскивать подходящий дом.

Пола сказала, что слишком устала, чтобы заниматься любовью, и заснула, а я лежал и смотрел телевизор, щелкая пультом с одной программы новостей на другую. Об убийстве по-прежнему больше не говорили, и я все больше убеждался в том, что об этом деле забыли. В ближайшие месяцы мы с Полой найдем дом в симпатичном маленьком городке в Вестчестере. На днях мы позвоним в агентство недвижимости и начнем показывать нашу квартиру. Теперь, когда моей работе ничто не угрожает и я вот-вот начну получать солидные комиссионные, будет не страшно потерять на продаже квартиры. Уехать из Манхэттена будет приятно. Наверное, мне будет не хватать энергии большого города, но я устал жить в многоквартирном доме на головах у других людей, скалиться соседям в лифте, не зная и не желая знать их имен. Я хотел спокойной, размеренной жизни за городом. Я буду ездить каждое утро на работу пригородным поездом, с ноутбуком на коленях и чашечкой кофе. У себя в фирме я стану зарабатывать кучу денег, у меня будет угловой кабинет, и каждый будет выказывать мне уважение. Потом я буду возвращаться домой и ужинать в кругу семьи. Если у меня родится сын, мы с ним будем друзьями, а не чужими людьми, как я с моим отцом. Я буду заниматься с ним в выходные и по вечерам, помогать ему с домашними заданиями и водить на бейсбол. Может быть, я даже стану тренером его юношеской бейсбольной команды.

Я выключил телевизор и приобнял Полу сзади, продолжая рисовать в воображении картины своего прекрасного будущего. Я представлял, как мы с нашими двумя детьми сидим за обеденным столом, смеемся. Потом — как в погожий день мы с сыном играем за домом в мяч. Эту картину сменила следующая — мы всей семьей стоим на аккуратно подстриженной лужайке перед роскошным домом, как будто позируем для фотографии. Я в прекрасной форме и выгляжу на двадцать пять лет. Кожу покрывает бронзовый загар, я широко улыбаюсь.

Когда я стал засыпать, мои мысли и мечты куда-то испарились, а счастливые видения поблекли. Прекрасный дом в предместье исчез вместе с детьми. Теперь мы с Полой были одни в нашей темной, мрачной квартире. Я видел, как мы деремся, и слышал, как мы орем друг на друга. Я обзывал ее «сукой» и «шлюхой», я был пьян, бил ее, а она кричала, и оба ее глаза затекли и почернели. Потом я бежал в темноте вдоль железнодорожных путей, держа в руке окровавленный нож. Дул ветер, и было страшно холодно.

Глава пятнадцатая

Увидев на кухне кофейник с горячим кофе, я обрадовался. От ночных кошмаров тупо болела голова и мучила слабость. Я налил себе кофе, добавил немного обезжиренного молока и сделал несколько глотков. Обычно кофеин действует на меня моментально, но в то утро не подействовал вообще.

Пола все еще была в душе, и я залез обратно в кровать полежать минут пять. Наверное, я задремал, потому что, когда я открыл глаза, Пола была уже одета и собиралась уходить. Она тоже была в плохом настроении, поэтому мы почти не разговаривали. Убегая, она чмокнула меня на прощание.

На работе я по-прежнему пребывал в заторможенном состоянии. Кризис на участке Дона Чейни — ему не нравился один из наших специалистов — на время заставил меня отвлечься, но общая слабость и головная боль по-прежнему давали о себе знать. В шкафу на кухне я нашел лекарство от головной боли. Я проглотил две капсулы, запив их чуть теплым кофе. Головная боль прошла, но весь тот кофе, который я выпил за утро на пустой желудок, крайне меня взвинтил. Я вышел на улицу, купил бублик с плавленным сыром и сожрал его, даже не успев вернуться в офис. Еда сначала взбодрила меня, но к двенадцати я снова чувствовал себя разбитым.

Боб и Алан, директор отдела маркетинга, остановились возле моей клетушки и пригласили меня с ними пообедать. Прежде Боб никогда не приглашал меня на обед, и этот жест теперь казался еще более невероятным, принимая во внимание, как он вел себя со мной после визита в фирму детективов. Алану было примерно столько же лет, сколько и Бобу, около сорока, и, если не считать, что в коридоре он всегда здоровался со мной и мы обменивались парой вежливых фраз, он никогда не выказывал в отношении меня особенного интереса.

Мы пошли в кошерный итальянский ресторан на Сорок шестой. Еда оказалась паршивой, но беседа вышла довольно приятная. Боб рассказал несколько своих любимых анекдотов про поляков, а потом Алан сообщил о том, что его старшая дочь поступает в колледж в Буффало. Когда я обмолвился о том, что в свое время закончил колледж в Буффало, у нас немедленно установился контакт. Я поделился своим мнением о кампусе и о самом городе, сказав, что о том, чтобы провести четыре года в Буффало, «можно только мечтать». По правде говоря, я считал, что этот городишко — несусветная дыра, но мне показалось, что, раз его дочь уже связала себя обязательствами, ему не захочется слушать неприятные вещи. Потом Алан спросил меня о моих планах на будущее. В первый момент его слова застали меня врасплох, я не мог понять, на что он намекает, затем сказал, что хочу заработать для компании как можно больше и это можно считать отправной точкой. «Хороший ответ», — резюмировал Боб, и все засмеялись. Потом Алан спросил, не хочу ли я получше узнать «маркетинговую сторону бизнеса». Я сказал, что с удовольствием, если представится такая возможность. Алан сказал, что не может ничего обещать, но скоро в отделе маркетинга откроется вакансия и он будет иметь меня в виду.

Мы сидели за столиком и болтали еще долго после того, как принесли счет. Уже в вестибюле нашего офиса мы столкнулись со Стивом Фергюсоном. Стив выдал пару ничего не значащих фраз и старался вести себя как ни в чем не бывало, но по тому, как он старательно избегал встречаться со мной взглядом, я понял, что он разозлен. Мне казалось, я слышу, как его недалекий умишко вопиет: почему вы пригласили на обед его? А как же я? Меня что, уже и в грош не ставят в этой компании?

Мое будущее снова предстало во всем блеске. Если мне удастся занять солидную должность в отделе маркетинга, рано или поздно я смогу стать одним из директоров — если не в «Мидтауне», то где-нибудь еще. У меня будет стабильно высокая зарплата, как минимум соответствующая той, какую я получал сейчас, только без постоянной необходимости закрывать сделки.

Я позвонил Поле на работу, чтобы поделиться хорошими новостями, но телефон был переключен на автоответчик. Я оставил короткое сообщение: «Просто хотел тебе сказать, что очень люблю тебя и скучаю».

Когда я дал отбой, мой компьютер запищал — по электронке пришло сообщение. Все еще улыбаясь и думая о Поле, я открыл входящие и увидел странный адрес отправителя:

ty_lzhets@yahoo.com

Внутри у меня похолодело. Тема сообщения не указывалась, и я понятия не имел, кто мог его прислать. Надеясь, что это очередной спам, я открыл сообщение.

СОЗНАЙСЯ!

С минуту, потеряв способность думать, я сидел и тупо смотрел на единственное слово, появившееся передо мной на экране. Потом я заставил себя сосредоточиться, пытаясь понять, кто мог это написать.

Я снова взглянул на адрес: ty_lzhets@yahoo.com. Бесплатно получить почтовый ящик в Yahoo может любой, так что сам по себе адрес не давал никаких зацепок. Я вошел в Yahoo и попробовал найти профиль для этого адреса, но ничего не вышло, и это было не удивительно. Но я знал, что способы отслеживания компьютерных адресов существуют. Я был готов попросить помощи у Криса — одного из веб-гуру нашей компании, частенько хваставшегося тем, что однажды взломал защиту «Майкрософта», но в конце концов решил, что задействовать кого-нибудь в мое расследование опасно.

Мне все труднее было сохранять спокойствие. Я думал о той ночи на станции. Мог ли кто-нибудь видеть, как произошло убийство? То, что свидетель требовал от меня сознаться, выглядело полнейшим абсурдом, но, с другой стороны, у любого другого было еще меньше оснований посылать мне такое письмо.

Я пошел на ресепшен. Там сидела Карен со своими наушниками.

— Я хотел узнать, — обратился я к ней, — не спрашивал ли, случайно, кто-нибудь мой электронный адрес сегодня или вчера?

— Сегодня нет, — сказала она. — А вчера я не выходила на работу, меня заменяли. Может быть, вчера кто-то звонил.

— Ну, спасибо, — сказал я.

Я вернулся к себе. В который раз пробегая глазами сообщение, я думал о том, посылать ли ответ. Я уже собрался ответить, как вдруг понял, что могу совершить большую ошибку. Важно было показать свою силу, что я не боюсь и мне вообще все равно. Через пару секунд, расстегнув пиджак и рассматривая проступившие на рубашке пятна пота, я подумал о том, что это будет на грани возможного.

По дороге домой я старался вести себя так, будто это была самая обычная пятница, но все равно поминутно оглядывался. В какой-то момент мне показалось, что за мной следит рыжий парень. Я остановился и подождал, пока он пройдет мимо, и только потом свернул за угол. Спустя несколько минут я решил, что за мной следят из черного «фольксвагена-жучка». Я вспомнил, что видел такую машину рядом с Пятой авеню, а сейчас точно такой же черный «фольксваген» перестроился во второй ряд на Парк-авеню. Я не знал, та ли это машина, но все равно решил взять такси. Несколько кварталов «жучок» ехал за такси, но потом мы свернули направо на Шестьдесят четвертую, а «фольксваген» продолжал ехать прямо.

Пола лежала на диване в гостиной, слушала один из своих старых дисков Джорджа Майкла и читала журнал. Я поцеловал ее.

— Прости, что я так вела себя утром, — сказала она. — Сейчас мне гораздо лучше.

Я ответил, что «меня еще не отпустило» и что мне нужно лечь.

Переодевшись в тренировочные штаны и футболку, я лег на кровать. Я пытался расслабиться, но мысли все время возвращались к злополучному письму.

Пола пришла в спальню и легла рядом. Она нежно поцеловала меня в лоб и спросила:

— Как ты себя чувствуешь?

— Получше, — соврал я.

— Это хорошо, я рада.

Она принялась рассказывать мне о своем дне, о новом проекте, над которым сейчас работала. Я едва слушал ее, но одновременно не забывал поддерживать разговор, вставляя, где нужно, «верно», «правда» и «здорово».

Потом неожиданно кокетливо Пола сказала:

— Можем начать пробовать на следующей неделе.

— Начать пробовать? — рассеянно переспросил я. — Пробовать что?

— Сделать ребенка.

— Прости, — сказал я. — Я забыл. Нет, не забыл — просто не расслышал, что ты сказала.

— Что случилось?

— Ничего. Просто устал, вот и все.

Пола обняла меня, и мы замолчали. Мне не хотелось таиться от нее, и я чувствовал себя паршиво. Мне хотелось рассказать ей всю правду, и про убийство тоже. Если она любит меня так, как, я думаю, она меня любит, она меня поймет.

— Это неправда, — сказал я, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

— Что неправда?

— Я не просто устал — кое-что случилось. Важное.

— Что?

Я колебался.

— Ну?

— Мне вроде как предложили пойти на повышение. — И я рассказал ей о своем разговоре с Бобом и Аланом. Она ответила, что страшно гордится мной, и предложила пойти поужинать, чтобы отметить это событие. Я сказал, что сегодня не в настроении куда-то идти, а кроме того, праздновать пока еще нечего.

Вечер перед выходными мы провели дома, у телевизора — заказали фильм по платному каналу. Я не мог сосредоточиться на сюжете и где-то посередине заснул. Ночью я несколько раз просыпался с мыслью о том, что будет, если эта история получит огласку. Газеты, радио и телевидение обожают, когда самые обычные люди вроде меня оказываются убийцами. Такой сюжет вполне может попасть и в главную программу новостей, и я представил себе, как об этом узнают мои родители. Мой отец настолько занят собой, что, пожалуй, поогорчается пару дней, а потом забудет. Но для мамы это будет страшным ударом. Она, наверное, всю оставшуюся жизнь проведет в церкви, моля Христа о прощении.

В субботу Пола отправилась в «Блумингдейл», а я пошел в спортивный клуб. У меня не было сил поднимать тяжести, поэтому я несколько минут покачал пресс. После этого я отправился в сауну, надеясь, что там смогу расслабиться. Увы, потение только усилило мой стресс, вдобавок у меня стало чесаться все тело.

По дороге домой, когда я шел по Второй авеню, я увидел припаркованный черный «фольксваген». За рулем сидел рыжий парень. Я вспомнил, как вчера мне показалось, что рыжий тип, шагавший за мной, — переодетый полицейский. Я не мог с уверенностью сказать, тот ли это человек или нет, но он вполне мог оказаться им. Я остановился и стал смотреть на него, но он так и не взглянул в мою сторону. Из пиццерии вышел человек, держа в руках коробку с пиццей, и сел в машину. Рыжий нажал на газ.

Вечером я почувствовал, что не могу больше сидеть в квартире, и мы с Полой отправились в мексиканский ресторан. Когда мы вернулись, звонил телефон. Я поднял трубку, но никто не ответил. Я вспомнил, что то же самое несколько раз повторялось на прошлой неделе. Я спросил у Полы, были ли еще такие звонки, и она сказала: «Может, один-два раза». Я подумал, что звонки могут быть как-то связаны с тем мэйлом. Когда Пола ушла в спальню, я перенес телефон в гостиную и набрал «*69» — меня автоматически соединили с тем, кто только что звонил. Женщина — судя по акценту, пуэрториканка — сказала «алло», и я положил трубку, чувствуя себя идиотом.

На следующий день мы с Полой взяли напрокат автомобиль и поехали в Вестчестер. Мы проехали по двум чудесным маленьким городкам Скарборо и Хармон, на несколько километров выше по Гудзону, чем Территаун. Затем, просто так, от нечего делать, мы остановились у агентства недвижимости и попросили показать нам дома, выставленные на продажу. Те, что мы увидели, были большими и просторными, с внушительными спальнями и огромными участками. Один из домов был до жути похож на тот прекрасный загородный дом, который я на днях рисовал в своем воображении, и от этого делалось не по себе. Грустно было ходить с Полой по комнатам, говорить о том, где будет детская и куда мы поставим обеденный стол, и все время думать, что меня, скорее всего, посадят в тюрьму. Я пожалел, что вообще согласился смотреть дома.

Когда мы ехали назад по автомагистрали имени Генри Хадсона, на подъезде к мосту Джорджа Вашингтона я заметил в зеркальце черный «фольксваген-жучок». Мне показалось, что у его водителя рыжие волосы, хотя твердой уверенности не было.

— Ты раньше видела эту машину? — спросил я.

— Какую машину?

— Вон ту, сзади нас. Черный «жучок».

Пола обернулась назад, потом спросила:

— Нет, а что?

— Ничего.

Я сбросил скорость и дождался, пока «жучок» перестроится во второй ряд и обгонит нас. Я взглянул на водителя — это была женщина с волосами цвета лежалой соломы, — она тоже бросила на меня беглый взгляд и снова стала смотреть на дорогу.

Мне представилось, что Майкл Рудник надо мной смеется — точно так же, как он смеялся, когда гонялся за мной вокруг теннисного стола.

Мы вернули машину, и я вывел Отиса на прогулку. Вечер был теплый и душный. Вернувшись, я долго стоял под душем. Пока ледяные струи разбивались о мою голову, я стоял и напряженно думал.

Глава шестнадцатая

На следующее утро в девять часов я ворвался в кабинет Стива Фергюсона и заорал:

— Ах ты, сволочь!

— Какого черта? — сказал Стив, как будто и понятия не имел, о чем речь. Он сидел за столом и пил кофе.

— Слушай, я знаю, что это ты, но этот номер у тебя не пройдет. Так что лучше тебе признаться.

Он начал улыбаться своей скользкой, фальшивой улыбкой.

— Давай-ка поспокойней, Ричи, — сказал он. — Это моя первая чашка кофе сегодня, и…

Я подошел ближе к столу и, чтобы дать ему понять, что не шучу, смахнул на пол какие-то бумаги.

— Эй, — на этот раз он встал, и мы оказались лицом к лицу, — что с тобой такое, черт возьми?

— Я не понимаю подобных шуток, — говорил я, на каждом «п» брызгаясь слюной. — Может, ты думаешь, что мы тут слегка соревнуемся? Стоит только выбить меня из колеи, как я перестану заключать договора, и тогда Боб с Аланом, может быть, отдадут эту должность тебе? Так вот, ничего не выйдет — сколько бы мэйлов ты мне еще не послал.

Теперь он уже не улыбался.

— Мэйлов? Что за… У тебя что, совсем крыша поехала?

Я вышел из его кабинета, громко хлопнув дверью. Бросив портфель с бумагами возле своего закутка, я прошел в ванную. В зеркале над раковиной отразилось мое лицо, и я заметил под глазами набрякшие мешки.

Сев за стол, я включил компьютер и проверил почту. Там было три новых сообщения — два связанных с работой и одно от ty_lzhets@yahoo.com.

МЫ ВСЕ ЕЩЕ ЖДЕМ, ЗАСРАНЕЦ. НЕ НАДЕЙСЯ, СВОЛОЧЬ, ЧТО ТЕБЕ УДАСТСЯ ОТВЕРТЕТЬСЯ — НИЧЕГО НЕ ВЫЙДЕТ. У ТЕБЯ НЕТ ШАНСОВ.

Письмо было отправлено в 9:29 вечера накануне. Я раз за разом перечитывал послание в поисках улик. Оно явно не было образцом стиля, к тому же меня не оставляло впечатление, что его автор не слишком умен. Для начала я сосредоточился на «мы», пытаясь решить, действительно ли пишущий не одинок.

Конечно, это мог быть и Стив, но теперь я понимал, что, скорее всего, совершил непростительный промах, обвиняя его. Неужели он стал бы городить весь этот огород только для того, чтобы свести меня с ума?

Я прикинул, что терять мне нечего, и решил написать ответ.

Поразмыслив пару секунд, я набрал:

КТО ВЫ? МНЕ КАЖЕТСЯ, ВЫ ОШИБЛИСЬ АДРЕСОМ.

Потом, подумав еще, я стер написанное и напечатал:

ИЗВИНИТЕ, НЕПРАВИЛЬНЫЙ АДРЕС.

Отлично. Звучит небрежно и отстраненно, как будто я слишком занят, чтобы всерьез задумываться над всякими идиотскими посланиями. Я несколько раз перечитал свое письмо, с каждым разом оно нравилось мне все больше. Потом кликнул «отправить».

Я занялся обсчетом нового оборудования, которое запросил Джим Тернер, но никак не мог сосредоточиться.

Потом, примерно в половине одиннадцатого, зазвонил телефон.

— Вы ведь не думали, что мы про вас забыли, правда? — спросил детектив Бэрроуз.

— Что вам нужно? — спросил я, раздумывая, связан ли его звонок с только что отправленным мной мэйлом.

— Боюсь, вам придется сегодня подъехать к нам в участок.

— Зачем? — спросил я.

— Чтобы мы могли произвести опознание.

— Опознание? — Я изо всех сил старался сохранять спокойствие. — Зачем?

— У нас появился свидетель, и нам нужно проверить, сможет ли он вас опознать.

— Послушайте, я сегодня очень занят…

— Это не подлежит обсуждению, — оборвал меня Бэрроуз. — За вами уже выехала машина. Я звоню только для того, чтобы удостовериться, что вы сегодня на месте.

Я думал было позвонить Кевину Шульцу, адвокату, с которым на днях говорил по телефону, но потом решил, что так будет только хуже. Требовать присутствия адвоката означало только навлечь на себя ненужные подозрения, как будто мне есть что скрывать. Прежде чем прибегнуть к помощи Шульца, надо подождать и посмотреть, действительно ли все так плохо. Кроме того, даже самый лучший адвокат не мог помешать свидетелю опознать меня.

— Вы еще убедитесь, что совершаете большую ошибку, — сказал я. — Но если хотите, чтобы я был на опознании, — хорошо, я буду на опознании.

Боб был занят на совещании, и я знал, что мне нельзя просто исчезнуть на целый день без всяких объяснений. Я вспомнил, что один из моих новых клиентов, Кен Хансон из бухгалтерской фирмы на Седьмой авеню, говорил, что всю неделю пробудет за городом, поэтому я добавил в список своих встреч на сегодня встречу с ним в двенадцать тридцать.

Как и обещал Бэрроуз, в двенадцать полицейская машина ждала меня на улице напротив нашего здания. Был погожий день, и улицу заполнили вышедшие на обеденный перерыв люди. Я внимательно огляделся по сторонам и, убедившись, что никто из наших меня не видит, быстро залез на заднее сиденье. Пока машина не отъехала, я сидел низко опустив голову.

Когда я садился в машину, шофер — молодой парень со светлыми волосами — ничего не сказал. В салоне тихонько играл джаз.

Наверное, человек, едущий в полицейской машине на опознание, должен был бы нервничать, но я странным образом оставался спокоен.

Дороги были свободны, поэтому до Нью-Джерси мы добрались всего за час с небольшим. Я ожидал, что меня будет ждать Бэрроуз, но он так и не появился. Меня провели в комнату, где сидели двое. Один из них был похож на пьяного бомжа, другой — типичный парняга из Нью-Джерси, в рваной джинсовой куртке, с кое-как подстриженной бородкой и разжеванной зубочисткой, свисавшей из угла рта.

Мы просидели там не меньше четверти часа. Я начал терять терпение. Наконец женщина в полицейской форме велела нам снять пиджаки. Она спросила, есть ли у меня что-нибудь под рубашкой. Я ответил, что на мне майка, тогда она попросила меня снять еще галстук и рубашку.

Женщина провела нас в комнату, где ждали еще двое в майках. Одному было на вид около шестидесяти, другому — не больше двадцати. Единственное, что нас объединяло, было то, что все мы были белые. Из всех присутствующих я один производил впечатление человека, зарабатывающего себе на жизнь и у которого не было какой-нибудь болезни.

Женщина-полицейский попросила нас выстроиться в линейку, руки по швам, перед большим зеркалом. Она велела придать лицам «естественное выражение», держать головы прямо, а глаза открытыми.

Примерно через полминуты она вернулась с пятью парами солнцезащитных очков. Они не были похожи на те, которые были на мне в ночь убийства, но сам факт, что полиции известна эта подробность, пугал.

— Сейчас наденьте очки и смотрите прямо перед собой.

Я надел очки — они были мне маловаты — и попытался изобразить «естественное выражение». Примерно через минуту женщина вернулась и сказала:

— Это всё. — И выпроводила нас из комнаты.

Я надел рубашку, галстук и пиджак. Четверо других разговаривали между собой, но я держался особняком. Мужчина в костюме — с виду он был похож на детектива, но раньше я его не видел — вошел в комнату и попросил меня следовать за ним.

Идя за ним по коридору, я все думал, неужели всё. Не знаю почему, но именно сейчас перспектива ареста показалась мне реальней, чем когда-либо. Я представил себе, как при словах «Вы арестованы» я упаду на пол и заплачу как дитя.

Мужчина провел меня в помещение для допросов, где за столом сидели детективы Бэрроуз и Фримонт. Бэрроуз предложил мне сесть, но я остался стоять.

— Итак, что происходит? — спросил я, мысленно готовясь к худшему.

— Пока садитесь, — сказал Бэрроуз.

— Так опознал меня ваш свидетель или нет?

— Садитесь, мистер Сегал.

Пару секунд я колебался, потом все-таки сел.

— Отвечая на ваш вопрос, — сказал Бэрроуз, — нет, свидетель не смог опознать вас.

— Тогда отвезите меня обратно в Манхэттен.

— Боюсь, это не означает, что с вас снято подозрение, — продолжал Бэрроуз. — Нам известно, что вы солгали нам про свое алиби.

— Что вы хотите сказать?

— В «Старой Стойке» установлены видеокамеры. Мы проверили пленку и теперь можем с точностью утверждать, что вас в тот вечер в баре не было.

Я почувствовал ловушку.

— Здесь, наверное, какая-то ошибка, — возразил я, — потому что в тот вечер я там был. Я говорю правду.

— Ошибка исключена, — отрезал Бэрроуз. — Мы внимательнейшим образом просмотрели запись и можем утверждать: вас там не было. Ну так что же, вы расскажете нам, что на самом деле произошло в тот вечер?

— Я уже сказал вам, где был, — сказал я. — Честно говоря, я ничего не понимаю. Вы говорили с барменами?

— Да, с барменами мы говорили.

— Ну и что же? Кто-нибудь из них узнал меня?

— Двое. Они сказали, что за последние пару недель вы несколько раз появлялись у них, но сказать наверняка, были ли вы там в тот вечер, они не могут.

— Это уже не моя проблема.

— Нет, это как раз ваша проблема, — сказал Бэрроуз, — потому что мы-то точно знаем, что вас в баре не было.

— Нет, я там был, — продолжал настаивать я.

— Послушайте, — сказал Бэрроуз, — тут возможны два пути. Вы признаётесь, что убили Майкла Рудника, и вам, возможно, выносят более мягкий приговор. Или вы усложняете нам работу и тогда садитесь пожизненно. Вам выбирать.

— Это просто смешно, — ответил я. — Вы приходите ко мне домой, поднимаете шум и ставите меня в дурацкое положение перед моей женой. Потом вы заявляетесь в фирму, где я работаю, и ставите меня в еще более дурацкое положение. А теперь вы выдергиваете меня в ваш долбаный Нью-Джерси для какого-то бессмысленного опознания, в день, на который у меня запланировано масса дел! Следует также учесть, что у вас нет абсолютно никаких доказательств моей причастности к этому делу. Знаете, я думаю, мне все-таки придется прибегнуть к услугам адвоката и подать иск. Подозреваю, что местные газеты с удовольствием ухватятся за сюжет о том, как ваше ведомство преследует невинных людей.

— Пенис Майкла Рудника был фактически отрезан, — сухо заметил Бэрроуз.

— Ну и что? Какое это имеет значение?

— Попытка лишить человека пениса — довольно странный способ убийства, — продолжил Бэрроуз. — За исключением случаев, когда убийца подвергся сексуальному надругательству со стороны жертвы.

— Я уже говорил вам, в тот вечер я был в баре.

— А чем вы объясните, что вас нет на видеопленке?

— Тем, что никакой видеопленки не существует. Вы пытаетесь меня подставить, а между тем к этой истории я не имею ни малейшего отношения.

Минут двадцать Бэрроуз и Фримонт продолжали перекрестный допрос. Они пытались пробить дыру в моем алиби, заставить меня признать, что в ту пятницу я не был в «Старой Стойке». Им удалось раскопать, что в тот вечер на четыре у меня была назначена несуществующая встреча, я же объяснял, что эта встреча в моем рабочем расписании — «чистейшая случайность». Они заставили повторить им то, что я уже однажды говорил: когда я ушел с работы, сколько времени провел в баре и когда вернулся домой. Я ни на шаг не отступал от своих слов, и они мало-помалу сдались. Стало очевидно, что, не имея серьезных доказательств, они не могут больше меня задерживать. Бэрроуз проводил меня до входной двери, заверив, что, «как только машина освободится», меня сразу же отвезут назад в Манхэттен.

Ждать пришлось больше часа. Это дало мне достаточно времени поразмыслить о том, кто мог быть этот свидетель. Бэрроуз обмолвился, что «платформа была слабо освещена», значит, этот человек видел меня либо когда я выходил из поезда на Принстон-Джанкшн, либо в тот момент, когда я ждал поезд в Нью-Йорк. Бэрроуз говорил о свидетеле «он», значит, это не могла быть женщина с противоположной платформы, которая мне улыбалась. Я вспомнил, как на лестнице, ведущей к поездам, я обогнал мужчину в деловом костюме, потом было еще несколько человек на скамейке. Один из них и мог быть этим свидетелем, но я решил, что все это не важно. Если какой-то тип в тот вечер и видел меня на платформе, он вряд ли смог как следует меня рассмотреть, иначе уже рассказал бы полиции, что у меня были светлые волосы.

Пытаясь отделаться от назойливых мыслей, я взглянул направо и увидел в дверях Майкла Рудника. Он выглядел таким, каким был в четырнадцать лет, — толстый, с россыпью прыщей и широкими бровями, сросшимися в гусеницу.

Я изо всех сил зажмурился, а когда снова открыл глаза, Рудника уже не было.

Глава семнадцатая

Двери лифта открылись, передо мной стоял Боб. Было уже больше пяти, в руках он держал портфель, очевидно собираясь идти домой.

— Где вы были? — спросил он. — В четыре я собирал всех на совещание.

— Мне очень жаль, так вышло. Моя встреча в двенадцать тридцать затянулась.

— Ну хорошо, хорошо, — пробормотал он. — До завтра.

Я пошел дальше, размышляя, попал ли я снова в его черный список или нет. Подумав, решил, что это абсолютно не имеет значения. Может быть, поставь я в свое расписание несуществующую встречу еще пару недель назад, это и грозило бы мне увольнением, но сейчас я уверенно шел к тому, чтобы стать лучшим продажником компании, и Боб, скорее всего, будет закрывать глаза на такую мелочь.

Проверив почту и не найдя новых писем с угрозами, я вздохнул с облегчением. Похоже, это знак того, что всем моим неприятностям конец.

Я работал в офисе допоздна, пытаясь наверстать упущенное время. Примерно в восемь я решил, что на сегодня хватит. Сил не было никаких, вечер был влажный и давящий. Я взял такси и поехал домой.

В дверях меня встретила Пола. Она сказала, что беспокоилась обо мне, но потом вспомнила, что сегодня собрание у «Анонимных алкоголиков». Я совершенно забыл об этом, но тут же ловко выкрутился. Я сказал ей, что собрание прошло «прекрасно». Она спросила, о чем мы говорили, и я ответил: «Ни о чем, все как обычно — запои, связанные с этим истории». Пола сказала: «Я так горжусь тобой» — и добавила, что на кухне меня ждет теплая еда из китайского ресторана.

Я съел креветки с фасолью, хотя и не был голоден. Разломив китайское печенье с предсказанием внутри, я громко прочел вслух: «Ты — хозяин своей судьбы».

— Наверное, имеется в виду твое сегодняшнее собрание у АА, — предположила Пола.

— Наверное, — ответил я.

Мы с Полой уселись на диван и стали смотреть телевизор. Я уже начал засыпать, когда зазвонил телефон. Пола сказала, что возьмет трубку, но я был ближе, поэтому подошел сам. Я сказал «алло», но на другом конце тут же положили трубку.

— Кто звонил?

— Опять ошиблись номером. Если это будет продолжаться, придется позвонить в телефонную компанию.

Я вернулся на диван и тут же заснул.

* * *

ЭТО ТВОЙ ПОСЛЕДНИЙ ШАНС, СВОЛОЧЬ.

СОЗНАЙСЯ, ИЛИ БУДЕТ ХУЖЕ!

Такой мэйл ждал меня, когда я во вторник утром пришел на работу. Я чувствовал, что вот-вот сорвусь. Прошлой ночью, первый раз за несколько дней, мне удалось нормально выспаться, но теперь кошмар начинался заново.

С силой вбивая буквы в клавиатуру компьютера, я напечатал:

ТЫ, ПОДОНОК! ЕСЛИ ХОЧЕШЬ ЧТО-ТО СКАЗАТЬ, ГОВОРИ ПРЯМО В ЛИЦО!

Потом я добавил:

ТРУС!!!

Я нажал «отправить».

Остаток утра был приятно беден событиями. Несколько человек из фирмы, в том числе Боб, отправились на выездной семинар, поэтому обстановка была более спокойная, чем обычно. Большую часть времени я звонил по телефону, отслеживая ситуацию с нашими проектами, и, кроме того, обзвонил нескольких клиентов. Ненадолго мне удалось полностью сосредоточиться на работе.

И тут, уже ближе к двенадцати, раздался звонок. Звонила женщина, сказавшая, что ей нужно поговорить с Ричардом Сегалом. Голос был незнакомый, но я почему-то сразу понял, что звонок не имеет отношения к работе.

— Это я, — осторожно сказал я.

— Не знаю, помните ли вы меня. Меня зовут Кирстин Гейл. Мы познакомились в Стокбридже несколько недель назад.

Я тут же вспомнил Кирстин, великолепно смотревшуюся в белом теннисном платье, издававшую сладострастный стон каждый раз, когда ее ракетка ударяла по мячу, но никак не мог взять в толк, зачем она вдруг решила мне позвонить.

— Простите, что звоню вам на работу, но я не знала, как еще с вами связаться. В телефонной книге целая куча Ричардов Сегалов, но я вспомнила, как вы говорили, что работаете в консалтинговой фирме. Сначала я думала, что она называется «Мидлтаун-Консалтинг», но компании с таким названием не было. Тогда меня вдруг осенило — да ведь вы тогда сказали «Мидтаун», а не «Мидлтаун»! Одним словом, рада, что я вас нашла.

Ее болтовня напомнила мне, какой пустышкой она показалась мне тогда в Стокбридже.

— Так о чем вы хотели со мной поговорить? — спросил я.

— Понимаете… — начала она. — В общем, речь идет о вашей жене… о Поле.

— При чем тут Пола? — Я по-прежнему не понимал, в чем дело, но что-то стало понемногу вырисовываться.

— Лично она, собственно, ни при чем. Речь идет о вашей жене и моем женихе. Моем бывшем женихе.

— У них роман, — предположил я скучным голосом.

Последовала долгая пауза, потом Кирстин сказала:

— Откуда вы знаете?

— Я не знал, — сказал я. У меня вдруг закружилась голова. Я почувствовал себя так, как будто мне только что сообщили о чьей-то смерти. — Значит, это правда. У них действительно роман?

— Я не понимаю, — настаивала Кирстин. — Значит, вы уже об этом знали?

— Нет, до сих пор я ничего не знал. — Кровь бросилась мне в лицо, меня затрясло. — Как вы об этом узнали?

— Я все-таки не понимаю, — опять начала Кирстин.

— Так есть у них роман или нет, черт побери?!

— Почему вы на меня кричите? Я звоню вам, просто чтобы сказать, что мой бывший жених встречается с вашей женой. Но если вы и так уже знаете…

— Как вы об этом узнали?

— Даг порвал со мной на прошлой неделе. Сказал, что встретил другую женщину. Сначала он не хотел называть ее имя, но потом сказал, что это ваша жена. Представляете, какой мерзавец? То есть я еще могла бы понять, если бы он просто захотел порвать со мной, — но бросить меня для того, чтобы встречаться с замужней женщиной! Мои друзья говорят мне, что это к лучшему, что он дрянь и что без него мне будет только лучше. Для вас это, конечно, потрясение, но я подумала, что вам нужно знать. Будь я на вашем месте, я бы хотела об этом знать.

Я поблагодарил Кирстин за звонок и вышел на улицу глотнуть свежего воздуха. На тротуаре я налетел на нескольких человек, в том числе на одного молодого латиноса, который хотел затеять со мной драку. Он кричал: «А ну иди сюда, абанамат, щас разберемся», но я продолжал идти.

Я чувствовал себя полнейшим идиотом. Все то время, когда мне казалось, что мы с Полой «наладили» наши отношения и стали так близки, она трахалась с каким-то выскочкой из брокерской конторы.

Я вспомнил, что Даг работает на Уолл-стрит, возможно, недалеко от Полы. Я представлял себе, как они под вымышленным именем снимают номер в отеле в обеденный перерыв или по вечерам, когда Пола «работала допоздна».

Я шел и шел к центру, мимо Автобусного терминала портового управления на Восьмой. Миновав его, я повернул назад и пошел к своему офису.

В коридоре я обогнал Боба.

— Вы с кем-то встречались? — спросил он.

— Да, — ответил я, не останавливаясь.

— Я не видел этой встречи в вашем расписании на сегодня.

— Я забыл ее внести.

Я понимал, что был груб с Бобом, что потом мне нужно будет извиниться, но сейчас моя голова была занята куда более важными вещами.

Я позвонил Поле. Я ждал, что ее секретарша скажет мне, что Пола на обеде — другими словами, отсасывает у Дага, — но Пола сама взяла трубку.

— Привет, солнышко, — ласково сказал я.

— Привет, дорогой, — отозвалась она. — Слушай, у меня сейчас вторая линия. Можно, я тебе перезвоню?

Наверное, разговаривает с Дагом.

— Да, конечно, радость моя, — согласился я. — Я только хотел узнать, во сколько ты сегодня вернешься.

— Примерно в половине восьмого, может быть, в восемь. Мне сегодня придется задержаться.

— Ну конечно.

— Что случилось? — спросила она.

— Ничего. Почему ты считаешь, что что-то должно было случиться?

— Ты как-то странно разговариваешь.

— Странно? Почему я странно разговариваю?

— Слушай, мне нужно ответить на звонок. Я тебе сейчас перезвоню.

— Да, ничего. У меня тоже будет безумный день. Увидимся дома, котенок.

— Все-таки скажи мне, что случилось.

— Ничего не случилось. Всего тебе доброго.

Положив трубку, я прошептал: «Шлюха».

Сосредоточиться на работе было невозможно. Несколько раз звонил телефон, но я включил автоответчик, а потом прослушал сообщения. Один из звонков был от Полы, но я решил не перезванивать ей.

В замкнутом пространстве я начал сходить с ума, поэтому ушел раньше, примерно в половине пятого. Как и накануне, свой уход я прикрыл несуществующей встречей в своем расписании. По дороге домой мне становилось все хуже. Я боялся, что могу сказать или сделать что-то такое, о чем потом придется жалеть, поэтому я нырнул в «Подземку», забегаловку на Восточной Шестидесятой улице ближе к Лексингтон-авеню. Я понимал, что пропустить стаканчик-другой — не самое удачное решение проблем, но алкоголь снимает напряжение, и я подумал, что это лучше, чем приходить домой трезвым.

Я попросил виски с содовой. Поднеся стакан к губам, я спросил себя, действительно ли хочу это выпить. «Еще бы!» — ответил внутренний голос. Одним глотком я отправил в себя содержимое стакана. Внезапно мои проблемы с Полой не показались такими уж неразрешимыми. Значит, она трахается с брокером. Конечно, будет нелегко, но мы как-нибудь все преодолеем. Конец света не наступит, это точно.

Наверное, мне нужно было уйти после первого стакана. Четвертый и пятый, скорее всего, тоже были выпиты зря. Но теперь жалеть было поздно — кровь разносила алкоголь по всему организму. Когда я вставал со стула, то чуть не упал. Шатаясь, я побрел наружу, в теплые, влажные сумерки. Бар находился поблизости от «Блумингдейла», так что кругом было полно народу. Когда я шел по направлению к Третьей авеню, тротуар уходил из-под ног, я старался держаться ближе к домам, чтобы не налетать на людей. Оптимизм, владевший мной в баре, испарился. Сейчас я чувствовал только горечь и обиду. Я подумал, что это оттого, что я трезвею. Я остановился у винного магазина и купил бутылочку кофейного ликера. Как настоящий забулдыга, я стал пить прямо из горлышка, не вынимая бутылку из бумажного пакета. Когда я сообразил, что виски и кофейный ликер представляют смертоносную комбинацию, было уже поздно. Я не понимал, куда иду. Мне казалось, что я двигаюсь по направлению к дому, но меня каким-то образом занесло на Йорк-авеню, на несколько кварталов в сторону. Я сосредоточился на названиях улиц и понемногу добрался до Восточной Шестьдесят четвертой. Когда я наконец подошел к своему дому, я был совершенно измотан.

Проходя мимо консьержа, я попытался придать походке твердость. Стараясь выглядеть трезвым, я сконцентрировался на том, чтобы удержать равновесие, но, по-моему, обмануть его мне не удалось.

В прихожей я скинул пиджак на пол и пошел в уборную. Раскачиваясь над унитазом, я чувствовал, как кружится голова, моча хлестала во все стороны, заливая пол и брюки. Не подтерев за собой, я отправился в гостиную и сел на диван, продолжая то и дело прикладываться к бутылке. Комната кружилась, по меньшей мере два Отиса спали на кушетке напротив. Я почти уже прикончил ликер, когда пришла Пола.

— Привет, как дела? — спросила она. Видимо, она не заметила, что ее якобы вылечивающийся от алкоголизма муж развалился пьяный на диване, зажав в руке бутылку кофейного ликера, поскольку спокойно прошла в спальню. Мне показалось, что она вернулась уже через несколько секунд, хотя, скорее всего, это были не секунды, а минуты — она успела переодеться в шорты и длинную футболку.

— День был просто ужасный, я умираю с голоду, — сказала она. — Какую еду сегодня закажем — вьетнамскую или китайскую?

Тут она, видно, наконец повнимательнее присмотрелась ко мне, потому что воскликнула:

— Господи! Что происходит? Ты что, пил?

— Заметила. — Я еле ворочал языком. — А я уж думал, ни хрена не заметишь.

— Ты в своем уме! Да что с тобой?!

— Сама скажи.

— Сказать? Что сказать?

— Скажи мне. Просто скажи — и все.

— Ты пьян и не соображаешь, что говоришь. Что-то с полицией? Они что, снова приходили к тебе в офис? Ты поэтому…

— Просто скажи, черт тебя побери.

— Отлично, не хочешь об этом говорить — не надо.

Она пошла на кухню. Я побрел за ней, случайно опрокинув с журнального столика вазу. Она разбилась, Отис громко залаял.

— Смотри, что ты наделал! — завопила Пола, стараясь перекричать заливающуюся лаем собаку. — Что, черт возьми, с тобой происходит?

— Скажи мне. Просто скажи — и все.

— Сказать тебе что?

— Ты знаешь — что. Не говори, что не знаешь. Ты прекрасно знаешь, о чем я, дрянь.

— Зачем ты так? — она начала плакать. — Что с тобой?

Я схватил ее за плечи и затряс. Отис лаял не переставая.

— Скажи мне, скажи, черт побери!

— Пусти меня!

— Скажи! Скажи!

Пола плакала навзрыд. Я понял, что начинаю терять контроль, а именно этого мне и не хотелось. То, что она причинила мне боль, вовсе не значило, что я должен платить ей тем же. Я лучше ее — я не должен опускаться до ее уровня.

Я ослабил хватку и сказал уже более спокойным голосом:

— Скажи мне. Просто поступи честно и скажи мне все как есть, и тогда я тебя прощу. Обещаю.

Все еще плача, она сказала:

— Почему?.. Почему ты снова так ведешь себя? Зачем?

Отис залаял громче — он буквально захлебывался лаем. Я заорал на него: «Заткнись, черт возьми!» — и пес убежал. Тогда я сказал Поле:

— Скажи мне про вас с Дагом. Ради бога, просто скажи — и все.

Она неожиданно перестала плакать, ее голубые глаза широко открылись.

— Так вот ты о чем? Ты ошибаешься. Между нами ничего нет. И никогда не было.

— Ты врешь.

— Не вру. Я говорю тебе правду.

— Ты все время врешь мне! Только и делаешь, что врешь! Даже когда говоришь, что ты на моей стороне, все равно врешь!

— Я не вру, — повторила она. По ее щекам текли слезы.

— Мне звонила Кирстин. Ты ведь помнишь Кирстин?.. Помнишь?!

— Что она тебе сказала?

— Ну наконец-то ты призналась.

— Послушай, мне наплевать на то, что ты думаешь. Понял? Я хочу, чтобы ты усвоил одно: этого я тебе не прощу. Никогда!

Пола прошла мимо меня решительным шагом, Отис просился за ней в спальню, успев проскочить в хлопнувшую дверь. Сам я, пошатываясь из стороны в сторону, остался стоять у входа на кухню.

Мне не хотелось оставаться дома с Полой, пусть даже и в другой комнате, так что я прихватил бутылку с ликером и вышел на улицу.

Я шатался по округе, пока не кончился ликер, а потом завалился в бар на Первой авеню. Он был битком набит двадцатилетками, но я все-таки нашел себе местечко у стойки. Перекрикивая бухающую музыку, я заказал виски с содовой. Я не помню, как пил, но стакан непонятным образом опустел. Я заказал еще и только сделал глоток, как на меня налетел какой-то парень. В памяти осталось, как мы с ним стоим друг против друга и я говорю: «Мудак» и «Сейчас дам в хлебальник». Он был выше и моложе меня, но мне было наплевать. Я замахнулся и ударил его, точнее, попытался ударить. Он на лету перехватил мою нетвердую руку и начал смеяться. Я плюнул ему в лицо. Тогда он отпустил мою руку и стал меня бить. Я упал на пол, он пинал меня ногами, но особой боли я не чувствовал, хотя удары были внушительными. Потом подошел вышибала, по виду итальянец, и поднял меня. Он вытолкал меня на улицу, но я, наверное, тоже пытался его ударить или, может быть, что-то ему сказал, потому что он прислонил меня к кирпичной стене и начал бить по лицу. Кругом собрались люди, они смеялись и отпускали шуточки. Потом я лежал на тротуаре, поджав ноги к животу, чувствуя на губах вкус крови, и думал, как я объясню все это на собрании «Анонимных алкоголиков».

Глава восемнадцатая

Я открыл глаза и почувствовал, что не могу дышать носом. Я с силой втянул в себя воздух, проглотив то, чем были забиты ноздри, и сразу почувствовал отвратительный запах. Воняло так, как будто мочу смешали с прокисшим молоком. Сначала я решил, что все еще валяюсь на улице, рядом с помойкой, но потом постепенно до меня дошло, что я лежу дома в кровати и что этот отвратительный запах исходит от меня.

Все тело у меня болело. Кружилась голова и тошнило так, что не мог двигаться. Пересохшее горло саднило, дыхание пахло блевотиной. Я закрыл глаза, надеясь снова заснуть. Немного погодя стало ясно, что свет, который я чувствовал сквозь веки, — дневной, проникавший сквозь жалюзи. Я снова открыл глаза и, морщась от боли, повернулся к тумбочке, где стояли часы. Часы показывали десять двадцать три. Я был уверен, что сплю или ошибся сослепу — так поздно быть не могло. Может, пять двадцать три или шесть двадцать три — или около того. Но спустя пару секунд я понял, что время на часах правильное и сейчас действительно десять двадцать три, а в одиннадцать у меня совещание.

Я слишком резко вскочил с кровати, ноги подогнулись, и я упал. Я закашлялся, во рту появился вкус виски и кофейного ликера. Поднявшись с пола, я, пошатываясь, побрел в ванную, скрючившись от боли в ногах и в животе. Я был голый до пояса, но на мне до сих пор были брюки и ботинки, в которых я вчера ходил на работу. Облегчившись, я посмотрел в зеркало и застыл от ужаса. Один глаз у меня распух и был фиолетового цвета, вокруг рта засохла кровь или блевотина. Кроме того, на щеке было несколько глубоких царапин, уже начавших покрываться корочкой. Мне пришло в голову, что, пока я валялся у помойки, меня могла оцарапать кошка. Я снял влажные брюки и залез под душ, стараясь вымыться как можно быстрее и как можно чище. Когда я вышел из душа, я по-прежнему выглядел и чувствовал себя ужасно, но не пойти в офис было нельзя. Меня ждала куча работы, а пропустить совещание значило бы отказаться от надежд на повышение.

Я злился на себя за то, что так напился, и дал себе слово больше не пить. Потом я вспомнил, как вчера, перед тем как уйти, сцепился с Полой.

— Пола!

Ответа не было. На что я рассчитывал? Она должна была уйти на работу еще три часа назад.

Я открыл дверь в спальню, и на меня залаял Отис. Я смутно помнил, как вчера, придя из бара домой, орал на него.

— Ладно, не сердись, — сказал я. От лая голову ломило еще больше. — Заткнись, черт тебя дери!

Но Отис продолжал лаять, с рычанием наскакивая на мои ноги, пока я шел в гостиную.

Когда я вчера ночью, в стельку пьяный, явился домой, Пола была в кровати рядом со мной. Но мой вид, скорее всего, оказался ей настолько противен, что она ушла спать на диван.

Или отправилась к Дагу и провела ночь у него.

Я оделся и вывел Отиса. Пес по-прежнему вел себя странно, наверное, обижался за вчерашнее.

Одиннадцатичасовое совещание менеджеров отдела продаж уже шло полным ходом, когда я через заднюю дверь вошел в конференц-зал. Я занял место в конце длинного стола. В конференц-зале было всего семь или восемь человек, считая Боба, который стоял у доски, и, когда я вошел, все они, как по команде, уставились на меня со смешанным выражением отвращения и восторга.

Боб попытался продолжать как ни в чем не бывало, но я до такой степени возбудил всеобщее любопытство, что он наконец обратился ко мне:

— Как вы себя чувствуете, Ричард?

— Все отлично, — ответил я, понимая, насколько смешон мой ответ в сочетании с тем, как я выгляжу.

— Что с вами случилось?

— Я потом все объясню. Правда, ничего серьезного.

Боб стал говорить дальше, речь шла о небольших изменениях в порядке начисления комиссионных.

Когда совещание закончилось и все, кроме нас с Бобом, вышли из конференц-зала, Боб сказал:

— Так что же, черт возьми, с вами произошло?

— Глупейшая история. Вчера вечером мы с женой шли мимо стройки. Один из рабочих стал выкрикивать какие-то непристойности. Пола в ответ его послала, и он ее обматерил. В общем, мне пришлось вступить с ним в драку. И как видите, эту драку я проиграл.

Боб внимательно смотрел на меня. Мне показалось, что он мне не верит, но выяснять причину моего вранья ему тоже не хочется.

— Я вам сочувствую, — сказал он. — Вы собираетесь подавать в суд?

— Подавать в суд?

— Да, на этого рабочего.

— Нет. То есть может быть. Не знаю, если честно, меня вся эта ситуация несколько смущает.

— Если хотите, можете сейчас идти домой. Вам, наверное, лучше сейчас отдохнуть.

— Ничего страшного. У меня на сегодня много работы, и мне не хочется откладывать. Не беспокойтесь, я чувствую себя нормально. Работе мое состояние не помешает.

Несмотря на две чашки черного кофе, мне с трудом удавалось не заснуть. От кофеина пульсирующая боль в моем разбитом лице стала только сильнее. Включив компьютер, я дважды проверил почтовый ящик и с радостью обнаружил, что в нем нет новых писем с угрозами.

Я сделал несколько звонков, но было ясно, что поработать сегодня не удастся. Я был очень расстроен, поскольку мне ничего так не хотелось, как придать своей карьере ускорение, но делать было нечего. К тому же я прекрасно понимал, что во всем виноват сам — не нужно было напиваться. Я решил во что бы то ни стало продолжать ходить на собрания «Анонимных алкоголиков» и наконец признаться себе в том, что серьезно болен.

Я очнулся от того, что кто-то похлопал меня по плечу. Я не соображал, где нахожусь, но потом узнал Боба.

— Идите домой, Ричард, — вам нужно отдохнуть.

— Простите, — пробормотал я, еще не вполне соображая, — я не хотел…

— Давайте обсудим это как-нибудь в другой раз. Идите домой.

Дома на автоответчике было два сообщения из офиса Полы. Первое — от Шейлы, ее секретарши. Шейла спрашивала, собирается ли Пола сегодня быть на работе. Второй звонок был от Криса, начальника Полы. Серьезным, озабоченным тоном Крис сказал, что она «была нужна» ему на утреннем совещании, и просил Полу позвонить сразу, как только она получит сообщение.

Не появиться на работе без звонка было очень непохоже на Полу. Наверное, она провела день с Дагом. Я представил себе их вместе — голые потные тела в постели, — но тут же постарался об этом не думать.

Отис по-прежнему вел себя странно — лаял и рычал. Видно, еще не отошел от того, что творилось здесь накануне. Я ласково потрепал его по голове, и он ненадолго притих, но потом снова взялся за свое.

Я отдал бы все на свете, чтобы Пола вернулась домой, но я понимал, что теперь от меня ничего не зависит. Если она больше не любит меня и хочет быть с другим, ничего поделать с этим я не могу. Но если она все еще любит меня и согласна вместе со мной работать над нашими отношениями, то со своей стороны я приложу к этому все усилия. Теперь слово за ней.

Я разделся, лег в постель и тут же отрубился. Проснувшись, я все еще чувствовал себя разбитым, но, к счастью, похмельные синдромы исчезли. Было начало шестого. Я по-прежнему переживал, что пришлось рано уйти с работы. Наверное, я выглядел как законченный идиот, и завтра обязательно нужно будет попросить у Боба прощения.

Отис не унимался.

— Ну хватит, успокойся, ради бога, — прикрикнул я на него.

В ответ он только громче залаял. Чаша моего терпения переполнилась. Я отвел его в кабинет и запер дверь. Он лаял, но звука было почти не слышно.

Я заказал ужин в китайском ресторане и поел прямо из коробочек перед телевизором. Тут же, на диване, я заснул и проснулся от телефонного звонка.

— Пола дома?

— Кто ее спрашивает? — сонно спросил я.

Молчание продолжалось довольно долго, потом мужской голос сказал:

— Даг Пирсон — помнишь, мы с вами играли в теннис в Стокбридже.

Я еще не совсем проснулся и не сразу врубился, а потом сообразил: мне звонит Даг, парень, который, судя по всему, последние двадцать четыре часа без остановки трахал мою жену.

— Какого черта тебе нужно?

Внезапно сон как рукой сняло.

— Пола дома или нет? — спросил он.

Да он совсем очумел, этот тип, — звонит сюда как к себе домой!

— Я поражаюсь твоей наглости.

— Я хочу поговорить с Полой.

— Ее нет.

— А где она?

— Тебе лучше знать.

— Мне нужно с ней поговорить.

— Я сказал, ее нет. И если ты еще раз сюда позвонишь…

— Не советую бить ее, — сказал он. — Если ты ее хоть пальцем тронул, клянусь Богом, я тебя убью.

— Бить ее? Да ты что, охренел!

— Она к тебе никогда не вернется. Между вами все кончено, хочешь ты этого или нет.

— Это мы еще посмотрим.

Даг положил трубку. Я с такой силой шмякнул телефон о журнальный столик, что выскочили батарейки. У меня голова шла кругом. Просто не верилось, что у Дага хватило наглости звонить мне домой.

Потом я остыл, но мысль о Поле не давала мне покоя. Если она не с Дагом и сегодня не пошла на работу, то где же она, черт возьми? Она могла переночевать в гостинице, но почему она до сих пор не позвонила мне, своему шефу — вообще кому-нибудь?

Я вспомнил мэйл: СОЗНАЙСЯ, ИЛИ БУДЕТ ХУЖЕ! А вдруг тот, кто посылал эти сообщения, похитил или убил Полу, потому что я так и не признался в убийстве Майкла Рудника? На первый взгляд, эта мысль казалась абсурдной, но, с другой стороны, какая-то связь здесь непременно должна была быть. Пола исчезла после того, как я получил угрозы, и это не могло быть простой случайностью.

Я пошел на кухню, попил тепловатой воды прямо из-под крана. Когда я возвращался в гостиную, то в столовой увидел на стуле, возле стола, сумочку Полы и замер на месте. Пола могла оставить ее дома, если бы ненадолго отлучилась в магазин или по делам, но чтобы она пошла без нее на работу — такого не случалось никогда.

Теперь я был практически уверен, что случилось что-то ужасное. В городе у нее не было близких друзей — таких, к кому она могла бы попроситься пожить. Допустим, что у нее любовник, о котором я понятия не имею, — но все равно то, что она ушла так надолго без своей сумочки, было невозможно.

Я подумал, что можно начать обзванивать больницы или даже позвонить в полицию. Потом решил успокоиться — наверняка этому должно было быть какое-то простое объяснение. Возможно, Пола взяла на день отгул, чтобы побыть одной. Может быть, она позвонила в офис, но произошла путаница, и ее коллеги не получили ее сообщения. В любую минуту Пола могла появиться дома.

Примерно полчаса я мерил шагами прихожую и коридор. Надежда, что с Полой ничего не случилось, постепенно слабела. В девять часов я уже всерьез собрался звонить в полицию. Мне меньше всего сейчас хотелось опять общаться с ними, но я понимал, что дорога каждая минута и что своим промедлением я подвергаю Полу опасности.

Я начал набирать 911, но на третьей цифре положил трубку. Звонить в полицию, когда с меня не снято подозрение в убийстве, было безумием. Я понимал, что полиция Нью-Джерси, скорее всего, проинформировала обо мне своих нью-йоркских коллег, и мне совершенно не хотелось усугублять ситуацию. Но даже если в нью-йоркской полиции и не знают о том, что меня допрашивали в связи с убийством Рудника, я все равно не смогу рассказать им о письмах с угрозами, приходивших на мой электронный адрес, — а именно эти письма, по-видимому, быстрее всего могут вывести на след Полы.

Я решил подождать до завтра. Почем знать — может быть, я проснусь, и Пола окажется в постели рядом со мной.

Запертый в кабинете Отис продолжал буянить. Я пошел проведать его и в очередной раз попытаться его успокоить. Войдя, я увидел лужи и кучки, которые он наделал по всему полу.

— Черт тебя дери! — возмутился я. — Да ты что, сдурел?!

Отис выскочил из комнаты, и мне пришлось гоняться за ним по всей квартире. В конце концов я поймал его в гостиной, подхватил на руки и отшлепал. Потом я отпустил его, и он удрал от меня на кухню.

Глава девятнадцатая

— Рад, что сегодня утром вы сами пришли ко мне, — сказал Боб, — потому что, честно говоря, вчера вечером я много думал, и если бы вы не продемонстрировали мне, что готовы отвечать за свои поступки, я бы, видимо, немедленно вас уволил.

Я сидел напротив Боба в его кабинете. Я плохо спал и сейчас изо всех сил старался не клевать носом.

— Я вам очень благодарен, — проговорил я. — Поверьте, единственное мое желание — заработать побольше денег — для себя и для нашей компании. Теперь я буду полностью посвящать себя работе — если нужно, и по вечерам, и в выходные.

— Хорошо, только давайте обойдемся без крайностей, — сказал Боб. — Это всего лишь работа — я хочу, чтобы за ее стенами у вас была полноценная жизнь. Все, о чем я прошу своих служащих — это стопроцентной отдачи здесь, в офисе. Как вам кажется, получится у вас так работать?

У меня зазвонил сотовый, и я ответил, надеясь, что это Пола. Но оказалось, что звонит Джим Тернер из «Лумис и Колдуэлл». Я тут же вспомнил, что договаривался к девяти часам приехать к нему в офис, чтобы обсудить цены на поставку оборудования. Сейчас было почти десять.

— Ой, ради бога, извините, — сказал я. — Сейчас выезжаю. Буду у вас через десять минут, обещаю.

Джим сказал, что у него расписан весь день, говорил он недовольным тоном и явно был расстроен. Когда я предложил перенести встречу на завтра, он сказал, что у него звонок на другой линии, и отключился.

— Кто это был? — осуждающе спросил Боб.

Он слышал слишком много, чтобы я мог как-то выкрутиться и соврать ему относительно содержания разговора. Когда я объяснил, как обстоит дело, Боб сказал:

— Мы не можем потерять его, Ричард. Это клиент на восемьдесят тысяч долларов, а может быть, и больше, и он пока еще ничего нам не заплатил.

— Мы его не потеряем.

— Похоже на то, что мы его уже потеряли.

— Не знаю, как такое могло случиться, — оправдывался я. — Наверное, из-за того, что вчера я так быстро ушел с работы, я забыл распечатать расписание своих встреч на сегодня. Обычно я всегда готовлюсь к своим встречам и…

— Так больше продолжаться не может. У меня здесь серьезный бизнес, а у вас что ни день — новые приключения.

— Я заново назначу встречу.

— Да уж, постарайтесь. Если у вас не получится, пеняйте на себя. Другого шанса у вас не будет.

Джима Тернера я пытался поймать все утро. Его секретарша все время выдумывала разные отговорки, отказываясь звать его к телефону. Наконец около двенадцати мне удалось прорваться через заслон.

Он сказал: «Может быть, мне нужно поискать другую компанию, которая в нас заинтересована», и голос его звучал еще более расстроенно, чем во время нашего первого разговора. Я понял, что пора переходить к экстренным мерам. Я начал унижаться и плакать, говоря, что на карту поставлена моя работа.

— Пожалуйста, дайте нам еще один шанс, — умолял я. — Если вы откажетесь, для меня это будет полная катастрофа. Прошу вас.

Это подействовало. Тернер сказал, что завтра его не будет в офисе почти весь день, но в районе часа он собирается оказаться поблизости от нас. Он предложил встретиться в час в моем кабинете и обсудить цены. Я несколько раз поблагодарил его, сказав, что он прекрасный человек, и что он меня спас, и как я ему обязан.

Когда разговор закончился, у меня вырвался вздох облегчения. Моя рубашка была насквозь мокрой от пота. Тут я вспомнил, что Пола до сих пор не нашлась, и снова взялся за телефон.

Я уже звонил Поле на работу с утра, еще не было девяти. Я оставил сообщение на автоответчике, прося прощения за то, что в тот вечер вел себя как последняя дрянь, и просил сразу перезвонить, как только она его получит. Теперь я позвонил опять, и секретарша Полы соединила меня с Крисом, голос которого я слышал вчера на пленке. Крис спросил меня, есть ли новости и, когда я ответил «нет», звонил ли я в полицию. Я быстро среагировал и сказал: «Конечно, первым делом сегодня с утра». Он спросил, есть ли у меня какие-нибудь предположения по поводу того, где может быть Пола, и я ответил, что нет, что сам ничего не понимаю. Крис попросил меня позвонить ему, как только что-нибудь станет известно, а я дал ему свой рабочий телефон и в свою очередь попросил его о том же.

Дольше откладывать было нельзя. Нужно было немедленно звонить в полицию.

Оператор соединила меня с ближайшим участком. Там меня попросили подождать, а потом трубку взял детектив Джон Химото. Он сказал, что в участок уже сообщили о предполагаемом исчезновении Полы Воровски: утром позвонил мужчина, назвавшийся Дагом Пирсоном. Я собирался объяснить, почему не позвонил раньше, что надеялся, что Пола как-то проявится, но Химото прервал меня, спросив, смогу ли я зайти в участок или ему заехать ко мне вечером. Понимая, что уйти пораньше означает лишиться работы, я сказал: «Отлично, вам удобно в половине шестого?»

— Пожалуйста, расскажите поподробней о вашей драке с рабочим.

Детектив Химото сидел напротив меня за обеденным столом. Лицо у него было большое и круглое, волосы надо лбом начинали редеть. Он выглядел как настоящий японец, но жесткий акцент выдавал в нем уроженца Бронкса.

Я чувствовал себя неуютно, повторяя Химото историю о том, как меня отлупил рабочий со стройки, но пришлось придерживаться своей выдумки — на тот случай, если он по той или иной причине решит поговорить с Бобом. Я уже успел почувствовать, что Химото не верит мне. Возможно, Даг рассказал ему, как я тогда ударил Полу о стену, и теперь Химото считает, что если с Полой что-то случилось, то я имею к этому отношение. Я не знал, говорил ли он уже с детективами из Нью-Джерси или с кем-то из полиции Нью-Йорка и известно ли ему, что меня подозревают в убийстве Рудника. По понятным причинам самому затрагивать эту тему не входило в мои планы.

— Все было так, как я вам уже рассказывал, — повторил я. — Мы с Полой пошли прогуляться, и какой-то строитель что-то такое нам сказал — и вот, слово за слово… Но я только не понимаю, как это может быть связано с…

— Что это была за стройка? — спросил Химото.

— Простите, что? — Мои щеки вспыхнули, как будто у меня внезапно подскочила температура.

— Где произошла ссора?

Господи, подумал я, почему я просто не сказал ему правду? Теперь я только увязал все глубже и глубже.

Я попытался вспомнить ближайшие стройплощадки. Что-то строили на Лексингтон… или все-таки на Третьей?

— По-моему, это было на Третьей авеню, точно не помню.

— Третья — где именно?

— В районе Третьей и Шестидесятых.

— Вы не могли бы назвать поточнее?

— Простите. Может быть, мы поговорим о моей жене?

— Именно это я и пытаюсь делать, мистер Сегал. Я понимаю, что вам тяжело, но прошу вас отвечать на мои вопросы.

Он перевернул страницу в своем блокноте.

— Итак, вы вместе с вашей женой около восьми часов вышли на прогулку, и во время этой прогулки вас избил рабочий со стройки.

— Да.

— Мне казалось, что строители заканчивают в пять.

— На самом деле я совсем не уверен, что этот человек — рабочий. Он мог просто околачиваться поблизости от стройки.

— Понятно. — В голосе Химото звучал скепсис. — Итак, после этой прогулки вы вернулись домой около половины девятого. Когда вы в последний раз видели свою жену?

— Наверное, где-то в одиннадцать.

— Так поздно? — спросил он.

— Я выходил из дому, — объяснил я. — Немного выпил. Когда я вернулся домой, Пола была в постели.

— Немного выпили или напились?

Если Химото уже говорил с нашим консьержем, он должен знать, что я был пьян. Я решил, что нет повода придумывать очередную историю.

— Скажем так — сначала я выпил немного, но потом добавил.

— Даг Пирсон говорит, что в тот вечер вы были пьяны. По его словам, вы пришли с работы пьяным и после у вас с женой была ссора.

— А откуда какой-то там Даг Пирсон знает, что здесь произошло?

— По его словам, ваша жена позвонила ему около девяти. Мне не совсем понятно, когда вы с женой пошли на прогулку, о которой вы говорите, если вы уже с работы пришли пьяным? Вы что, гуляли в таком состоянии?

— Даг лжет.

— Лжет относительно чего?

— Относительно всего. Я вам рассказываю все как было. После работы я выпил стаканчик или два, но я не был пьян. Я пришел домой и пошел гулять с Полой, а потом снова вышел из дома и пошел пить, но уже один.

— И у вас не было драки с женой?

— Это была не драка, а ссора — небольшая ссора. Знаете, на вашем месте я бы не слишком прислушивался к тому, что говорит Даг Пирсон. У него была связь с моей женой, и он хочет вылить на меня побольше грязи.

— Откуда вам известно, что у Дага Пирсона была связь с вашей женой? — спросил Химото. Его голос звучал как-то странно — я не мог понять, то ли он подозревает меня, то ли ему просто любопытно.

— Его невеста… то есть его бывшая невеста позвонила мне на работу.

— Судя по тому, что мне говорил мистер Пирсон, у него никогда ничего не было с вашей женой.

— Он лжет. Он явно имеет отношение к тому, что происходит, и хочет замести следы.

Мне показалось, что мои слова не убедили Химото. Да и меня не оставляла мысль: а что, если я и в самом деле ошибаюсь насчет Полы и Дага, вдруг между ними и правда ничего не было? Глупо было безоговорочно принять на веру слова Кирстин.

Химото перевернул в своем блокноте еще одну страницу и сказал:

— Мистер Пирсон также рассказал мне, как около двух недель назад ваша жена впервые пришла к нему — после того, как вы ударили ее головой о стену, насколько я понимаю, во время одной из ваших «небольших ссор». Потом, во вторник вечером, ваша жена, по его словам, снова позвонила ему, — очевидно, боясь, что вы снова прибегнете к физическому насилию, — и мистер Пирсон предложил ей немедленно приехать к нему. Она отказалась, сказав, что собирается немного пройтись и подышать свежим воздухом.

— Я в это не верю, — отрезал я. — Вы действительно считаете… Я же сказал вам: когда я вернулся из бара, жена была дома.

— Я просто пересказываю вам то, что рассказал мне мистер Пирсон. Крис Долан, начальник вашей жены, тоже сегодня звонил в участок, и он также выказал насчет вас некоторые опасения. Он сказал, что недели две назад ваша жена пришла на работу с синяком во всю щеку…

— Она поскользнулась в душе.

— Именно так, по словам мистера Долана, это и объяснила тогда ваша жена. Но в офисе, тем не менее, поговаривали о рукоприкладстве.

— Бросьте, я никогда не смог бы ударить свою жену, — возразил я. — Да вы что, совсем с глузда съехали?

— Что-что?

— Да вы только подумайте, в чем вы меня обвиняете! Вы, наверное, с ума сошли…

— Ладно, ладно. Давайте успокоимся.

— Сами успокаивайтесь! Моя жена пропала, а ваше дело — искать ее, так ищите ее, черт вас возьми!

Химото поерзал на диване.

— Я всего лишь пытаюсь восстановить картину того, что делала ваша жена вечером во вторник: чем были заняты ее мысли, в каком она была настроении, чтобы потом сложить все вместе и прийти к окончательному выводу. Это — мой принцип ведения расследований, и мне искренне жаль, если вам это не нравится.

— Просто найдите ее, — сказал я. — Больше мне ничего не нужно. Найдите ее.

Химото снова посмотрел мне в глаза. Мне стало не по себе, и я вынужден был отвернуться.

— Итак, вы говорите, что последний раз видели свою жену во вторник вечером. Она была в постели, и это было приблизительно в одиннадцать часов.

— Все верно. Когда я лег, она уже лежала в кровати.

— Какие-нибудь вещи вашей жены пропали?

— Нет. По крайней мере, насколько я могу судить.

— Она взяла с собой какие-нибудь деньги, кредитки?..

— Она оставила дома свою сумочку.

Химото широко открыл глаза.

— А раньше бывало, чтобы она уходила из дома без сумочки?

— Нет, практически никогда. Но если она куда-нибудь торопилась, то могла просто взять деньги, а сумочку оставить.

— Скажите, мистер Сегал, не было ли у вашей жены склонности к самоубийству?

— У Полы? Исключено.

— Она никогда не говорила вам, что хочет покончить с собой, — даже если в тот момент вам это казалось пустой угрозой?

— Нет, то есть не совсем так. Дело в том, что пару дней назад она рассказывала мне о том, что пережила в детстве. Она рассказала, как однажды, подростком, забралась в машину своих родителей, стоявшую в гараже, и включила зажигание. Но в то время у нее была сильная депрессия, и вряд ли что-то подобное могло повториться сейчас.

— Я высказал такое предположение по одной причине, — сказал Химото. — А именно потому, что, по вашим словам, вы в тот вечер ссорились и, согласно тому, что говорит Даг Пирсон, речь зашла о разводе. Поэтому вполне естественно предположить, что эта ситуация вызвала в ней сильное эмоциональное переживание.

Я попытался вообразить себе сцену: Пола уходит из дома и едет на такси до Бруклинского моста. Я воочию представил, как она залезает на перила и безумными глазами смотрит на черную воду Ист-Ривер.

— Может быть, этот вариант и не стоит сбрасывать со счетов. Но лично я сомневаюсь — на Полу это не похоже.

— А как насчет врагов? — спросил Химото. — Был кто-нибудь, кто по той или иной причине мог желать ей зла?

— Нет. Не было.

— А вы?

— Что я?

Мне показалось, что сейчас он снова начнет меня обвинять.

— У вас есть враги?

Думая про мэйлы, я сказал:

— Нет. Нету.

Химото закрыл блокнот.

— Сообщите мне, если кто-нибудь попытается с вами связаться. Хотя, честно говоря, учитывая, что прошло уже почти сорок восемь часов с момента исчезновения вашей жены, а вам так и не звонили, вряд ли это похищение с целью выкупа. Но наверняка ничего утверждать нельзя.

— И что теперь? — спросил я.

— В идеальном случае? — уточнил Химото. — В идеальном случае ваша жена появится у вас на пороге и вы будете жить с ней долго и счастливо. А тем временем мы попытаемся сделать все возможное, чтобы установить ее местонахождение. Да, кстати, у вас есть ее недавняя фотография?

Я пошел в спальню и вернулся с карточкой Полы. Я сфотографировал ее во время той нашей поездки в Стокбридж. Вспомнилось, как Пола давала мою полицейским из Нью-Джерси — из того же самого пакета с фотографиями.

Пока Химото прятал карточку во внутренний карман пиджака, я сказал:

— Хочу попросить вас не придавать слишком большого значения тому, что говорит обо мне Даг Пирсон. Не знаю, была ли у него связь с моей женой или нет, но могу сказать точно: он хотел быть с ней. Вчера он звонил сюда, спрашивал, не знаю ли я, где Пола, и, на мой взгляд, судя по голосу, был не в себе. Он сказал мне: «Она к тебе никогда не вернется» и «Между вами все кончено». Я не хочу его в чем-то обвинять — мы едва знакомы, — но, может быть, имело бы смысл спросить у него, где моя жена.

В первый раз я почувствовал, что Химото на моей стороне.

— Консьерж, который дежурит сейчас, дежурил и во вторник? — спросил он.

— Да, — ответил я.

— Давайте спустимся и зададим ему несколько вопросов.

Я спустился вместе с Химото поговорить с Реймондом. Реймонд сказал, что к Поле в тот вечер, когда она исчезла, приходил какой-то мужчина.

— Он был в костюме, — уточнил Реймонд. — Волосы темные.

— Это, наверное, Даг, — сказал я.

Реймонд не мог вспомнить точно ни во сколько этот мужчина появился в здании, ни когда он ушел и ушел он один или с Полой.

— Я внимательно смотрю только на тех, кто входит в здание, — пояснил Реймонд, — а не на тех, кто выходит.

Химото задал Реймонду еще пару вопросов, но больше он ничем не смог нам помочь. Он только сказал, что Химото может связаться со службой охраны здания и просмотреть пленку, отснятую видеокамерой в подъезде. После того как Химото записал название фирмы и телефон, я сказал:

— Видите, я вам говорил, что Даг окажется в этом замешан.

— Но вы сказали, что, когда пришли из бара, ваша жена была дома.

— Совершенно верно, но и Даг был здесь в тот вечер, а вам об этом не сказал, так ведь? Может быть, он пытается что-то скрыть?

— Это, конечно, внушает подозрение.

— Поговорите с ним еще раз. Выясните — вдруг он что-то скрывает?

— Не беспокойтесь, мы обязательно проверим все версии в кратчайшие сроки. Я дам вам знать, как только будут какие-нибудь новости. Рассчитываю на то, что и вы поступите так же.

После того как Химото ушел, я постоял внизу и поговорил с Реймондом о Поле.

— Уверен, что с ней все в порядке, — успокаивал меня Реймонд. — Она, наверное, сегодня вернется домой. Вот увидите.

— Надеюсь, вы правы. — В моих глазах стояли слезы. — Если с ней что-то случилось, я даже не знаю, что буду делать.

— С ней все будет хорошо, не волнуйтесь.

Вернувшись обратно в квартиру, я не выдержал и заплакал. Сказалось напряжение последних дней. Я опустился в прихожей на колени, рыдал и не мог остановиться.

Потом, постепенно приходя в себя, я начал думать о Даге. Способен ли он в самом деле причинить ей зло? Я вспомнил Дага на теннисном корте, как он рычал, как сумасшедший, каждый раз, когда бил ракеткой по мячу. Не трудно было представить его убийцей, совершающим преступление в состоянии аффекта.

В который раз обходя квартиру, я рисовал себе картину событий вечера вторника. Около девяти Пола звонит Дагу. Она очень расстроена, и Даг настаивает на том, чтобы прийти — во что бы то ни стало. Какое-то время Даг проводит в квартире, пытаясь уговорить Полу пойти к нему. Пола чувствует себя виноватой из-за того, что закрутила с ним, и отказывается. Около десяти Даг уходит один. Потом, примерно в одиннадцать, когда возвращаюсь я — пьяный, вонючий, избитый, — Пола проникается таким отвращением, что в конце концов все же решает пойти к нему. Потом что-то происходит. Может быть, между ними возникает ссора или даже драка. Пола решает порвать с ним, и Даг безумеет от ревности. Я представил, как Даг, с покрасневшим перекошенным лицом, избивает Полу, а потом убивает ее.

Я так сильно сжал кулаки, что ногти впились в ладони. Мне хотелось узнать, где живет Даг, пойти к нему и вытрясти из него правду. Но я понимал, что именно этого он и добивается. Он уже наврал обо мне Химото, и похоже, что именно он посылал мне и-мэйлы с угрозами. Видимо, Пола рассказала ему, что полиция допрашивала меня в связи с убийством, и у него возникла блестящая мысль разделаться со мной.

Я решил предпринять ответные действия.

Я пошел к себе в кабинет и выкинул Отиса в коридор. Я до сих пор еще не убрал за ним его лужи и кучи, и комната жутко воняла.

Я запустил компьютер, подключился к системе своего офиса и открыл свой почтовый ящик. Я выбрал один из последних мэйлов с угрозами и напечатал ответ:

ДАГ, ИДИ В ЖОПУ.

Я нажал «отправить», потом выключил компьютер. Убрав за Отисом, я долго стоял под холодным душем.

В течение всего вечера я несколько раз проверял почту, но новых сообщений не было. Около полуночи я взял Отиса на прогулку. Он вел себя лучше, чем накануне, только казался немного грустным.

— Я понимаю, я тоже скучаю по мамочке.

Квартира без Полы производила впечатление особенно пустой и тихой. Чтобы создать хоть какой-то фон, я включил в спальне телевизор, отчего стало только хуже. Я подумал, что, возможно, мне придется провести так всю оставшуюся жизнь, что я теперь так и буду всегда один — в пустой квартире, с включенным телевизором.

Я снова заплакал. Слезы свободно стекали по щекам к подбородку. Потом я выключил телевизор и лег в постель. Обычно в квартире всегда слышался шум машин с Третьей авеню, но почему-то именно сегодня город казался необычно тихим.

Когда я проснулся, я прошел прямо к компьютеру и проверил почту, но ответа на мой мэйл по-прежнему не было.

Химото не звонил, и я решил сам позвонить в участок и спросить, нет ли каких-нибудь новостей. Женщина, которая подошла к телефону, сказала, что, насколько ей известно, новостей нет, но она передаст Химото, что я звонил.

Когда я вышел из дома, чтобы идти на работу, на улице не переставая лил дождь. Каким-то чудом на углу Лексингтон и Шестьдесят четвертой мне удалось поймать такси. Я понимал, что, наверное, не стоило в такой день идти на работу. Подавляющее большинство мужчин, жены которых пропали, остались бы дома и ждали бы новостей из полиции. Я тоже остался бы дома, но у меня была назначена встреча с Джимом Тернером, которую я не мог пропустить.

Оказавшись у себя в закутке, я первым делом включил компьютер и проверил ящик. Ответа не было. Я позвонил Химото, и мне удалось коротко с ним переговорить. Он сказал, что говорил с Дагом и Даг признался, что во вторник вечером, около половины десятого, приходил к Поле, Но по его словам, он провел в квартире не больше десяти минут.

— Почему же он раньше не сказал вам об этом?

— По его словам, он думал, что это не важно, — ответил Химото.

— Не смешите меня. Он явно что-то скрывает.

Химото сказал мне, что собирается проработать еще какие-то варианты и что в конце дня обязательно со мной свяжется.

Я подтвердил свою готовность встретиться с Джимом Тернером, передав для него через секретаря соответствующее сообщение. В десять я был на внутреннем совещании, где шла речь о наших текущих проектах и решалось, как будет распределен персонал. Я докладывал о своих проектах с Джимом Тернером и Доном Чейни. Пока я говорил, мои мысли были далеко, я неотвязно думал о Поле, и доклад получился рваным и бессвязным. Я заметил, что Стив Фергюсон усмехнулся и что-то прошептал на ухо Джону Хеннесси. Закончив доклад, я гневно уставился на Стива. Он ответил вызывающим взглядом. Несколько секунд никто не хотел уступать, потом я отвел глаза.

Когда совещание закончилось, я вернулся за свою перегородку и проверил почту.

ЧТО ЕЩЕ ЗА ДАГ?

ТВОЕ ВРАНЬЕ ДОСТАЛО.

В ДВЕНАДЦАТЬ ДНЯ В ТЕХАС-АРИЗОНА,

НА РИВЕР-СТРИТ В ХОБОКЕНЕ.

БОЛЬШЕ НИКАКИХ ИГР.

Глава двадцатая

На Сорок седьмой я сел на линию «Д» и сделал пересадку на Тридцать четвертой. Без чего-то двенадцать я был у маленького ресторанчика «Техас-Аризона», прямо через улицу от станции Хобокен.

Когда я вошел в бар, ко мне из зала подошла официантка. Она спросила, сколько нас. Я сказал:

— Двое, наверное.

— Наверное?

— Да, столик на двоих.

Во всем ресторане было всего человек десять, не считая меня. Я огляделся. Никого из этих людей я не знал, и на мое появление, как мне показалось, никто не отреагировал.

Официантка провела меня к столику у окна, и я сел лицом к входной двери. Она спросила, что принести выпить, пока я жду. Я попросил чай со льдом.

В ресторане играла музыка. Я пил маленькими глотками чай со льдом и смотрел в окно на людей, которые входили и выходили из здания вокзала, проходили мимо ресторана. Я решил, что последнее сообщение все-таки прислал Даг. Я представил, как он пересекает улицу, как потом сидит напротив меня и признается, что убил Полу. Потом я представил, как вскакиваю со стула и через стол втыкаю вилку ему в лицо.

Я промокнул лоб салфеткой.

В четверть первого я начал сомневаться, придет ли он. Я решил подождать еще десять минут.

Я посмотрел в другую сторону и увидел в дверях здоровенного качка в джинсах и майке. Он стоял скрестив на груди руки и был похож на вышибалу, но до сих пор я его не замечал.

Тут в ресторан вошел подросток лет шестнадцати, и я чуть не поперхнулся чаем. Должно быть, я спал и видел кошмарный сон, а может, у меня начались галлюцинации.

Подросток остановился в паре метров от моего столика и уставился на меня. Сейчас у меня уже не было сомнений, что у меня нервный срыв и он вызвал глюки. Прямо передо мной стоял Майкл Рудник лет шестнадцати.

Видимо, мое состояние доставляло ему удовольствие, поскольку он не говорил ни слова. Он просто стоял и смотрел на меня без всякого выражения. Его сходство с малолетним Рудником, возможно, не было стопроцентным: подбородок тяжелее, губы тоньше, — но они все равно были потрясающе похожи. Та же высокая, расплывшаяся фигура, те же прыщи, те же темные, немигающие глаза, когда-то приводившие меня в ужас. Даже одежда на нем была та же, какую в юности носил Рудник, — джинсы и просторный, мешковатый свитер. Но больше всего в их сходстве поражала темная бровь, сплошной линией пересекавшая лоб наподобие отвратительной жирной гусеницы.

Наконец, не отрывая взгляда, он сел на стул против меня. Хотелось протянуть руку и попробовать проткнуть его, чтобы убедиться, что он не соткан из воздуха, но я не двинулся с места.

— Что, узнаешь меня? — сказал он.

Невероятно. Даже голос его звучал так же, как у юного Рудника.

— Конечно узнаю. Ты — точная копия…

— Моего отца.

По крайней мере, ясно, что я не схожу с ума. Наверное, тогда, в полицейском участке, это тоже был он.

Подошла официантка и спросила у Рудника-младшего, что он будет пить.

— Ничего, спасибо, — ответил он, не сводя с меня глаз. — Вряд ли я здесь надолго.

Официантка спросила меня, буду ли я заказывать что-нибудь из еды, и я покачал головой. Она ушла.

— И чего тебе от меня нужно? — задал я вопрос.

— Сам знаешь что.

— Нет. Правда, не знаю.

— Мне нужно признание.

— Какое еще признание?

— Не строй из себя дурака.

— Если ты не скажешь мне, что…

— Я знаю, что это ты убил моего отца.

— Я его не убивал.

— Врешь!

— Я не убивал твоего отца. Я не знаю, с чего ты это взял.

На какую-то долю секунды я совершенно ясно увидел перед глазами автостоянку, как я, наклонившись над Майклом Рудником, бью его ножом в пах.

— Это точно был ты, — сказал Рудник-младший. — Или ты сейчас идешь и обо всем рассказываешь копам, или… или будет хуже.

— Как — хуже? — спросил я, думая, что он говорит о Поле.

— Когда будет хуже, сам узнаешь как.

— Говорю тебе, ты ошибаешься, — повторил я.

— Я знаю, что это сделал ты, — сказал он. — Иначе ты бы не пришел.

— Я пришел узнать, кто не дает мне спокойно жить.

— Я знаю, что произошло в тот день у отца в кабинете.

— Ничего не произошло.

— Ты напал на него.

— Произошло недоразумение.

— Там были свидетели, не надо врать, сволочь!

Официантка и сидевшие за другими столиками повернули головы. Качок подошел к нам.

— Все нормально? — спросил он Рудника-младшего.

— Да, — ответил он. — Все нормально. Ты пока стой там, я сейчас.

Амбал смерил меня уничтожающим взглядом, потом отошел на свое место возле дверей.

— Твой друг? — спросил я.

— Мой телохранитель.

— Телохранитель? А зачем тебе…

— Обеспечивает мне защиту.

— Защиту от кого?

— А как ты думаешь? Ты убил моего отца. Может, ты и меня попытаешься убить!

— Это просто смешно. Ведь твой отец сказал полиции, что на автостоянке на него напал подросток. Я что, похож на подростка?

— Подростки нашли его на парковке. Он мог не понимать, что происходит.

— Но меня уже дважды допрашивала полиция. Ты что, считаешь, что, если бы у них был повод, меня бы уже не арестовали?

— Так все-таки, как насчет того дня, когда ты напал на него в офисе? Ты это тоже будешь отрицать?

— Я действительно был у него в тот день, и между нами произошла ссора, но я на него не нападал.

— Там были люди. Они тебя видели.

— Послушай, я не хочу об этом говорить, потому что не хочу тебя расстраивать.

— А, так ты теперь будешь меня защищать?

— Да, в каком-то смысле.

— Я точно знаю, что между вами было.

Я помолчал. Потом спросил:

— Откуда ты знаешь?

Теперь он смотрел в сторону. Я понял, что попал в точку, но пока было не совсем ясно, что к чему.

— Просто знаю — и все.

— Откуда? Тебе рассказал следователь? Тебе рассказала мать? Если да, то это всего лишь слово твоего отца против моего. Откуда ты знаешь, что я не вру и не выдумываю?

— Мы сейчас говорим не об этом, — сказал Рудник-младший, по-прежнему избегая смотреть мне в глаза.

— Брось, скажи мне. Тебе отец рассказывал обо мне?

— Нет.

— Тогда откуда ты знаешь, что я не вру? Если бы ты сомневался, то не стал бы затевать всю эту историю с мэйлами. Откуда такая уверенность?

— Да пошел ты, — сказал Рудник-младший.

— Тот мальчик и я не были единственными, да? Твой отец и с тобой играл в пинг-понг? Говорил «ты у меня сейчас получишь»?

— Заглохни!

— Вот почему ты убежден, что это я, да? Потому что ты сам хотел его убить.

— Заткнись, сволочь!

Телохранитель снова пошел по направлению к нашему столику. Рудник-младший, чье лицо неожиданно приняло малиновый оттенок, махнул ему рукой, велев оставаться у двери.

— Предупреждаю, — сказал он. — Это твой последний шанс. Иди и прямо сейчас звони копам, или пожалеешь — очень пожалеешь.

Я взглянул на часы — минутная стрелка перешла за половину первого.

— Слушай, мне нужно возвращаться в город, — сказал я Руднику-младшему. — По-моему, тебе надо поговорить с врачом. Твой отец надругался над тобой, когда ты был ребенком, и ты, видимо, до сих пор не оправился от потрясения. У моей жены есть прекрасный врач — доктор Кармади, имя я забыл. Тебе нужно к нему.

— Гребаный псих, — сказал Рудник-младший и встал. — Чтоб ты сдох.

В его взгляде была угроза. Несколько секунд он не сводил с меня глаз, а потом они с охранником вышли из ресторана. Заплатив по счету, я еще раз взглянул на часы, висевшие на стене, — было двенадцать тридцать шесть. Я еще успевал на встречу в Манхэттен.

Я побежал через улицу к вокзалу. Едва я ступил на лестницу, ведшую на платформу, меня схватили сзади за руки. Передо мной вдруг возник Рудник-младший.

— Думал, так просто отделаешься? — сказал он.

Амбал в майке держал меня, а Рудник-младший несколько раз ударил кулаком в лицо. Каждый следующий удар был больнее предыдущего, моя голова всякий раз рывком откидывалась назад. В кулаке Рудник-младший зажал что-то тяжелое, а может быть, бил кастетом. Стало трудно дышать носом, кружилась голова, я был близок к обмороку.

Напоследок Рудник-младший несколько раз сильно ударил меня в живот, а потом приставил мне в горлу выкидной нож. Острие снизу впилось мне в подбородок.

— Это за отца, подонок, — сказал Рудник-младший.

Он подвинул нож выше, и лезвие проткнуло кожу.

— Хватит, — подал голос телохранитель, — валим отсюда на хрен.

— Признайся, — сказал Рудник. — А то хуже будет.

И они кинулись вверх по лестнице.

Несколько секунд я стоял скрючившись и ловил ртом воздух. Лицо болело, на губах я ощущал вкус крови. Наконец я поднялся и заковылял к турникету.

Стоя на платформе в ожидании поезда, я насколько возможно пытался привести себя в порядок. В заднем кармане я нашел бумажную салфетку и вытер с губ кровь. Скоро салфетка пропиталась кровью, и ее пришлось выбросить. Губы вроде бы перестали кровоточить, но кровь успела закапать рубашку и пиджак.

Скоро подошел поезд. Люди в нем таращились на меня, поэтому я повернулся лицом к дверям, делая вид, что не замечаю взглядов. Я поймал свое отражение в плексигласе дверей и не узнал себя.

На Тридцать четвертой я вышел и стал ждать поезда в центр. Прошло уже пять минут, а его все еще не было. Наконец, без нескольких минут час, поезд медленно подошел к станции. На Сорок седьмой я вышел и стал пробиваться сквозь толпу; это было несложно: при взгляде на мое лицо люди сами уступали мне дорогу. Из здания вокзала я с той скоростью, которую мне позволили развить болевшие ребра, бросился бегом через Шестую авеню к своему офису. В лифте я еще раз взглянул на часы, было пять минут второго.

Карен, сидевшая на ресепшене, сказала, что Джим Тернер с Бобом в конференц-зале. Лицо сильно болело, было больно двигать губами, но, войдя в конференц-зал, я все же ухитрился изобразить некоторое подобие улыбки.

— Джим, рад вас видеть.

Я протянул ему руку, но тут увидел, что она в крови. Я отдернул руку. В глазах Боба и Джима читался ужас.

— Простите за мой внешний вид, — сказал я все с той же вымученной улыбкой. — Со мной случилась маленькая неприятность на Сорок восьмой.

— Вы серьезно? — сказал Джим.

— Да, меня сбил курьер на велосипеде. Вы знаете, они всегда гоняют как сумасшедшие. Я упал, и меня слегка помяло, а с ним совсем плохо. Я остался с ним до приезда скорой — надеюсь, он выкрутится. Но хватит обо мне — давайте поговорим о вашем проекте.

Я пустился объяснять, как наша компания собирается интегрировать новые компьютеры и серверы в сеть «Линукс», обслуживающую фирму Тернера. Мне казалось, что это одна из лучших моих презентаций, но уже через пару минут после начала Тернер бросил взгляд на свой пейджер и встал:

— Извините, у нас возникли проблемы. Мне нужно срочно идти.

— Понятно, ничего не поделаешь. Вы не хотите прямо сейчас выписать чек?

— Нет, все в порядке. Я вам позвоню.

— Вы уверены? — спросил я. — Видите ли, если мы сейчас уладим вопрос с оплатой, уже завтра наши люди могли бы…

— Простите, я должен идти.

Как только Тернер вышел, Боб сказал мне:

— Вы уволены.

— Уволен? — Я был потрясен. — За что? Я не виноват, что ему на пейджер пришло сообщение.

— Дело не в том, что ему на пейджер пришло сообщение.

— А, вы имеете в виду кровь на рубашке. Я объясню…

— Давайте не будем еще больше все усложнять. Просто освободите стол, а окончательный расчет мы пришлем вам по почте.

— Послушайте, я знаю, что в последнее время вел себя странно. Но у меня есть повод так себя вести.

— Не хочу ничего слышать.

— Вы не понимаете, о чем идет речь, — пропала моя жена.

Боб посмотрел на меня как на сумасшедшего. Потом переспросил:

— Пропала?

— Да. Полиция ведет расследование — возможно, ее похитили.

— Я не хочу больше ничего слушать, — сказал Боб. — Я уже принял решение, и это решение — окончательное.

— Вы мне не верите? Тогда позвоните в полицию и сами спросите.

— Перестаньте, Ричард.

— Это из-за Джима Тернера? Я прямо сейчас позвоню ему и все объясню. Я…

— Не стоит звонить.

— Это нечестно.

— Нечестно? — воскликнул Боб. — По-моему, я был с вами более чем честен. Не думаю, что кто-нибудь другой на моем месте проявил хотя бы половину той лояльности, с которой я относился к вам. Я дал вам все возможности преуспеть в этой компании. Мы даже открыли перед вами перспективу получить новую должность, но все зря. Вы рассказываете мне басни о несуществующих встречах, вы опаздываете и уходите раньше положенного, ваш обеденный перерыв продолжается по два часа, вы проваливаете все свои проекты. Мало того — вас к тому же подозревают в убийстве, вы являетесь сюда избитый и в оправдание сочиняете идиотские истории. Плюс сегодня Стив говорит мне, что вы обвиняете его в том, что он забрасывает вас и-мэйлами с угрозами…

— Вот из-за чего вы меня увольняете? Из-за того, что вам сказал Стив?

— Нет, Стив здесь ни при чем. Дело в вас, Ричард. Я по-прежнему считаю вас хорошим парнем, но вы сейчас явно переживаете трудное время. На вашем месте я бы попробовал прежде всего разобраться со своими проблемами.

— Как вы можете верить Стиву! — в отчаянии вырвалось у меня. — Он же не еврей!

Боб покачал головой:

— Идите, Ричард. Пока вы не истощили мое терпение.

У себя в закутке я собрал свои вещи и сложил их в коробку. Сверху я положил и зип-диск, на котором была записана информация о моих клиентах и разработках. Строго говоря, я таким образом нарушал закон, потому что в контракте, который я подписывал, поступая на работу в «Мидтаун-Консалтинг», значилось, что все мои связи и клиенты являются собственностью компании, — но о том, чтобы уйти с пустыми руками, не могло быть и речи.

Новость о моем увольнении распространилась, видимо, очень быстро — я заметил, что люди шарахаются от меня как от чумного. Неся коробку со своим имуществом, я шел по коридору к выходу и видел, как секретари и другие служащие высовывают головы из-за перегородок, боясь пропустить мой уход. Они, очевидно, не могли дождаться, пока я покину офис, чтобы начать шептаться обо мне: «Ричарда Сегала уволили»… «Слышали потрясающую новость? Ричарда Сегала только что уволили». Потом, после работы, они станут обсуждать это событие за ужином: «Помнишь того парня, о котором я тебе говорила, Ричарда Сегала? Ну, его еще допрашивали в связи с убийством? Представляешь, он сегодня пришел на работу весь избитый и его тут же уволили. Честное слово. И ведь подумай только — теперь он говорит, что пропала его жена. Странный тип, одно слово». Мне казалось, я услышал, как одна из секретарш захихикала.

Потом я увидел Стива Фергюсона, шедшего мне навстречу. Он, видимо, вышел из одного из кабинетов, двери которых выходили в коридор, — я этого не заметил, потому что был занят своими мыслями. Он возник метрах в четырех от меня, как будто вырос из-под земли.

Проходя мимо меня, он сказал: «Счастливо, Ричард» — в типичной для себя манере: в небрежном тоне не было и намека на искренность. В следующую секунду коробка полетела на пол, и я кинулся на него. Я застал Стива врасплох, мой кулак опустился на его затылок, и он упал на колени. Секретарши завизжали. Я продолжал молотить его по голове.

Мне показалось, что прошло всего несколько секунд, и вот я уже шел быстрым шагом по Сорок восьмой улице в сторону Пятой авеню. То, как я вышел из офиса, а потом из здания, промелькнуло как в бредовом сне. Я сам плохо верил в то, что произошло. Я не только полез с кулаками на бывшего сослуживца прямо в офисе, в присутствии множества свидетелей, я еще и бросил там коробку с зип-диском, на котором была информация обо всех моих клиентах и разработках. Теперь, когда мне предстоит заняться поисками работы, предложить своим будущим работодателям мне будет нечего. После того, что я учинил, вряд ли можно рассчитывать, что Боб или кто-нибудь еще в «Мидтауне» даст мне рекомендации. Зная Стива, можно было не сомневаться: он обратится в суд, и в самом скором времени мне придется выступить ответчиком по обвинению в уголовном преступлении. Новые неприятности с полицией — этого мне только не хватало!

Моросил дождь, и все улицы были мокрые. Переходя через Пятую авеню, на углу, где она пересекается с Сорок восьмой улицей, — там, где я в первый раз увидел Майкла Рудника, — я заметил черный «фольксваген-жучок». Машина проехала мимо, и я снова услышал слова Рудника-младшего: «Сознайся, а то хуже будет!» Я засомневался, правильно ли поступил, позволив Руднику-младшему уйти из бара и не позвонив в полицию. Может быть, он тоже псих, как и его отец, и похитил Полу, а теперь держит ее где-нибудь заложницей. То, как он меня бил, определенно доказывало, что он склонен к насилию. Если бы мне не нужно было срочно возвращаться в Манхэттен, возможно, удалось бы узнать, где он ее прячет.

На Парк-авеню я заметил еще один черный «фольксваген». На сей раз за рулем сидел седой негр, но водитель первой машины, насколько я успел заметить, был белым. Потом мне бросился в глаза еще один черный «жучок», на водительском месте сидела молодая черноволосая женщина. Я бросился через улицу и забарабанил кулаками в стекло машины. Женщина посмотрела на меня как на чокнутого. Потом я услышал ломающийся голос Майкла Рудника: «Сейчас ты у меня получишь! Сейчас ты получишь!» Колотя в стекло, я орал: «Заткнись! Заткнись, черт тебя дери!» Машины тронулись с места, и женщина уехала. Я гнался за ней, пока до меня не дошло, что я делаю. Я наклонился, упершись ладонями в колени, и несколько минут приходил в себя. Потом пошел к дому.

Я умылся холодной водой и приложил к нывшей руке упаковку замороженного горошка. В ребрах и руках я по-прежнему чувствовал дергающую боль, но кости вроде были целы. На моем автоответчике не было сообщений. Я позвонил в участок и оставил сообщение для Химото: «Добрый день, это Ричард Сегал. Наведите справки о подростке по фамилии Рудник из Крэнбери, Нью-Джерси. Долго рассказывать, но его отца, Майкла Рудника, убили пару недель назад, и у меня есть предположение, что в отместку он мог похитить Полу. Если у вас есть ко мне вопросы, звоните».

Я положил трубку и вдруг как-то ясно почувствовал, что Пола умерла.

С той минуты, как я вошел в квартиру, Отис лаял не переставая. Мне не хотелось его запирать, поэтому я старался не обращать внимания, надеясь, что рано или поздно он замолчит сам.

Голова раскалывалась, болели костяшки пальцев. Я вышел на кухню выпить пару таблеток тайленола и приложить к руке пакет с горошком и тут заметил, что миска Отиса стоит пустая. Последний раз я кормил его утром накануне. Мне стало понятно, почему он так бесится. Я вынул из шкафчика банку собачьих консервов и полез в ящик за открывалкой. Я уже стал закрывать ящик, как вдруг обнаружил пропажу. Пытаясь сохранить спокойствие, я несколько раз глубоко вздохнул. Но потом, когда посудомоечная машина и все ящики были проверены, мое подозрение превратилось в уверенность: большого ножа нигде не было.

В мозгу одна за другой мелькали догадки, но лишь одна казалась верной: в квартиру проникла полиция и забрала нож как вещественное доказательство.

Я осмотрел входную дверь, но следов взлома не обнаружил. По домофону я связался с Реймондом, и он сказал, что, насколько ему известно, никто не обращался за запасным ключом.

Или Реймонд, прикрывая копов, лгал.

Как в лихорадке, я снова обыскал ящик, вывалив на стол все его содержимое. Я перерыл всю кухню, и даже заглянул в мусорное ведро, но большого ножа нигде не было. Полиция, наверное, сейчас проводит анализ ножа на наличие частиц крови Майкла Рудника. Может быть, они установили повсюду в квартире скрытые камеры и теперь наблюдают за мной. Я обыскал кухню, гостиную и столовую, но нигде не обнаружил следов камер.

Вдруг я вспомнил, где нож, — ну конечно же, он в спальне.

Я пошел в спальню и стал рыться в ящиках комода и в тумбочке. Отис пошел за мной. Он лаял как бешеный, повернувшись мордой к стенному шкафу с одеждой Полы.

Шкаф стоял в углу спальни, рядом со входом в ванную, я почти никогда не заглядывал туда. Я сделал несколько шагов в направлении шкафа и остановился, почувствовав странный запах. Мне вспомнилось, как, переехав в Нью-Йорк после колледжа, мы с Полой снимали квартиру на Амстердам-авеню. Это была квартира в старом доме без лифта. Хозяин решил морить мышей. Тошнотворный запах, исходивший от стен, не выветривался после этого несколько месяцев.

Но сейчас пахло много хуже, чем от дохлых мышей.

Отис рычал, а я увидел, как мы с Полой схватились в спальне, и услышал смех Майкла Рудника. Я был пьян, угрожал Поле ножом и кричал: «Где твой любовник?! Где он?!»

Потом, не отрывая взгляда от дверец шкафа, я услышал, как Майкл Рудник говорит: «Сейчас ты у меня получишь. Сейчас ты получишь». Его голос звучал так громко и отчетливо, как будто шел из моей головы.

— Заткнись! — заорал я. — Заткнись!

Но он не умолкал: «Сейчас ты у меня получишь. Сейчас ты получишь», и тут я увидел, как Пола раздирает мне ногтями лицо, ее ногти впиваются в мою кожу, а сам я кидаюсь на нее с ножом. И еще одна яркая вспышка: утро следующего дня, я стою и смотрю на капли крови на полу у шкафа. Я думал, что это моя кровь.

Я медленно потянул за ручку, дверца приоткрылась. Из шкафа с невероятной силой вырвался запах, удушающее зловоние, от которого я чуть не упал в обморок. Я распахнул створки, и тошнота подступила к горлу. Прямо передо мной, зажатое между плечиками с одеждой, вертикально покоилось распухшее тело Полы. Нож все еще торчал в ее груди, широко открытые глаза смотрели прямо на меня.

Я отшатнулся от шкафа и попятился. Отис лаял, раньше я никогда не слышал, чтобы собака лаяла так громко. Звук больше походил на визг, от него было больно ушам.

Я бросился в ванную, и меня вырвало на пол. Потом я вернулся в спальню, надеясь, что мне все привиделось. Но Пола по-прежнему была там, с рукояткой ножа в груди и застывшими, широко открытыми глазами.

Отис ни на шаг не отставал от меня, он бегал за мной по коридору и лаял как безумный. Здесь должна была быть какая-то ошибка — я не мог убить свою жену. Наверное, Рудник-младший как-то проник в квартиру и убил Полу тем самым ножом, которым я убил его отца. Или это сделал Даг. Вечером во вторник он мог вернуться в квартиру и заколоть Полу, пока я валялся пьяный.

Я взял на кухне телефон и набрал 911. Когда там ответили, я понял, что в полиции никогда не поверят, что Даг или Рудник-младший убил Полу — раз я сам в это не верил.

— Алло? — повторил женский голос. — Вы слышите меня? Алло.

— Да. — Язык неожиданно отказался слушаться. — Я здесь.

— Вы хотите сообщить о чрезвычайной ситуации?

— Нет, я хочу сообщить об убийстве.

— Об убийстве?

— Да. Меня зовут Ричард Сегал, я убил свою жену.

Я объяснил, что полиция найдет тело Полы там, где я его оставил, — в шкафу в спальне, потом назвал свой адрес и номер квартиры. Оператор просила меня не класть трубку и оставаться на линии до прибытия полиции, но я сказал, что мне нужно идти.

На кухне я выпил стакан холодной воды, потом вышел на балкон. Дождь все еще моросил, в лицо подул холодный ветер.

Я вскарабкался на перила и сделал глубокий вдох. Посмотрел вниз на кружащийся тротуар и увидел Полу, она стояла и ждала меня.

Я закрыл глаза. В следующую секунду я падал, так быстро, что лицо, казалось, вот-вот взорвется. Потом с оглушительным «хрясь» я упал на землю.

Я открыл глаза. Вокруг себя я видел размытые очертания ног, какие-то голоса говорили мне «не двигайтесь» и что «все обязательно будет хорошо».

Я чувствовал невыносимую, мучительную боль в ногах и руках, в спине и шее.

Пола опустилась на колени рядом со мной.

— Пола, — пробормотал я, — Пола…

Преодолевая головокружение, в крови, я попытался подняться, но кто-то придержал меня за плечо.

— Пола, — повторял я, — Пола…

Но ее больше не было. Вокруг меня стояли чужие люди:

— Откуда он прыгнул?

— Не знаю.

— Я видела — с пятого этажа.

— С пятого — вот ужас!

— Черт! Только посмотрите на его лицо.

— Ох, бедняга.

— Не бойся, парень. Все будет хорошо.

Примечания

1

ИСМ — информационная система маркетинга. Компьютеризованная система сбора и обработки информации для содействия маркетингу по принципу «решение — выполнение».

2

Китайский клуб — дансинг-клуб в Нью-Йорке со множеством танцплощадок, в том числе и на крыше, известный разнообразной музыкой.

3

Робин Вильямс — американский киноактер (р. 1952), исполнитель заглавных ролей в фильмах «Миссис Даутфайр», «Общество мертвых поэтов», «Бессонница» и др.

4

«Анонимные алкоголики» — международная общественная организация, объединяющая желающих излечиться от алкоголизма. Основана в 1935 году в США и действует в 115 странах на основе принципов самопомощи и добровольной помощи другим. В организации около 1,8 млн. человек. Штаб-квартира АА — в Нью-Йорке.

5

Грейси-Мэншн — официальная резиденция мэра Нью-Йорка.

6

Джек Ла Ланн — пропагандист здорового образа жизни, популяризировавший занятия фитнесом на телевидении.

7

Опекун — в организации «Анонимные алкоголики» человек, преодолевший тягу к спиртному, работающий в связке с одним из новичков и следящий за тем, чтобы у подопечного не было «алкогольных срывов».

Content

Джейсон Старр
Паранойя

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Примечания