МИХАИЛ НОВИКОВ

ПРИРОДА СЕНСАЦИЙ

Вы держите в руках книгу рассказов, написанных около двадцати лет назад. В то время мы близко дружили с Михаилом Новиковым, и, возможно, своего рода справка — как это выглядело и читалось там и тогда — поможет внимательному читателю лучше почувствовать ритм и дыхание прозы Новикова здесь и сейчас.

Пожалуй, главное — литература тогда для нас не была актом коммуникации, обращением к (невидимым) собеседникам. Мы писали заведомо в стол и давали читать написанное только друзьям и приятелям. Донести мысль, объяснить все подряд мы могли и устно, за кухонным столом. Рассказ тогда в очень сильной степени, если не исключительно был произведением искусства. Сейчас акценты расставлены иначе. Мне часто приходится видеть талантливые, сильные, искренние, глубоко мотивированные рассказы и повести, где с точки зрения искусства прозы ничего не добавлено к художественным наработкам полувековой давности.

Вторая черта того времени — огромные зоны умолчания. Не чеховский даже принцип сдержанности, где половина работы по интерпретации художественного произведения передоверяется читателю, а скорее анекдот о пустых листовках: зачем писать, когда и так все ясно?

Проза часто чем-то подпитывается. Проза Новикова подпитывалась поэзией — лианозовцами, минималистами-конкретистами. Новиков обожал Введенского. Для этих рассказов важнее всего ритм, интонация. Поэтические родственные связи вы, наверное, почувствуете.

Начало восьмидесятых — такая сонная колониальная неподвижность. Конец восьмидесятых и девяностые добавили к этой неподвижности дурную стремительность. Герой, попадающий в нерв времени, либо выжидающе дремлет, либо несется куда-то — чаще всего себе на погибель. Явно и намеренно выпадающий из времени интеллигент трусит по обочине с портфелем.

Новиков за свою относительно недолгую жизнь (он погиб в автокатастрофе в неполные 43) перепробовал массу социальных ролей — от распространенных в СССР маргинальных до только-только нарождающихся типа топ-менеджера и колумниста. Изо всех людей, которых я знал, он был реально самым демократичным. У нас принято понимать демократизм как доброжелательность в отношении сирых и убогих. Михаил так же хорошо относился к красивым, удачливым и богатым. Он располагал огромным запасом жизнелюбия и умел им поделиться.

Органика прозы — это когда в ней, в частности, прорастают важнейшие черты характера автора. Здесь (практически) всем героям достается авторская любовь и — что встречается реже — его уважение. Здесь — то вдоль сюжета, то в противоходе — транслируется мощная жизненная энергия.

Понятно, что самая суть настоящей художественной прозы не устаревает, а только настаивается с годами — иначе мы имели бы дело не с искусством, а с чем-то иным. Любопытнее, однако, что даже детали, психологические акценты рассказов Михаила Новикова остаются совершенно актуальными и сегодня, казалось бы, в новую, очередную скоротечную эпоху.

Наверное, банально было бы закончить краткое предисловие рассуждением о неизменности человеческих страстей — так мы и не будем это делать. Скорее тут речь идет о мегаполисе, о новом образе жизни, постепенно приобретающем внятные черты. То ли своеобразный рай на Земле (с разумными издержками), то ли мягкая версия Апокалипсиса. Художественная заслуга Михаила Новикова, помимо прочего, — в том, что он превосходно улавливает и передает эту неразрешенность, двойственность. Картинка его прозы как бы чуть дрожит; возможно, в этой особенной нервности — особенная же притягательность.

Рискну предположить, что выход этой книги станет событием для читателей настоящей литературы.

Леонид Костюков

ИНЫМИ СЛОВАМИ

Он сказал:

— Я хочу в свою жизнь вбить осиновый какой-нибудь кол, чтоб уж никуда из нее не выйти.

Он сказал:

— Поэзия есть форма погубления себя. Почему Есенин написал, что он охвачен золотом увядания? Что это он вдруг: только начал, а уж увядать? Очень просто: хотелось погибнуть.

Он рассказал:

— Имел когда-то друга, человека строгого и тусклого ума. И каждый раз, если видел он, что случилось мне — на вечеринке или иным путем — познакомиться с женщиной, я мог быть уверен: наутро он позвонит, спросит: «Ну, что?» И я мог быть уверен, уже с вечера: если он так смотрит, что видно, что он будет звонить, спрашивать, то мои старания и траты бесполезны. Рыба неизбежно уходила с крючка, причем бывало и так, что в самую последнюю минуту.

Он сказал:

— В каждой стране время от времени, раз в пятьсот, что ли, лет, рождается гений шекспировского типа. И вот в одной стране такой человек посвятил себя охране царя. Он разработал, проведя за этим занятием почти всю жизнь, изумительной четкости систему охраны царя от покушений, нападений, от нелегальных влияний… Но интересно, что на царя той страны так никто за все время ни разу и не покусился. Маленький Шекспир пропал практически втуне. За границу продать систему охраны было нельзя ввиду ее глубокой засекреченности. Единственное, что хорошо: систему многие обслуживали, кормились как-то около нее. Вот вы видели рослых человечков, которые ходят рядом с царями — всегда спиной вперед, если царь идет лицом? Это они. Они кормятся.

Он сообщил:

— Я человек пугливый. Я боюсь обоих светил. Я боюсь врачей всех мастей. Но не боюсь пустых улиц и сумасшедших. Все-таки боюсь евреев. Безумие это искусство. Что мне его бояться?

Он сказал:

— Теперь, когда мы собираемся, нам все трудней разговориться о хорошем, высоком. Все трудней заарканить дух беседы. Все реже нам его спускают. К другим, более свежим людям снисходит этот дух.

Он сказал:

— Приятно, что на пути попадалось много интеллигенции. Причем не шаблонно скроенных тупарей, а настоящих блистальщиков. Я любил их длинноволокнистые мысли.

Вот и все, что он сказал отличного от говоримого другими. Прочее, то есть: даты, цены, слова «дай», «спасибо», «теперь направо», «я знаком с ним, он подонок» и другие, и еще все нецензурные наши сокровища он употреблял обычным образом: так приблизительно, как ребенок кубики, когда строит игрушечный дом.

Говорят, мы живем в той мере, насколько прибавили в мире новых хороших вещей. Иными словами, выше приведена вся его жизнь.

Сам же он высок, костляв, но с животиком.

(ПРОКЛЯТЫЕ) ВОПРОСЫ

Вопросы слетали к нему с неба: такие цепочки букв, как бы нанизанные на светлую нить или леску: «А откуда ты знаешь о сатанистах?»

Это оттого, что он подумал: «Вот, есть девушки, на которых все, любая, самая лучшая одежда сидит плохо. Что, они, может быть, сатанистки какие?.. У них еще обычно волосы длинные, на пробор. Я думаю, глядя на них: так как, когда едят они, весь этот хаир в пищу, в тарелку, например, с борщом, разве не лезет? Или закалывают?..»

«Хаир» на улетевшем уже молодежном жаргоне значило «волосы».

Упомянутые мысли крутились у него в голове и около ушей с самого утра, с того момента, как он пришел в Учреждение.

«Конечно, — думал он, стараясь прогнать их, — правы старики. Разве дело в шмотках?»

Но эти слабые раздумья не могли, как он ни напрягался, перешибить ниспосланного свыше. Он сообразил, что нужно ему услышать какой-нибудь чужой вопрос, хоть простейший, о том, например, сколько времени, и ответить на него: это единственный шанс выдуть, вымыть муть из головы.

Он пошел по Учреждению в надежде, что и его о чем-то спросят. Он чувствовал, что пришла ему пора отвечать. Он хотел Малого Страшного Суда, типа промежуточного финала.

Он шел и слушал разговоры. Он слышал довольно-таки дикие вещи. Какой-то замухрышка рассказывал о свойстве красивых женщин отдаваться очень быстро, при определенных обстоятельствах. Причем замухрышка говорил, как власть имеющий.

И вот, он переходил от одной группы беседующих к другой и видел себя как бы сверху, с, допустим, плафона: втирается его худенькое тельце в гущу чужих тел.

Он услышал, как спросили:

— Как чувствуешь себя?

И на всякий случай ответил тихо:

— Как перед концом времен.

Но спрашивали, натурально, не его, а какого-то веселого сварщика в зеленой робе. Еще круглые очки висели у сварщика под бородой.

Он понял, что провел жизнь, лавируя между столбами снежной пыли. Он понял, что напрасно слушал только обличавшие несправедливость голоса.

Он вышел на лестницу, и перила ударили его током.

Из означенного состояния было два пути. Один — тот, что отражен в стихах Бориса Поплавского:

На острове беспутная, смешная

Матросов жизнь. Уход морских солдат.

Напев цепей, дорога жестяная

И каторжной жары недвижный взгляд.

Или Всеволода Некрасова:

«Ах, дорогие мои современники», —

как сказала бы Анна Ахматова,

Переселенная в Новогиреево.

Другой, честно говоря, не менее очевидный: путь снижений, паскудств, холостячества, но не в стиле журнала «Плейбой», а в русском, времен упадка, то есть — со слабым накопительством, с цветным телевизором, с запоями.

Стало быть, выбирай: русский дух или русский бизнес.

Он воскликнул:

— Ах, черт! — махнул рукою, побежал быстро вниз по лестнице, надеясь, что чары рассеются, но чары не рассеялись.

Он выскочил на улицу. На трамвайном кругу плясали, хороводили столбы снежной пыли. Солнце было особого бледного цвета.

Описать этот цвет следует так: это цвет румянца на щеках одного редко, но регулярно встречающегося вида блядей. Они живут в общежитии, реже в квартирах, годы напролет не выходят на свежий воздух.

Вот он вспомнил о таких девушках. «В постели, — подумал он, — они ведут себя не как женщины, а как простые семяприемники. Гадость! Гадость! На них налипают отпечатки пальцев, и слюни, и волоски прошедших через них. Волосы их кажутся всегда немного свалявшимися, с запахом тлена, даже если их вымыли и расчесали на твоих глазах…»

Образы утренних ведьм совместились у него с образами блудниц заката. Петля оказалась наконец захлестнутой.

Но вот спустились сверху вопросики. Как караван мух, облетели вокруг его головы, потолкавшись у раковины, влетели в ухо: «"С ней блудодействовали цари земные" — это что значит?»

ЖЕНЩИНА МЕДНОЙ СТРАНЫ

Приключения кончились лет пять назад, но долго держалась их инерция, тлели руины, расхлебывалась каша. Как-то раз, вечером, стало ясно, что дни, один за другим, так и будут умирать за окнами.

На остановке под названием «Зимняя Пустынь» она ждала троллейбус. Наискосок, через шоссе, стояло здание грубых форм, электростанция «Голубой Свет».

Сперва она думала, что они пришли оттуда, со станции, но впоследствии разочаровалась в этой мысли. Они — два карлика. Сначала первый, вывернув из-за столба, подошел и заглянул снизу в ее лицо, затем второй.

Дом станции отдавался тьме, окна исчезали. Так хороший стрелок гасит мишени в электрическом тире.

Карлик в короткой куртке сказал птичьим, педерастическим голосом:

— У насилуемых есть цель — так сдружиться с насилующими, чтоб они тебя не убили потом, когда исполнят свое…

У другого карлика был бас, но он не умел говорить, только хрипел.

Член тенора был кривой, победоносный. У баса оказался вяловат, сминался, как воздушный шарик, и она стала ему помогать, будоражить пальцами, как только прошел мешавший дышать страх. Тенор был заботлив: постелил под колени ей куртку, чтоб не на снегу стояла, не студилась.

В такси быстрых окраин отвезли ее домой.

***

Наутро они приехали в черной машине, долго из нее вылезали, кружили по двору.

День был обычный, облака в небе шли сплошным фронтом, но каждый час появлялись разрывы.

Они вошли, она увидела: не карлики, просто низкорослые.

Она улыбалась резиновой улыбкой, голову поворачивала в профиль. Закуривала, но не курила, а ломала табачные изделия в пепельнице.

Тенор спросил:

— У тебя есть кто-нибудь постоянный? Он не станет, допустим, мстить?

Она молчала. Бас захрипел, будто собирался кашлять.

Тенор сказал:

— Ты думаешь, мы за всеми так ухаживаем? Домой отвозим, навещаем утром? А мы даже фамилий не скрываем наших: Мазуров, Макаров.

Она молчала.

— Дело не в этом, — продолжал тенор. — Ты наша. Мы ведь угрожать не умеем.

Она встала, прошла в ванную, включила воду. Вода била в слив, чмокала, улетала в трубы.

***

Она знает, с их слов и изнутри, от себя: да, она — их.

Она живет ожиданьем приказа или знака. Она томно снимает трубку черного телефона. Она осматривает свое тело: склонив голову, а также с помощью одного или двух зеркал. Она берет свои груди в руки и сводит их под кофтою тесно вместе.

После душа, распаренная, голая, она идет на кухню, подолгу стоит у окна, расплющив нос и груди о холодное стекло.

Она садится на немного липкий линолеум, стрижет и пилит ногти.

Она замирает, уронив пилку и щипчики. Одна нога ее согнута, и колено подтянуто к подбородку. Для полного перерождения, думает она, тело нуждается в дальнейшем осквернении.

Она вытягивается на линолеуме и бьет ягодицами в пол.

Она думает: «А раньше, в дни скачек по субботам и пляжей по будням, и поцелуев в прихожих, полных шуб, можно было не петь и не плакать, можно было все…»

В газете, которую ураган забивает в форточку, как кляп, она читает (с трудом): «Медная Страна».

«Медная Страна, как всякая другая, имеет тело и душу. Тело Медной Страны содержит в себе пельменные. Когда в пельменных нет пельменей — это кризис.

Медная Страна отличается от всех прочих способом выбора правителя. Им становится тот совершеннолетний гражданин, кто на момент выборов имеет самый длинный член. Явных дебилов и садистов к баллотировке стараются не допускать.

Порядок таков: собирают загодя и регистрируют заявки. В день выборов в торжественной обстановке проходят промеры. Систему эту народ принял, полюбил.

В Медной Стране много настенных электрических часов. Случаются поломки: например, секундная стрелка вдруг начинает прыгать на одном месте. Дернется вперед — и тут же отлетит к предыдущему деленью, словно не может перескочить некоторый барьер. Так трепещет.

И тогда секунда длится долго-долго…»

***

Она комкает и отбрасывает газету. Больше читать не нужно.

Она получила приказ. Она едет к «Голубому Свету».

Небо краснеет; идет, то есть валится с него, снег, дождь, песок. Все быстрей она едет, и все не может доехать.

Она бежит по полю, набирая репейные солнца на полы шубы. Она видит щиты, и кочки, и широко разрытые канавы: электростанция закрыта и уничтожена, адрес ее утрачен. Мазуров и Макаров уволены; она, если хочет, может видеть: вон, в длинной яме валяются их скелеты.

Она понимает, что она — сирота.

ВЬЕТНАМЦЫ

Когда-то Советский Союз начал импортировать вьетнамцев. Мы увидели на улицах (в троллейбусах и вообще повсюду вокруг нас) этих крайне небольших, некрасивых, сильно скуластых людей. Они были как бы воплощением худосочия. Русские в основном относились к вьетнамцам безо всякого сочувствия, а, наоборот, брезгливо и жалостно.

Газеты писали о спекуляциях и преступности, которые распространяли вокруг себя вьетнамцы. Рассказывали также — но это уж, конечно, не в газетах, а частным образом — о необычайной простоте их сексуальных нравов. Говорили, например, что если где-нибудь в общежитии живут в разных комнатах и на разных этажах три вьетнамца и одна вьетнамка, то вечером последняя обязана обойти своих соотечественников и каждого из них ублажить. И этот порядок осуществляется у них естественно, как у языческих богов или животных.

В ту пору я переходил от молодости к зрелости. Чисто физиологически это выражалось в том, что я бросил курить и потолстел. Я тогда жадничал, хотел подзаработать побольше денег, невесть зачем, и ради этого писал различные дрянные сценарии.

Один достался мне особенно тоскливый, о каком-то забубенном московском институте. Интересы заказчика представлял седой котообразный человек, должностью — профессор. Он говорил быстро, гладко, взгляд не поднимал ни на миг.

Я все хотел его рассмотреть, что за глаза у него были, что он в них так прятал.

Очень, очень темные. Глаза, я подумал, убийцы (тайного, по неосторожности). Я представил себе, как он коротает вечера в профессорской квартире, и всюду там стоят нераспакованные коробки. А иначе — откуда такие глаза?

Однажды в полдень, в пути (я ехал от вышеописанного заказчика) я понял, что хочу быть вьетнамцем, то есть человеком, который не боится ни боли, ни унижений, спокойно скупает кастрюльки, одеяла. Который плюет на себя (не говоря уж о нас обо всех).

Трамвайный прицепной вагон, в котором находился я, скользил мимо мыльной фабрики. Вдруг он остановился. В вагон вошла работница в ватнике. От нее сильно, тяжело пахло мылом.

Трамвай летел, тормозил, снова летел.

Несколько длинных секунд я понимал, что жизнь ясна мне.

Потом это чувство прошло.

В.К.

В пятницу он с Колесовым, Скачковым, Рукоятниковым и несколькими незнакомыми, на один раз заглянувшими в его жизнь людьми напился довольно прилично и просадил пятьдесят рублей.

Субботу удалось скоротать легко — медленно читая скучную детективную повесть.

В воскресенье же проснулся очень поздно. Его немного знобило, но не от простуды, а так, из-за мук совести. Куда было девать воскресенье, но не знал. Наступил третий, самый тяжелый день после пьянки.

И сразу он вспомнил о В.К. и стал думать: что же с ней делать? Он представил себе, что она может позвонить, и отключил телефон. Энергии у него совсем не было, и, говоря с нею, да и с кем бы то ни было, он не смог бы ни на чем настаивать, он бы на все согласился. Хотя, разумеется, это дикая чушь: на что бы он мог согласиться? Никто ему ничего и никогда не предлагал.

Вот так, путаясь в «ничего» и «никогда», он сидел у окна, провожал взглядом пролетающие в сторону Можайки машины и думал о В.К.

В.К. он знал два года и не любил ее. Он хотел порвать отношения, связь разрубить, и не мог. В.К. обладала нормальной для чуткой женщины способностью появляться, когда ему по тем или иным причинам было как-то не по себе — с похмелья ли, после какой-нибудь служебной обиды, и он впускал ее в душу. И В.К. в его душе располагалась. И он лениво начинал борьбу за собственную свободу.

— Зачем я тебе нужен? — говорил он. — Но если уж нужен зачем-то, то зачем делать из меня человека, который тихо ненавидит сам себя? Заставлять произносить эти речи?

Но на меланхолию, ею вызываемую, В.К. не обращала никакого внимания.

Теперь он думал, что, если бы у него была семья, он не напился бы в пятницу так сильно. Он вспомнил курицу, которую долго жарили и чуть не сожгли, а точней сказать — слегка все же сожгли; потом долго ели, перепачкав руки, рубашки. Далее этой курицей он блевал, стоя на коленях перед унитазом. Ничего этого могло не быть, ни в пятницу, ни в сто или триста всяких других дней.

Вообще ему казалось, что вся неуверенность его, вся грустность его жизни происходят именно из-за отсутствия семьи. И никогда ничего холостой человек не сможет серьезного сделать, очевидно, ни в какой отрасли. Однако ему было тридцать два года, и жизнь складывалась так, что девушки, которые, как он сам, пожалуй, выразился бы, подходили, совсем не выказывали симпатии к нему.

Впрочем, до сих пор — то есть двенадцать лет уже — он сокрушался об одном упущенном шансе, об одной студентке, по имени Катя, которая влюбилась в него и ему очень нравилась, но она в первый же день знакомства отдалась ему, и его это раздражало. Сделать ей предложение он не решился, упустил весну, упустил год, и все как бы кончилось.

Любопытно, впрочем, что жизнь его дальше шла параллельно жизни этой Кати: в три приблизительно года раз они случайно встречались, правда, все как на грех на каких-то нечистых, продуваемых, просто привокзальных даже, стогнах. Она побывала замужем дважды, и дети были от обоих браков, и жизнь ее была, очевидно, неровной, но полноценной. Квартира у нее была в центре, и в третью встречу она несла какой-то приятный, наверное, ей вздор о новой машине; она лучше выглядела, чем раньше, — так ему показалось, она не портилась — он заключил.

Но какого черта вспоминать то, чего не существует? И, если честно, не существовало. Ему бог послал В.К. и скучные муки не-любви. Он решил, что это наказание или, что ли, знак какой-то его непригодности к жизни.

К вечеру ему стало казаться, что ватная тоска наполнила его комнату. Он начинал ненавидеть предметы и части их: стулья, ножки кресел, дверные ручки, широкую вазу и рулончик лейкопластыря на дне ее.

Задвинув, раздвинув и снова задвинув шторы, он зажег лампу и вытащил из ящика стола большой конверт с фотографиями.

И вот — он смотрел на снимки, изображавшие В.К. Здесь она сидит, прикрывая обнаженную грудь согнутой рукою. Здесь — стоит у окна. Вот снимок, где получились красивые бедра и совсем не вышло лицо. Он понял, что надеялся на эти снимки напрасно: они ничего не проясняли, ничего не могли подсказать.

Даже в мелочах жизнь была неуправляемой.

Он сидел, положив голову на стол, на прилипавшие к щекам и ко лбу снимки, хотел что-то думать, чувствовать и не мог.

Он был по-настоящему бессилен, но даже Тот, Кто управляет всем, не мог ему помочь, поскольку он, всю жизнь отвлекаемый своими желаниями, а также похмельями, фотографированием, покупками, поездками, чтением, черчением и невесть чем, не удосужился поверить в Того, Кто управляет всем.

Он чувствовал себя торчащим посреди жизни, как бетонный столб в поле, причем пытающийся пустить корни, зазеленеть. Приблизительно так же, полагал он, располагались в мире Колесов, Скачков, Рукоятников. И непонятно было, чего же стоила их дружба, да и можно ли то, что происходило, всю эту россыпь мелких, округлых, как камушки на пляже, необязательных событий называть таким тяжелым, серьезным, платиновым словом.

ДЕФЕКТ ЛОМА

Ломизе́, человек непонятной национальности, был необычайно чувствителен к запахам. Поэтому он завел у себя стерильную чистоту, пищу хранил в герметичной упаковке и по несколько раз в день менял белье. Это ввергло его в значительный расход, но иначе он не мог.

Был он неглуп. Других замечательных качеств за ним не водилось.

Друзей и женщин у Ломизе было мало — из-за сверхчуткого обоняния.

— Я все время как беременный, — говаривал он.

С годами у него развилось нечто вроде мизантропии. Неделями он бызвыходно пребывал в своей облицованной кафелем комнате, расхаживая босиком по леденяще-холодному полу или лежа на клеенчатой кушетке. К запаху клеенки он привык и не раздражался.

Когда ему нужно было выйти из дому, например, за продуктами, он вворачивал в ноздри кусочки ваты и шел, дыша ртом.

Однажды к Ломизе пришел его школьный товарищ, ставший профессором медицины, человек чистоплотный и положительный.

— Слушай, Лом (так Ломизе звали в школе), — предложил старый товарищ, — давай выпьем и поговорим с тобой серьезно.

Ломизе пил раза два-три в жизни, но тут неожиданно согласился.

— Давай, — сказал он, вворачивая в нос вату.

Профессор достал из портфеля бутылку водки, откупорил ее и налил в большие рюмки.

Ломизе принес себе талой воды из холодильного шкафа.

— Ну, за твое здоровье, — сказал профессор и выпил.

Превозмогая себя, Ломизе проглотил водку и обильно запил ее холодной водой.

— Старина, — сказал профессор, — у тебя гипертрофированное чутье. Из-за этого ты живешь, как бирюк. Вот что я тебе предлагаю: ложись к нам в клинику, мы сделаем тебе операцию, и будет у тебя нормальное обоняние. Будешь радоваться жизни.

Профессор налил еще водки.

— Знаешь, — сказал Ломизе, — это заманчиво, конечно, но…

— Подожди, — перебил его профессор, — выпьем-ка.

Они выпили.

— Ты торчишь тут, — воскликнул профессор, — и тяготишься своей жизнью!

— Такой мой крест, — сказал Ломизе.

— Какой, к черту, крест! Мог бы пользу приносить, наслаждаться и так далее, а ты… — Профессор разлил остатки водки и потянулся к портфелю за следующей бутылкой.

Они выпили снова.

Ломизе охмелел и стал крикливо доказывать профессору, что ему и так неплохо.

Профессор бурно возражал и наливал водку.

Вдруг Ломизе почувствовал, как спазм сжал его желудок и пищевод. Он согнулся в пояснице, хотел встать, но покачнулся и упал на четвереньки.

Его рвало. Из ноздрей вылетели клочья ваты.

Глядя на мучения Ломизе, профессор пошарил в карманах, нашел папиросы и закурил.

Через некоторое время Ломизе поднялся, цепляясь за край стола, и уселся на стул.

— Что?! Ты что, — спросил он, с трудом ворочая языком, — куришь, что ли?!

— Курю, — ответил профессор, выпуская в лицо Ломизе струю дыма.

— А я… А я — ничего… Как это?!

— Подожди… Постой… — Профессор с изумлением смотрел на Ломизе. — Как же твой нюх?

— А ничего! — закричал Ломизе. — Ничего! Не надо операций! Не надо!

— Смотри-ка, все прошло!

— Все! — орал Ломизе. — Свобода! К черту кафель! К черту кушетку! Будем жить!

Ломизе схватил со стола пустую бутылку и запустил ее в стену.

— Друг! — закричал он. — Давай гулять! Сегодня праздник! Давай позовем женщин! Пусть они будут вонючими! Все равно! Свобода!

Ломизе вскочил со стула, но поскользнулся и рухнул на пол.

Никто, конечно, к ним не приехал.

Наутро, когда Ломизе проснулся, профессора в комнате не было.

Ломизе лежал на полу. Он повернул голову, и в нос ударил резкий, отвратительно-кислый запах.

Ломизе потерял сознание.

МНОЖЕСТВО ИСКУШЕНИЙ

Они сидели у окна, и занавеска, отделявшая их от большого уличного пространства, колебалась. Она даже время от времени всасывалась в комнату и реяла над столом, но на чашки, на графин с квасом улечься не осмеливалась, предпочитала снова высунуться в проем рамы, попробовать того воздуху.

— И что? Это сейчас… — говорил гость, плотный человек в мягкой теннисной рубашечке, с толстыми приятными усами. — Это сейчас, летом, когда все женщины красивы, вообще полуобнажены, она, конечно, представляется тебе… А ты бы глядел зимой-то, зимой! Во времена белых кож, двойных штанов, всяких хронических бронхитов. Ведь у нее же эти штуки к вискам…

— Какие штуки? Что ты? — перебил хозяин.

— Ну, штуки, складки эти, стрелки. Морщится когда она и смеется — видно.

— Так что же? Это у всех.

— Но не должно этого быть. Не должно. Ты паспорт ее смотрел?

— Нет… вроде бы. Зачем бы мне?

— Как можно! Ты даже не знаешь, так ли ее зовут, как она объявила. Столько ли ей лет. Такова ли ее прописка…

— Я доверяю, — сказал хозяин, уже начиная грустить.

— Да! — закричал гость. — Ты доверяешь. Но она не доверяет тебе, раз не показала паспорт! И не спросила твой? Сознайся? Ведь нет?

— Нет.

— Ты безалаберен. Она безалаберна. Нет! Нет! Прошу, порви с нею. Ради блага вас двоих, ради твоего и ее будущего счастья!

И с этими словами гость взял чашку, налил в нее квасу, поднес ко рту и уж совсем было глотнул, как вдруг взял и брызнул на хозяина — на манер, знаете, тот, каким смачивают белье во время глаженья. То есть гость окутал голову и плечи хозяина квасным облаком.

Тут штора, заметив происходящее, бросилась в комнату и накрыла наконец собеседников.

СВАДЬБА

Она звала его, сидя на подоконнике.

Она звала его так:

— Милый! Милый!..

Он вспоминал: дачи, дома, метафизику мест. Он рассматривал возможные цветы на подоконниках: герань?

Он никак не мог воплотиться.

Она проводила дни в стирке, в очистке полов, ковров, паласов.

Его видели: он метался по городу.

О нем говорили знакомые:

— Ищет деньги.

— Деньги? — отвечал он сам вопросом на прямой вопрос. — Что они мне?

«А так? Разве я недостоин ее?» — записал он однажды ночью на целом чистом, новом листе. Он проснулся, нашарил кнопку, включил лампу. Нанесенные на бумагу слова снизились, стали более плоскими.

Она вдруг застеснялась своего тела: «Плохо, медленно ходит во мне кровь».

Утром, встав, запрокидывала подбородок, золотые волосы сыпались по спине. Так тянула мышцы, усиливала сухожилия. Достичь желала дивной осанки.

Они опознали друг друга в армянском кафе на бульваре. В этом помещении было пусто, один бармен наблюдал их. Он думал: «Как звезда с звездою…»

Первая их ночь случилась в холодной квартире ее отца, в Ясеневе. За ней последовали другие.

Однажды она спросила:

— Зачем ты унижаешь меня? Ведь тебе со мной жить.

— Что ты?

— Кончай в меня!

Быстрыми черными глазами он посмотрел на нее. Да!

Теперь она привыкла и не стеснялась его: легко называла грубыми именами части тела, употребляла глаголы «поссать», «посрать». В этом чудился ему тревожный шарм.

Он наоборот, стал молчаливей, как-то засушил свою речь. «Да. Нет. Безусловно» — вот и все. Зачастил в церковь. А был крещен бабкой в одна тысяча девятьсот пятьдесят шестом году.

В церкви свечи колебались.

Исповедовал его отец Максим.

— Грешен в прелюбодеянии…

— Ныне отпущаеши!

Причастился. Церковное вино, показалось, хмелило.

— В церкви нет свободы, — сказала она.

— А зачем она мне?

— Ромочка, ты что?!

— Будем петь, веселиться? — спросил он.

— Что ты так грустишь?

Он не любил, когда допытывались о внутреннем. Лезли, считал, в мозг и в душу зря. Потому молчал.

И вот, настала пора молодой зрелости. Окончен институт. Ей двадцать пять, ему под тридцать. Русское общество пристукнуто, убито. Многие мечтают эмигрировать.

Он слышит: «Надо культурно строить свою жизнь!» — и не понимает, о чем идет речь. Он силится заглянуть в будущее. Дело опасное: ведь неизвестно, сколько проживешь. Он начинает щупать: через пять лет, через десять. Пятнадцать, двадцать. Все видит себя. Резко пробует: пятьдесят. И различает: да, старичок такой, идет по вертолетному полю. Он, что ли, вдовец? Нет, и она тут. Тогда возвращается в текущую реальность.

Он успокоен.

Некоторое еще самонаблюдение, и он говорит:

— Раз так, соединимся.

Она рада выйти из подобия анабиоза, куда погрузилась, чтоб дождаться его решения. «Ведь мне было важно не давить. Не сломать его, — припоминает она. — Он сошел в мою жизнь легко, как созревший плод. Я только вначале тихонько звала с подоконника».

На свадьбе гости кричали много, но смысла криков было не разобрать, словно крик шел на ином языке.

Отцы вели смачный разговор: дача, дом на опушке, силуэт печной трубы.

— Маринка! — вдруг сказал он, стискивая ее бедро. — Проснусь завтра, глядь в зеркало, а там другой человек.

— Другой, — подтвердила. — Будет другой теперь. Теперь мой.

МУХА, ОБЛЕТЕВШАЯ ВОКРУГ ЛУНЫ

Если кому-то это может быть интересно, то похож я, вероятней всего, на штангиста. Только, конечно, не телосложением — уж чего нет, того нет, — а ситуацией, в которой нахожусь.

Представить себе нужно вот что: идут некие соревнования, по странным правилам. Число попыток очень велико, непомерно, но не бесконечно. И вот, я выхожу на помост, в трико и крепких башмаках. У чаши на высокой ноге купаю кисти рук в тальке.

Зал, как ему и положено, видится в темноватом мареве. А штанга освещена ярко. Только еще до первого подхода я знаю — она слишком тяжела для меня, и мне ее никогда не поднять.

Я слегка кланяюсь залу. Может быть, даже взмахиваю рукой.

Гриф штанги рубчатый, жесткий и похож на напильник. Кой-какие мускулы вздуваются у плеч, на ногах… Никому, кроме меня, неизвестно, что мышц-то нет, одна вата. И я думаю не о штанге, а о позоре дальнейших попыток.

Все действительно повторяется много раз.

И зал, я чувствую, не обращает на меня внимания — за что и спасибо людям, в нем сидящим.

Между подходами, во время, предназначенное для отдыха, — а я и не устаю — в коридорчиках, в переходах с короткими лестницами, в слабо освещенных залах со шведскими стенками и балетными станками у стен, переступая через низкие скамьи и огибая ряды шкафов в раздевалках, я думаю о том, что сражаюсь не в своей весовой категории. Иногда о том, что попытка дороже результата; верней, она и есть результат. После таких раздумий, то есть поизобретав философию для себя, я и вправду пытаюсь оторвать железку от помоста. Успеха нет, мысль не помогает подъему тяжестей.

Иногда я вспоминаю тех счастливцев, которые наблюдают за мной и мне подобными из зала. (Я давно перестал приветствовать их, направляясь к штанге.)

Хотя — такое ли уж счастье проводить жизнь в кресле зрителя? Они срослись со своими стульями. Они — четвероногие. Боюсь, они завидуют мне не меньше, чем я им.

Бывает, по отдаленному гулу я могу догадаться, что некто, дотоле ворочавшийся, сопевший, пивший воду, взял вес. Трибуны рукоплещут, и кто-то в черном костюме выносит на подушке медаль.

В таких случаях я жалею об одном — что не познакомился загодя с победителем, не поговорил с ним. Может быть, я узнал бы, как же, черт возьми, это все делается: ну, штанга на грудь, разножка, зафиксировать вес… А потом выходишь из-под штанги, она падает, пляшет на помосте.

Но спросить некого. Победители не возвращаются в коридорчики. Они остаются в другом мире. (Есть подозрение, что они становятся зрителями.)

***

Красный мелок совсем короткий, это просто шарик с ноготь размером. Почему так, ясно: красным рисуются не только флаги и закаты, но еще страсть и стыд; не только фон, первый план тоже.

Когда ты рисуешь красным, мне кажется, что ты рисуешь пальцами, по мере надобности стесывая их об асфальт, не догадываясь о том, что такое боль.

Ты рисуешь на асфальте, и если тебе не надоест, вся площадка вокруг памятника Гоголю зарастет плоскими людьми, собаками, кусками игрушечных городов.

Если бы я рисовал, то рисовал бы то же самое.

Вокруг площадки сидят твои друзья (ты их так никогда не называла), в углу стоит милиционер (ты говоришь — «мент», это и вправду короче, удобней) и, около него ведро, в котором с видом земноводного плавает коричневая тряпка.

Когда тебе надоест и ты уйдешь, твои друзья кое-как смоют рисунок, ведро спрячут под скамейку, мент будет доволен и продолжит несение службы.

Судя по тому, сколько времени мент проводит у памятника, он такой же хиппи, как те, за кем он наблюдает. Если он разочаруется в своем мировоззрении, ему легко будет изменить образ жизни: отпороть погоны да сесть на корточки. Волосы отрастут сами. И буква вырастет сама собой: «м» строчная станет заглавной, имя нарицательное — собственным, кличкой.

«Здорово, Мент», — скажут ему. О нем: «Мент свой».

Я думаю, что слово «мент» намекает на старинное «ментор».

Ни первый, белобрысый, ни второй, морщинистый, в железных очках, никакого отношения к тому, что я говорю, не имеют.

В моем рассказе нет смысла. Я просто хочу понять, как назвать тебя. То есть — кто ты?

Тебе надоест рисовать, ты уйдешь с площадки, на повороте погладив мраморный шар, пробежишь по переходу; в переулке стоит моя старая прокуренная машина, внутри которой мой старый прокуренный я.

Лучшая часть машины — номер, 05–15; ты видишь в этих цифрах магию, и когда ты говорила об этом, я относил твои слова к себе.

— В них сила, как в закрученной пружине, — говорила ты, — и пространство. В них неприродная сила, значит, может быть, кусочек Бога. Эти цифры излучают поле, они сильные…

Тогда мы катили, насколько я помню, примерно по Крымскому мосту; я думал, тебе просто хотелось сказать что-нибудь вроде комплимента. Странную форму я оправдал пошлым соображением типа: «Ну, у них так принято».

Все, конечно, оказалось не так, потому что потом ты спросила:

— А в тебе-то есть эта сила? Сжатая спираль, для жизни?

И пальцем нарисовала спираль в моем ухе. На пальце был пластырь, будто ты и вправду рисовала кровью.

Что я, невесомый штангист, мог ответить?

— Ты увидишь, поймешь, — пообещал я.

Это была пустая фраза. Ты и так все видела.

Меж тем Москва плыла и перемещалась позади тебя, в зеркале заднего вида.

Оно в моей машине панорамное, изогнутое, там все искажено. Иногда огромными были твои глаза, иногда — пальцы, челка, еще — то место на скуле, куда наезжал край стриженых волос.

Ни тогда, ни теперь я не вижу тебя в истинных пропорциях.

Я хочу размотать этот узелок, поэтому говорю. Главное, я хочу узнать, как ты сочетаешь логику, прагматизм и последовательность с рисованием на асфальте. Я только знаю — в последующей своей жизни, когда я исчезну, тебе будет еще легче, чем теперь. Ты объедешь мир, родишь детей, будешь жить, не думая ни о деньгах, ни о том, где найти любовь.

Если бы мне вздумалось прожить такую жизнь, которую, я уверен, предстоит прожить тебе, это получилась бы погоня, в ходе ее я б аннигилировался… Это как если б мы устроили гонки Москва — Ленинград, но я ехал бы на своей 05–15, а ты — на «ягуаре». Его тебе подарит какой-нибудь принц Кудах, и не за красоту, а за выдающиеся личные качества.

Ну да, мы стартуем в районе Водного стадиона… Принц машет тебе рукой, весь закутанный в национально-пустынные простыни; машет жирной рукой — темной, волосатой, в перстнях, цепочках, часах.

«Ягуар» поет неслышно, 05–15 дымит. В Тверской губернии у него отваливаются колеса. Ты останавливаешься, чтоб оказать мне первую (и последнюю) помощь. Я залезаю на кожаные подушки твоей новой жизни. Ты перевязываешь мой осколками изрезанный лоб. Ты слизываешь с него кровь.

И, в общем, ты позволишь мне сидеть в твоей машине столько, сколько мне захочется… Потом я все равно останусь, ты все равно уедешь. И через разные промежутки пространства и времени, как километровые столбики у дороги, тебя будут ждать именно те события и люди, которые тебе будут надобны.

Глядя на тебя в зеркало заднего вида — ведь первые недели я был только твоим шофером, более никем; походя изучив фоном качавшуюся за тобою, обратную твою, совсем иную, чем у меня, Москву, я понял, что мое время идет быстрее твоего. (До тебя я не верил, что есть какие-то поколения или времена, я считал — бывают разные люди, а графу «год рождения» из анкет следует исключить.)

Когда мне было столько лет, сколько тебе теперь (это совсем недавно, вот что страшно) — для того, к примеру, чтоб рисовать на асфальте у памятника, нужно было сначала стать изгоем. На многое плюнуть и от многого отказаться. И менты были злей и назойливей, поэтому что говорить — если я и рисовал на асфальте, то только мысленно, ночью, за секунду до того, как заснуть.

Еще. Теперь у всех много денег. Тогда их не было ни у кого. А сейчас мне иногда кажется, что некий спонсор, тайный Арманд Хаммер, решил завалить нас деньгами — может быть, всего-навсего для того, чтоб сбить с толку. И вот, все больше на свете вещей, которые можно купить, все меньше тех, которые покупать стоит.

Еще — хоть я и старше, у меня меньше прошлого, чем у тебя. Я как бы меньше жил.

Значит, начало очень простое: я подвозил тебя домой, ты мне понравилась, я вызвался быть твоим личным шофером, и однажды привез тебя к себе, и ты осталась до утра.

***

Иногда я исполняю роль друга дома. Есть квартира, прекрасная, надо сказать; адрес: переулок в центре, билдинг в стиле ампир, восемь этажей, направо гостиная, туда вхожу я, тщательно вытерев ботинки о щетинистый коврик; вхожу да телевизор смотрю.

Время от времени (через раз) меня кормят супом с пельменями. Это вкусней, чем можно было бы предположить.

Мой собственный телевизор сгорел.

Когда я нахожусь у супругов Автономовых, Милы и Лилы, моя жизнь кажется мне чистым бредом, без проблесков.

Доцент Милослав Автономов изобрел поразительный гидробур.

Лила (Лилия, белая) тоже очень приятный человек.

Когда я прихожу, их дети всегда спят. (Словно при моем приближении к билдингу, к двери подъезда, которая со звездой, их склоняет в сон неведомая сила.)

Может быть, они думают, что у своего очага отогревают меня, лысую овцу в холостяцкой волчьей шкуре?

Может быть, я — самим фактом существования — вношу в их жизнь необходимую тревожную и грустную нотку.

Когда я смотрю у них телевизор, там всегда показывают что-то более интересное, чем обычно, — например, кругосветную гонку яхт.

— «Ланселот», — воркует дядя за кадром, — дважды ложился краспицами на воду… Что ж, мыс Горн и в наши дни остается местом испытания для серьезных ребят, для настоящих мужчин…

Я не знаю, что такое краспицы. Будь здесь Мила, он не поленился бы залезть в словарь. Но он отсутствует, я слышу, как по коридору идет Лила, катя за собою столик; на нем, я полагаю, чай, бублики, масло, джем.

Но вот — не бублики, а печенье в виде ракушек.

— У Милы какое-то кретинское заседание, — объясняет Лила, — типа выборов.

— Он баллотируется? — спрашиваю я.

— Он-то? Он баллотируется, баллотируется… Все что-то где-то баллотируется. Так и живет: то он побаллотирует, то его…

Такие разговоры — их жизнь, и, когда я в роли друга дома — моя. Они (разговоры) значат то же, что твои слова о поле моего уха или подобные.

Ничего не значат.

Я удобно устроился, сидя меж двух стульев — твоим (сейчас), и автономовским (два-три последних года). Стулья взаимозаменяемы, как, скажем, подфарники моей и автономовской машин. Только моя внутри пахнет окурками, а его — лавсаном или, что ли, люрексом, какой-то бодрой химической дрянью, новой, совсем недавно из нефти родившейся.

Милы нет, дети спят. Лила один на один с другом дома, который боится, что его посетят греховные идеи, а пуще боится, что кто-нибудь это заметит. Друг дома домом весьма дорожит.

Есть, наверное, ухари, короли шутки, которые могли бы теперь положить, к примеру, руку на колено Лилы.

Склониться, прошептать:

— Я всегда буду помнить сегодняшний вечер…

Ухарь не проигрывает никогда.

Он получает пощечину, а после, со смехом повествует мужу:

— Знаешь, а я ведь твою-то проверял! Она кремень. Уважаю…

Другой вариант развития событий еще хуже.

Коль скоро Милы нет, я хотел бы уйти.

— Яхта «Марсель» обнаружена покинутой экипажем. Она дрейфовала вблизи аргентинских берегов. Ведутся поиски, но начальник береговой охраны Патагонии заявил, что он расценивает шансы спасателей как один к тысяче…

В кадре — яхта, и видно, что с ней что-то не так. Она несет ауру беды.

Начальник береговой охраны Патагонии — человек, место которого (стул) я никогда не займу. Самый далекий от меня человек на Земле. Я завидую ему, никому больше.

Но, я думаю, мне не прожить бы его жизнь, не выдержать ее. Морская школа в Буэнос-Айресе, идиот капрал, стажировка на авианосце у презрительных американцев… Я не вынес бы.

Надо было привыкнуть терпеть гораздо раньше, чем я привык. (Я еще не привык.)

У меня никогда не было ни прав, ни оснований, ни причин говорить или думать об Автономове плохо. (Поэтому мне по ходу репортажа о трагических гонках хотелось уйти все сильней. То есть нормальный атеистический страх согрешить: если человек не враг тебе, ему гадость делать нельзя. Почему, если он об этом не узнает? Ни по чему, без причин, не потому, что Бог видит — что нельзя.)

Я познакомил тебя с ними: приятно было привести тебя в приличное место. Приятно было прийти в приличное место с красивой девушкой. Таким образом, я дважды самоутверждался: вот какие у меня друзья — говорил я тебе; вот какая у меня подруга — сообщал своим друзьям. Рядом с тобою, как и рядом с ними, я словно стоил больше. Моя жизнь начинала казаться мне проходящей наравне с другими (еще чуть-чуть, еще один подход, и штанга моя…).

Рассказывая о том, что случилось со мною, я начинаю понимать ценность молчания. Я понимаю, что говорить означает лгать.

А ложь — та форма зла, от которой в жизни наподобие моей происходит большинство бед.

Я не столько самоутверждался, приведя тебя в дом, другом которого я был, не столько торжествовал, сколько опасался, что мы все четверо утонем в скуке. Не найдется, о чем говорить. Ящик может подвести — фестиваль народных песен, новости оттуда, новости отсюда, приветы с картофельных полей.

И вы, красивые, сидите, скованные одной цепью, и я сижу, думаю о том, что левый передний амортизатор совсем никуда и надо его менять, а стоит это недешево, то есть надо вечер или два катать по Москве пассажиров, занимаясь чем легко и правый амортизатор угробить. Тут я вспоминаю о тебе: надо катать не пассажиров за пятерки и десятки, а тебя, за любовь.

Слова немногого стоят, и мысли тоже. Потому что я сказал, что думая о передней подвеске, а думал о тебе. Но на самом деле — не думал. Честней всего сказать так: я сидел неподалеку от тебя, на диване. Расковыривать эту фразу на предмет поиска неточностей будет уж только шизофреник.

В тот самый вечер я занял у Автономова пятьдесят рублей, для амортизаторных дел. Широкая бумажка с фиолетовой банковской закорючкой в углу. Не новая.

Но купюра эта мне не понадобилась (у нее была совсем другая роль). Когда мы с тобой вышли из звездного подъезда — я держал тебя за руку, чтоб не утратить контакт, — ты сказала, чтоб я отвез тебя домой.

— Я думал, мы ко мне… — пробормотал я.

— Ну я не могу сегодня, понимаешь?

И вот, в начале одиннадцатого я отъехал от твоего дома (на окраине, плоский, белый, с кем ты там сосуществуешь, не знаю), и мне сразу повезло: я поймал двоих в Домодедово. И обратно привез бородача с парашютной сумкой, набитой какими-то твердыми тяжелыми вещами.

Таким образом, амортизатор я заменил, автономовские полсотни не тронув. Это случилось следующим утром, а днем я поехал к нему на работу, отдавать долг.

Поднялся по мраморным лестницам, среди бегущих красавиц, тебе подобных. В комнатенке с надписью на двери «Кафедра СКРЮ» дама с синими волосами предложила мне подождать.

Минуты шли, я извлек купюру, попросил синеволосую передать ее Автономову.

— Нет, вы подождите, подождите. Сейчас звонок, и уж если он до звонка не появится… — настаивала дама.

Я рассказываю все так подробно, чтоб объяснить, каким образом я нарисовал на пятидесятирублевой бумажке муху.

Вот и объяснил. Я сидел за автономовским столом, вертел в руках деньги… Тут же лежала ручка. Я попробовал — фиолетовая. А крючок на купюре как раз и был — половина мухи — глаз, крыло. И я дорисовал вторую половину. После чего оставил деньги и вышел.

На повороте коридора я столкнулся с Милой Автономовым.

Он сказал, что уходит, но за деньгами забежит.

Я катил вниз по метромосту, когда меня обогнала автономовская машина. Я шел в правом ряду, я езжу медленно, лениво — когда один, то есть почти всегда.

И в обогнавшей меня машине я увидел тебя. Потом заметил номер: 32–33, автономовский, позагадочней моего, с цифрами большей магической силы. Ты сидела рядом с водителем и ехала так, как ездят девицы, то есть куря сигаретку.

Нарушив правила, рванулся из своего ряда за вами вслед. Между нами были три машины, и обогнать их было невозможно. У светофора, в ожидании зеленого огня, я заметил, что руки мои дрожат. «Догоню», — говорил я себе.

К следующему светофору я обошел только такси, ведомое злобным человеком в кожаной шляпе.

За перекрестком остановили.

Красавец капитан стоял у желтого мотоцикла и рассматривал мои документы.

Потом он спросил:

— Куда спешим?

— Девушку у меня увозят, — ответил я.

— Объясни-ка, — попросил капитан.

И я объяснил.

И тогда капитан взял микрофон притороченной к мотоциклу рации и сказал:

— Седьмой, я четвертый. Тормозни, проверь 32–33, бледно-бежевый.

Он вернул мне документы, а когда я садился в машину, подошел и сказал:

— Но вообще-то они не стоят риска.

— Кто — они? — спросил я.

— Бабы. Друзья. Люди.

— А кто стоит?

Капитан пожал плечами, затем ответил медленно:

— Бог.

От седьмого поста до четвертого было три светофора. Ко второму я понял, что вся моя надежда заключена в том, что я ошибся и в автономовской машине была не ты. Некто, похожий на тебя. Аспирантка, допустим. Дочь заведующего кафедрой.

И тогда я свернул во двор, пробрался мимо помоек, турников и детских площадок и через арку выехал на набережную.

И на дальнейшем пути я не видел ничего такого, чего не хотел бы видеть. Впрочем, чушь — видел разбитую машину. Об столб, такая из нее вышла консервная банка.

***

Через два или три дня ты позвонила и приехала сама.

Подозрения, думал я, стерлись легко, как ластиком, а загадки… Ну кто заставляет их решать?

Слов мы, конечно, знаем мало, но кто мешает выбросить газету с кроссвордом?

Увы, мне почему-то не было позволено обманывать себя.

В воскресенье я повез тебя в Измайлово — ты хотела продать три акварели. Все было очень красиво. Шуршали листья, шевелимые людьми, подходившими посмотреть на твои картинки.

Работу, называвшуюся «Серые стулья», купил худой, в очках, с американским флажком на пиджаке.

— Может быть, — спросил он, — вы хотели получить твердый курс? Долларс?

Ты дала ответ, достойный советского человека.

— Вот фор? — сказала ты.

Действительно, зачем?

Я стоял, спиной обтирая дуб, и видел, как ты складываешь деньги и прячешь их в карман куртки. И я видел, что все прочие бумажки завернуты в одну — полусотенную с лиловой мухой, которая облетела нас всех, моя муха.

Я ушел из парка, не прощаясь и не оборачиваясь, и думаю, ты смотрела мне вслед именно так, как положено смотреть вслед безумцу.

Свое безумие я заслужил. Если то, что я пишу, когда-нибудь дойдет до тебя, то, быть может, ты захочешь узнать, что же стало со мною.

Машину я продал. Занимаюсь тем, что рассказываю сам себе нашу историю в разных вариантах, один из которых и решил записать. Мне, кажется, подвернулась выгодная работенка: каждую третью ночь я буду сторожить детский сад. Приступаю со вторника к этой не совсем обычной для мужчин среднего возраста деятельности.

Надеюсь, мне не понадобятся больше ни прекрасные дома, ни цветные собаки на асфальте. Я пропускаю очередной вес.

Меня, по-видимому, тоже больше не позовут на помост. Это логично. Зачем нужна Луна, вокруг которой смогла облететь муха?

Я не знал и не знаю, откуда ты берешь деньги. Привет тебе. Если когда-нибудь захочешь увидеть меня, позвони. Считай, что предыдущую фразу я зачеркнул.

ПАУЗА

Мы познакомились прошлым летом, она была знакомой моих знакомых; сложился молниеносный и необязательный роман.

Я собирался сразу забыть про нее, но Марина звонила сама, мы встречались раз-другой — и теперь видимся часто, чуть ли не через день.

Она выбрала меня; в таких случаях я не сопротивляюсь, Марина и ведет нашу, если так можно выразиться, любовь. И делает это достаточно грамотно: между нами есть напряженность, а во мне — неуверенность; всякий раз, прощаясь с ней, я сомневаюсь в том, что увижу ее опять. Притом мне кажется, что она простодушна; иллюзия возникла оттого, пожалуй, что я старше.

Что касается внешних примет, описывать их, считаю, бессмысленно: ну, женщина.

Живет Марина недалеко от центра, в большой квартире, родители почти всегда на даче.

И вот — пятница, конец недели, вторая половина дня, по Садовой дымят машины, движутся одной длинной волной. Ни о чем не думая, я иду в направлении Марининого дома. С улицы позвоню ей и, если не застану дома, пойду в кино — там рядом двухзальный старомодный кинотеатр.

Напротив ее дома с тяжелым фасадом — булочная, у входа в которую — телефон. Я звоню. Нет ответа.

Нет?

Я вдруг вижу Марину: она выходит из подъезда. И с нею довольно молодой человек, и он подходит к бледно-зеленой машине и отпирает дверцу.

Марина целует его совсем не по-братски.

Он уезжает, а она идет вроде бы в булочную.

Я мечусь.

К удаче моей, по улице катит медленный и длинный самоходный кран, и я успеваю под его прикрытием отбежать в подворотню. Марина меня заметить, по-моему, не могла.

Не тогда, а попозже я спрашиваю себя: почему бы не подойти к ней сразу и не спросить открыто: кто это был? Так прямо спросить.

Увы, ни за что, никогда. Поскольку как я мог это видеть? Что же, следил? Хуже того — страдал у запертой двери? Обе роли постыдны.

Было бы неправдой сказать, что ревность, например, вскипела во мне. Однако все это было неприятно, даже очень. Я, главное, недоумевал: зачем? Конечно, для себя-то я бы знал «зачем», если б оказался в похожей ситуации, но тут трудно было примерить свой опыт на Марину.

Пройдя дворами, я оказался около упомянутого кинотеатра. Билеты были, и сеанс начинался ровно через пятнадцать минут.

Я позвонил Марине.

Голос ее звучал бодро.

— Я тут на работе, — говорил я, — освобожусь часа через два — ты вечером что делаешь?

— Заезжай, — сказала Марина.

Покуда я смотрел этот какой-то фильм, понял, что просто так ничего не хочу оставлять. Собственное состояние представилось мне унизительным — и кого же было винить, как не Марину. Следует ей оплатить этот счет.

Покинув кинозал, я вышелушил из мелочи в кармане несколько двухкопеечных и стал звонить подряд. У меня нет друзей, но довольно тех, кого называют приятелями. Я почти сразу был приглашен в гости. В Москве, да в пятницу чтоб чего-нибудь такого не найти — этого не бывает.

К Марине на пятый этаж, не дождавшись лифта, поднялся пешком, влачился по низким и широким ступеням. Обогнал меня мальчик с портфелем, а навстречу прошла рыжая колли с рыжей хозяйкой.

Квартира у Марины была чистая и негусто обставленная старой, гладкой мебелью.

— Мы идем в гости, — сказал я. — Можем в кои-то веки сходить в гости? Знакомые мои…

Марина улыбалась, стоя у стены; Марина улыбалась, и у нее был большой рот.

— Это далеко? — спросила она.

— Умеренно. — Я подошел и обнял ее.

…Потом она вдруг заснула, а тем временем в небе собрались тучи, и в прохладной Марининой комнате потемнело, и от матовой, с бронзовым обручем люстры поползло по потолку пятно тени. Начался дождь, вода захлестывала подоконник, пол у батареи заблестел. Я встал и закрыл окно.

Было шесть часов, черные машины летели, несмотря на дождь, прочие двигались медленней, люди шли под зонтами — под пестрыми плавно, под черными спешили сильней.

«Если она играет, то мастерски, — медленно думал я. — Мне неприятно? Ответ отрицательный».

Я разбудил Марину.

Дождь ослаб и стих.

Мы пили чай, и Марина красила веки.

Подумал — не в первый раз я всего лишь держу паузу; просто-напросто жду того, что никогда не происходит. И напрасно я строил и строю жизнь свою на точном расчете — этот способ не для меня. Признаком ошибки было то, что я не умел рассмотреть никакого человека подробно, а уже издали, заранее готовил схему, к которой сам тут же терял интерес. Выходило, что Марина ничем не отличается от миллиарда других женщин, а вся ее прелесть и вся ее вина заключалась в том, что она была рядом, жестче говоря, под рукой.

Мы поехали в троллейбусе и потом в трамвае — этот последний еле полз.

Марина расспрашивала меня про работу, говорила:

— Расскажи что-нибудь… Что нового?

— Работа что… — бормотал я. — Это хреновина. Новое что-то, конечно, есть. Тебя, кстати, касается.

— Давай!

— Нет.

Помолчал и повторил:

— Нет.

Она насторожилась.

Почему бы теперь не выяснить все? Но Марина не сказала ничего, что можно было истолковать как признак или признание, не посмотрела никак — или я не заметил?

Трамвай пошел быстрей, и на поворотах ветки деревьев скребли по окнам. С листьев сваливались капли и оставляли на стеклах наклонные прозрачные пунктиры.

— Все-таки что? — допытывалась Марина. — Что ты там придумал?

— Замуж тебя позвать, — сказал я.

Это самые обидные шутки, я знаю, вместе с теми, которые касаются одежды. Именно одежды, не внешности, именно не чего-то данного пожизненно, а того, что могло и должно было быть иначе, удачней.

Марина молчала, затем спросила:

— Это все, что ты придумал? Правда, все?

— Все неправда, — сказал я правду.

Мы долго ехали, и открылась пыльная утоптанная площадка, за нею двор, в котором двое силачей опрокидывали на бок кургузый маленький автомобиль. Вокруг бегала собака.

На площадке продавали цветы.

— Хочешь, давай я куплю тебе цветы? — предложил я.

Под звон разворачивающегося на круге трамвая я купил три мятых нарцисса и протянул их Марине.

— Понеси их немного, — попросила она.

Я покачал головой.

— Я сейчас уеду домой, — сказала Марина.

Я не поверил. Я видел, что ей интересно.

— Почему ты такой? — крикнула Марина.

Мне показалось, она почти плачет.

— Больше не буду. — Я взял ее за руку. — Пойдем… Возьми все-таки цветочки.

Мы побрели через просторный пустырь, на краю которого стоял светлый и высокий длинный дом. Кругом росла реденькая трава, и изобилие было заржавленных листов и механизмов; тропинка высыхала после дождя — того же, нашего с Мариной, только что здесь прошедшего раньше, нас обогнавшего.

Я сел на зелено-коричневый бак, закурил и уткнулся в собственные ладони.

— Марина, слушай, видишь?.. Почему все так? Я не устаю от тебя… но… Пусто… Как же все так… — Я причитал, но это почти сразу стало фальшиво, и я заткнулся и смотрел на Марину сквозь пальцы в самом буквальном смысле.

Она погладила меня по голове, наклонилась, поцеловала в лоб. Я хоть и не волновался, а успокоился. И мы аккуратно шли по немного скользкой тропинке.

Вокруг грязно-белого дома мусор лежал специфический, строительный.

— Мы на новоселье идем? — спросила Марина. — Без подарка… Место, конечно, вот уж у черта на рогах… Как оно называется, а?

— Волково.

— Нет в Москве такого района.

— Как же! — говорил я. — Очень престижный новый район. Когда-то в старину была родовая вотчина бояр Волковых. Потом соответственно дачи…

— Не было таких бояр никогда. Это не боярская фамилия.

— Типично боярская фамилия! — возражал я. — Волковы, Медведевы, Зайцевы, даже Совковы — от слова «сова» — это все древнейшие роды…

Дом, к которому мы подошли, был еще малообитаем, но откуда-то с верхних этажей сыпалась богатая медью и латунью музыка. В квартиру, полную этой музыкой, мы и поднялись.

В большей из двух комнат сидели на полу и на стульях люди и пили недорогое вино.

Присутствовали человек десять, кое-кого я знал, но, главное, я сразу увидел ту, которая была мне нужна в этот вечер.

Клара носила прическу, описываемую словом «химия».

С прочими поздоровавшись, с Кларой я расцеловался.

Разговор шел о разном. Я запомнил, в частности, историю о крокодиле, сбежавшем от какого-то миллионера и жившем долго и счастливо в подземных трубах Нью-Йорка или, что ли, Лондона…

Постепенно начинали танцевать. Я потоптался в кружке напротив Клары.

Марина разговаривала с хозяином, глядя на меня.

Я расспрашивал Клару о медицинском институте, к которому она никакого отношения не имела. Затем увел ее на кухню.

Окно тут выходило на запад, и оказалось, что тучи в небесах разошлись и закат очень велик — красно-желтый, с перистыми серыми и рваными облаками.

— У тебя красивые ногти, — сказал я Кларе.

— В принципе, — заметила она, — идеальный маникюр невозможен.

Вошла Марина, и Клара выскользнула из кухни со словами «я сейчас».

Я смотрел на Марину, оттягивая пальцем уголок левого глаза.

— У тебя все в порядке? — спросила Марина. — Что с тобой сегодня творится?

— Это с тобой — творится, — ответил я.

Я стоял спиной к закату, спиной к окну без шторы, и Марина почти не видела моего лица и вглядывалась, вглядывалась, словно не узнавала или хотела спросить о чем-то запретном.

В комнате я подсел к Кларе.

— Ну что? — спросила она сочувственно.

— Ни черта, — ответил я. — Станцуем?

Она засмеялась.

Мы станцевали. Стало жарко.

Один раз я мельком заметил недобрые и как бы посветлевшие синие глаза Марины, но в целом она не обращала на меня внимания; она держалась хорошо. Это, честно признаться, в ней и нравилось.

В коридоре висел незабвенный плакатик: два человека пожимают друг другу руки, стоят спокойно, только один из них охвачен пламенем, горит.

Перед плакатом остановившись, я и услышал слова Марины:

— Поедем-ка. Или ты остаешься?

И мы тихо ушли, не простившись ни с кем, кроме хозяина, о котором я мало что знал.

За свежевыстроенными протяженными корпусами открылось шоссе. У светофора с нисходящим звуком тормозили машины.

Невдалеке слышна была и видна железная дорога.

— Поедем на электричке, — сказал я.

Мы поднялись на пустой, по-железнодорожному плохо освещенный перрон. Крашено все вокруг было суриком и охрой.

Мы не успели подождать, поскучать, переглянуться; сразу поехали. Поезд двигался по насыпи, и разверзались под нею длинные ряды фонарей, и под ними на крышах и плоскостях лежали блики. Часто шли остановки — все похожие платформы, но на каждой следующей свет был тусклей и тоскливей, не от ламп исходил, а в них втягивался. Сутулые люди ждали на темных скамьях.

Я все старался разглядеть свое отражение в окне, но оно размывалось, сбивалось.

— Кто, — спросил я, — был тот человек, с которым ты сегодня выходила из дому?

— Ты, — сказала Марина.

— Нет, раньше. Часа в три.

— С чего ты взял?

— Я видел. Он уехал на машине цвета плесени.

— У тебя что-то с головой. Я не знаю такого цвета.

Вагон покачивало, поезд въехал на мост, двигался над улицами, внутри которых текли огоньки машин. Вокруг были дома и окна. Город выглядел оживленно.

— Я видел, — подумал, а потом и повторил я.

Над вокзалом горели сизые буквы: «МОСКВА».

Через площадь мчались, сквозя меж такси, мотоциклисты.

— Завидую, — сказал я.

— Чему?

— Как же… Мотоциклисты мчатся… Им сам черт не брат. Ночью пьют на вокзалах кофе. Мотоцикл им как дом.

— Так купи мотоцикл.

Мы шли к Садовому кольцу, по улицам с ветвящимся и путаным движением, переходить их было трудно. Шли мимо и между двух близкостоящих высотных домов. Окна светились разными цветами, и разными цветами мигали светофоры и машины, лениво начиналась ночь.

— Не надо думать обо мне плохо, — сказала Марина.

Просто попросила об этом.

— Я стараюсь ни о ком не думать плохо, — сказал я.

— Я знаю.

— Зачем же? Всем трудно…

У меня развязался шнурок, я остановился и нагнулся и смотрел, как Марина уходит. Розовая широкая кофта ее светилась.

Взлетали и пропадали в высоте стены, воздух был плотный и усталый после жаркого дня, и Марина двигалась, будто не удаляясь вовсе, как, например, на флагштоке флаг.

В переулке около ее подъезда стояло такси. Из машины вышли двое — женщина в белом пальто и высокий старик с тростью.

Марина обернулась и быстро, негромко сказала:

— Это мои родители.

И побежала к ним.

Они были старые, совсем старые, ее мать и отец. И понятно было то именно, что, когда их не станет, Марина еще будет такой же, как теперь, молодой; только кто тогда будет с нею рядом?

Я отошел в сторону, из тени и темноты смотрел, как Марина целует их, подхватывает сумки, и вот — они проходят в подъезд, и отъезжает машина.

Я иду по Кировской; вот — ночь, политы мостовые.

Есть планы, расчеты, возможности — и есть бульвары, монастыри, влажные улицы, и есть другие огни. Колесо вращается, и есть у него некое осевое биение.

Теперь не надо бы больше звонить Марине, не надо бы встречаться с нею никогда — ну хоть чтоб закончить на хорошей ноте. Но не звонить и не встречаться нельзя. И я не хочу выяснять, почему это так.

ПРИРОДА СЕНСАЦИЙ

Он говорит, что видит воздух; говорит, что в нем видит потоки и нити — вот если разбить яйцо, вылить его в кастрюлю с кипящей водой… образуются белковые облачка, желтковые крошки, это и будет похоже на воздух.

Смысла метафоры я не чувствую и говорю ему:

— Наверное, но я что-то…

— Нет, — перебивает он, — я не об атмосферном воздухе, а о таком, который между людьми.

— Каждый может сказать что-нибудь подобное. Я не вижу, чем твое сравнение лучше любого другого. Что оно вырывает из бессмыслицы, какую новость мира?

Он легко соглашается:

— Да, ты прав…

Мы сидим на веранде, распахнуты окна в частых переплетах. Здесь кроме нас случайная мебель и сто кактусов на полках у бревенчатой стены. Дом в два этажа, на первом спит бабушка, на втором — Наташа, которой все надоело. Бабушка час назад обыграла нас в преферанс — подчистую, в манере старых мастеров.

Человек в очках напротив меня, мой ровесник, но какой-то полумальчик, курит и смотрит в черный сад.

— Я тебе расскажу… — обещает он. — Чай еще горячий? Налей…

Позавчера Наташа убеждала меня:

— Ну, едем! Она тоже поедет, — и кивала на подругу. — И будет один наш приятель…

Но подруга осталась в городе, и вот, с непонятным Олегом мы пьем чай вместо вина.

— У нас столы стояли напротив, — начинает Олег, — крышка в крышку, и сидели мы с ней соответственно лицом к лицу. В первый день, когда она к нам пришла, я ее, конечно, оценил — семь по моей десятибалльной системе, но больше о ней не думал. Я тогда проработал-то всего два месяца после института — сам понимаешь, идей масса, все неизвестно, все хочется попробовать. Работа есть работа. Но когда я поднимал взор свой очумевший от распечатки, я видел ее глаза. Огромные, голубые, с очень черными зрачками. Это абсурдно звучит, но таких зрачков я никогда не видел…

Он рассказывал, казалось, для себя, словно примеривался к своей жизни, искал подхода, или темы, или сюжета. Он курил, наклонялся над чашкой, скрипел креслом.

— Я, в общем, лопух, но я не коллекционер — разбитых, скажем, сердец или просто женщин. Ей было двадцать, мне двадцать четыре — я считал в то время, что это возрастная пропасть, — он провел рукой ото лба к затылку, вскинул волосы вверх, — но ее глаза, все время в меня воткнутые… А она роскошная девица, — он смутился, — пышная, что называется. Два года я там работал, и два года каждый день эти глаза. За вычетом выходных, праздников и отпусков. Потом я уволился. В последнее утро пришел забрать трудовую книжку, в комнате попрощаться со всеми. Все сделал, из стола выгреб всякую мелочь — фломастеры, детектив забытый с оторванной обложкой. Она сидит над своей пишущей машинкой… Я не сказал, но ты понял — она была у нас секретаршей, эта Надя Стрельцова, она сидит, поставив ладони козырьком, и никто не видит, кроме меня, что глаза ее, естественно, значит… — Олег вставил сорные слова, колеблясь, растягивая время, — полны слез.

Он выдохнул.

— Я понял в тот момент, что ошибся и виноват. Я не только сам шел эти два года не туда куда-то, но и ее, не замечая, за собой увлекал. Мелкое дело, кажется — ежедневный взгляд в глаза, и я только в последнее мгновение понял, какую возможность я упустил!

— Чего возможность? — спросил я.

— Любви. Жизни. Да, и вот, я ухожу оттуда — у меня это чувство окрыляющее: впереди новое, неизвестное, свобода! Я думал, Наде позвоню в ближайшее время, телефон не забуду. И вечерами потом в некоторые дни сидел один дома, решал — завтра днем позвоню — звонить-то я мог только на работу, домашнего номера не знал. Думал — договоримся, встретимся. Но ничего, конечно, не звонил.

— Скажи-ка, — спросил я, — а тебе не странно, что ты впал в такую лирику здесь?

— Где здесь?

— В поселке этом. Место ведь, по сути, жуткое. Дачный кооператив «Дзержинец», год застройки — тридцать седьмой. Представляешь себе, какие в тридцать седьмом дзержинцы были? Дрожь малость пробирает, а? Ведь что ни дом, то трагедия. Мужа нашей Аиды Константиновны, которая сегодня нереальный мизер сыграла, лично Ежов допрашивал. А потом их обоих и расстреляли, в один день. А был этот самый муж заведующий архивом… Ни больше ни меньше. Представляешь, какие старики могут обитать в этих дачах разваливающихся?..

— Слушай, это их трудности, — сказал Олег. — Какая тебе разница, что было во времена чужой молодости? Дай лучше мне дорассказать. Слушай: следующая история случилась на юге — уже года через полтора после того, как я сменил работу. На море все отдыхать ездят, за свои деньги, а я, представляешь, попал в командировку. Повезло раз в жизни. Приехали мы вдвоем с Суглобовым, товарищем из соседнего отдела. Сняли шикарную комнату. Хозяйку Суглобов называл Старуха Изергиль. Не знаю, зачем я это вспоминаю. Ну, вечерами что делать? Пройдешься по набережной, дальше сидишь в баре. Там полутьма, музыка ревет, как полагается. И Суглобов вдруг встречает какую-то приятельницу своей жены, и с ней — подруга по имени Лена, из Ленинграда. В баре я сидел рядом с этой Леной, и говорить было не о чем. И дальше — со мной такого ни до, ни после не случалось — я как-то повернулся, что ли, или стул подвинул неудачно… Словом, я коснулся ногой ее ноги. И она не отняла свою ногу, а прижала к моей. Рококо, восемнадцатый век — можешь себе представить?..

— Не могу.

— А? Вот и я не мог. Я только ждал, что будет потом. Бар закрылся, мы пришли вчетвером к нам в комнату. Посидели еще, потом Суглобов мне шепнул: «Мы уходим, действуй». Я спросил: «А ты?» — «Я не вернусь сегодня». Он уверенный такой парень, уж не знаю, какие у него отношения с подругой жены были, но он действительно не вернулся. Лена осталась у меня. Утром, в страшном и бледном свете — на море был шторм, и небо затянуто, — я понял, проснувшись — Лена сидела в кресле у журнального столика, — я понял, как они похожи с Надей Стрельцовой. Те же глаза, и прическа, овал лица, фигура. Хотя глаза не голубые, а темные. Увидев, что я просыпаюсь, она встала и вышла из комнаты. Я опять уснул, что нетрудно, если пробуждаться отчего-то боязно. А затем, уже поздним утром, пришел Суглобов и сообщил, что они уехали обе — из города, с побережья и так далее. Постепенно после этого случая я стал понимать, что эти встречи имели неизвестный мне, но отчетливый смысл, ими руководил тайный закон — и мне следует ждать других, по крайней мере одной другой.

Я слушал его невнимательно, все не мог отвлечься от воздуха этих мест: суконного цвета ели обступали дом, луна, обрезанная ветвями, мерцала малиновой петлицей. Я думал о временах, когда все здесь было сильно и молодо, когда истории наподобие рассказанных Олегом разворачивались в этом бору, в новых тогда и сухих насыпных домах. Ведь не дейнековские физкультурницы и не гипсовые молотобойцы похожи на давних людей, а мы.

— В поселке живет один полковник в отставке, — заговорил я, — ветеран внутренних войск, он, Наташа рассказывала, написал мемуары и вообще говорливый старичок. Она обещала завтра к нему сводить. Ты как на это смотришь? Если ему понравиться, он расскажет бездну интересных вещей.

— Да кому нужны эти вещи? Слушай меня дальше: я нашел продолжение этим двум эпизодам! Продолжение — это Наташа! Она, я увидел, ты понимаешь, я уже распознаю сразу — она того же типа, что Надя и Лена… У меня есть знание о жизни…

Мне показалось, что он заговаривается.

— …Знание, но я не могу сопрячь его с самой жизнью. Ты где спать ляжешь? Я пойду, поднимусь к ней. Я ее прямо спрошу. Мне всегда нравились миниатюрные блондинки, а ведь Наташа и две предыдущие — это совсем не тот тип. Это моя судьба. Они — главное, что было у меня в жизни.

— Да ничего и не было, насколько я понял!

— Но должно было быть и теперь — будет!

— Ты уверен, что она тебя просто-напросто не пошлет?.. — спросил я.

Это уже шел дурацкий мужской разговор.

— Иди, — сказал я. — Зачем только меня было о своих планах оповещать? Желаю удачи.

— Как? — Он встал, сверкнули дужки очков, рубашка расправилась на утлых плечах. — Я думал, вы с ней… давно…

— И что?

— И если…

— Так вот, — сказал я, — если бы если, я бы тебя не стал слушать с тем спокойствием…

— А разве было спокойствие? Я не заметил, — перебил он, затем повернулся и вышел.

Я посидел еще в тишине, затем встал, просунув руку между кактусами, нащупал выключатель, погасил свет. Лег здесь же, на веранде, — жаркая ночь позволяла.

И встал с первым ударом выползшего из-за елей солнца.

Я лег одетым и потому сошел с крыльца сразу и неслышно. И выбрался за калитку.

В общем, пропали суббота с воскресеньем.

Вряд ли мы останемся друзьями с нашей Наташей.

Я умылся у массивной колонки и обернулся, взглянул на дом.

На балконе, на втором этаже, стоял, не видя меня, Олег. Он надел рубашку на голову, руки в рукава не просунул, грел бледную безволосую грудь под лучами дачно-хвойного восхода.

И я понял, вдруг узнал, что в ту секунду у нас было одинаковое ощущение. Мы были оба дураками. Я рвался раскопать давно минувшее. Зачем? Чтобы найти повод для неосуществимой мести настоящему? Он изобретал прошлое — близкое, свое собственное, — а о чужом не ведал вовсе, вслепую бился об углы текущего мига.

Я подумал о Наташе: «Рыба в теплой постели». Я всю ночь лежал за стеной этажом ниже. Я два года лежу за стеной. Всю жизнь этажом ниже, черт бы все побрал!

Конечно, я заразился от Олега: я выдумал теперь свою Наташу и не хочу уходить от нее, несмотря ни на что. Но это пройдет. Можно сбрить это, как щетину со щек. Можно снести дачи и разбить детский парк. Можно вырыть пруды. И играть бесконечный мизер, суть которого в том, чтоб не брать никаких взяток. От малых и от сильных, от жизни и от пустоты, от страха и от счастья — можно, если умеют старые мастера.

Получится и у нас, которые за стеной, — на это надеюсь, шагая к станции, где поет электричка. Это будет сенсация, поскольку сенсация в переводе всего-навсего «ощущение».

НА КРАЮ ВЕКА

Разве дело в форме, в способе выражения? Конечно, нет.

Как ни говори, мы таковы, что мечтаем не вперед, а вспять: забыться бы в том времени, как иногда забывали себя в гостях — оставались с хозяином, немного мешали ему: он мыл посуду, со звоном складывал вилки и ножи; ждали его, потом все курили вместе, пили чай.

Простите. Я не могу тратить имеющийся импульс на пустяки. Я должен сообщить широким массам то, что знаю о Филиппе Игоревиче Шашкине.

Видите ли, тот человек, который преподал мне первые уроки литературного письма (поэт по профессии), учил, что, о чем бы ни говорили мы, скажем мы все равно о себе.

Очень важные слова я слышал также из уст одного священника, он выступал по телевидению.

— Мы должны свидетельствовать о своей вере, — сказал он.

Я, собственно, и хочу засвидетельствовать кое-что, некоторую ситуацию, при которой смутное свинство чуть было не случилось, прошло над нами, как удаленный гром.

Мы познакомились с Ф.И. Шашкиным в какой-то тесной квартирке.

— Учение Блаватской, — говорил он, — такая вещь…

Я слушал и веселился, радовался! Надо же: «Учение Блаватской»!

И на кухне, чуть позже, я сказал ему грубовато:

— Ну и за каким хреном ты, твою мать, русский человек, влез в это абсолютное говно? Вовсе тебе делать нечего? Тогда хоть бы радовался просто, без Блаватской…

Незабвенный и густой папиросный дым летел сквозь абажур чрезмерно яркой настольной лампы. В комнате пили вино, оттуда доносились смешки, негромкие вскрики: «Ах!», «Мне!», бульканье, стуки.

Шашкин вдруг поднял руку, простер ее вперед. Далее напряг пальцы, двинул всею кистью, и лежавшая на столе тяжелая старая книга поехала вбок и вокруг лампы.

— Фил, — сказал я, — ты же знаешь, нет разницы: учение Блаватской, учение Ленина…

Руки его были по-прежнему напряжены, растопырены, пальцы распялены. Помнилось мне, что Шашкин обозлен и готов меня душить.

Я заговорил быстро, стараясь отвлечь его:

— Вот перешедшая в кровь мудрость века: не скапливаться. Не вступать в союзы, партии, организации и уж, не приведи Господь, созидать их! Принимая чужемудрие, мы опускаемся…

Но я видел, что на Шашкина не действовали мои слова или даже действовали в направлении, противоположном желательному мне: он стал вздрагивать всем телом, как, бывает, вздрагивают собаки во сне. И люди, вероятно, тоже, но мне не приходилось подолгу наблюдать сон человека.

Я сменил тему или подумал, что сменил.

— Вот универсум русской словесности, — сказал я. — Пушкин — это идеал. Достоевский — интеллект, идея. Солженицын — трагедия. Бунин — эротика.

Тут, слава богу, благодаря этому волшебному слову Шашкин Ф.И. вышел из транса.

— Я хотел бы не кончать школу, — заговорил он задумчиво. — Если бы все начинать сначала, я бы не стал кончать школу. Зачем? Все сложилось так, что даже вспомнить-то ни разу не пришлось о, к примеру, числах Фибоначчи, о членистоногих. Впрочем, вот, пришлось, только что, первый раз.

И он принял растерянный, расстроенный вид, из-за допущенного им противоречия, по всей вероятности.

— Самые такие буйволы, самые казановы нашего мира — это сексоты, — говорил я. — Даже слово «сексот» подсказывает это! Я думаю, что постольку, поскольку у них страшнейший комплекс, что они не нравятся людям. Они, и верно, не нравятся. И вот, стало быть…

— Кто такие сексоты? — спросил он.

— Фил! — воскликнул я. — Как?! Ты можешь двигать предметы и не знаешь?

— Да, и могу увидеть твою печень.

В этот миг с улицы сквозь стекла, шторы и стены донесся визг. Такое, клянусь, редко услышишь! Собственно, это был не визг даже, а крик смерти, воплощенное отчаяние.

Мы выглянули в окошко, и гости в комнате, судя по шуму отодвигаемых стульев, открываемых створок, — тоже.

Внизу в неглубоком дворе трое в фуражках несли, держа за руки, за ноги, некое существо. Оно содрогалось и визжало. Его поднесли к высоко посаженной, шаткой машине системы «козел» и убрали внутрь.

Мы закрыли окно, обернулись в комнату. Красивого слоистого дыма и след простыл.

— Кто это был-то? — спросил я. — Мужик или женщина?

— Может, даже и не человек, — ответил Фил.

И все. Теперь, когда знахари зазывают к себе на каждом углу, целители есть на всякой уважающей себя станции метро и на любом перекрестке, даже в таких микрорайонах, как Отвальное и Заблудное, горят костры шаманов, и все они готовы не то что печень увидеть, а рублей за тридцать-сорок мозг из вас извлечь и раскатать его тут же на прилавке скалкой, как тесто, — я часто невольно думаю: «Где же Филипп Шашкин?»

Он сказал тогда:

— Не человек.

Что же подразумевал он?

В те времена было принято жить как бы в ожидании каких-то известий. И постыдная дремота, от которой уж не избавиться, именно тогда прилипла к нам.

Мы находились тогда в возрасте приблизительно двадцати двух лет.

В упомянутую квартирку меня пригласили, чтоб я почитал свои абсурдистские рассказы. Я был молод, легковерен, писал о каких-то крабах, ползущих по красным звездам, и был влюблен в девушку типа «гремучая смесь». Мне все казалось мелочью сравнительно с событиями моей жизни. Из-за этого я не заметил, что век кончился, хотя чисто календарно он длится до сих пор.

МОЩЬ МОТОРОВ

1. Случай в Кривом переулке

Стояла осень. Однажды вечером по глухому и тесному, неспроста именовавшемуся Кривым переулку шли двое влюбленных: Ираида Васильевна Сомова и Анатолий Петрович Забродин.

Тротуары были после оттепели полностью залиты слякотью, голубые блики фонарей отражались в ней. Звезды на небе отсутствовали. Автобусов здесь не водилось, машин было мало, и те проскальзывали как-то торопливо и стыдясь то ли себя самих, то ли окружающего мира.

— Гляди, сколько окон, — говорил Анатолий Петрович, — и в каждом сидит лампа, а под лампой человек. Я берусь угадать! Я уверен, например, что в том вот, с сиреневым абажуром, живут приличные люди, а за тем, с плотными шторами, — люди ограниченные, ничего не умеющие, кроме как смотреть телевизор. Так и вижу их, преждевременно обрюзгших, пахнущих луком, и раковина на кухне у них завалена картофельными очистками…

Ираида Васильевна слышала все это много-много раз, но сейчас не поленилась поднять голову и осмотреть окно, упомянутое ее возлюбленным.

Но увидела она там что-то, заставившее ее возразить:

— Может быть, ты и не прав. Смотри — аквариум, зеленый свет, водоросли, пузырьки бегут… Так, в сущности, хорошо!

— Вздор! — высокомерно сказал Анатолий Петрович. — Уверен: там убогая мещанская квартирка.

— Легко говорить, когда нельзя проверить, — заметила Ираида Васильевна несколько обиженно.

— Почему нельзя? Пойдем и проверим. Это абсолютно легко.

— Ну да! Под каким же ты предлогом туда войдешь? Если бы днем, еще ладно — ты бы сказал: «Водопроводчик, проверка бачков…»

— Так я никогда бы не сказал! — громко сказал Анатолий Петрович.

— А как же?

— Я сказал бы, например: «Телевидение». Сказал бы, что я режиссер и ищу натуру.

— Какую натуру?

— Обнаженную. Широкую. Для съемок многосерийного фильма «Убийство лысого в подвале». Или «Мертвые не потеют».

— Тебе не поверили бы, еще и выгнали бы взашей.

— Почему?

— У тебя не режиссерский вид, Толя.

— Я накинул бы широкий шарф и закурил трубку.

— У тебя есть широкий шарф? Мне как раз нужен, к синему пальто.

— У меня нет. Я бы купил.

— Где?

— В галантерейном магазине.

— Там нет, я заходила.

— Неважно.

— Важно. Ты просто боишься идти, вот и отговариваешься.

— Я не боюсь. И иду.

— Стой! А что ты скажешь?

— Спрошу: «Здесь живут супруги Сапоговы?»

— Это ерунда. Нет, все не так: я сама пойду, — решила вдруг Ираида Васильевна. — Я пойду и спрошу: «Не заходил ли к вам только что Анатолий Петрович Забродин?» И если там такие люди, как я думаю, меня примут ласково, а если как ты думаешь, скажут мрачно: «Нет!»

Анатолий Петрович не нашел что ответить, а Ираида Васильевна вычислила, в которую квартиру ей идти, пробормотала:

— Жди меня тут, — взмахнула рукой, пересекла переулок и скрылась в подъезде.

Анатолий Петрович ждал, прислонившись к дереву и периодически поглядывая в окно.

Вот прошло пять минут и десять. Ираида Васильевна не возвращалась.

Анатолий Петрович начал замерзать, и к тому же он испытывал что-то вроде ужаса, все более нараставшего.

«Если что, убью их всех!» — решил он, стиснув зубы, и ринулся наконец в подъезд.

Поднимаясь по лестнице на третий этаж, он повторял фразу, которую собирался произнести самой первой:

— Скажите, к вам не заходила такая симпатичная на вид женщина — Ираида Васильевна Сомова?

У высокой коричневой двери он позвонил, но звонка не услышал. Тогда Анатолий Петрович толкнул дверь, и она открылась.

А.П. Забродин вошел в темный коридор, затем, дав глазам привыкнуть, разглядел световую щель у пола, шагнул наугад и раскрыл дверь, ведшую на этот раз в комнату.

И действительно, дымной зеленью мерцал на подоконнике аквариум, а справа у стены стояла, в изумлении глядя прямо перед собой, Ираида Васильевна. Комната была вполне просторной, чистой, телевизора не было вовсе, а посреди, в круге ковра, точно под люстрой, стоял спиной к двери светловолосый крепыш-красавец с гантелями. И когда вздымал он руки, под кожей у него как бы ядра катились от кистей рук к плечам и далее вниз по спине. После того как замирали ядра, красавец выдыхал с хлопком воздух и длани свои опускал. Цикл занимал семнадцать секунд, далее секунда на отдых, и все сначала.

Анатолий Петрович полюбовался юношей, пожалел, что сам не имеет изумительных плавок, которые были на атлете, покосился на Ираиду Васильевну и, наклонясь к ней, спросил тихо:

— Что это он?

— Он культурист, — ответила Ираида Васильевна громко и отчетливо. — Видишь? Он занимается атлетической гимнастикой. Какой красавец, правда?

— Правда, видимо, — ответил Анатолий Петрович. — А он что, глухой?

— Что ты! Он просто сейчас в состоянии самососредоточения.

— И что же, ты вот так стоишь тут все двадцать минут?

— Да, а что? Мне кажется, я готова стоять тут всю жизнь!

— И он тебя не заметил?

— Заметил, но…

— Но что?

— Он только махнул рукой, чтоб я вошла, сказал так тихо, бархатным голосом, что находится в состоянии самососредоточения и сможет принять меня через час или завтра в одиннадцать…

— В каком смысле «принять»? — спросил Анатолий Петрович.

— В прямом! Говорить со мной, общаться. Не нужно думать пошло, Анатолий! Неужели ты можешь в этом Храме красоты с большой буквы?..

— Бархатным голосом? — опять спросил Анатолий Петрович.

— О, ты бы слышал!

— Не сомневаюсь! — сказал зачем-то Анатолий Петрович. — Ну что, пошли?

— А? Да, конечно. Но какой красавец! Ты согласен?

Когда Ираида Васильевна и Анатолий Петрович вышли на улицу, она сказала:

— Вот, я же выиграла спор! Что мне за это будет?

— Все что захочешь, — ответил Анатолий Петрович сразу и небрежно, и с некоторой натугой. И добавил: — Ты что же, пойдешь сюда завтра?

— Ты что, смеешься? Нет, естественно. Кто я ему — кума?

— Мало ли, — сказал Анатолий Петрович, обходя лужу.

Ночью Ираида Васильевна и Анатолий Петрович спали вместе.

Ираида Васильевна просыпалась несколько раз, выпутавшись из простыней, садилась на кровати и шептала, глядя в просвет между штор:

— Какой красавец! Поверить нельзя…

Анатолий Петрович начинал ворочаться, и, чтоб успокоить его, Ираида Васильевна проводила пальцем по его волосатой груди.

2. Обстоятельства счастья

Длинный белый и тонкий, как полоса бумаги, дом стоял в проезде, перпендикулярном Шлюзовой улице. И так получилось однажды, что из квартиры на восьмом этаже внезапно исчезли люди. Я не хочу сказать, что их арестовали или они сбежали в Израиль; просто что-то в обстоятельствах жизни согнало их с одного места и переместило в другое. Не в том дело — важно, что никто (из жильцов упомянутого дома) об уехавших людях ничего не знал.

Между тем в квартире остался жить попугай. Это была изрядных размеров тварь зеленого цвета, с черным клювом и оранжевым пером в хвосте, носившая имя Озирис. К описываемому моменту Озирису было двести два года, и чеге-чего он в жизни своей не повидал! Но вот, остался один в трехкомнатной квартире, которая, пожалуй, ему была вовсе не нужна.

Однако устроился Озирис неплохо. В шкафу на кухне стояли большие стеклянные банки, наполненные разными крупами, а крышки у банок были пластмассовые. И Озирис по мере необходимости проклевывал крышки — морщась, конечно, от отвращения, поскольку пластмассу не любил ни в каком виде, и поглощал содержимое банок. Опорожнив очередную емкость, Озирис брал ее в клюв и аккуратно ставил под кухонный стол. Банок должно было хватить на полгода минимум, если не на год. Довольно остроумно птица добывала воду. Не обремененный ни человеческими болезнями, ни человеческими комплексами, ни, разумеется, брезгливостью, Озирис при необходимости летел в туалет, по пути ударом клюва включал свет, а затем пикировал в унитаз, воды в глубине которого, сами понимаете, совершенно достаточно для попугая. Поплескавшись в узком озерце и утолив жажду, Озирис использовал емкость по прямому назначению, затем вырывался, как самолет с вертикальным взлетом, из параболических фаянсовых глубин и далее усаживался на рукоять сливного устройства. Оно действовало, вода, таким образом, у умной птицы всегда была свежая.

Да, Озирис жил с очень большим комфортом. Но при любом комфорте существование на земле не в радость, если нет у человека подруги, если лишен он общества прекрасных дам. Примерно то же — у птиц.

За двести два года Озирис многое понял и кое-чему научился. Понял, в частности, что справиться с собственным одиночеством можно и самому, а научился вот чему — уж какую-никакую подругу хоть на вечерок-другой найти можно практически в любых условиях. Словом, в квартире была форточка. И спустя годы в районе Второй и Третьей Шлюзовых улиц встречали орнитологи, да и просто наблюдательные прохожие удивительных зеленых голубей и ворон с неожиданно мощными загнутыми клювами. Или вдруг летало меж домами на большой высоте оранжевое, как искра, перо.

Пожалуй вспоминал, Озирис о желтогрудых красотках родного Карибского бассейна, меж которых пролетела юность, вспоминал и свои похождения в Марракеше и Гибралтаре в более зрелом возрасте — тогда приходилось ему каждую пятницу летать через море в Монте-Карло, на рулетку, да тащить оттуда золото, потому что только на золото можно было купить рыбу, а без рыбы нечего было и соваться к избалованным средиземноморским пташкам. Да, возьмешь в клюв тунца или меч-рыбу, прилетишь, сядешь скромно… минута пройдет, другая… а там, глядишь, вокруг уж вьются, вьются… Вспоминал. И тогда смотреть не мог на сизых, глупых, всюду гадящих голубиц и чувствовал себя чужаком и пришельцем, чей дом и чья родина утрачены бесконечно давно, безнадежно, и бог знает, может, уже и не существуют вовсе; туда не вернуться. Но так ведь и мы иной раз, а?.. Кто нас бросил сюда? Где нам следует быть? Где место нашего счастья? И эта дура вчера, назвавшая его Озиком… Какой он ей Озик?! Еще прапрабабка ее сидела в яйце, когда он убил своего первого орла!..

Шли дни и недели, шли своим чередом, и, как тому и полагается быть, где-то в недрах района, в домовой, что ли, конторе или в паспортном столе зародилось беспокойство, затем проросло, расширилось, излилось и оформилось в следующее событие: как-то утром у подъезда, который вел к квартире Озириса, на скамейке расположился сержант милиции Владимир Михайлович Паромов. Он ждал заведующую конторским паспортным столом Любовь Степановну Ревякину. Вдвоем эти должностные лица должны были опечатать покинутую людьми квартиру.

Сержант сидел, расставив ноги в сапогах, курил, глядел на кусты и думал о женщинах.

Из-за кустов появилась Любовь Степановна.

Сержант, здороваясь, осмотрел ее. «Да, передок у Любашки, — подумал он. — Буфера дай бог».

Действительно, Любовь Степановна, женщина с белыми волосами, взбитыми в виде шара, обладала большим неотъемлемым бюстом, всегда торчащим сантиметрах в тридцати перед нею.

Молча поднялись они в лифте, стоя друг напротив друга.

У двери, обитой коричневой искусственной кожей, Любовь Степановна остановилась, слегка согнувшись и отставив ногу, прижала сумочку к сгибу между бедром и животом и достала из сумочки ключ, проговорив:

— Подожди, Вова. Вот копия ключа. Вдруг подходит?

Копия подошла. Сержант открыл дверь, вынул ключ из скважины и шагнул в квартиру.

Когда Любовь Степановна двинулась по коридору, сержант закрыл дверь, вставил ключ изнутри и машинально повернул его. Затем пошел следом за Любовью Степановной.

Мы теперь можем только теряться в догадках: был ли у Озириса предварительный план или наитие, а может, неясный инстинкт заставил его сделать то, что он сделал.

Факт тот, что он, зеленый князь заурядной пустой квартиры, тайком наблюдавший за продвижением серьезных людей по мглистому коридору, стоило им скрыться в комнате, слетел к входной двери, выхватил ключ из замочной скважины и вернулся обратно на антресоли.

Легчайший шум уловило профессионально чуткое ухо сержанта. Он выскочил в коридор.

— Что ты, Вова? — спросила Любовь Степановна.

— Послышалось, — сумрачно ответил сержант, возвращаясь.

— Много вещей, — сказала Любовь Степановна.

— Похабщина, — заметил сержант, косясь на лампу, нога которой была выполнена в виде женской фигуры.

— Когда-то считалось мещанством, — заметила Любовь Степановна, — а теперь антиквариат.

— Дорогая вещь? — спросил сержант.

— Мне не нравится, — сказала Любовь Степановна. — А это автопортрет Рафаэля.

— Певца? — спросил сержант. — А что-то он одет так странно?

— Художника, — вздохнула Любовь Степановна. — Он нарисовал Аполлона. Гомосексуалист был. И умер на ложе любви.

— Как это? — изумился сержант. — С мужиком?

— Почему? — грустно сказала Любовь Степановна. — С женщиной.

— Прямо когда жил с ней? Умер?

— Ну, говорят так! — сказала Любовь Степановна то ли раздраженно, то ли с беспокойством.

Что еще остается мне добавить? Разумеется, у Озириса в мыслях не было вызывать своими действиями взаимную любовь двух совершенно чуждых ему существ.

Дальнейшая судьба его сложилась так: он эмигрировал. Озирис сам себя продал на Птичьем рынке одному сильно пьющему иностранцу, в тот момент находившемуся у нас в ранге посла, вскоре после чего оба уехали за рубеж. Говорили, что Озирис живет сейчас в Гвадалахаре, имеет великолепные часы.

Сержант и Любовь встречаются регулярно, чаще всего в той самой квартире, которую все же пришлось вскрыть ломиком, а затем врезать новый замок. Но ключи у них есть, печати тоже под рукой, так что стесняться не приходится.

3. Зубы из слоновой кости

Читатель! Что вызывает жизнь?

Вышеприведенные две — а может, и больше — истории рассказаны, дабы ответить на этот вопрос.

Так вот, жизнь вызывается слиянием клеток и дальнейшей непростой и нелегкой, но известной процедурой. Ей предшествуют события того же сорта, что и описанные в предыдущих частях.

Итак, слияние вызывает жизнь будущую, но также и текущую, и прошедшую. Это мощный мотор! Он в каждом из нас.

Но вот, вообразим ткань наших дней. И выдернем одну нить, любую, наугад, наудачу. Увидим: есть в каждом из сюжетов — а их во всякой жизни развивается одновременно множество (и все, мы помним, ведут к слиянию) — что-то как бы не из той оперы, что-то углом торчащее, вроде культуриста или попугая.

Разберитесь в своей жизни. Оглянитесь на пройденную дорогу! Вы увидите по обочинам неожиданные предметы!

Я, например. Случилось такое: полюбил женщину. Полюбил преимущественно за улыбку, ну и за некоторые еще детали. Но проходит год, другой — я узнаю: зубы у нее из слоновой кости. А ведь улыбку делают улыбкой зубы. Значит, люблю за слоновую кость? И безвестный слон сыграл огромную роль в моей судьбе.

Если же представить неизвестные, неопознанные вещи, события, случившиеся поблизости, но вне нашего поля зрения, — ведь и следы потаенные ими оставлены. Кто, по зову каких маяков свернул с тропы за мгновение до нашего на ней появления?

На дереве выросло сто ветвей. Почему не выросла сто первая? Потому что собака пометила дерево сто раз, внеся сто порций удобрения в почву, а на сто первый раз ее позвал хозяин.

Зачем же?

Да чтобы сказать случайной знакомой:

— Вот мой Рекс.

Мервилино Стронцо пишет: «Человек немногое может охватить своим, условно говоря, мысленным взором в каждый данный момент. Сколько же? Ответ ясен и подтвержден многовековой практикой книгопечатания, а в последние годы — развитием телевидения и электроники, — одну страницу текста. С ее размерами сопоставимы и размеры экрана… Любопытно вообразить, что было бы, если бы наши органы чувств воспринимали информацию иными порциями: в пол, допустим, страницы или в три. Иным был бы мир…»

Все так, и можно только подозревать, отчего поставлен этот, а не иной предел: какая-нибудь допотопная собачка лишний раз не помочилась на то дерево, под которым нежились наши пращуры.

И вот, я стою на улице, случайный прохожий, и вижу, как улетают автомобили в тоннель под Садовым кольцом. Я вижу десятки и сотни лиц, и кажется мне: люди напрасно привыкли скрывать свои знания от самих себя.

ДМИТРОВКА, ВАРИАНТ

О чем думал Дмитрий Досталь, двадцатисемилетний филолог, в дороге? В недлинной дороге: от «Кузьминок» до «Новослободской», далее на автобусе. Сказать — о структурализме? Нет, об этом не думал. И филолог ли? Учитель, бежавший от учеников.

Досталь уволился из школы: по счастью, устроился в Лингвистический институт, но и если б не это счастье, все равно б уволился. Из полутораста школьников, обучавшихся у Досталя, литературу любили двое: мальчик и девочка, странные, неухоженные, в залоснившихся формах. Остальные сто сорок восемь тяготели к музыке «диско». Что было делать?

Филолог тоже любил музыку «диско». За это ученики его уважали. Он себя — не очень, за это же.

О том, куда ехал филолог…

— Вариант, — шепнул друг юности, указывая на девушку в углу.

Это было вчера.

Досталь подошел. Имя у варианта оказалось ошеломляющим.

— Эриния, — представилась девушка.

— Ирина? — переспросил филолог.

Сегодня, часов в одиннадцать утра, ему позвонила мать.

— Спишь? — спросила она. — Интересно, получится?

— Что получится? — ответил Досталь, глядя на часы.

— Что-нибудь из тебя в жизни получится? — И она повесила трубку.

***

Досталь накрутил телефонный диск, размышляя о том, какое он вчера оставил впечатление. Под конец вечера он поцеловал Эринию в прихожей.

Филолог решил, что всякой девушке приятно, когда ее целуют. И вот звонил: вариант или нет, но накормить она должна, так полагал Досталь. Готовить самому не хотелось.

Было воскресенье. Он почитал, включил последовательно телевизор, магнитофон, проигрыватель. Темнело безобразно быстро.

Он поехал.

У «Новослободской», выйдя из метро, Досталь сразу увидел нужный автобус и побежал к нему, прыгая через коричневые снежные колеи и поскальзываясь.

Автобус был «Икарус», изнутри весь заросший инеем, как рефрижератор.

В оконном инее Досталь проковырял смотровой пятачок. Приникнув к нему, увидел ларек, полный лиловой свеклы. Зашипели двери, автобус вздрогнул, покатил, повернул, ларек уплыл.

Досталь расцарапывал иней, увеличивая угол обзора. Видны стали дома и окна, все разные окна, зашторенные и голые, и за ними проваливались в глубь домов по-разному освещенные комнаты.

«Эриния… Получится вдруг смех один, — думал Досталь. — Плох тот филолог, кто не мечтает сочинить роман. Плох тот филолог, кто вместо того, чтоб купить в магазине хлеба, едет за тридевять земель ужинать к малознакомой женщине… Это уж ковбой, а не филолог…»

Шоссе было завалено снежной кашей, и «Икарус» честно месил ее вместе с другими машинами.

Досталь оторвался от проталины на окне и оглядел пассажиров. «Люди усталые, — думал он, — ну куда едут? Лежите, люди, забудьтесь…» Жители Москвы в черных и серых пальто стояли вокруг серьезно, специальная автобусная сосредоточенность выражалась на их лицах, и сверкали серьги над меховыми воротниками девушек, и красноватые руки молодых людей цепко держали поручни.

Досталь придвинулся к окошку. Оттаянная площадочка успела запотеть, зарасти тончайшим целлофановым ледком, но сквозь муть виделось странное! Огоньки автомобилей скользили не рядом, а внизу, в глубине. Что же, филолог перепутал автобус? Катит теперь по эстакаде?

Досталь поелозил краем ладони по окну, увидел явственней… Шоссе отсутствовало. Автобус двигался над землей. Над огоньками, домами, людьми и витринами.

«Надо крикнуть!» — решил филолог и обернулся.

Салон автобуса был пуст.

«Жизнь прошла», — почему-то подумал Досталь. Автобус темен и черен (хотя желт и освещен), и лед нарос на окнах.

Досталь бросился к водителю. В выгороженной впереди жаркой кабинке никого не было. За лобовым стеклом открывалось и наползало небо. Глубоко внизу тянулась Дмитровка. Желтая кишка — «Икарус» медленно плыл в сером небе.

Филолог огляделся, шагнул назад, всей спиной ударился о вертикальную стойку. Хвост автобуса, позади резиновой гармошки, мотался из стороны в сторону с отвратительной игривостью.

Досталь влез на водительское сиденье.

Автобус слегка тряхнуло. Коричневая дорога полезла вниз, под брюхо «Икаруса». Картинка ожила, поехали огни, красные обгоняли, белые били в глаза, свисал со штанги огненный круг светофора: машина была на маршруте.

Филолог водить не умел, и, однако, забыв о страхе, схватил руль и нажал на торчавшую из пола педаль, стукнувшись сначала о нее щиколоткой. Автобус клюнул вперед, замедлил ход, заднюю половину стало заносить.

Досталь отпустил педаль. Автобус выровнялся и остановился.

В зеркало филолог видел салон — там стеной стояли люди в тяжелых пальто; впереди был светофор, поодаль — остановка. Ядовитый однотонный звук дрожал вокруг — машины позади автобуса требовали дорогу.

Каждый когда-то видел, как работают водители. Досталь почти инстинктивно нажал какие-то пестрые кнопки, и двери автобуса растворились. Пассажиры, негромко переговариваясь, выходили на шоссе.

Филолог рванулся с водительского места, кинулся к дверям, но за ними было небо, одно небо, большой воздух внизу и кругом.

И вот он стоял на ступеньке, глядя, как от задней кассы идет по пустому автобусу прямо к нему женщина с непокрытой головой, в длинной распахнутой шубе, в белом платье, и бусы змеятся у нее на груди.

Не веря себе и не желая верить, Досталь отводил глаза. Но зачем? Все уже было понятно: она, поцелуй в прохожей, вчерашний вариант. Эриния.

— Куда ты? — спросила она просто. — Вези.

— Нет, — сказал Досталь.

— Тогда прыгай.

Он взглянул в дверь, вниз, держась за поручень. Оттуда бил холод. Высота оказалась страшная.

Эриния стояла над филологом молча и вдруг резко, с грацией и силой мастера каратэ ударила каблуком сапожка по руке Досталя. Он вскрикнул, отпустил руку, мстительница («Но за что?» — успел подумать филолог) уже метилась по другой, он, однако, сумел подтянуться, прыгнул, вскочил со ступенек в салон.

— Да кто ты такая? — спросил Досталь дрожа.

Он сбивчиво дышал и смотрел в грязный, со снегом и песком, пол.

— Диспетчер! — закричала Эриния. — Диспетчер я!

Досталь поднял глаза.

— Ну, поедешь? — смеялась она. — То-то же! Смену закончишь — заходи! Борща поешь!

И показалось филологу, что от бус Эринии отлепилась, и с шипеньем встает над плечом ее, и готова к броску узкая, круглая, со стальным бликом на чешуе змея.

«Что-то ей не понравилось вчера», — решил Досталь, пересекая Дмитровку.

Он прошел под низкой и гулкой бетонной аркой и оказался в широком дворе. Посредине на снежной плоскости высилась детская горка, похожая на табуретку для великана.

Зачем-то филолог пошел к ней, цепляя ботинками снег, забрался наверх.

— Уж не вернуться ли? — произнес он вслух.

Шагнул на наклонные доски, съехал, устоял. Затем направился к подъезду, над которым сияло высоко лиловое окно.

И еще раз подумал Досталь, что мог бы вернуться домой, что поел бы в кафе, когда уже позвонил у коричневой, дерматином обитой двери и услышал шаги и тот тихий скрежет, с которым вползает в свой железный дом косой язычок английского замка.

СЛЕПЫЕ БЕЛЬМА КУСТО

Что-то вылезло, выперло из двери: в верхней половине створки проступило анфас человеческое лицо. Колычев пригляделся, подумал. Пошарил по книгам, справился со словарями — точно. Жак-Ив Кусто. «Аграрии», — мелькнуло в голове.

Хотя чушь, конечно. Какие аграрии? Откуда бы? И почему Кусто? Устало сел за стол, щекой оперся на клавиатуру компьютера. Нет, невозможно так.

Позвал Линева.

— Видишь, Виталий?

Тот ответил:

— Конечно.

— Ну и?

— А как так получилось-то?

Пришла Виргиния. Тот же эффект. Видеть — видели все, объяснить не мог никто.

— Ладно, одиннадцать, пора расходиться, — объявил Колычев.

Он вышел из штаба в сырость Тверской. Гудели, волной скатываясь вниз, к Охотному ряду, машины. Асфальт блестел.

Подземным переходом Колычев пробрался на ту сторону, зашагал по Камергерскому.

Когда и ночь перед тобой, и молодость — они кажутся богатством. Трать как хочешь — разве не счастье?

А сейчас, в сорок лет, казалось, что — нет. Повезло, конечно. Впервые в жизни Олегу Колычеву удалось ухватить рукой завязки денежного мешка. Цепь совпадений и приглашений — и вот он, второсортный кинокритик, неожиданно для себя возглавил предвыборный штаб Полумерова. Полумеров, молодой либерал, низринутый из правительства год или два назад, считался центром правых сил. Впрочем, правота, левота — это все условно в Тюрбании.

А вот что безусловно — огромная страна, образовавшаяся на обломках империи, была по преимуществу аграрной. Соответственно, всюду заправляли аграрии — самые страшные и в то же время удивительно глупые люди.

Колычев остановился закурить.

— Эй, мужчина, — окликнули его с противоположного тротуара.

Две девчонки. «Совсем подростки», — отметил Колычев и вспомнил нашумевшую картину Fucking Shit, которую рецензировал еще так недавно. Сделана она была здесь, в Тюрбании, на студии «Тюрфильм» — а чуждое название было данью уже уходящей моде на все английское. Фильм рассказывал о подростковых комплексах: на протяжении сорока минут две девчонки — вроде тех, что приближались сейчас к Колычеву по мокрому асфальту, — обсуждали возможность жестокого налета, со стрельбой и взрывами, на инкассаторскую машину. Минут за пятнадцать до конца фильма выяснялось, что налет уже совершен. В кадре были дымящиеся куски взорванных тел, вскрытый, как консервная банка, джип-броневик. Девчонки между тем ходили в школу, отвечали на уроках, получали пятерки. Финальный кадр был такой: панорама внутренностей платяного шкафа. Среди трусиков и носовых платков лежали плотные пачки долларов. Доллары, доллары, доллары.

Какое-то наваждение были эти доллары. Вот и теперь, в предвыборном штабе, почти все разговоры рано или поздно сворачивали именно к ним. Что же, представителей московской богемы, которых Полумеров привлек к обустройству своих выборов, можно было понять. Для них наступил тот день, который кормит год: то, что они заработают сейчас, они будут проживать долгие годы, когда пройдут выборы и они опять станут никому не нужны.

— Мужчина, сигареткой не угостите? — услышал Колычев от подошедших наконец девиц.

Критик-штабист пожал плечами:

— Банально начинаете.

— Это мы чтоб не спугнуть, — ответила девчонка.

— Ну, уже лучше, — машинально произнес Колычев.

Сейчас, в дрянном и желтом свете фонаря он кое-как разглядел подружек. Они были на первый взгляд похожи: в башмаках на толстой подошве, мешковатых куртках и волочащихся по земле клешах. Лица, впрочем, являли приятный контраст типажей: невинная блондинка и порочная брюнетка.

— Откуда вы, прекрасные дитяти? — спросил Колычев, протягивая девицам сигаретную пачку.

— Он еще и пошляк, — заметила брюнетка.

— Это от застенчивости, — предположила блондинка.

Колычев сообразил, что, вероятно, они не так уж и молоды, эти искательницы уличных приключений.

— Знаете что, — неожиданно для себя самого вымолвил критик, — может, посидим где-нибудь?

— Где? — живо откликнулась брюнетка.

— А вот, — показал Колычев на сверкавшую неподалеку витрину небольшого бара.

— Да ну, — протянула блондинка, — тут одни пидорасы собираются.

— Ну, в «Место причала» пошли, — предложил Колычев.

— Вы ее не слушайте, — сказала брюнетка. — Нам вообще-то все равно куда.

Через десять минут они сидели в низком, прокуренном подвале с полукруглыми сводами, где плавал лазерный свет и пришептывала в углу музыкальная установка: умц-бумц, умц-ц-бимц-кэмц.

— Ну, — проговорил Колычев, когда резвый официант в неопрятном переднике выставил на стол полдюжины «Очаковского» и блюдце с чипсами, — вы кто ж такие будете?

Тут же с отвращением он подумал, что взял фальшивую ноту: эдакий папашка-педофил.

Но девиц этот интонационный faux pas не смутил.

— Да мы никто, — сказала блондинка, — вы лучше про себя расскажите.

— Вы человек, видно, зрелый, опытный, — подтвердила брюнетка.

— Ну и что? — машинально произнес Колычев.

— Как? Интересно же.

— Ну ладно, — согласился критик. — Выпьем сначала чуть-чуть. Для знакомства. Меня Олег зовут.

— Луша, — представилась блондинка.

— Ух ты, — удивился Колычев. — Что же за имя такое?

— Обычное. Лукерья.

— Нет, не обычное. Интересное имя.

— Да это… Родители выебнулись, а я теперь отдувайся.

Луша произнесла непристойность с неожиданной и несколько иронической легкостью — так произносят матерные словечки актрисы или журналистки, употребляя их как стилистическую краску, одну из многих. Колычев подумал было, что девчонки-то, пожалуй, могут оказаться не так просты — но он отогнал от себя эту мысль и втянул большой глоток пива.

— Даже красиво, — сказал критик. — А ты? — он повернулся к брюнетке.

— Катя Кукуева.

— Что? Почему Кукуева? — опешил Колычев.

— Фамилия такая.

— Понял. Так и звать тебя — по имени и фамилии?

— Не обязательно. Можно просто — Катя. А можно — Кукуева.

— Да не еби ты мозги человеку, — вмешалась Луша. — Она все иронизирует, знаете, — пояснила девица, обращаясь к Колычеву.

— Это дело хорошее, — произнес он. — А вы студентки?

— Студентки, — кивнула Катя.

— Чего, если не секрет?

— Она — ТИКСа, я — ПАРАТЭ.

Названий этих учебных заведений Колычев не знал, но расспрашивать ему показалось неудобным. «Что я, в самом деле?» — подумал он и решил сказать что-нибудь о себе.

— А я — критик.

— Да мы знаем, — сказала Луша.

— Откуда? — изумился Колычев.

— Вас вчера по телевизору показывали.

— А, да. Но это ж дневная программа, неужели вы такое смотрите?

— Бывает.

— Я-то думал — только MTV.

— MTV тоже.

— Я вообще-то сейчас другим занимаюсь, — объяснил Колычев. — Выборами.

— Кого выбираете? — спросила Катя.

— Справедливость, — ответил Колычев цитатой из предвыборного слогана Полумерова.

— Да? — с сомнением произнесла Луша. — А вы что, верите в справедливость?

— Ну, может, не столько в справедливость — понятно же, что она исторически недостижима, — сколько в людей, которые ее обещают.

— Козлы они все, — вздохнула Катя. — В нашей Тюрбании пиздить надо просто всех подряд, тогда и будет справедливость.

— Так уж и подряд? — прищурился Колычев.

— Ага. Подряд. Это дешевле.

— Что значит — дешевле? — не понял Колычев.

— То и значит. Вот у нас из десяти — девять воруют чего-то там. Берешь, каждого десятого сажаешь — из оставшихся девяти семеро воровать перестают. Просто же.

— Это сталинщина прямо, — сказал Колычев. — Не ожидал встретить в молодом, так сказать, поколении.

— Да это она одна у нас такая, — засмеялась Луша. — Юная пионерка.

— А вы?

— Я — нет, я анархистка.

— Похуиска, — вставила Катя.

Луша пожала плечами и обезоруживающе улыбнулась. «И в самом деле похуистка», — подумал Колычев. При том, он не мог бы еще определить, какая из девушек нравится ему больше: в каждой было что-то привлекательное и однако же пугающее.

— А вот что, — предложил Олег, — давайте перейдем на «ты»?

— Прям так сразу? — спросила Луша.

— А вы уверены? — добавила Катя.

— Уверен, — улыбнулся Колычев. — Кстати, я не спросил: может, вы есть хотите?

— Да нет.

— Тогда — еще пива?

— Можно.

Из бара вышли в половине первого. Дождь продолжался — по-прежнему несильный, по-прежнему обложной.

Шли по Камергерскому.

— А хотите стихи? — спросил Колычев и, не дожидаясь ответа, начал читать:

И как удушье,

наступает солнце.

На запястьях

моих ежовых рукавиц —

снег…

Он прочитал пару строф, остановился:

— Ну как, нравится?

— Ничего, — сказал Луша. — Только не ко времени. Солнце, снег — где все это? И потом…

— Это — метафизические стихи, — перебил Колычев.

— Кто написал? — спросила Катя.

— Один мой друг.

— Ой, — не поверила она. — Врете вы, сами вы… Сам ты написал. Ты прям как мой папа.

— Там фонетическая ошибка, — заметила Луша. — Кака души какая-то, вначале.

— А что твой папа? — поинтересовался Колычев.

— Да человек такой. Не может не врать. Всем врет. Матери врет, мне врет. Причем не для чего-то, а так, из любви к искусству.

— Бескорыстно? — спросил зачем-то Колычев.

— Ага.

— Так это уже не вранье.

— А что?

— Может, это и правда искусство?

— Какое ему искусство? В Лужниках на рынке пуховиками торгует.

— Что же он, всю жизнь торговал?

— Он кандидат физматнаук, вообще-то, папа ее, — сказала Луша. — А про каку все равно некрасиво.

— Может быть, — согласился Колычев. — Что же касается вранья и папы — это, между прочим, тоже о справедливости. Сама посуди: разве справедливо, что кандидату, как ты говоришь, наук приходится торговать каким-то ширпотребом? Вот он и вынужден врать. Называется — гиперкомпенсация. Понимаешь? Способности-то есть, талант, разум — а выхода все это не находит. Разве справедливо?

— Да хуйня все это, — сказал Катя.

— Почему хуйня? — спросил Колычев.

— Не знаю. Хуйня, и все.

Казалось, она сейчас замкнется.

— А ты? — обернулся Олег к Луше. — Тоже так считаешь?

— Не знаю, — пожала плечами Луша. — Папаша у нее действительно странный. Он один раз, знаете, чучело змеи где-то купил и домой принес. А у них кот, рыжий, Чубайс — ну, он испугался, залез на шкаф. Так Евгений Соломонович бросил змею эту в прихожей и закрылся у себя в комнате. Приходит, значит, мать. А она привыкла, что Чубайс ее встречать выбегает. Ну, его нет. Она зовет: «Чубчик, Чубчик». И вдруг — раз! — на змею наступает! Представляете?

— Да уж, — согласился Колычев. — Весельчак твой папа.

— Я и говорю, — кивнула Катя.

Тем временем вышли на угол Тверской.

— Вон наш штаб, — показал Колычев на огромные окна в третьем этаже дома напротив. — Хотите, зайдем? Посмотрите, как мы живем. Мы недавно обустроились…

— Ты как, Луш? — спросила Катя.

— Нормально.

— Знаете, девчонки, только, может, водочки возьмем? — предложил Колычев. — Я — человек старой закваски, не привык на пиве останавливаться.

— Я вообще-то водку не люблю, — сказала Катя. — Лучше уж коньяк.

— Нет, коньяк сейчас пить нельзя. Весь поддельный. В Люберцах каких-нибудь разливают — чай со спиртом. Нельзя это пить.

— А французский? — спросила Катя.

— Французский — да. Бывает нормальный. Но не в ларьке. Отравишься — потом и спросить не с кого.

— Да чего ты, Кать, водку нормально, если с соком, — заметила Луша.

Взяли «Смирновской» и два пакета сока — апельсиновый и грейпфрутовый. Орешки, чтоб закусить.

У дверей штаба охранника не оказалось. «Раздолбаи», — отметил про себя Колычев.

Прошли по пустому коридору, затем по анфиладе, где помещались пиар-менеджеры. «И опять никого, — подумал Колычев. — Стоит уйти…» Впрочем, тут же он осадил себя: «А что бы они тут делали, во втором-то часу ночи?»

Кабинет Колычева представлял собой небольшую комнату, отделенную от общего помещения тонкой перегородкой с большим зеркальным окном. Сейчас в зеркале отразились все трое, вставшие вокруг стола, на котором покоился темный ящик компьютерного монитора.

— Вот, здесь я работаю, — пояснял Колычев, суетясь по-хозяйски. — Да вы раздевайтесь, рассаживайтесь.

Он сбросил с дивана на пол кипу: «Коммерсантъ», «Независимая», «Итоги».

— Садитесь, садитесь.

— А у вас в компьютере игры есть? — спросила Луша.

— Не держу, — ответил Колычев.

— А Интернет?

— Конечно.

— Так скачать же можно.

— Ладно тебе, Лушка, — сказала Катя. — Дома не наигралась? А радио можно включить?

— Конечно, конечно. Включайте. А я сейчас, — произнес Колычев, — только стаканчики какие-нибудь найду.

В лицо ему с двери глянули слепые бельма Кусто. «Фу, черт».

Сбросив плащ, он выскочил из комнаты.

Олег быстро пошел вдоль рядов столов с такими же мертвыми, как и его собственный, компьютерами, заглядывая подряд во все ящики. Вот наконец: стопка пластиковых посудин в разодранной целлофановой упаковке. «Чей это, кстати, стол? Ага, Шутов и Наресько, — отметил Олег. — Последить за ними, чтоб не особенно. А то, бля, превратят это все в обычный редакционный бардак…»

Внезапно Колычев осознал, что решительно не понимает, что же ему делать с девицами, да и вообще — зачем было затаскивать их сюда? «Напоить да трахнуть, естественно, — думал он, ступая по ворсистому ковролину, — но какой из меня поильщик и трахальщик? Что за ерунда…»

Однако когда он вернулся к себе в кабинет, где ожидали его подружки, оказалось, что думать о том, как развлекать гостий, ему не придется.

— Что это? — спросила Катя, когда Олег, расставив стаканчики полукругом, откупоривал водку.

— Где?

— А вот, — она указала на дверь.

— Это-то? — замялся Колычев. — Да тут, видите… Одна история. Это Кусто.

— Какой Кусто? Жак-Ив?

— Ну да.

— Не может быть, — сказал Луша. — Кусто же умер. Как он сюда мог попасть?

— В этом-то и вопрос, — усмехнулся Колычев, отмеряя по три пробулька жидкости в каждый стаканчик.

— Надо его оттуда вытащить, — твердо произнесла Луша.

— Вытащить? — изумился Колычев. — Да как?

— Кать, помоги-ка мне.

Вдвоем девушки подошли к двери.

— Давай упремся. Тяжелый, сволочь.

Помогая себе коленями, с явным усилием девушки погрузили руки в дверь и вытащили из нее Кусто. Невысокий, размером с гипсового пионера и так же весь белый, старик стоял теперь на ковре на невысоком постаменте. С него сыпалась какая-то крошка.

— Это чего? — спросил Колычев прерывистым голосом. — Памятник, что ли?

— Какой нах памятник, — отозвалась Катя. — Реальный Кусто.

— А чего же он молчит? — Колычев часто моргал, замерев с бутылкой водки в руке.

— Пока сказать нечего, — пояснила Катя. — А начнет — не остановишь. Мало не покажется.

— Как вы это сделали?

— Да мы-то ладно. Как вот ВЫ это сделали? Исследователя глубин в дверь запихнуть… Не знаю, что у вас за штаб такой.

— Луша! Подождите… Катя! — забормотал Колычев. — Объясните мне. А он тяжелый? Как вы его из двери-то вытащили?

— Взяли да вытащили, — сказала Луша.

— Она же твердая.

— Ну и что? Не тверже человека.

— А? Да… — Колычев повернулся, посмотрел в темное зеркало. — Да. Может быть, выпьем? Я выпью.

Он взял со стола стакан, когда Кусто шагнул к нему и, осыпая на ковролин белую пыль, накрыл стаканчик Колычева ладонью. «Капитан Кусто», — пронеслось в голове у Колычева какое-то смутное понимание происходящего, но тут же исчезло, оставив шлейф в виде единственного слова «командор».

— Держи его, Жак-Ив! — крикнула Катя фальцетом.

Белый Кусто сделал шаг и сзади обхватил Колычева каменными и совершенно холодными руками. Твердая ладонь подперла подбородок критика и запрокинула вверх его голову. Колычев стал было кричать, но нечеловеческий палец Кусто лег ему на горло, прекратив всякий звук.

Что же теперь будет? Колычев скосил глаза и увидел в комнате какое-то движение. Отчего-то догадался он, что ему ни в коем случае нельзя подпускать к себе девиц, и задергал ногами — но нога Кусто оплела его нижние конечности и зафиксировала их.

На горле Колычев почувствовал ледяное дыхание — и тут же с обеих сторон кадыка в его шею впились молодые девичьи зубы. Уколы были небольшие, небольные — не больней, чем когда берут кровь на анализ.

Время для Олега Колычева остановило свой бег, и он не мог бы сказать, когда же наконец — через минуту или через час — он услышал сытые голоса.

— Знай аграриев, — гордый Катин.

— Ебарь кошачий, с девочками захотел поразвлекаться, — осуждающий Лукерьи.

— Пошли, сестра Земля.

— Пошли, сестра Луна.

Объятия Кусто ослабли, затекшие ноги Колычева подкосились, и он рухнул на пол, где стоял.

Открыв глаза, первое, что увидел Олег, была швабра уборщицы, затем обнаженный наизготовку револьвер охранника.

Было утро, солнце било в огромные окна штаба, слышались все нарастающие голоса, радиопереговоры, и, мало-помалу приходя в себя, руководитель штаба обнаружил, что вокруг него собирается порядочная толпа. Перевернутый стул, недопитая бутылка и разлившийся сок дополняли жалкое зрелище.

Объяснение с Полумеровым было неизбежным.

На слабых ногах Колычев вошел в кабинет лидера правого блока.

— Юрий Анисимович, я все объясню, — начал было он.

Но Полумеров прервал эту сбивчивую речь:

— Да, в общем, можете и не объяснять.

— Нет, нет! — воскликнул Колычев. — Разрешите, я хоть покажу.

Он запрокинул голову:

— Видите? Видите?

— Ну что? — вяло, без интереса спросил Полумеров. — Царапины вижу. Понимаю, что вы тут не один кувыркались. В угаре страсти, так сказать.

— Какой угар? Какие страсти? Из меня кровь пили!

— Ну, уж теперь, Олег Гаврилович, вы из нас кровь пить не будете. Мы среди правых пьянки позволить не можем.

— Но…

Однако Полумеров замахал руками:

— И разбираться ничего не хочу! Уволены, уволены — раз и навсегда.

— Но Кусто… С Кусто-то что? — начал было опять Колычев, понимая, впрочем, что все совершилось уже необратимо.

— Проспитесь! — только и посоветовал ему напоследок лидер правых.

Жалкий, нечистый — на брюках желтело пятно грейпфрутового сока, — Колычев вышел из штаба. И точно вчерашним своим незадачливым маршрутом пересек Тверскую и вплелся в толпу, заполнявшую Камергерский.

На углу, напротив «голубого» кафе, он увидел двух жавшихся у какого-то сверкающего подъезда девиц. Странное дело — сейчас Колычев не мог бы распознать: они — не они?

Однако он не стал долго разглядывать их, а вместо того сжал в кармане кулак и погрозил им: он был уверен, что в метафизическом пространстве эта угроза была видна и еще как весома.

Впрочем, вот что: тут же он распустил кулак и задумался. Прохожие обтекали его, некоторые толкали. Асфальт тускло блестел. Мало-помалу начал он понимать: что-то новое, что узнал он сегодня в ночь, ничуть не менее интересно, чем политика. И способно так же точно засосать и прилепить к себе. Он вдруг начал понимать, что еще не раз придет сюда — в поисках таких же случайных собеседниц — Земли и Луны, способных вывести его снова под ослепительный каменный взгляд Кусто.

Или кого-то другого.

«А, ладно. Потом», — Колычев кивнул и пошел, все ускоряя шаг, неизвестно куда.

ВИТОК

Под утро пошел мелкий, гаденький дождик, а когда вышли на Садовое кольцо, оказалось, там еще дует и стало вообще холодно.

«Зря вы это, Александр Иванович», — подумал про себя Александр Иванович.

Александр Иванович Каменнозерцев, сорокалетний писатель-проститут.

Тут меня, автора, смущает одна вещь. Говорят, нехорошо делать героем писателя. Если делаешь героем писателя, это очень выставляет тебя в неудачном свете. Вроде ни о чем другом и писать уже не можешь, кроме как о себе самом. А лирическая личина Александра Ивановича — не более чем неуклюжая уловка.

Тем не менее он все-таки идет по Садовому кольцу, а рядом с ним шла Виток. Женская девушка небольшого роста.

Все молчали. Холодно.

Ночью спали мало, считай, вообще не спали. Водка, коньяк, чай в квартире у великого Положенского. Круглый стол, над которым свисали четыре светильника, как фрукты.

Положенский, в широкой блузе, делая красивые, округлые движения руками, говорил:

— Вы поверьте мне, Александр Иванович, работа начальника — это очень, очень легко. Это в тысячу раз легче, чем писать. А оплачивается… — он опять огладил рукой невидимую круглую форму и откинулся в кресле, — даже ведь сравнивать нельзя, насколько лучше оплачивается работа начальника, правда ведь, ну, Александр Иванович?

Александр Иванович и не спорил. Он хлебнул водки, заел кусочком огурца. Что тут спорить? Карьера писателя-проститута как-то застопорилась. Да ее и не было, никакой карьеры.

Я, автор, смотрю на эту сцену как бы из угла сверху, как бы через объектив камеры видеонаблюдения. Вот этот Александр Иванович. Я когда пишу «писатель-проститут», я не вкладываю в это оценочный смысл. Имею в виду только одно: пишет он не по порыву души, а потому, что ему заказывают. Пишет он в одной газете, и ничего стыдного в этом нет.

— Тимур Тимурович, — спрашивает Александр Иванович Положенского, — а вы вот читали, я написал недавно…

Я смотрю через окуляр видеокамеры на этого человека. Женская девушка Виток ему не откажет, конечно. Он это знает. Он думает об этом на манер героя знаменитого фильма, которого играет Джон Траволта. Тот стоял перед зеркалом и уговаривал себя: «Сейчас ты выпьешь один бокал и попрощаешься. Поедешь домой, подрочишь и ляжешь спать». Александр Иванович тоже хотел бы избежать полового контакта. Почему? Случится это если один раз, то случится и два, а потом еще пятьсот раз. Он видел — в дальней комнате Тимура Тимуровича стоит широкий диван, застеленный коричневым покрывалом. Очень легко в этой мглистой, красивой квартире увидеть, как тела Александра Ивановича — худое, смугловатое, с седыми волосами на груди — и девушки Виток — белое, плотное, округлое — будут располагаться, менять положения, подлаживаясь одно к другому.

Герой Траволты, меланхоличный гангстер, не зря заклинал себя: он-то знал, что ничего не получится, и мужской человек от женского не убежит, коли тот того захочет. Сочинявший ту, гангстерскую историю, однако, позволил герою выкрутиться, пустив все действие по другому пути. Еще бы — герой Траволты двигался к своей уже совсем близкой смерти, и в этом движении, конечно, женщина способна была бы остановить его и удержать в жизни.

Не могу ли и я запустить Александра Ивановича прямым путем к гибели? Ему, пьяному, мерещится, что он сделает что-то еще, что-то совсем другое и хорошее, и пока он этого не сделает, Бог не отпустит его с уроков, не заберет.

— Ваш Бог умер! — крикнула однажды Александру Ивановичу девушка Виток.

— Да это ваш Ницше умер, — возражал Александр Иванович.

Так они обменивались этими клише. Собаки, кружащиеся вокруг течной суки, тоже обмениваются ясными, отточенными движениями. Не сказать, что наши клише намного сложней, да и не красивей. Собака лижет гениталии, мы дарим цветы и говорим чушь о Боге и о Ницше.

— Я читал, конечно, вашу статью, — говорит Положенский. — Но я сейчас не хотел бы говорить о ней. Я не согласен с ней, но об этом надо говорить вдвоем, это долго, и, в общем…

Они идут по Садовому кольцу, склонив головы, чтобы дождь и ветер меньше терзали кожу их лиц. «Зря вы это, зря, Александр Иванович, — полагает Александр Иванович. — Это разрушит вашу текущую жизнь. Но ведь вы этого и хотите, любезный. Она вам как-то не очень. Статейки про чужие книжонки, копеечные мысли, иллюзия благополучия, до того хрупкая, что и тронуть-то ее нельзя. Да, вы будете входить домой, пряча глаза, улыбаться, стыдиться себя… Дома вас не то чтобы ждут, но к вам там привыкли. Вы должны там быть, стоять на месте, как шкаф или пианино».

Александр Иванович идет по Садовому, позабыв обо всем. Виток, женская девушка с пустым, звериным взглядом, где нет мысли, а есть только она сама, еще движется рядом. Я могу загнать их теперь в подъезд, заставить возиться их с их телами на грязном подоконнике какого-нибудь дома старой Москвы. Я могу усадить их в такси — пусть едут в ее квартиру — уж наверное на окраине. Ехать далеко, скучно. Они лягут вместе, потом уснут, проспят весь день. Я могу усадить их в ресторане «Американ бар» среди неудачников ночи, никак не могущих закончить ее, допивающих вино и пиво, нехотя жрущих антипохмельные омлеты. Паршивая вещь — утро. Мне жаль Александра Ивановича. С ним это все уже бывало.

И тогда я просто испаряю его. Он исчезает с Садового кольца, мгновенно и бесследно. Если нужен более подробный образ, пожалуйста: он разлетается в воздухе, словно молекулы его тела не скреплены одна с другой.

И тогда… Положенский спит. На улице прибыло машин и, о черт, становится все холоднее и холоднее. И тогда ветер запрокидывает зонт за спину девушки по имени Виток, откидывает волосы с ее лица.

Она останавливается, она стоит, глядя немного вверх (туда, где небо, где объектив видеокамеры), и спрашивает:

— А как же я?

АРГУМЕНТУМ ФАКТУМ

Пришли, пока я спал, несколько сообщений на пейджер. Среди них обнаружилась такая фраза: «Проживи свой день как последний». Отлично. Но как последний — и потом что? Понятно: если как последний и потом ничего, это одно дело; если последний и потом вся эта возня с душой — совсем другое.

Я отправил соответствующий запрос. Ответ пришел: последний — и ничего.

Я завел видавший виды «оффенбахер» и помчался по городу. Мчался, правду сказать, от угла до угла, в остальном — стоял. Кстати, витал еще в воздухе знаменитый, известный из произведений классической литературы утренний холодок. Кое-где роса покрывала поверхности.

А вот и вывеска: «Медкомиссия мгновенно, права и оружие».

Я обратился в узкое окно:

— Разрешение на оружие, пожалуйста.

— К психиатру, пожалуйста, — ответили мне.

Психиатр сидел за столом и катал по его поверхности ручку.

— Мне справку, — объяснил я.

— Справку дадим, — кивнул психиатр.

Я стал ждать, вглядываясь в его черную бороду.

Молчание.

Я решил, что это проверка, и поэтому выждал минуты три. Но все это время я чувствовал, как горит у груди моей, там, где лежал во внутреннем глубоком кармане пиджака пейджер, это слово: «последний».

— Ну? — спросил я.

— Итак, — сказал психиатр и поднял глаза.

На миг мне показалось, что глаз у него нет вообще — так черны они были! — но тут он опустил их и полез в ящик стола, так что я не успел понять, в чем там было дело. Из ящика он достал справку и отдал ее мне.

Я полетел в оружейный магазин — «оффенбахер» только взревывал на поворотах.

Сотни винтовок стояли на полках, десятки револьверов лежали на прилавках.

— Снайперскую, пожалуйста, — попросил я.

— Драгунова? — осведомился продавец.

— Знаете, я хотел бы такую, как в одном фильме, я забыл его название… Но, может быть, сейчас вспомню. Там действуют двое — мужчина и девушка, секретные агенты. У них винтовка устанавливается на штатив, который, в свою очередь, приклепывается к твердой поверхности. В частности, к бетону крыши. Оттуда и палят с необыкновенным успехом.

— А вы кого, собственно, валить собираетесь? — спросил продавец.

— Ну, видите ли… — Я помедлил. — Это, согласитесь, интимный вопрос.

— Нет-нет, я в ваши дела не лезу, я спрашиваю лишь в рассуждении убойной силы. Допустим, лось в лесу. Или даже на улице — и вам надо пробить из-за угла. Это одно дело. Если вам надо пробить с противоположной стороны улицы или вот, как вы говорите, с крыши — совсем другое. А если уж он едет в машине — тогда при выборе убойного ствола нужна особая тщательность.

Мне оставалось только поблагодарить этого любезного человека за его обзор. С ним вместе затем мы выбрали тяжелый, мощный «аргументум фактум».

Металл смачно лег в мою руку. Указательный палец ощутил себя на курке.

«Началось!» — думал я, усаживаясь в «оффенбахер».

Но. Я не раз уже замечал, что самой большой предательницей в нашей жизни выступает наша собственная мысль. В решительную минуту последнего дня я задумался о наслаждении. Без него ведь тоже — последний день не в радость. Пришлось заняться планированием времени. Я решил — сначала потешить плоть, потом перейти к очистке земли от нравственных хулиганов.

Я поехал вдоль Тверской. Но смешно говорить: в полдень на этой улице не было никого, кто мог бы доставить мне маленькую плотскую радость. Я купил газету: множество объявлений предлагали нужное мне. Это называлось: «Все виды досуга круглосуточно». Но надо было звонить — а откуда бы? Не возвращаться же домой в последний-то день! Наконец, я обнаружил адрес: сауна, массаж и все остальное. Сервис-люкс, Поворотный проезд, 6.

Я поспешил в указанном направлении и через каких-нибудь полчаса сворачивал с Широкого проспекта в Поворотный проезд.

Вдоль него тянулись приземистые гаражи, кустарниками поросли промежутки между ними. Дом шесть оказался невелик, но импозантен: светлое крыльцо, затемненные окна.

Я позвонил. Красным огнем моргнула телекамера, нацеливаясь на меня. Я расправил плечи, дверь открылась.

В глубине помещения на высоких табуретах сидели несколько дам. «Ты, ты, ты и ты!» — хотелось крикнуть мне, но я решил осмотреться и тотчас устыдился этой осмотрительности. «День-то последний, хочется крикнуть — кричи!» — приказал я себе. Но кричать уже не хотелось.

— Хороши ли у вас комнаты? — спросил я, усевшись рядом с блондинкой в красном платье.

— В каком смысле? — спросила она.

Было сразу ясно, что к интеллектуальному разговору девушка не расположена.

— Просторны ли? — уточнил я.

— Ну, нормальные. А вам что?

— Видите ли. Я собираюсь снять четырех баб.

Я посмотрел на нее.

Она молчала.

— Четырех, — подчеркнул я. — Я собираюсь это сделать так. Одна будет снизу, и я усядусь, полулежа, ей на лицо, чтобы она имела возможность лизать мне яйца и анальное отверстие. Другая сядет сверху на мой фаллос. Фаллос — это хуй, между прочим.

— Да я знаю, — отозвалась блондинка. — А дальше что?

— Третья будет подлизывать основание члена.

— А четвертая? — спросила моя собеседница.

— Четвертая будет фотографировать, наблюдать, комментировать и, если понадобится, заменит уставшую участницу. Понимаете, хотелось бы, чтобы со мной работал слаженный, профессиональный коллектив.

— А вы всегда так это делаете? Ну, отдыхаете так? — спросила девушка.

— Всегда по-разному, — ответил я, потому что не мог ответить иначе.

<Здесь в рукописи большой пропуск.>

Вечерело. Я ехал по меркнущим улицам, терзаясь и казнясь. Как! Уже семь, а я еще никого не убил. А как же чистка земли от насекомых в человеческом облике?

Я увидел у края тротуара голосующую фигуру. Могучий инстинкт перевозчика-любителя заставил меня повернуть руль. Это была молодая особа средних лет.

— Новогиреево, — сказала она.

— И сколько?

— Пятьдесят.

— Садитесь.

Она уселась.

— Курить можно?

— Да уж, пожалуйста. — Я выдвинул из панели пепельницу.

— Интересная у вас машина, — сказала она, закурив.

— Необычная, — подтвердил я.

Убить ее, что ли? Но зачем, за что? Я хотел убить несколько подонков, которые выпили из России всю кровь, высосали ее недра, сгноили народ в нечистотах, самые небеса — самое небо русское — говном перепачкали. Подлецов! А тут — случайная курильщица.

— Так гибнут начинания с размахом, — невольно вырвалось у меня.

— Среди таксистов теперь кого только не встретишь, — отозвалась дама.

— Что?

— Да вот вы. Шекспира цитируете.

— Но я ж не в подлиннике.

— Еще в подлиннике не хватало, — коротко хохотнула она.

Тут я впервые внимательно посмотрел на нее.

Помолчали.

Я поворотил на Охотный Ряд. Миновали «Метрополь» и новое здание — уродливо-прекрасный «Наутилус».

— Как вам этот домишко?

— Обыкновенно.

Что-то не клеился разговор. Я притопил газку.

У площади Ильича она сказала:

— Я выросла здесь.

— В смысле? — спросил я.

— В прямом.

— Хотите, я вам стихи прочту?

— Прочтите.

Я стал читать, переключая передачи:

— Никогда, никогда. Никогда-никогда. Никогда. Ничего, никуда, никогда, Никаким, никакой, никакую. Не надо. Ни за что, ни за чем и никто. И не надо. Если спросят: не нужно. Не важно. Не слышно, не видно. Будто какая-то блажь села на лысину птицей. Будто какая-то блядь медленно на хуй садится. Вот мой последний пузырь. Из глубины, из-под самого ила идет. В нем, в пузырьке, семь капель слов. Никогда. Никогда-никогда. Никогда, никогда, никогда. Никогда.

Она молчала, видимо, для того чтобы не показаться глупой.

— Ну как? — спросил я.

— Это вы сами написали?

— А что, здесь есть кто-то еще?

— Где — здесь?

— В машине.

— Нет, в машине никого нет. Но кроме машины…

— Кроме машины ничего нет, — перебил я.

Я уже готов был высадить ее на полдороги, в левом ряду.

Она внезапно засмеялась раскатистым серебристым смехом.

— Боитесь! — сказал я с нажимом.

— Еще бы, — согласилась она.

— Вдруг маньяк? Но не буду вас пугать. Не маньяк. Впрочем, человек не совсем уж безопасный. У меня при себе ствол. Хотите покажу?

— Но, может быть, попозже? — неуверенно спросила она.

— Вы не о том стволе думаете, — пришлось объяснить мне.

И, сказав это, я вдруг почувствовал необыкновенную грусть.

К счастью, она стала показывать дорогу:

— Здесь налево, еще раз налево, теперь под арку, направо…

Принимая от нее деньги, я сказал:

— Вы подумали о каком-то приключении. О возможности. Что ж, интересный мужчина, хотя и странный. Вы и не заметили, что приключение уже произошло. А ствол — вот он.

И я извлек из-под сиденья «аргументум фактум».

Хлопнула дверца, застучали каблучки.

Я легко тронул с места.

<Здесь в рукописи еще один большой пропуск.>

Я сидел на капоте «оффенбахера» и теребил бородку. Время к полуночи — и все потеряно. Последний день прошел как первый. Может быть, еще шанс?

Я вспомнил о пенсионере, который взорвал свой «москвич» у Спасских ворот Кремля.

И я поехал по городу, время от времени нажимая на клаксон, гудя и тем поднимая в воздух спящих голубей.

ЖУРНАЛИСТЫ

1.

У дверей офисного здания — этажа в три, а может, и в четыре — стоят двое: Александр Иванович, мужчина лет тридцати семи, по виду — подневольный художник, и девушка Вита. Ей лет двадцать семь, она, как и Александр Иванович, имеет в облике нечто артистическое, но как бы не вполне раскрывшееся. Она одета в черное, несколько полновата, невысока ростом. Она, впрочем, улыбается, слушая Александра Ивановича, который стоит, прислонившись к стене, и курит. И разглагольствует.

Александр Иванович

А я люблю старых русских уголовников. Удаль есть какая-то в них. Как бы посвист слышится.

Вита

А ты умеешь свистеть?

Александр Иванович

Нет, так только, чуть-чуть.

Свистит, сложив губы трубочкой.

Вита

А я умею.

Сует, кольцом сложив, два пальца в рот, оглушительно свистит. Александр Иванович качает головой восхищенно.

Александр Иванович

Где же ты научилась?

Вита

Я не училась, это само.

Александр Иванович

Прогуляемся? Погода вроде…

Они идут — из дворика, по тенистой улице, через перекресток. Александр Иванович продолжает рассуждать, жестикулируя, склоняясь к девушке. Поравнявшись со стеклянным павильоном «Бар-кафе», останавливаются. Недолго думая заходят.

2.

В интерьере бар-кафе. Простые столики и стойка. И служилый люд заливает горести очередного дня. Перед Александром Ивановичем и Витой на столе графин с водкой, пара бутербродов на тарелке. Рюмки, конечно, стакан соку.

Александр Иванович

Что все эти люди, здесь сидящие? На них глядишь, и ясно: another day, same shit. Нет, нарушение закона — страшная сила. Грань, понимаешь? Идти по грани.

Вита

Ты часто ходишь по грани?

Александр Иванович

Не так часто, как следовало бы. А ты?

Вита

Я — нет, я по грани не хожу. У меня энергии слишком мало.

Александр Иванович

По тебе не скажешь.

Он разливает водку, вытряхивает остатки из графина.

Вита

Ну да — не скажешь. Очень даже скажешь.

Они пьют водку, закуривают.

Александр Иванович

Хочешь анекдот? Чего-то вспомнил вдруг. Двое русских сидят в Париже в гостинице. Знаешь?

Вита

Нет.

Александр Иванович

Один говорит: «Вот, уже неделю в Париже, а в Лувр ни разу не сходили». Второй: «Ну, может, это от воды?»

Вита смеется, встает.

Александр Иванович

В Лувр?

Вита

Ага.

Александр Иванович

Может, пройдемся, погуляем еще?

Вита

Ага.

Уходит. Александр Иванович глядит в окно, за которым движется редеющий поток машин. Приближаются сумерки.

3.

Александр Иванович и Вита идут по улице. Передают друг другу плоскую бутыль-фляжку с коньяком, из которой отхлебывают по очереди. Загораются фонари.

Александр Иванович

Фонари зажгли. Это надо как-то отметить.

Вита останавливается, молча смотрит на него. Александр Иванович наклоняется, целует ее. Они целуются.

Вита

Ты всегда так отмечаешь зажигание фонарей?

Александр Иванович

Нет, но я хотел бы.

4.

На лавочке у пруда. С ними уже другая бутылка коньяка. И поцелуи с объятьями. Пальто Виты распахнуто, кофта задрана, грудь гола. И рука Виты лежит на ключевой области брюк Александра Ивановича.

Александр Иванович

Мы так замерзнем. Надо бы поехать куда-нибудь. В гости к кому-нибудь.

Вита

В гости?

Александр Иванович

Скажем, к Положенскому. Он недалеко тут. Но надо позвонить ему.

Они идут. Потом заходят в телефонную будку. Они сильно трутся друг о друга, пока Александр Иванович разговаривает по телефону. Бесконечная улица, закрытые ларьки: один, другой, пятый.

Александр Иванович

Но мы должны что-нибудь купить, неудобно с пустыми руками.

Сворачивают в переулок, в котором обнаруживается магазин «24 часа».

5.

В ночном магазине, у прилавка с алкогольными напитками. Александр Иванович обращается к полнотелой продавщице.

Александр Иванович

Какую водку посоветуете?

Продавщица

Смотря для чего.

Александр Иванович

Для приятного времяпровождения.

Продавщица

Для приятного водка не нужна. Возьмите шампанского.

Александр Иванович (Вите).

Хочешь шампанского?

Вита

Хочу.

Александр Иванович

Давайте шампанского. Но водку тоже давайте.

Выходят на улицу. Александр Иванович открывает шампанское. Белый султан вылетает, выплескивается на тротуар.

Александр Иванович

Теплое, блядь.

Вита берет бутылку, пьет из горлышка.

Вита

Теплое даже лучше.

6.

Александр Иванович и Вита целуются у двери квартиры Положенского. Вита стоит на лестнице ступенькой выше Александра Ивановича, для удобства. Александр Иванович целует ее грудь. Вита садится на ступеньку, расстегивает брюки Александра Ивановича и начинает сосать его член. Александр Иванович стоит, подняв лицо к потолку несколько мечтательно. Хлопает дверь в подъезде, внизу.

Вита

Кто-то идет.

Александр Иванович

Да. Ну, пойдем?

Вита

Да.

Они звонят в близлежащую дверь, она открывается. На пороге — Положенский, полный, большой человек женственного вида, одетый в хитон. Он впускает их, целует Александра Ивановича, Вите говорит «Здрассте». Вся группа движется по коридору и оказывается в дальней комнате, где у стола расположилась следующая компания: в кресле Самсон, бойфренд Положенского, также в хитоне, томно курящий, и на кушетке пара — Полина и Антоний. Антоний — бритый наголо человек бизнесменского облика, в расстегнутой рубахе. Он неподвижно лежит на спине с закрытыми глазами. Полина сидит у его изголовья.

Положенский

Он устал, он спит.

Александр Иванович

Мы ему не помешаем?

Полина (Гладя Антония по голове).

Нет, ему невозможно помешать.

Положенский

Он бизнесмен, понимаете?

Гости рассаживаются вокруг стола. Положенский достает из буфета рюмки. Затемнение.

7.

Бутылка водки на столе ополовинена. Рука Александра Ивановича покоится на бедре Виты, у паха. Александр Иванович, подавшись вперед, слушает Положенского.

Положенский

Понимаете, Александр Иванович, это ведь неизмеримо легче — быть начальником. Чем писать, понимаете, да? Я убедился в этом, правда же, уверяю вас. Несравнимо легче, Александр Иванович, милый. И денег больше, да!

Александр Иванович

Тимофей Тимофеевич, а вы читали мою статью о сексуальности Толстого в «Независимой»?

Самсон сидит безучастно, Вита слушает, положив руку на руку Александра Ивановича.

Положенский

Да, я читал, я не согласен со многими вещами, но, понимаете, Александр Иванович, я не хотел бы сейчас обсуждать… С гостями не хотел бы, это лучше вдвоем. Минутку.

Положенский выходит.

Александр Иванович (Наклоняется к Вите, шепчет).

Как думаешь, если попросить у Тимофея пойти в ту комнату, уединиться — это как? Удобно?

Вита

Ну, я не знаю.

Александр Иванович

Самсон, а вы ведь сейчас тоже работаете в «Приключениях на отдыхе»?

Самсон

Ой, это такая хуйня, я не могу, прямо рвет.

Возвращается Положенский.

Александр Иванович

Мы пойдем, пожалуй.

8.

Двор дома Положенского — старая Москва. Почти рассвело, идет дождь. Из подъезда выходят Александр Иванович и Вита. Александр Иванович стоит, прислонившись к стене, под козырьком. Вита достает из сумки лиловый маленький женский зонт.

Александр Иванович

Хочешь, стишок прочитаю?

Читает:

Зачем же властвовать и задавать вопросы? Поют скворцы и пьют вино у магазина холодным майским утром. Нам дано быть мудрыми, но это мы отбросим. Зачем же властвовать и мелкой сытой дробью свой голос насыщать?

Запинается.

Чуть мы устали, нас уже забыли.

Повторяет:

Чуть мы устали, нас уже забыли. Нет, не помню. Пить надо меньше. Это Сабурова стихи. Знаешь?

Вита

Нет.

Александр Иванович

Евгений Сабуров… Он был министром, потом вице-премьером Крыма в одном из перестроечных правительств.

Вита

А сейчас?

Александр Иванович

Жив. Он не старый человек.

Вита

Это он про себя написал?

Александр Иванович

В смысле?

Вита

Ну — властвовать зачем, забыли…

Александр Иванович

Не думаю.

Они целуются. Выходят на Садовое. Здесь ветрено и совсем уж неуютно. Зонт запрокидывается назад, стремясь вырваться из рук Виты. Александр Иванович идет вперед, наклонив голову, Вита, напротив, подставляет дождю лицо, и дождь течет по нему.

Александр Иванович

Но невозможно же так разъехаться. Может быть, зайдем в бар, выпьем пива? Хорошо заканчивать пивом! Как ты относишься к пиву с утра?

Вита

Да, хорошо.

9.

Сверкающая полированная стойка американизированного бара, куда московские гуляки приходят под утро допивать, закусывать, заканчивать кутежи. Народу немного. Александр Иванович и Вита сидят в углу, перед ними стаканы с пивом. Рядом, тяжело навалившись на стойку, сидит человек лет сорока пяти, в спортивном костюме, с резкими чертами лица. Это Мустафа. Он заметно и тягостно пьян, но владеет собой — он много выпил и не сумел напиться. Александр Иванович и Вита, склонившись друг к другу, разговаривают.

Александр Иванович

Самое трогательное граффити, которое я когда-либо видел в жизни, было написано на стене мужского туалета в институте, где я учился одно время. Там было написано: «Эх! Поебаться бы хоть один раз!» И я думаю, это какой-то лейтмотив жизни. Моей, и не только моей. Эх! Поебаться бы хоть один раз.

К ним обращается Мустафа.

Мустафа

Молодые люди! Можно спички?

Александр Иванович

Спичек нет. Есть зажигалка. Дай ему.

Передает Вите зажигалку, та протягивает ее Мустафе. Мустафа долго, нетвердыми руками прикуривает. Александр Иванович и Вита ждут, глядя на него. Мустафа возвращает зажигалку.

Мустафа

А можно вас спросить?

Александр Иванович

Спрашивайте, можно, конечно.

Мустафа

Вы кто по профессии?

Александр Иванович

Мы? Журналисты.

Мустафа

Да ну? Правда? Не может быть. (Обращается к Вите.) Он врет?

Вита

Нет.

Александр Иванович

У нас служебный роман. Внезапный.

Мустафа

Ясно. И что?

Александр Иванович

Ничего. Негде.

Мустафа

Негде? Какая ерунда! Мне вот не с кем.

Александр Иванович (Передразнивает его).

Не с кем? Какая ерунда!

Мустафа

Хотите пива? Можно вас угостить?

Александр Иванович

Можно.

Мустафа

Вы какое пьете?

Александр Иванович

Светлое.

Мустафа (бармену).

Два светлых. Мне тоже. Три. Три светлых.

Бармен подает пиво.

Мустафа

Вот. А я миллионер. Миллионер! И не знаю, зачем мне жить. Скажите. Мне сорок пять лет. У меня все есть. А я не хочу жить. Незачем! Вот проблема. Не знаю, как конца дождаться.

Александр Иванович

Это не проблема.

Мустафа

Почему?

Александр Иванович

Потому что это пройдет.

Мустафа

Как пройдет?

Александр Иванович

Хмель пройдет. И это пройдет.

Мустафа

Никогда не проходит.

Александр Иванович (обращается к Вите).

В том институте у меня были два приятеля: Зверев и Лисов. Их все звали — Звероеб и Лисоеб. К чему я это вспомнил?

Мустафа

Вот я. Приехал из Казани. Семь лет назад. Голый! Вообще ничего не было. Сейчас — все есть. А зачем — не знаю. Ну что, поедем ко мне?

Александр Иванович

К вам?

Мустафа

А что? Ты ж говорил — вам негде. У меня места много.

Александр Иванович (Вите).

Поедем?

Вита

Поедем.

Александр Иванович

А далеко?

Мустафа

Рядом.

Затемнение.

10.

Квартира Мустафы. Свежеотделанная, обставлена дорого, но бестолково. Вообще несколько нежилая. Александр Иванович, Вита, Мустафа сидят на кухне.

Александр Иванович

Явочная квартира?

Мустафа

Да вот. Купил и не живу.

Мустафа протягивает Александру Ивановичу бутыль вина.

Мустафа

Открой.

Пьют вино.

Мустафа

Вы ебаться хотели? Идите, ебитесь.

Александр Иванович

Пойдем?

Вита

Пойдем.

Александр Иванович

Куда?

Мустафа

Я покажу.

Открывается дверь в спальню, все трое входят. Широкая кровать, шкаф с зеркальными дверцами во всю стену. Трое стоят у изножья кровати, как у берега. Александр Иванович кладет руку на плечо Вите.

Мустафа

Ну?

Александр Иванович

Все в порядке.

Мустафа

Хочу посмотреть, как вы начнете.

Александр Иванович целует Виту.

Александр Иванович

Достаточно?

Мустафа выходит. Александр Иванович и Вита совокупляются на широкой кровати в коленно-локтевой позиции. В зеркалах отражаются их тела — более смуглое и худое Александра Ивановича и белое, из округлостей состоящее — Виты. Открывается дверь, входит Мустафа. Любовники останавливаются, не разъединившись, поднимают к нему свои животные лица.

Мустафа

Вы что-то долго.

Александр Иванович

Куда спешить?

Мустафа

Кончить не можешь?

Александр Иванович

Могу.

Мустафа

Кончи, пожалуйста.

Вита

Выйди отсюда, мудак.

Мустафа

Ладно, ладно.

Затемнение. Та же сцена. Теперь любовники находятся в положении 69. Открывается дверь, входит Мустафа.

Мустафа

Хватит уже. Я там один сижу.

Александр Иванович

Выйди, а… Мы сейчас.

Вита

Уйди, ублюдок! Урод!

Мустафа

Чего ты на меня орешь в моем доме?

Александр Иванович

Не мешай. Пожалуйста.

Мустафа

Я посмотреть хочу, как ты кончаешь. А она оскорбляет. (Вите.) Да кто ты вообще?

Александр Иванович

Не надо ничего смотреть, о'кей?

Затемнение. Теперь Вита сидит верхом на Александре Ивановиче, лицом к двери, спиной к Александру Ивановичу. Входит Мустафа.

Мустафа

Я хочу посмотреть, как вы кончите. Можно?

Александр Иванович

Да смотри, смотри! На!

Вита слезает с Александра Ивановича, берет с тумбочки тяжелую лампу, размахивается, бьет Мустафу по голове. Тот падает, головой врезается в зеркало, разбивает его. Александр Иванович еще подрагивает на постели. Вита переступает через Мустафу, проходит к окну, открывает его. Затем начинает одеваться.

Вита

Пошли отсюда.

Александр Иванович

Да, конечно.

11.

Дверь подъезда дома Мустафы. Александр Иванович и Вита выходят из нее. Опять начался дождь.

12.

Дождь захлестывает в открытое окно комнаты, где лежит мертвый человек Мустафа.

КИПР

— А давай-ка рванем на Кипр, — предложил Саныч, глядя, как апрельский дождь поливает широкие окна московского паба «Джон Булл».

— А что там? — спросил Мореный, оторвав взгляд от желтой поверхности пива в кружке.

— Да хоть тепло, по крайней мере.

Сказано — сделано.

Прошло время, и, заложив петлю над коричневым островом и зелено-серым морем, самолет царапнул бетон Ларнаки, подпрыгнул разок и заскользил.

В аэропорту их встречала Мария, прокатчица автомобилей.

— Роскошная женщина, а? — сказал Мореный, оглядев золотые цепи на загорелой шее Марии.

— А? — не расслышал Саныч. — А, да.

Из аэропорта вышли в пекло. Солнце стояло высоко.

— Ух, елы, — сказал Саныч.

— Жарковато, — отозвался Мореный.

Они сняли виллу, верней — полвиллы. Недорого: пятьсот в месяц за две спальни плюс холл, плюс веранда, плюс патио. Всюду мрамор: ступаешь на него босой ногой, и уже от одного этого становится хорошо.

— Ты только аккуратней, ради бога, — говорил Мореный, глядя, как Саныч усаживается за руль.

— Да я аккуратно.

Рули тут были справа. Машину взяли — «протон», в Москве невиданную.

— А, я понял, — сказал Мореный, приглядевшись к транспортному средству. — Это «лансер мицубиси», один к одному. Где, она сказала, их делают? Сингапур? Тайвань?

— Да что-то такое, — кивнул Саныч.

— Точно, «мицубиси».

— Тебе видней.

Вечером поехали в город.

— Главное сейчас, конечно, сразу кого-то найти, — рассуждал Мореный, закурив и выпустив дым в приоткрытое окно. — Потому что это ведь настроение на весь отдых, если сразу кого-то найдем.

Тянулись вдоль дороги кусты и за ними — белые виллы под красными крышами.

— Я бы выпил что-нибудь, — сказал Саныч.

Машину запарковали у пляжа, пошли вдоль набережной.

— Вот вроде ничего ресторан, — произнес Мореный.

— А почему не тот? — спросил Саныч.

— Не знаю, вывеска какая-то у того противная.

— Ладно, мне все равно.

Сели.

Подошла официантка.

— You speak any English? — спросил Саныч.

— A little, — ответила официантка.

Оказалось — англичанка, из Манчестера. У Саныча затеплился в глазах охотничий огонек.

— А я бы жил так, — сказал Мореный, глядя на море. — С утра на пляже, вечером официантом. Главное, думать ни о чем не надо.

— Это да, — согласился Саныч.

— Но я считаю, — сказал Мореный, — надо искать соотечественниц. Русские, они как-то… Да и разговаривать легче.

Ели клефтико — куски баранины, запеченные в фольге.

Темнело, море стало серым, и по нему, там, где оно сливалось с небом, тянулся пароход.

— Клефтико. Клефтико! Ах, какое удивительное слово — «клефтико»! — пропел Саныч, запуская в рот зубочистку.

***

Наутро поехали в Айя-Напу.

— Значит, так, — объяснял Мореный. — Идея простая. Сначала — днем — ходим по пляжу. Ну, купаемся там, все это. Главное — осматриваемся. Высматриваем то, что нам нужно. И сразу договариваемся с ними на вечер.

— Сразу? — спросил Саныч с сомнением в голосе.

— Знаешь, старичок, мне как-то не нравится твое упадническое настроение.

— А англичанка ничего вчера была, — заметил Саныч, заправляя «протон» в поворот.

— Да их тут тысячи, и даже намного лучших!

Въехали в Айя-Напу.

Потянулись дома, пестрые вывески, раскрытые прямо в улицу магазинчики.

— Ух ты, смотри, какая пошла, — крикнул Мореный.

— Не могу, — отозвался Саныч.

— Чего — «не могу»?

— Смотреть не могу. Куда ехать-то? Сейчас заблудимся. Ой, бля, здесь одностороннее.

— Давай назад. Налево.

— И куда?

— Ну, к морю — это вниз.

Встали на земляной площади у пляжа.

— Киприотки, я считаю, на грузинок похожи, — сказал Саныч.

— Ну, не совсем. Бледные мы, — заметил Мореный, сняв рубаху и оглядывая колыхнувшийся живот.

Пошли вдоль пляжа. Тысячи девушек с голыми грудями лежали вдоль кромки моря.

— Неаппетитны тушки людские, когда их много, — сказал Мореный, щурясь. — Но, Саныч, это же счастье.

— Счастье, Майкл, счастье.

— Вот эти, смотри, — дернулся Мореный.

— Да, ничего, — согласился Саныч. — Ну, а как подойдем-то?

— Ты давай.

— Я-то да, но лучше давай ты.

Белобрысые, сисястые англичанки вспорхнули и вбежали в море, как две нелетающие птицы.

— За ними? — спросил Мореный.

— Давай еще пройдемся. Их же тут — сам видишь. Если что — вернемся.

— Русских надо искать, русских, — пробормотал Мореный.

— Я, главное, не пойму, — заметил Саныч, — куда они все деваются. Ты же смотри: самолеты летят — Екатеринбург Эйр, Самара Эйр, Воронеж Эйр… В них же полно баб прилетает.

— О, русские провинциалки! — подтвердил Мореный. — А давай на этой хренации покатаемся.

Он указал на красный, на жука похожий водный скутер «Кавасаки», покачивавшийся на волнах у берега.

— Фунт в минуту, — задумчиво сказал Саныч. — Это два доллара получается.

— Ну и что? Попробовать же надо.

— Я лучше пивка, — заключил Саныч.

Через полчаса, мокрый и приободрившийся, Мореный отыскал Саныча под тентом бара.

— Ну как ты, Майкл? — спросил Саныч.

— Мощная, скотина, — кивнул Мореный. — Пойдешь?

— Нет, я пивка. Тебе взять?

— Натурально.

Пока Саныч ходил за пивом, Мореный огляделся.

— Смотри, какие там пташки в углу, — сказал он, забирая у Саныча запотевшую бутыль.

— Шведки, — объяснил Саныч. — Я их сразу заметил.

— А ты был в Швеции? — спросил Мореный.

— Нет. А ты?

— И я не был.

Свечерело. Южная ночь пала на остров. Засверкали огни вдоль побережья.

— Ну, все-таки, а? — сказал Мореный в восторге. — Мир — вот он, на наших ладонях лежит, а, Саныч?

— Клефтико! — кивнул Саныч.

Вышли на главную площадь Айя-Напы. Треугольное, уступами спускавшееся к стене монастыря пространство все обращено было в колоссальную дискотеку. Толпа, потряхиваемая музыкой типа «хаус», колыхалась и клубилась на площади. Дикое, несчетное количество красивейших девиц имелось на этой площади.

— Сколько ж их тут! — воскликнул Саныч.

— Все наши будут, — сказал Мореный. — Хотя, в принципе…

— Чего?

— Да вот ты присмотрись. Это ж англичанки все.

— Ну и что? — сказал Саныч. — Англичанки, знаешь, какие темпераментные.

— Но они же эти… Как сказать? Рабочий класс.

— Думаешь, не оценят нас? — спросил Саныч.

— Думаю, побороться придется.

Остановились у стойки, притулившейся к стене какого-то кабака. «Каждый второй дринк — бесплатно», — написано было над стойкой. Картинный бармен-киприот с покрытой лаком и маслянисто блестящей гривой кудрей перебрасывал в волосатых руках бутылки.

— По текилке? — спросил Мореный.

— Естественно, — отозвался Саныч.

— Интересно, что он бесплатно нальет?

Выпили текилу, потом — бесплатный дринк.

— Чего это было-то, Майкл? — спросил Саныч, опрокинув в рот рюмку и передернувшись.

— Грушевка вроде какая-то, — выдохнул Мореный.

На виллу вернулись заполночь. По дороге, на черном шоссе, их обогнали мотоциклисты на тяжело, басовито урчавших мотоциклах типа «Чоппер». Мотоциклисты сидели, откинувшись назад, растопырив руки и ноги.

— Возьму завтра мотоцикл, — сказал Мореный. — Как тебе эта идея?

Саныч промолчал.

***

Их стояло трое в ряд: «Вираго», «Интрюдер» и «Стид».

— Ну, какой лучше-то, Саныч? — спрашивал Мореный.

— Да все ничего, — пожал плечами Саныч.

— This is best, — сказал хозяин мотоциклетной лавки, указывая на «стид».

— Чего-то у него глушитель помятый, — сказал Саныч.

— It is really heavy. Somebody fall down. If you fall — you pay.

— Понял, Майкл? Кто-то с него уже навернулся. Может, лучше тебе эту взять, — предложил Саныч, подходя к мопеду с привинченной к рулю корзинкой. — Смотри: тут полотенца можно возить, сосуды разные необходимые.

— А понты, Саныч? А понты?! Ты представь: выезжаем мы на набережную. Все наши будут! Штабелями лягут.

— Ну, машина попрактичней в этом смысле: когда лягут, их же подобрать надо, вывезти… — заметил Саныч. — Вообще, пора искать уже кого-то.

— Сейчас, — кивнул Мореный. — Аппарат возьмем, и сразу искать. «Стид» отпадает. «Вираго» или «интрюдер»?

— Бери этот, — сказал Саныч, указывая на «интрюдер».

— А мне «Вираго» нравится. «Интрюдер», правда, тоже нравится.

— Ты решай, — сказал Саныч. — Я пойду пивка.

— О'кей, — сказал Мореный, не отрывая взгляд от хромированного мотоцикла. — Главное — посматривай там. Видишь что достойное — так сразу коршуном кидайся. А тут и я подъеду.

Но когда Мореный, еле-еле, чуть не уронив, заправил тяжеленный, неуклюжий мотоцикл на парковку и зашел на террасу ресторана, коршун сидел один и в когтях ничего не имел.

Домой возвращались трудно. Ехали цугом: впереди Мореный на «ямахе-вираго», поодаль сзади — Саныч на авто.

На перекрестке, у светофора, поравнялись. Мореный постучал в окно. Стекло отъехало.

— Чего? — спросил Саныч.

— Хорошо тебе там, сволочи, с кондиционером, — сказал Мореный. — А тут, знаешь, как жарко? Все руки сгорели на хрен. И лоб.

— Но ты зато, Майкл, смотришься. Ох, смотришься! — И Саныч закрыл окно.

***

— Устал я чего-то, — сказал Мореный, когда наконец добрались до виллы. — С непривычки на нем, знаешь, нервно как-то ехать.

— Приспособишься, — отозвался Саныч.

— Меня одно беспокоит, — заметил Мореный. — Третий день уже, а мы до сих пор еще — никого. Ничего.

— Надо по отелям поехать, где русские живут. За Ларнакой. По пляжам пройтись.

— Завтра, Сань. Завтра — четко — день икс, момент истины.

***

— Почему всегда так? — спросил Саныч. — Если одна баба приличная, то подружка у нее — точно крокодил.

— Нам крокодилов не надо, — протянул Мореный.

— Нет, ну все-таки, почему?

— Закон природы.

Они лежали на пляже огромного отеля. Зеленая трава, белый песок. Пальмы. Русская речь, обрывками, летала над берегом: «Петр! Петр!», «Марина!..», «Дай насос…»

— А бандюков нет совсем, — заметил Мореный.

— Мидлклассовое такое место, — кивнул Саныч и затем, помолчав, поднял голову и добавил: — Вон, смотри, две хорошие.

Мореный посмотрел.

— Да, Саныч… Ну, ты… Ну, ничего. Главное, чтоб самому нравилось.

— Это самое приемлемое из всего, что тут вообще попадалось.

— Значит, надо идти.

— Надо, — согласился Саныч как-то убито. — А неохота…

— Перестань, — сказал Мореный. — Что, в самом деле?

— Мне светленькая нравится, — сказал Саныч.

— Светленькая получше.

Тем временем темненькая встала и вошла в море.

— Время! — сказал Мореный. — Иди!

— О-ох, — Саныч встал.

Мореный наблюдал, как удалилась, затем возвратилась его фигура. Ветер трепал плавки-шорты, надетые на Саныча.

— Ну? — спросил Мореный.

— Да она спит.

— Чего?

— Спит человек.

— Читает же.

— Это отсюда кажется, что читает. А глаза закрыты. Ближе подходишь — спит.

Мореный подумал и сказал:

— Хорошо. Сам пойду.

Он подошел.

Девушка читала, сдвинув темные очки на лоб.

— Прикурить можно? — спросил Мореный.

— Можно, — сказала девушка и протянула зажигалку.

Мореный прикурил.

— Спасибо. Что читаем? Достоевского?

— Почему Достоевского?

— Так. Мне кажется, вам пошел бы Достоевский.

— Почему?

— Объяснить не могу. Но ощущение есть.

Мореный глубоко затянулся и выпустил дым, который некоторое время летел над пляжем синим завитком. Потом разлетелся.

Девушка перелистнула страницу.

— И как читается? — спросил Мореный.

— Нормально.

— Спорим, — сказал Мореный, — что я угадаю ваше имя.

— А на что спорим?

— На шампанское. Если я угадаю — ставлю вам шампанское.

— А если нет?

— Тогда, естественно, я ставлю вам шампанское.

— Мы вообще-то отдыхать приехали, — сказала девушка как-то вяло.

— Ну да, — ответил Мореный. — Мы тоже — не работать.

— На один день, — сказала девушка.

— О! Можете себе позволить! Откуда же?

— Из Никосии.

— А… — смекнул Мореный. — Так я угадываю?

— Нет, пожалуй, — сказала девушка. — Нам все равно вечером возвращаться.

— А я вас подброшу, — предложил Мореный. — На мотоцикле!

— За нами и так приедут.

— Как знаете. Спасибо за огонь.

***

— Проститутки из Никосии, — говорил Мореный вечером на вилле, брея щеку перед выездом в город. — Соотечественницы. Лиственницы. Соотечественницы как лиственницы. В тропическом лесу, среди лиан и пальм. Древесные обломки империи.

— Почему ты так уверен, что они проститутки? — спросил Саныч.

— А ты видел, какой за ними пердак приехал? На «Тойоте»? Видел?

— Может, это муж, — предположил Саныч.

— Я бы фиш-мезе съел, — заметил Мореный.

***

Фиш-мезе — последовательно подававшиеся груды рыб и рыбок, морских гадов, овощей — ели в таверне у дороги. Хозяин, щербатый, черный от загара, подавал сам.

Саныч спрашивал его, откуда рыба. Хозяин ловил ее сам, выходя по утрам в море.

— Все, завтра иду с ним за рыбой, — объяснил Саныч Мореному. — В четыре надо встать.

— Рыбалка — дело тонкое, — кивнул Мореный.

— А ты ловил когда-нибудь в море?

— Ни-ни, — сказал Мореный. — Знаешь что? Ломанем-ка в стриптиз-бар.

— Там же за деньги, — вздохнул Саныч.

— Лучше уж за деньги, чем никак.

***

Привратник в стрип-баре оказался русский, из таких, которых много на Кипре: чернявый, с южным говорком и какой-то уголовной вертлявостью.

— Недавно открылись. Но у нас тут нормально, — пообещал он.

Заплатили за вход.

— Ладно, пять фунтов не деньги, — успокоил Мореный Саныча. — Я вот, знаешь, что думаю? Этот вышибала — ведь, наверное, киллер какой-нибудь. Отсиживается тут, а потом, в нужную минуту, летит. По подложному паспорту. Прилетает: шлеп! Депутата там, предпринимателя.

— Вышибала — гроза депутатов, — сказал Саныч.

К ним подошла девушка в коротком платье на молнии.

— Мужчины, отдохнуть решили?

— Еще не решили, — сказал Мореный.

— А в чем проблема?

— Нет проблемы, — сказал Саныч.

— В том и проблема, что нет проблемы, — пояснил Мореный, — а нам надо, чтоб была. Мы же русские. А вы?

— С Молдовы.

— А звать?

— Маша. Угостите чем-нибудь, мужчины. У нас не принято, чтоб девушки так сидели.

— Чем? — спросил Саныч.

— Джин-тоник.

— Ничего себе цены, — сказал Саныч, расплачиваясь. — Джин-тоник — десять фунтов.

— Это всегда так, — отозвался Мореный. — В таких местах вход рубль, выход — два.

— А вы часто бываете в таких местах? — спросила Маша.

— Приходится, — сказал Мореный.

— По работе? Чем же вы занимаетесь?

— Угадайте, — предложил Мореный.

— Ой, вы что-то медленно пьете, — сказала Маша. — А я уже. Можно еще?

— Моя очередь, — сказал Мореный.

— Да ладно, я заплачу, — произнес Саныч.

— Давайте я вам расскажу, какие тут цены, — сказала Маша, осушив половину второго джина одним глотком. — Значит, так. Разговор с девушкой — фунт в минуту.

— Это как скутер, — заметил Мореный.

— А? Консумация — десять фунтов.

— Это потрогать? — спросил Мореный.

— Да.

— Так мы уже двадцать заплатили. Можно трогать? — он протянул руку и сдвинул молнию на платье девушки вниз. Обнажилась белая грудь в единственном числе с розовым, среднего размера соском.

Маша засмеялась, запрокинув голову.

— Какие вы резкие! Нет, за это отдельно надо.

Она не спеша, как бы нехотя заправила грудь в платье и застегнула молнию.

— А если вот — в номера пойти? — спросил Мореный.

— Можно. Но после программы, — объяснила Маша. — Я же танцую. Два выхода должна отработать.

— И сколько?

— Вы вдвоем хотите? Сто пятьдесят.

— Долларов? — спросил Мореный.

— Зачем долларов? Фунтов. Но мы и доллары возьмем, в принципе.

— Нравится здесь работать? — спросил Саныч.

— Да уж лучше, чем дома.

— Что, плохо в Молдове?

— Когда я уезжала — плохо было. Сейчас не знаю. Да что там могло измениться?

— Давно уезжали?

— Два года.

— Вряд ли там много чего изменилось, — заметил Мореный.

— Извините, я сейчас. Можете мне еще джин взять, — сказала Маша и упорхнула.

— Ну что, взять ей джин? — спросил Мореный.

— Пошли-ка отсюда, — сказал Саныч.

— Что, не будешь?

— Я пас. А ты?

— Что-то жаба душит.

— Вот-вот.

Черная дорога летела под колесо. Фара у «Вираго» мощная: столб света лежал перед мотоциклом, и в этом столбе летал над асфальтом какой-то сухой южный прах. Хороший ветер обдавал лицо, грудь. Мотор двухцилиндровый стучал ровно, сильно, сексуально.

— Не гони! — крикнул Саныч.

***

В самолет, когда улетали, взяли бутыль «Узо» — анисовой греческой водки.

Познакомились с соседками по ряду, девушками московскими. Выпили, стали звать их: Ленка, Ирка.

— Где же вы были раньше? — спросил Мореный. — У нас мотоцикл был, машина, все это. Колесили повсюду.

— А вы где были? — спросили Ленка, Ирка. — Мы в отеле всю неделю просидели, Кипра-то не видели.

У таможни обменялись телефонами.

***

В сентябре Мореный и Саныч пошли попить пива в клубе «16 тонн». Сели на веранде.

Ветер трепал пыльные тополя.

— Ну, ты звонил им? — спросил Мореный.

— Нет, а ты?

— Нет, конечно.

— А съездили неплохо, славно, — заключил Саныч.

ЭКСКЛЮЗИВНЫЙ МИР

В годы перестройки наружу выплыло немало мрачных тайн, и, в частности, стала известна кое-какая правда о секретных исследованиях, проводившихся НКВД. Разумеется, не один только Гитлер мечтал о создании юберменьша, о выведении новой человеческой породы: коммунисты не менее фашистов жаждали преобразовать человеческую природу. И вот центром исследований в области полового влечения в тридцатые годы служила так называемая Кратовская опытная база служебного растениеводства. Старожилы этой тихой дачной местности под Москвой и до сих пор обходят стороной мрачный забор, украшенный специфическим кованым узором: скрещенные фаллически клинки внедряются в сердцевину раскрытого им навстречу цветка. Над всем этим парит звезда.

Я не поленился съездить в ту местность. Тихая прогулка по тенистым улицам, под раскидистыми соснами, обернулась одним из самых загадочных ментальных приключений моей жизни.

Но по порядку.

Не без труда отыскав среди дачных перелесков, покосившихся заборов и недостроенных кирпичных коттеджей нужный адрес — Красных Комиссаров, 17 — я, через пролом в ограде, проник на территорию опытной базы.

Здесь царила мерзость запустения. Тропинка, вившаяся меж кустов, была усеяна пивными пробками. То тут, то там в траве весело поблескивал использованный презерватив. Через несколько минут пути передо мной открылось приземистое здание с колоннами. Вид его не сулил ничего хорошего: выбитые, кое-как заколоченные досками окна, нелепый амбарный замок на двери. Предательская мысль о том, что надо готовиться к неудаче, мелькнула у меня. К счастью, я догадался обогнуть корпус.

Раздвинув крапиву и лопухи (под ногами при этом что-то мерзко хрустело), я оказался на небольшой утоптанной площадке. Здесь была жизнь: колебалась на ветру, вздуваясь и опадая, сохнущая простыня, ворочался в пыли беспородный тузик и из окна приземистого барака подмигивала герань.

Экий парадиз, подумал было я, но оборвал течение успокоительных мыслей: мне ли, в последнее время занимавшемуся футурологией секса, было не знать, как глубоки пропасти ада, разверзающиеся за самыми идиллическими на первый взгляд картинками.

Так и оказалось: когда открылась дверь барака и на крыльце, ожегши меня взглядом выцветших голубых глаз из-под косматых бровей, показался статный старик, небо словно потемнело.

Да! Я несомненно стоял на пороге тайны.

— Что угодно? — по-старорежимному спросил, а вернее, выкрикнул, старик.

Я подошел ближе, представился: такой-то, журналист, хочу сделать материал об опытной станции.

— Тут, молодой человек, не станция, — строго сказал старик. — Тут — база.

— Что, и сейчас? — невольно спросил я.

Старик только закряхтел. Ясно: это был обломок империи, один из тех, кого море времени окатало, как прибрежную гальку, да вот не утянуло в пучину, а оставило до поры в полосе прибоя.

В результате универсальный развязыватель языков в виде бутылки сорокаградусной сделал свое дело. Через каких-нибудь полчаса, расположившись на врытых крепко в плотную землю лавках, у дощатого стола, мы мирно беседовали.

Белье по-прежнему вздувалось и хлопало под ветряной тягой, старик то мрачнел, то светлел лицом, вспоминая былое, и говорил, говорил.

— Вишь ты, щас говорят, — вел старик свою речь, в которой простонародные «вишь» и «щас» перемежались научными терминами, — говорят недоумчивые: Сталин-де дурак был. Ан нет, не такой уж дурак. Он ведь что удумал, через сатрапов своих верных, через Леньку и Сережку, провернуть…

— Леньку? Сережку? — осведомился я. — Это кто такие?

— А тебе зачем? — огрызнулся старик. — Люди такие. Ученые, словом.

Речь его то становилась бессвязной, то восстанавливала логическую завершенность.

Передаю коротко, в чем содержалась суть рассказа старого Павлина Моисеевича.

***

Михаил Булгаков все рассказал о нехороших квартирах. Все? Все, да не все. Ситуация, благодаря которой возникла идея жестокого эксперимента в Кратове, эксперимента, приведшего к коротким и ошеломляющим, как Е=мс2, результатам, сложилась как раз в одной из не очень хороших квартир. На излете ревущих двадцатых, когда нэп угасал и дело шло к большим показательным процессам, когда еще прекрасная Ольга Каменева обнимала мужа своего Каменева беспрепятственно в дощатом переделкинском особнячке, а архитектор Борис Иофан собственноручно распределял квартиры в законченном только что строительством сером доме наискосок через реку от Кремля, когда воцарился в Серебряном бору замнаркома Валентин Трифонов (отец впоследствии известного писателя) с красавицей еврейкой, женой, и приезжал, долго мыл вечерами уставшие от приговоров руки… когда все это происходило у тех, у кого все было хорошо, у других, у тех, которые как мы, все было совсем иначе.

Они — те, другие, ютились. В частности, в одном из домов на Самотеке ютился и горячий аспирант Леонид Ф. с молодой женой, пухлой Анечкой, тоже, естественно, Ф. (Фамилии старый Павлин называть отказался наотрез.)

Что ж, жили. Жили, как все, — зачитывались Зощенко и хохотали до колик, потому именно, что уж больно все было похоже: жена, муж, любовник — один инженер. Конфузы…

Два обстоятельства подтолкнули Леонида к основополагающим размышлениям. Первое — тончайшие перегородки в его не очень-то хорошей квартире. Естественно, квартира когда-то была большой, с просторными комнатами, настоящее адвокатское жилье. Во времена же пореволюционные адвоката и его челядь сильно поуплотнили — в квартиру вселилось множество разного люда. И по ночам… Что говорить, известно же, что люди делают по ночам.

И вот, тут-то Леониду и пришла впервые мысль о половой индукции.

Говоря попросту — если за фанерной стеной слесарь Погребенько клал натруженную длань на грудь своей Марфе, а потом, кряхтя, тяжело откашливаясь и скрипя всеми пружинами обширной кровати (оснащенной хрестоматийными никелированными набалдашниками), ей «всаживал»… Да-да, нравы были просты, и зычное «Вот всажу тебе, Марфа» было слышно окружающим. Так вот, когда приступал к исполнению супружеских обязанностей слесарь с завода Ильича, то вскоре и утонченному аспиранту МГУ начинало хотеться чего-то подобного.

Леонид стучал рукой по простыне, изгибался, нашаривал грудь Анечки и прилаживал чресла к ее ягодицам. В таких условиях hard-on был практически гарантирован — достаточно сказать, что грузный, пожилой и очень животастый адвокат по фамилии Куц, несмотря на тяжелые переживания, связанные с неудачным решением большевиками жилищного вопроса, все-таки подступал к Елизавете Ильиничне, супруге своей, и, вопреки прожитым годам, не было ночи, когда не оканчивал бы юрист начатое дело, оглашая жилище трубным, хотя и несколько гайморитным ревом.

На кухне, на обширной барской кухне, Елизавета Ильинична говаривала:

— Но, знаете, мы привыкли, так заведено у нас в семье спокон веку — во всем видеть хорошую сторону. Вот, например, это ужасное уплотнение. Но Степан Степанович не приходил ко мне с 1907 года, с тех пор как он проиграл процесс провокаторов. Я уже, честно говоря, по-женски забыла, о чем идет речь. Плесенью там заросло, как выражалась наша прислуга в те годы… И вот же! Подумать только. Нет, что ни говорите, а и у революции есть свои хорошие стороны.

Впоследствии, надо заметить, Елизавете Ильиничне это припомнили: в 1937 году в лубянской тюрьме молодой следователь Гаврилов орал на нее, обвиняя в том, что она пыталась, по его выражению, «своей мандой измерить глубину революции». Что, конечно, невозможно.

Но было и второе обстоятельство. Связанное с Анечкой и Сережкой. Увы — жена была неверна Леониду Ф. И разлучником, коварным искусителем выступил старый друг и однокашник (их называли по тем временам — однокорытники) Леонида — Сергей К.

Коллега вроде, и немало проведено было вместе счастливых часов, как над ретортой, так и среди цыган — а вот же. Но беда в том, что очень нравилась ему Анечка. Был он к тому же несдержан. И не сдержался.

Однажды, когда Леонид засиделся в лаборатории особенно допоздна, Сергей пришел к нему домой с букетом цветов. Толкнул дверь, вошел в коридор — тишина, никого. Крадучись, продвинулся вперед, в темноту. Тогда не было еще коммунального быта пятидесятых — не висели по стенам ни ванны, ни велосипеды, даже следы благородных обоев еще сохранялись на них, на высоких.

Чуть дрогнувшей рукой Сергей толкнул дверь в комнату Леонида и Анны. Дверь подалась. Анна стояла у окна, ломая руки, в глубоко декольтированной ночной сорочке.

Что было делать?

— А сопротивление бесполезно, — просто объяснил ситуацию Павлин Моисеевич. — Противу природы ж не попрешь.

Но ему, спустя эоны, в Кратове, легко было объяснять. А каково было Леониду, когда он, распахнув дверь к себе, увидел равномерно движущиеся загорелые ягодицы худого мужчины на фоне тихо колеблющихся белесых полушарий Анны? И что чувствовал он, опознав в обладателе ягодиц коллегу?

О том мы не узнаем никогда.

Но для истории не важны мелкие обстоятельства. Для истории и для науки роковой визит Сергея сыграл фундаментальную роль: ведь именно после него, через некоторое время, Леонид стал замечать, что его влечет к Анне сильней, чем прежде. «А что, если для нашего счастья Сергей так же необходим, как я сам? А что, если даже и кряхтенье адвоката не напрасно? И без слесаря с его “всажу!” я уже не мыслю себе жизни, в смысле — половой жизни…»

Кипучий мозг молодого ученого начал свою работу.

Спустя десять лет, уже перед войной, базу растениеводства разогнали по обвинению в троцкизме, ницшеанстве и марризме. Леонид был расстрелян, Сергей получил квартиру на Пятницкой. Анна за эти годы тоже многому научилась.

***

Замороченный, чумной человек бился, словно в судорогах, на галерее. Изломанная, со свободно вращающимися как на шарнирах членами фигура его, казалось, готова распасться на составляющие — но, однако, с каждым следующим всплеском музыки, несшейся изо всех углов и все-таки, казалось, возникавшей ниоткуда, человек вновь на мгновение собирался в единое целое — но лишь для того, чтобы со следующим аккордом вновь развинчиваться.

— Вот она, белена-то, что с людьми делает, — раздалось за моей спиной чье-то хриплое речение.

Я обернулся.

Двое, обычные двое — ничем не примечательный молодой человек и девица с черной, ниспадающей на лоб челочкой с ним. Дым над пепельницей, мочеобразное пиво в грубых кружках. Обычный пейзаж московского клуба и московской ночи, жалкий даже и в самой своей разгульной шири.

Я ненавидел этот стиль жизни, но в ту ночь у меня не было выхода: потрясенный, раздавленный тем, что открылось мне, я решительно не мог отправиться в свою берлогу. Сейчас, узнав, что же на самом деле происходит со всеми нами, я чувствовал себя просто обязанным быть здесь, в гуще людей. Пусть пыльно, пусть душно — но важно, что люди, которых я, хотя и презирая порой, считал своими эндемиками, где-то рядом.

Я еще раз оглядел пару. Вслушался. До меня долетел еще один фрагмент фразы.

— Адылудоно, — вроде бы сказал молодой человек.

Напрягши воображение, я разобрал, что же значила эта фраза: «Отличную Димка купил себе попону в “Мексе”». Я почувствовал, что покрываюсь холодным потом — неужели они? Ничтожные, безмозглые существа — и мне предстоит принять в них участие? И я, возможно, окажусь с ними связан навеки?

Что-то надо было предпринимать.

Я решился и, преодолев страх и отвращение (я терпеть не могу разговаривать с незнакомыми людьми), повернулся к моим соседям:

— Позвольте?

Юноша кивнул, девушка натянуто улыбнулась. «Знали бы вы…» — подумал я.

Между тем начать разговор — половина дела, надо было суметь его продолжить.

— Я случайно услышал ваш разговор, — сказал я, — и менее всего мне хотелось бы показаться назойливым, но сегодня — особый день. Дело в том, что я стал обладателем таких сведений, которые могут… Они и вас касаются…

Внезапная речевая нерешительность овладела мной — я чувствовал, что обязан продолжать — и смолк.

— Ну, что же вы? — спросила девушка с неожиданно ласковой интонацией, и я подумал, что она, возможно, не вовсе безнадежна. Парень же по виду был типичный студент.

— Я… — Я собрался с силами. — Я… Дело в том… Это может изменить всю жизнь человечества, вот что.

Юноша нагнулся к уху девушки и что-то коротко сказал ей.

Я прочитал по губам: «Больной, ебанько».

— Напрасно вы, — заметил я ему.

Он поднял взгляд: на меня смотрели пустые, как горлышки выпитых бутылок, молодежные глаза.

— О'кей, — произнес я. — Я скажу вам, а вы уже сами решите, что делать дальше. Готовы?

— Готовы, — в один голос выдохнули юные существа, явно желая побыстрей избавиться от докучного собеседника.

Кстати смолкла и музыка, взопревший диджей как раз менял винилы на своих вертушках. Звон стекла, плеск разговоров.

«Вот в каких условия приходится, значит», — подумал я, последним усилием цепляясь за спасительную невысказанность, и произнес:

— А вы знаете, что у человечества семь полов?

***

«Семь полов?» Когда старый Павлин, скалясь и пришептывая: «Шэм пожов», произнес эти слова, меня словно охватила некая дрожь. Да! Семь полов. Как мог я и раньше, сам, не догадаться? Но в том отличие научного гения от обычного человека, каковым, несомненно, являлся я. Научный гений проницает мир вглубь, видит не только факты, но и, одновременно, выводы из них.

Теперь я готов был пересмотреть всю свою жизнь — я начинал уже проницать в глубине собственного прошлого странные совпадения и необъяснимые неудачи, встречи там, где никаких встреч, казалось, и ожидать было нельзя, и расставания там, где их ничто не предвещало. Я вспомнил мгновенно свои студенческие годы и дальнейшие годы зрелости. Я вспомнил множество тел — и теперь они сплетались в единую, необычную мозаическую картину.

Павлин меж тем продолжал.

Выводы Леонида и Сергея заинтересовали самого Лаврентия Берию. С легкостью всемогущий грузин выбил в главке финансирование. Как по мановению руки в подмосковной дачной местности вырос особнячок на просторном участке, оснащенный всем необходимым. Измерительные приборы, техника, стеклодувный цех, но главное — спецбарак для живого человеческого материала — все было возведено с необычайной скоростью. Впрочем, на строительстве трудились, по обычаю того времени, люди подневольные, переброшенные прямо сюда с Беломорканала. Работали споро, под тяжелыми взглядами охранников в мундирах с малиновыми петлицами, под бодрое тявканье овчарок.

И вот — спецбарак, который теперь и занимал Павлин. Его именовали на внутреннем жаргоне конюшней — но, конечно, никакие там содержались не лошади. Отнюдь! Там-то как раз в небольших опрятных комнатах содержался основной массив человеческого материала. Там жил женский контингент.

Сорок восемь комсомолок и коммунисток. Часто, повязав головы косынками, водили они хоровод по двору. Забавная круговерть нагих тел! Ученые наблюдали, как колышутся тяжелые груди, как ходунами ходят упругие бедра.

Наконец подходило время.

— Оплодотворять! — восклицал обыкновенно первым нетерпеливый Сергей.

— Ну ладно, — как бы нехотя соглашался Ленька.

И бежали оплодотворять.

Начиналось веселье — становились вкруг у станка, бабы, кто был не занят в очередном эксперименте, толпились у окна… Но не стоит думать, что все это было лишь оргиастически-несерьезно.

О нет!

— На полном сурьезе, — подчеркнул старик, рассказывая.

К различным органам оплодотворителей присоединены были тянущиеся к приборам и самописцам провода, датчики также опутывали головы и груди женщин. Самый крупный, жилистый провод тянулся к тестикулам оплодотворителя, закрепляемый на кожистых складках специальными зажимами.

С этим-то и вышла однажды незадача.

Кратово до сих пор славится немотивированными бросками питания в электросети. Ни с того ни с сего лампы во всем огромном дачно-жилом массиве начинают мигать, свет их колеблется — то вдруг угаснет, то вспыхивает ярко, как маяк.

Такой бросок однажды и вызвал роковые последствия.

— Никто и сделать-то ничего не успел, — говорил Павлин, и мне удивительно было и сейчас, спустя без малого семьдесят лет, слышать в его голосе сокрушенные нотки.

Словом, случилось то, что должно было случиться, — научный риск привел к аварии. Чрезмерное напряжение, поданное к мошонке Леонида, нельзя было удержать. Короткая синяя искра, запах паленого… Теперь у молодого ученого вместо яиц были лишь два маленьких черных кошелечка.

***

Дома, оглядев еще раз показавшиеся вдруг удивительно постылыми, какими-то нелепо-неуместными углы комнаты, я снова пересмотрел свои записи. Те пассажи, которые я посвятил сексу при помощи щупалец, — которые, как я предполагал, в недалеком будущем заменят половые члены, да и мысли об удваивающих, утраивающих либидо таблетках — которые, как я предполагал, станут столь же обыкновенны, как чай в пакетиках, — показались мне откровенно вздорными.

Да будет ли вообще в будущем это понятие — «секс»?

Вот питекантропы ведь не знали его. И если верно, что история склонна делать полные, замкнутые циклы…

Мои знакомые из клуба — их звали Анечка и Ленечка — не поверили мне. При словах «семь полов» на лицах их, молодых, еще лишь чуть тронутых тяготами московского житья, не отразилось ничего, кроме непонимания.

Что ж, пусть так и будет.

— Семь холмов, — поправился я. — Я ведь москвовед, и как раз сегодня совершил удивительное открытие.

Я почувствовал, как они помягчели после этих слов.

— Открытие, знаете, — продолжал заливаться я, — связано с моей концепцией города как пароксизма. Пароксизма страсти… Позвольте угостить вас текилой?

Я прошел в ванную. Бледный неоновый свет озарил вогнутые поверхности сантехники.

Увы! Я прощался с мечтой. Я согласился писать статью о футурологии секса ради того, чтобы сменить унитаз у себя в квартире. История простая — увидев однажды, проходя по проспекту, огромную вывеску: «Эксклюзивный мир сантехники», я не удержался, зашел в сверкающую дверь.

И оставил там свое сердце.

Я мечтал об этом нежном толчке, как гонщик мечтает о «феррари», а эротоман мечтает о толчках-фрикциях.

Долгими ночами меня грел светлый (светло-зеленый) образ этого унитаза. Все образы итальянского Возрождения воплотились для меня в совершенной линии слива.

И вот — я не мог получить пропуска в эксклюзивный мир.

Статья не заладилась, рассыпалась в руках.

А Анечка что ж? Постепенно привыкла, и ей даже нравились эти кошелечки. А когда хотелось чего-то нормального — как иногда нашему соотечественнику за границей вдруг хочется простых котлет с гречневой кашей, — она снимала трубку и просила барышню соединить ее с товарищем Сергеем К.

К. знали и соединяли быстро.

ФАЗАН

теперь поздно, проехали, а было, было, был шанс —

***

августовский путч 1991 года застиг дмитрия борисовича на полдороги между сан-франциско и сан-диего, в провалах между желтыми утесами лежало стальное море, он смотрел стальными глазами, и сталь была в его сердце: останусь, если они так, то и я так, останусь

***

провожали гурьбой, кричали: оставайся, фазанов

***

но не остался, вернулся в ненавистный город, прошло семь дней, написал записку: мир ненавижу, вам теперь хуже, чем мне

исчез — уехал с гс в деревню, где нависала башня, на проволоках висели виноградные лозы

***

с гс делали по китайской системе: сто толчков, десять минут перерыва, еще сто толчков, однажды около полудня на семьдесят пятом в дверь постучали

***

в ирландском пабе появилась сузи, пили ирландский кофе, кофе с молоком и водкой, оркестр играл, все кругом чувствовали себя крутыми, дмитрий борисович не чувствовал

ночью оказались в доме, где жили гомосеки, гладкие, грустные, дом был под пальмой, лежали на черных простынях валетом, лежал между ними меч брунгильды — потому что, сказала сузи, есть обязательство, друг сейчас в германском королевстве, и она не хочет поступать с ним так, как она не хочет, чтоб он поступал с ней

но ведь тысячи миль, сотни тысяч ярдов и метров, возразил дмитрий борисович вяло, хоть, конечно, не хочешь — не надо, но хоть штаны сними, неудобно же спать в штанах и негигиенично, а я уж не трону, и пальцем не трону

потом в крыму с гс думал горько, как уже не раз думал раньше, может, надо было во что б то ни стало, хоть силой, хоть хитростью, именно в этот раз

бежали с сузи по мелководью в направлении прибоя, как идиоты из старого фильма, закидывая ноги, чтоб перескочить ту или иную волну, дмитрий борисович косился, оценивал фигуру: грудь висит, бока жирноваты, на бедрах вверху, в широкой части у перегиба тоже — мелкие ямки жира, когда оценивают фигуру, заметил себе в скобках, точно ничего не будет, точно так же, как если представишь заранее такие вещи, как наготу, волосы, кожные складки

***

в случае гс не представлял, это была милиция, задали вопрос, как сталин булгакову — вы что, очень нас ненавидите, дмитрий борисович замешкался с ответом

тогда что, вам придется оплатить затраты на всесоюзный розыск

хорошо, сказал дмитрий борисович, только вы бы им ничего не сообщали, если возможно

прав таких не имеем, сказал капитан синдюков

дмитрий борисович прошел в выбеленную комнату, гс сидела на стуле у стола, который стоял у окна, дмитрий борисович положил ей руку на живот, повел вниз, под резинку колгот, наползла рука на влажные складки

проклятая привязанность к жизни, подумал дмитрий борисович и забылся

***

ночь в феврале, что ночь в августе, как там они ворочаются внизу, спросил дмитрий борисович сузи, наши гамаки, она не поняла вопроса, эти вещи были в порядке вещей, никто о них не размышлял, наутро посетили университет, сузи просила, поперек лужайки стоял лозунг местной молодежи: жизнь то, что ты из нее сделал, дмитрий борисович слышал эту фразу в школьную пору, только хрен верил, кто верил — был идиотом, это была проверка, вас обманывают, сказал дмитрий борисович сузи, почему, спросила она, будто что-то можно выучить, рассечь на составляющие, почему нельзя, спросила сузи, и потом слепить дни недели и обстоятельства по своей воле

это обман, продолжал дмитрий борисович

это лицемерная европейская сложность, которую я ненавижу, сказала сузи

воля твоя, а только человек не властен, сказал дмитрий борисович, вас дурят в сраных университетах, узнать ничего нельзя, можно что-то понять, если это для тебя предназначал бог

я тяготею к пантеизму, сказала сузи, вообще прочти мои стихи

***

башня над деревней обрушилась, давно утратила оборонное значение, валы били в берег под нею, рано или поздно рухнет, дельфины зимой уходят, говорил дмитрий борисович, если кто-то приедет за мной сюда, что ты скажешь

она не приедет, сказала гс

неважно, сказал дмитрий борисович, я могу спрятаться от кого угодно, могу сделать так, что меня никто не найдет

хорошо, сказал он, я покажу тебе, он повернулся лицом к окну и посмотрел на море, начинался дождь, дмитрий борисович собрался, подумал о точке третий глаз и сделал лицо, он повернулся к гс, она отступила на шаг, спиной прижалась к двери и, скрестив руки, прикрыла перед, как футболист перед штрафным ударом

я расскажу тебе, как это вышло, начал дмитрий борисович

***

дмитрий борисович пересек техас, чтоб оказаться в доме ломизе, того друга своего, врача, что раньше жил в бутове, в городе даллас убили какого-то кеннеди, уж не знаю, кто это был, говорил дмитрий борисович, но убийцу не убили и не поймали никогда, и не поймают, потому что в далласе как раз жил один дивный хирург, он был чародей в плане пластических операций, ты можешь достроить остальные ходы

за какой-нибудь год ломизе приобрел огромный дом, мерседес, три лиловых негра служили ему, когда он садился обедать

а все потому, что волей случая мой друг поступил в ассистенты к старому чародею, тот привязался всей душой к одинокому эмигранту, вскоре умер, но, умирая, передал ему свои секреты и инструменты, а также, ибо некому было больше, все свои колоссальные средства

видишь, сказал дмитрий борисович, мечта всей моей жизни была иметь более короткий нос, о чем я и сказал ломизе

что же, ответил ломизе, надо когда-то и мне начинать, а то я скучаю, деньги приносят мало счастья, если нет любимой работы, будь моим первым пациентом, я опробую на тебе секреты великого мастера, меняющего по своей воле лица людей и, случалось, обыгрывавшего в честном состязании судьбу и самого бога

настал день икс, мы проследовали на стерильную половину дома, где были операционные покои, стояли баллоны новокаина и веселящего газа и за стеклами шкафов лежали тысячи тысяч инструментов, скляночек, пузырьков, ломизе усадил меня в кресло, пристегнул кой-какие ремни и провернул вделанный в стену штурвал

последнее, что я помню: участливые губы склонившегося надо мной негра-ассистента

я очнулся через восемь дней, какая-то словно печаль почудилась мне разлитой в доме

я ощупал свое лицо, нос, как и хотелось мне, стал короче, однако и еще что-то изменилось, но что ж тут такого, думал я, в лице все взаимосвязано, как в человеке вообще

негр, внесший чай, сказал мне, что хозяин болен

это опасно, поинтересовался я

нет, обычная депрессия, ответил негр, дело в том, что операция прошла неудачно

какая операция, спросил я, боясь подумать о самом страшном

ваша операция, воскликнул негр, отшвырнул прочь поднос с чаем и выбежал из палаты

я вскочил и ощупал себя, но нет, руки, ноги, конечности вообще были целы

я разыскал зеркало и на первый взгляд в его сверкающем квадрате появился я

я улыбнулся было облегченно, но тут мое лицо чудовищно исказилось, я вдруг обратился в китайца-палача, наносящего финальный удар

я закричал, и мое лицо превратилось в лицо девицы-красавицы

да, вот в чем была неудача ломизе, теперь лица на мне менялись произвольно, и в каждый следующий миг могло выскочить что угодно

был нарушен какой-то нерв или центр, находящийся в области третьего глаза, посредине лба

теперь я понимаю, кричал ломизе, всхлипывая и опрокидывая водку стакан за стаканом, секрет старого профессора перкинса, он оперировал непосредственно на центре облика, вообще не трогал мышечных и нервных тканей, но поздно

неожиданно для самого себя я сохранил присутствие духа, не отчаивайся, сказал я, мы еще попробуем побороться, что-нибудь, наверное, можно

не буду рассказывать, как долгие восемь месяцев я учился овладевать своим третьим глазом, скажу только, что однажды я провел в медитативном трансе, в позе лотоса, семь суток и потом меня разгибали всем домом

я почти не ел и не спал, и вот, я добился полного владения своим обликом

я мог принимать теперь любые личины, менять их мгновенно и оставаться в любой из них сколь угодно долго

и однажды ночью мы сидели с ломизе в каминном зале его дома, пили водку и говорили до утра

когда за шторами зародился серый огонь техасского рассвета, мы сделали вывод: мой великолепный и трагический дар преступен

***

эти восемь месяцев жестокой аскезы и неопределенности я много думал о сузи, бывало, вскакивал по ночам, мучимый похотью

я написал ей, намекая, что она желанна мне сильней, чем прежде

она ответила, она писала, что под моим влиянием, заочно полюбив мою прекрасную страну, вступила в классы русского языка, но в путешествиях и приключениях времен ее ранней юности она упустила много сил и теперь должна концентрироваться сильней, чем другие

теперь мне не время для романса, писала она, и я швырнул ее письмо в огонь

но вот, в решающей беседе с ломизе, у меня появился план: пусть сузи будет первой пробой, решил я

взяв денег у ломизе, я отправился в калифорнию

я появился в доме сузи под видом китайского водопроводчика, чтоб только разведать, как идет ее жизнь

она отсутствовала, находясь, по-видимому, в своих русских классах, я, постукивая по трубам, расспрашивал мать сузи, произнося «р» как «л», вообще ломая язык, естя ли дочика, сыколика ей лет, холоса ль она собой и не согласитыся ли любитя китайсыкого, мало-помалу я узнал, что бойфренд, перебежавший мне когда-то дорогу, так и застрял в германии

я видел его фотографии и помнил его лицо

однажды вечером я выследил сузи, когда она проводила вечер в пивной у пляжа, с ней был бледный студент

они направились домой в белом грузовике сузи

и вот, у дома ее ждал ее прежний германский бойфренд

не буду описывать радость девушки, студент был отправлен восвояси

почему ты все молчишь, спрашивала сузи

я показал заранее заготовленную записку: страшно простужено горло, врачи приказали молчать

написал ее крупными печатными буквами, чтоб не вляпаться с почерком, и на картоне, дескать, показываю в магазинах, вообще повсюду, продавцы малограмотны

о, дик, сказала мне мать сузи, проходя в свою спальню

вскоре мы легли

ночь прошла хорошо, под утро сузи даже сказала мне: знаешь, мне кажется, у тебя как бы увеличился член

я закивал

ты сделал операцию, спросила она

я покачал головой

просто тренировки, спросила она

я кивнул, она загрустила, потом сказала: нет, я не ревную, но я была тебе верна, знаешь, у меня были отношения с одним русским, но не физические, это была чисто духовная связь

***

так рассказывал дмитрий борисович, пока небо серело, серело и потом слилось на горизонте с морем

к хорошей погоде, заметил дмитрий борисович

гс сидела зачарованная, послушай, послушай, восклицала она, но это же

вернись, пожалуйста, в свое лицо

ты отвернись, это слишком страшно, сказал дмитрий борисович

нет, я хочу видеть, сказала гс

сделаем так, сказал дмитрий борисович

они легли, закачались в стандартной позе, он сверху, она запрокинув ноги

когда она застонала, дмитрий борисович расслабил лицо, оно вдруг лишилось черт и превратилось как бы в ком теста, потом напряг снова и стал собой

гс закричала счастливо, сделай мне больно, попросила она, как в фильме, сидели они потом голые на стульях и дмитрий борисович продолжал свой рассказ

***

я решил, что сузи никогда больше не увидит меня

стояла проблема денег, документов, всего этого, то, что я взял у ломизе, я просадил

я решил: поставлю себя вне закона, долго я гулял по пляжам у их внутреннего края, ближе к автостоянкам, наконец выбрал мерседес, в котором водитель, господин с золотыми цепями на волосатой груди, я видел, оставил документы

но не было ключей, я направился за водителем на пляж, он лег, я лег поодаль

к нему подошла женщина в купальнике с широкими разрезами, посыпала на него песком, он снял очки и сказал, притворяясь удивленным, — о, мадонна

они побежали в море, так и мы когда-то бежали с сузи

я тоже пошел в воду, чтобы намочить трусы и голову, но, сделав это, сразу ринулся назад

я надел белые брюки водителя, они оказались коротки и широки одновременно, пришлось их закатать

я знал, что волноваться мне незачем, ведь под водой я сменил лицо и вышел из океана уже не собою, и все-таки в пальцах моих была дрожь, я думал: если поймают меня, буду биться

эта готовность к отчаянию помогла мне, через пять минут я уже летел в мерседесе, уходя по автостраде пацифик триста пять на северо-восток

я стал витторио ланцетти, моих лет, проживавшим в солано

***

дмитрий борисович рассказал, спрямляя все, как умел, срезая углы

но ведь можно что-то сделать, сказала гс

что, например, спросил дмитрий борисович

разбогатеть, сказала гс, я похитила тебя у жизни, я не свободна от чувства вины

это я тебя похитил, сказал дмитрий борисович

как же, ведь же твои жены, дети, сказала гс

на гравийной дорожке под окнами послышался скрип шагов, идут, сказал дмитрий борисович, ты накликала их, быстро под одеяло

ляг, укройся, дыши, будто спишь

гс, выполнив это, слышала разговор у порога, да нет, он съехал, говорил дмитрий борисович, а вы видели его, спрашивала анна анатольевна, нет, не видел, но хозяйка много рассказывала, что здесь жил человек, находившийся во всесоюзном розыске, со своею любовницей, а вы ему кто будете

жена, сказала анна анатольевна, вы знаете, ваш голос удивительно похож на его голос, когда вы, перед тем как открыть мне дверь, спросили, кто там, я даже подумала — он

чем-то вы мне симпатичны, добавила она, вы можете себе представить, кем надо быть, чтобы имитировать самоубийство ради примитивной поездки в крым

это довольно безжалостно, заметил дмитрий борисович в форме витторио ланцетти, которую выбрал как подвернувшуюся под руку

такой это человек, сказала анна анатольевна, вообразите, каково было жить с ним, честно говоря, когда он уезжал, мы думали, это насовсем, и хорошо, в этой стране жить невозможно, правители скачут, как блохи, а там обустроится, обретет свое лицо, вытащит туда детей

здесь он был человек без лица, повторила анна анатольевна, я не могу понять, отчего я вам говорю все это

зайдите, присядьте у окна, сказал витторио ланцетти, жена спит, но мы поговорим тихо, сев у окна

да, сказала анна анатольевна, вот я прилетела за тридевять земель, словно повинуясь странному зову, но, честно говоря, это был хороший повод побыть в крыму зимой, это то, о чем я всегда мечтала

да, остановлюсь в этой деревне

здесь прекрасные прогулки, сказал витторио ланцетти, в частности к башне на утес, не хотите ли попробовать прямо сейчас, а сумки бросьте здесь

пронаблюдаем закат, пообещал ланцетти, знаете, когда красные лучи выбиваются ненадолго из промежутка между тучами и штормовым морем

вот, говорит ланцетти, они поднимались по глинистой тропинке с выступами известняка, как ступеньки, в последнее время увлеклись с супругой китайской практикой любовных игр, а чем еще увлечешься в рушащемся мире

особенно, продолжал он, тяготея к одной новаторской позиции, когда руки и ноги женщины стянуты у запястий и у щиколоток ремешками, руки лежат под спиной, ладони поддерживают и могут при необходимости приподнять круп

ноги же задираются ромбиком, пружинят, притом проникновение может достигать полной глубины и сладостности

позиция так и наречена — серокрылый орел, а в когтях его суслик, агрессивно, конечно, но вы знаете эти законы китайской пышности

о, сказала анна анатольевна, а сколько лет вашей жене

да столько, сколько и вам примерно, сказал ланцетти

где же удалось научиться этой практике, спросила она

когда я был в америке, со мной случился удивительный эпизод

они сели на каменный подоконник в башне, и он начал рассказывать

***

я узнал, что имя точно так же определяет судьбу личности, как и внешность

однажды в калифорнии или где-то там в округе мне случилось свести знакомство

дмитрий борисович все никак не мог избавиться от этого слова случилось

случилось, случилось, случилось

с одним скульптором итальянского происхождения по имени витторио ланцетти

или он был не скульптор, а обычный торгаш, эти понятия сомкнуты в тех пределах, где блуждали тогда наши души

он пригласил меня к себе в дом, чтобы провести выходные

я прибыл, мы чувствовали сильную взаимную симпатию, и он обратился ко мне, сказав: а кстати, досточтимый мистер эф, так случилось, что я должен вскоре уехать на несколько месяцев

я заметил, мы с вами похожи, так почему вам не воспользоваться моей идентификацией

вот документы, взгляните-ка на карточку, ну кто там может отличить

денег у меня не много, денег я вам дать не смогу, но машина, пожалуйста, он один черт застрахован, мой мерседес

все будет печально и весело

я согласился, все думая, что он потребует в качестве платы, но нет, ничего

он отказался, любил в жизни дух чистого опыта

он уехал, а я закружил по окрестным дорогам в чудном мерседесе

все было хорошо

но вскоре я почувствовал в себе новые, незнакомые влияния

откровенно скажу

меня стала страшно донимать похоть

господин витторио ланцетти был то, что мы по-русски называем ё…

***

простите, простите мне это страшное слово, жесток русский язык

и народ жесток, заметила анна анатольевна

народ лучше не трогать, сказал дмитрий борисович

мы чужды народу, вздохнула анна анатольевна

да, извечный и страшный разрыв, согласился дмитрий борисович и слегка прихлопнул анну анатольевну по коленке

но продолжайте, уважаемый, кстати, как вас зовут, сказала анна анатольевна

панкратов, сказал дмитрий борисович в обличье витторио ланцетти

просто панкратов, спросила анна анатольевна, а имя

продолжаю свою историю, говорил панкратов, выхода не было, я просыпался в поту, на скомканных простынях, метался по кровати с водяным матрацем, установленной в спальне второго этажа в доме хитреца ланцетти

мне снились груди, бедра, складки, во сне я кидался на них, но они растаивали в моих руках, скользил как бы по какому-то гладкому льду, как упавший конькобежец

и когда случалось такое, а случалось каждую ночь, я до утра сидел без сна у окна, куря одну за другой

да, думал я, ловко этот ланцетти перекинул на меня свою карму

свое, прямо говоря, проклятье

ничто не могло мне помочь

я решил отправиться в сан-франциско, город, знаменитый своим безудержным, как говорили, либерализмом

но деньги

без угрызений совести поменял я мереседес на более скромную модель, называвшуюся бельэр, и началось

вечереет, сказала анна анатольевна

да, ну и что, сказал панкратов

нам пора возвращаться

куда спешить

ваша жена будет волноваться

она у меня никогда не волнуется

и все-таки

а где у вас эрогенные зоны

вы забываетесь

я-то никогда

что вы себе позволяете

зачем так толкаться

перестаньте

а что

я буду кричать

кто тут услышит

вы безумец, маньяк

ну, не совсем

панкратов

спокойно

панкратов

а вот тут у тебя что

я сейчас ударю вас

тебе же будет приятно, впрочем, если не захочешь так, то на, получай

и перед анной анатольевной предстал дмитрий борисович

анна анатольевна упала, потеряв сознание

***

дмитрий борисович вернулся к себе, растолкал гс и сказал

все в порядке, я убил ее

вот как, сказала гс

ну, продолжим, сказал дмитрий борисович

через час в дверь постучали

откройте, откройте, кричали за дверью, это капитан синдюков из оперотдела, час назад на башне обнаружили труп вашей жены, она до сих пор без сознания, вы арестованы

вы меня с кем-то путаете, сказал дмитрий борисович, открывая дверь, моя фамилия панкратов, я никогда не был женат, а моя девушка вот она, прилегла и нежится в постели, чтоб заснуть

как, кричал капитан, бегая по комнате

сапоги его стучали, в изнеможении он опустился на стул

как я устал, сказал капитан синдюков

а если глоток коньяку, предложил дмитрий борисович

да, сказал капитан синдюков, опрокидывая рюмку устало, молодость моя прошла в схватке, я положил жизнь, преследуя банду косозубого и ничего, ничего не вышло, он построил мраморный дворец, вон там, на мысу, вдали, видали колонны, ручьи, а что у меня

что, спросил дмитрий борисович

запорожец без двигателя, сказал капитан, и вот эти сапоги

и он вытянул перед собой ноги в высоких черных сапогах

у вас есть его словесный портрет, спросил дмитрий борисович

фоторобот, сказал капитан

покажите

да зачем вам

я физиономист-любитель

жаль, что не экономист, пошутил капитан

как он одевается, этот человек, спросил дмитрий борисович

да обычно, сказал капитан, шелк, парча, синий пиджак, красный бант, или желтый пиджак, черный бант, дело не в нем, дело в рабах, есть два зверя-бойца, федотка и лунка, на страже

я помогу вам, сказал дмитрий борисович

ах, оставьте, только и махнул рукой капитан

***

через час в дверь спальни косозубого, где тот лежал, пил водку и смотрел в окно, постучали

ху, крикнул косозубый

вбежал федотка и повалился ниц

пахан, к тебе гонец

ху, крикнул косозубый

ельцин, сказал федотка

косозубый кивнул: ху

вошел ельцин

что-то ты с лица будто спал, сказал косозубый

заботы, сказал ельцин

а по телевизору вроде ничего, широкий

там специально изображение утолщают, сказал ельцин, население не волновать, я, собственно, к вам вот по какому делу, решил зайти по-свойски, по-соседски, ведь у меня тут дача рядом, вы небось не знали, хорошо, стало быть, мои соколики из охраны постарались

он задумался

да, постарались они, все завалили ветками, сучьями, входа не найдешь, да и внутри ходить разрешают мне только в маскхалате, ну да я не об этом, не секрет, что оказались мы в бедственном положении, страшно со всех сторон обступили враги, и в этой связи, уважаемый, есть у меня к вам одна просьбишка

ху, кивнул косозубый

не одолжите ли мне, прямо сейчас, по-дружески, миллионов семь, я бы вам, к примеру, отписал всю эту деревню, что там, за мысом, кому она, вообще говоря, нужна, но ведь и это деньги

через час, покачивая чемоданчиком, по ступенькам дворца косозубого спустился дмитрий борисович

в волнующемся море, на шлюпке, ждал его капитан синдюков

вот, сказал дмитрий борисович, вам, капитан, на обзаведение двигателем

уж не знаю, как и благодарить вас, сказал капитан и сглотнул

шлюпка запрыгала с волны на волну

синдюков греб, напрягая сильную спину

подарите мне ваш паспорт, попросил дмитрий борисович

в эту секунду из-за волны вынырнул торпедный катер с прожекторами на борту

вы окружены, кричали с него

и действительно, на водных буграх вокруг качались круглые, как пузыри, головы водолазов

и вот, камера, допросы, дело вел полковник елизаров

введите задержанного, говорил он

я все объясню, полковник, начинал капитан синдюков, я вел дело по убийству фазановой анны анатольевны, кстати, она жива

здесь вопросы задаю я, рубил полковник елизаров, уведите задержанного, сухо бросил он конвоирам, введите другого, но входил опять синдюков

полковник елизаров опять прикрыл ладонью глаза

устал я что-то, сказал он, так вымотало меня все, связанное с захватом крупных партий контрабандного товара

устал я что-то, говорил также дмитрий борисович, входя в камеру

капитан синдюков, встрепенувшись, приподнялся на локте

не вижу смысла скрывать от тебя суть происходящего, сказал дмитрий борисович, ничего, что я на ты, капитан

а тебя-то как звать, спросил капитан

хочешь, зови меня панкратов, хочешь — витторио, но на самом деле я дмитрий борисович фазанов

и он перевел лицо в исходное положение

лады, сказал капитан

я умею это делать, объяснил дмитрий борисович, научили в америке, так случилось, что многократно уходил я от тамошних сил полиции

я много бывал в притонах, продолжал дмитрий борисович, в массажных салонах, где мне прислуживали мастера своего дела, по документам фбр я был фазан, он же павлин, он же неуловимый, я и действительно был неуловим, но я ни на шаг не мог приблизиться к своей цели, она была проста — мильярд, затем праздник на все, купить весь город, чтоб уж никому отказу не было, а то ведь америка гулять не умеет, правительство, еще я думал, куплю с хорошим климатом, самоа какое, ничему не суждено было сбыться

эх, дмитрий борисович, сказал капитан, ведь мне немало пришлось попотеть за правду, а тебе все само в руки пришло

нет, капитан, мой дар был бесполезен, как сама жизнь

это наша-то жизнь бесполезная, возмутился капитан, мальчонкой пришел я в органы, это с годами уж обстрелялся, заматерел

и наша, и их, сказал дмитрий борисович, и чья угодно, есть только

он вдруг замолк

нет, ты послушай, сказал капитан, у меня ведь тоже своя история

он кашлянул и начал рассказывать

вот, значит, я и говорю, пришел юнцом, был полон идеализма, души, это впоследствии, со временем, стал задумываться, взял в руки библию

библию, спросил дмитрий борисович

библию, ответил капитан синдюков

а хотите, мы уйдем с вами отсюда, предложил дмитрий борисович, только тогда уж мы оба будем вне закона

что ж, сказал капитан, лады

дмитрий борисович застучал в дверь, подзывая охранника

только вы не смотрите, сказал он капитану, это жестоко

о здоровье моем заботитесь, усмехнулся капитан

не хотите — как хотите

нет уж, давайте

откройте, кричал дмитрий борисович, откройте

открыли

что такое, спросил охранник, человек с редкими белыми усами

а вот что

и дмитрий борисович стал менять лица, глядя ему в глаза

он сделался сталиным, потом пушкиным, потом мерилин монро

охранник потянулся к пистолету

дмитрий борисович сделался полковником елизаровым и крикнул

молчать

стоять

лежать

охранник лег

тогда дмитрий борисович совершенно убрал лицо и застыл в промежуточной фазе

он знал, это действует беспощадно

охранник вырубился

дмитрий борисович сделал лицо охранника и сказал капитану

ну, пошли

на проходной их спросили

петров, ты что так вырядился, где форма твоя

полковник приказал тайком доставить задержанных, сказал дмитрий борисович, ты, свиридов, помалкивай

дмитрий борисович и капитан синдюков шли по быстрой мостовой

вечерело

через час в дверь кабинета полковника елизарова постучали

вошел генерал поливанов

полковник елизаров вскочил

полковник елизаров, сказал генерал поливанов, мне надо доставить захваченные деньги в банк

***

через час в дверь комнаты, где дремала гс, вошел дмитрий борисович с чемоданом

проклятые деньги, сказал дмитрий борисович

что там у тебя, спросила гс

семь миллионов банкнот, сказал дмитрий борисович, все нарезаны мелко, и палец косозубого, он откусил его по воровскому обычаю, в знак верности, теперь он будет тебя охранять, если что, только покажи палец

а ты, спросила гс

теперь уже поздно, сказал дмитрий борисович, теперь все, а было, было, был шанс

что ты будешь делать теперь, спросила гс, перебирая и помешивая воровским пальцем деньги в чемодане

я не пробовал еще только одно лицо, сказал дмитрий борисович

он вышел в дверь

гс вышла на крыльцо и посмотрела ему в спину

дмитрий борисович шел к церкви

больше его никто никогда не видел

ОДИНОКАЯ РАБОТА

— Понимаешь, старик, у нее нет вкуса, — сказал Ягофаров.

— Скуса-то? Скуса у ей нет, это точно, — согласился Макс.

Была середина дня, два сравнительно молодых человека сидели в закусочной, раскачиваясь каждый на свой лад на пластмассовых стульях.

— Вот, например, — продолжал Ягофаров, — она как-то выучила наизусть кусок из романа Кортасара. Я ничего не говорю ни про роман, ни про Кортасара — кусок и кусок, заучила и заучила. Только ей, конечно, не стоило говорить, что она именно заучила — специально то есть. Эти секреты никто не раскрывает — что он там от души запомнил, а что по воображаемой обязанности. И она при всяком удобном и неудобном случае лепила — и так недели две: «А помнишь, как у Кортасара? А помнишь, что у Кортасара? На этот счет Кортасар так сказал…» и тому подобное — при этом передергивала, конечно, безбожно. За это, конечно, ее грех осуждать — все мы то и дело что-нибудь да выдергиваем из одного контекста и ставим в другой, в свой. На это ума хватает…

Он помолчал.

— Да, ума, — подхватил Макс. — Ей, корове, кто-то сказал, сука какая-то, что она умная. Она, курица, поверила. Или, может, на школьной скамье внушили. Она, безусловно, приучилась играть роль умной — ну, и заодно современной и все прочее. Такая эмансипированная кляча получилась — как бы. А это все ум первого взгляда — а чуть присмотришься — дура в квадрате, в кубе, дура факториал! И вообще замечаю: вот кто-нибудь роняет в разговоре «Н. умный человек». Или, хуже того: «Ты умный человек». Значит, он сомневается в этом! Он просит подтверждения, он сам себя убедить хочет. А ты уже смотри в оба: Н. или ты сморозил глупость, и тот, кто говорит, — на волосок уже от осознания этого — и, значит, берегись!

— Но, знаешь, этого у ней не отнять — она иногда высказывается о людях довольно разумно. Довольно точно, я бы сказал, — возразил Ягофаров.

— Ох, нет, это все не то! Это задолбленные уроки: тот-то сделал то-то потому-то и оттого-то, значит, он такой-то и такой-то, а сообщается это с апломбом и без объяснений и поэтому впечатляет, это лжепсихология, которая сама по себе лженаука…

— Лженаука? — переспросил Ягофаров.

— Неужто нет? — ответил Макс. — И, опять-таки, вкус, стиль, который человек и для которого нужен как минимум какой-никакой умишко… Пошли, что ли?

— Пошли.

Они выходили, медленно петляя между столиками, на ходу застегивая одинаковые свои толстые, теплые куртки. У Макса через плечо висела большая красная сумка.

И они, не спеша, часто останавливаясь, двинулись по широкой, с просторными тротуарами улице. Мчались машины, разбрызгивая слякоть; дергаными, быстрыми походками шли торопливые дневные леди. Но среди них встречались, однако, и праздные или почти праздные, вроде Макса и Ягофарова — то есть занятые своим, совершающимся в другом, отличном от общего ритме делом.

Вдоль улицы тянулся ряд витрин, под которыми помещались огромные, полные людьми и освещенные негасимым и мертвым люминесцентным светом магазины.

— Что ходят-то, что ходят? Купить-то там нечего, — заметил Ягофаров.

***

— Одинокая наша работа, — сказал Макс.

Они разговаривали мало.

И оба, по-видимому, одновременно заметили «то, что нужно» — девушку в полосатом пальто, рассеянно — руки в карманах — переходившую от витрины к витрине.

Они переглянулись и подошли к девушке.

Макс расстегнул сумку.

Ягофаров, человек с внешностью и бородкой оперного дьявола, заговорил первым:

— Девушка, извините. Мы хотим обратиться к вам с просьбой. Или, можно сказать, с предложением.

Девушка молчала, он продолжал:

— Дело в том, что мы фотографы. И снимаем сейчас модели женской одежды. Для журнала «Модус вивенди». Вот наши удостоверения. Вот журнал, прошлый номер. Видите? Обложка наша.

Макс достал из сумки две маленькие твердые книжечки и журнал. На обложке изображена была красавица в широкополой шляпе.

— Мы делаем подборку «Воплощенные идеи сегодня», — объяснял Макс. — И мы хотим вас снять. Вы подходите. И нам нравится, как вы одеты.

— Это все из Франции, — бесцветно сказала девушка.

— Неважно, неважно! — воскликнул Ягофаров. — Мы же не репортаж с фабрики «Большевичка» делаем, верно? Материал будет об идеях…

— Это прямо здесь? Сейчас? — спросила девушка.

— Да, да.

— Валяйте, — сказала она.

Макс уже доставал из сумки камеру.

— Значит, так, — говорил Ягофаров. — Вы… Вас, простите, как зовут?

— Альма, — сказала девушка.

— Странное имя, — сказал Ягофаров.

Девушка пожала плечами.

— Вы татарка? — спросил Макс.

Она не ответила.

— Значит, так, вам для начала нужно будет просто несколько раз медленно и естественно пройтись от того угла до этого, — объяснил Ягофаров, — вы причем задерживайтесь, оборачивайтесь, прислоняйтесь к стенам, ищите кого-то в толпе — словом, действуйте, медленно живите, можете пробежаться немного. Вы понимаете?

Альма кивнула.

— Макс, готов?

— Да, — он уже установил штатив у края тротуара и стоял, склонясь к камере, спиной к машинам, летевшим по улице.

— Начинаем, — сказал Ягофаров, — Идите.

И подошел к Максу.

Тот глядел сверху в видоискатель и часто снимал.

— Что ты так расщелкался? — спросил Ягофаров.

— Старик, это будет нетленка, — буркнул Макс. — Посмотри.

Ягофаров стал смотреть в видоискатель, а Макс закурил.

Девушка рассеянно передвигалась у витрин. На маленькой и резкой картинке она не потерялась в толпе, а, наоборот, выделилась, и улица вся обратилась в сцену, и прохожие оказались специально подобранными и загримированными статистами, а она — примой, звездой.

— У девки божий дар, — сказал Ягофаров.

— Очень может быть, — сказал Макс

— Похоже на то, — сказал Ягофаров.

— Надо пойти в переулок, пока есть этот свет. Она согласится?

— Куда денется? Тщеславная, наверное, кошка, как все.

***

Она действительно согласилась; совершенно равнодушно, впрочем. И пока шли к месту — оно давно было найдено, постоянное было место в тесном, глухом и живописном переулке, — Ягофаров и Макс задумчиво цедили комплименты, удивляясь, что девушка ни о чем не спрашивает.

Подъезд со львами, где Макс хотел снимать, загораживал большой старомодный автомобиль. Водитель отсутствовал. Макс выругался.

— Ну и что? — спросил Ягофаров. — Отличная натура. Снимай на фоне тачки. Классика! Это модно.

— Она грязная, — возразил Макс.

— Снимай с угла, а передок сейчас протрем.

Ягофаров достал носовой платок и, наклонившись, протер фары, радиатор и бампер машины. Посмотрел на платок и зашвырнул его под автомобиль.

— Что у вас под пальто? — спросил Макс девушку. — Юбка? Брюки?

— Брюки.

— Плохо. Джинсы?

— Джинсы.

— Плохо. Синие?

— Зеленые.

— Хорошо. Расстегните пальто. Хорошо, Встаньте у машины, Левее. Еще. Назад, Руку. Выше… Ниже… Поднимитесь по ступенькам… Обходите машину… Идите нам навстречу… энергичней!..

Они снимали.

— Слушай, я хочу попробовать ее в студии, — сказал Макс.

— Неплохо бы, — согласился Ягофаров.

Макс подошел к девушке.

— Э… — Он потянул немножко, готовясь произнести странное имя, — Альма, вы знаете, вы действительно талантливы… Я понимаю, это нескромно спрашивать, вы — не пробовали играть? Я имею в виду — на театре? Или в кино? Хотя это неважно, — он перебил себя, — я вот хочу сказать: вы можете позировать мне… нам в студии?

Девушка пожала плечами.

— Это недалеко! — Макс понял, что она не против. — Это совсем рядом! И это недолго. Егор! — крикнул он Ягофарову. — Лови такси!

— Это все неважно, — сказала Альма.

Они добрались быстро и вошли в гулкий и грязный подъезд.

Кованая решетка ограждала широкий пролет, в котором ходил шумный и медленный лифт.

С верхней площадки через узкую дверь с надписью «хода нет» они попали на железную лестницу, под которой угадывалась пустота, и оказались у двери без надписи или номера, без звонка, без ручки, с единственной узкой замочной скважиной.

Макс открыл эту дверь, прошел куда-то глубоко внутрь, зажег там свет и позвал:

— Заходите!

Мастерская была выгорожена на чердаке и была огромной. Ничего в ней не было, только в центре на дощатом полу столпились какие-то сложные треноги, подпорки, ширмы. В глубине у стены была лестница, ведшая на антресоли.

— Снимайте пальто, Альма. Видите? Здесь романтика, — сказал Ягофаров, помогая ей раздеться. Девушка осталась в тесном свитерке и ярко-зеленых брюках.

— Так, — сказал Макс, — мы будем ставить свет, а вы… — он обратился к Альме: — Ну, вот посмотрите каталог нашей выставки. Садитесь вот здесь.

И он подал ей толстую мягкую книжку с заголовком на черной обложке:

М. Корси, Г. Ягофаров

АПОЛЛОНОВА НОГА

(каталог выставки)

— А где была выставка? — спросила Альма.

— Во Львове, Таллине, Париже и Будапеште, — сказал Ягофаров.

— А почему такое название?

— Ну, как же! Это символ мужской красоты…

Макс принес откуда-то из-за угла початую бутылку вина:

— Вот, это вам, Альма. Грейтесь. Егор, начинаем работать.

И они стали возиться с юпитерами и штативами.

Один раз девушка окликнула их:

— Почему у вас тут все одна и та же деталь? — она указывала в каталог.

Макс подошел, отбросил со лба волосы, наклонился через плечо девушки:

— Это же символ. Сим-вол.

Потом начали снимать.

Через некоторое время Макс сказал:

— Вот что, Альма. Вы, наверное, поймете нас… я хочу попросить вас раздеться. Как вы на это смотрите?

Девушка сделала неопределенный жест.

— Тогда вперед. Вы не замерзнете.

От юпитеров действительно было жарко.

Девушка быстро разделась.

Они продолжали снимать.

— Альма, — спросил Ягофаров, — вы боитесь собак?

— Нет, — сказала девушка.

— Я хочу попробовать снять ее с Торквилом, — сказал он Максу.

— Торквил — это дог. Мраморный. Он добрейший пес, — объяснил Макс девушке. И добавил, уже Ягофарову: — Можно… Привести его?

— Да, давай.

— Торквил живет в этом же доме, — сказал Макс Альме. — Я сейчас.

Он вышел.

— Поднимитесь по лестнице, — сказал Ягофаров.

Девушка подошла к лестнице и стала подниматься.

Ягофаров достал из ящика старого письменного стола, стоящего у стенки, синий продолговатый пакетик, похожий на пластинку жевательной резинки, и пошел к лестнице, на ходу расстегивая рубашку.

Когда Макс вернулся с огромным псом на поводке, в мастерской никого не было видно.

Макс снял куртку, выбрав место почище, положил ее на пол и показал собаке:

— Место, Торк, место.

Пес послушно улегся.

Макс подошел к столу, достал синий пакетик, сунул его в карман и стал подниматься на антресоли.

Они спустились все вместе — Макс и Ягофаров уже одетые, Альма по-прежнему — только в ярких зимних сапожках.

— Еще немного помучаемся, — сказал Макс, — с собакой теперь. Торквил!

Пес подошел.

— Ах, красавец, — сказала Альма.

Пес обнюхивал ее.

Вдруг сильно и настойчиво застучали в дверь.

Ягофаров пошел открывать.

Он возвратился в сопровождении милиционера и двух мужчин в серых пальто с повязками дружинников.

Увидев Альму и рядом с ней собаку, они замерли.

— Минуту, — сказал Макс девушке и подошел к милиционеру. — Что? — спросил он. — Опять тревожный сигнал?

— Да, — согласился милиционер.

Ягофаров, стоящий чуть в стороне, включился:

— Звонят, да? Все та же старуха? Групповые оргии?

Милиционер сокрушенно кивал.

— Слушайте, сержант — сказал Макс. — Это ведь вам звонит сумасшедшая! У нее сенильный психоз, понимаете? Что вы ходите к нам зря? Она вам будет звонить каждый раз, когда кто-то из нас будет приходить сюда с женщиной — с любой, хоть с матерью. Поберегли бы свое время!

— Мы обязаны проверить, — оправдывался милиционер.

Он, как и дружинники, не отрывал глаз от девушки.

— Проверили? — спросил Ягофаров.

— Что? Да.

— Ну, так ступайте!

— Что? Да… До свидания, — и милиционер пожал руки сначала Максу, потом Ягофарову, потом протянул было одному из дружинников, но опомнился и тряхнул головой. Смотрел он по-прежнему на Альму.

И когда они выходили, громко вздохнул.

— Все, — сказал Макс, закрыв за ними дверь, — на сегодня хватит, Я устал… Да еще эти… Все настроение собьют…

— Ты сам виноват, — сказал Ягофаров. — Я тебе говорю: давай сделаем штору в мансарде. И старуха успокоится…

— Ты прав, друг Горацио…

Девушка играла с собакой.

— Ах, черт! — сказал Ягофаров. — Это надо снимать, это движение… Ну, в следующий раз…

Когда Альма надевала пальто, Макс подошел и протянул ей купюру — двадцать пять рублей.

— Вот, — сказал он, — так мы платим. По часам. Устраивает?

Девушка смотрела на него и молчала.

— Когда вам удобнее звонить? Утром? Вечером? — спросил он.

— В семь, — сказала она.

— Кстати, — спросил Ягофаров, — ты читала Кортасара?

— Никогда.

Она ушла, а Ягофаров и Макс еще выпили кофе.

— Видишь, старик, — сказал Макс, — что-то из нее должно получиться, это не Гаврилова…

— Гаврилова вообще дура, — вяло заметил Ягофаров.

— Крыса, — сказал Макс.

Потом он спустился двумя этажами ниже — в том же подъезде, где и мастерская, у Макса была комната в коммунальной квартире.

Покормил Торквила, погулял с ним и отвел хозяевам.

А Ягофаров еще ехал в троллейбусе — длинным проспектом, до площади Эволюции, где у него тоже была комната в коммунальной квартире.

КОНЬКОВО, ТИХАЯ ИХ РОДИНА

(Рассказ о книге стихов)

Тягостнейшая из линий московского метро, оранжевая, привозит долготерпеливого пассажира в края, густо заселенные интеллигенцией. Помимо мужей науки здесь поселен всемогущими советскими коммунальными божествами целый взвод знаменитостей отечественной контркультуры конца семидесятых, и среди них, в частности, поэт Тимур Кибиров. Места эти странны, как и упомянутая ветка метро, — что-то неизменно мертвящее есть в благополучном на первый взгляд пейзаже. Эта помоечная белизна домов, этот ветреный простор улиц. Район, однако же, согласно необъяснимым московским котировкам, считался «неплохим» — оставалось только привыкнуть. Отсюда если уезжали, то уж за границу, насовсем.

Не стоило бы предварять заметку о книге стихов расхожей топографией, не будь кибировские тексты так насыщены упоминаниями о Беляеве, Конькове и иных гиблых и как-то насильно и незаслуженно, на взгляд непредвзятого визитера, любимых автором местах. Пожалуй, и со временем у Кибирова та же незадача: не сказать, что советская одурь выходит у него как-то лучше, но смачней, уж точно. По сути, все, что происходило далее, все, выражаясь высокопарно, постсоветское время сведено у Кибирова к «щей горшок, да сам большой». И это, кажется, общее место для поэтов «московского времени», к которым если не литературно, то биографически тяготеет Кибиров.

Вспоминательное усилие дается Кибирову легче и удается лучше — и советская страна былых времен предстает волшебным лесом, вполне абсурдистским, но от того только более занимательным. В известной мере повторяя урок другого обитателя Юго-Запада, Владимира Сорокина, Кибиров вводит в обольстительную поэтику совка русскую классику и, в частности, Серебряный век: «Пусть не черная роза в бокале, а красный “Солнцедара” стакан и сырок, но излучины все пропитались прекрасно, льется дионисийский восторг». Собственно, в этой цитате виден и прием, и небрежность исполнения. С иронией все понятно — что ж, «Солнцедар» и вправду смешон сам по себе, sapienti sat. А вот насчет излучин — строчка будто забралась из Пригова, у которого (в его программной, стахановской графомании) была бы совершенно уместна.

Проблема письма и разочарование чтения — в том, что казавшийся столь острым и универсальным инструмент «юго-западников» — ирония — неприменим в изменившейся ситуации. Отчего же?

Так и просится объяснение по-марксистски вульгарное: исчезла социальная база, размылась и растворилась аудитория, способная оценить и принять в качестве модели поведения эту особую независимость «дворников и сторожей». Иначе говоря, исчезла критическая масса людей, способных проводить время во вдумчивой праздности. И вдруг вся позднесемидесятническая поэтика оказалось настолько худосочной, что не перенесла отсутствия публики. Остались — ностальгия по ушедшей юности, а скорее по ее декору, да скучноватые при всей трогательности семейные сантименты. Словом, путь незастреленного Ленского — во всей ужасающей красе беспробудного провинциализма. К тому же путь, пролегающий — о боги! — по холмам и оврагам Конькова.

Но все, может быть, не так просто. Тот педалированный индивидуализм, что явлен в виде од и гимнов пеленкам, простыням и заспанным мордашкам, может быть, свидетельствует о наступлении времен приватности. Ее, жизнь частную, общественно незначимую, образованное население юго-запада Москвы, по идее, должно теперь обрести. И это главное завоевание русского fin de siècle.

Беда в том, что тексты выходят пресноватыми. Московский интеллигент, мутировавший в интеллектуала, в средний класс, третье сословие, обречен существовать в довольно-таки плоской (мелкобуржуазной, сказали бы раньше) системе ценностей. С ее культурной ограниченностью мировая культура за несколько поколений справилась. А наша? Умолк черный ворон русской прозы Сорокин. Пригов выпускает книгу избранного, тем самым уничтожая самый замысел своей поэзии. Гандлевский сводит «Трепанацию черепа» к moralité столь незамысловатому, что оно кажется недостойным ни драматического сюжета, ни, в конце концов, авторского слога. Что касается Кибирова, книга «Парафразис» наводит на мысль о мощном двигателе, работающем на холостых оборотах. Как если бы некто, получив в распоряжение огненный «феррари», вдруг решил не ехать никуда, а сосредоточиться на созерцании кожаной обивки и огоньков на приборной панели.

СЕЛЬСКИЕ НОВОСТИ

Он помахал в воздухе рукой с золотым перстнем.

— С этой безделушкой связана таинственная история, вы знаете, — сказал он, обращаясь к немногочисленным гостям, собравшимся в ненастный вечер на веранде просторного загородного дома.

Гости замотали головами и отрицательно замычали.

— Я расскажу вам, — он откинулся в кресле. — Как-то весной я шел по широчайшей центральной улице одной из красивейших столиц Европы. Я и до сих пор люблю навестить эту колыбель культуры, а в молодости просто безвылазно сидел в ней годами. Я иду, шумит музыка, шумят бульвары, парочки местной молодежи кружатся в вальсах, целуются, занимаются любовью.

Один из гостей повел бровью.

— Иду и вдруг, представьте, я, молодой романтик, слышу зов о помощи. Зовет молодой женский голос. Я бегу. Вижу такую картину: молодая, вся в соку, дама сидит на велосипеде в странной позе. Мы объяснились на ломаном языке, выясняется: у нее юбка попала в заднее колесо велосипеда. Она не может даже пошевелиться. Чуть дернется — юбка сползает. А вокруг начинает собираться толпа.

Я тихо обращаюсь к ней:

— Плюньте вы на всех. Вылезайте из юбки, иначе не выпутаться.

— Не могу, — говорит дама. — У меня под юбкой ничего нет. Увидят — могут арестовать.

— Бросьте, — говорю я, заинтригованный, — почему ничего нет?

— Это тайна. Сказать не могу, но умоляю — помогите мне.

Я поднял ее вместе с велосипедом над головой и быстро вынес из толпы. В проходном дворе я помог ей выпутать юбку, под которой, как я воочию убедился, действительно ничего не было — ни ног, ни ягодиц, ни всего, чему полагается быть! На прощание она подарила мне этот перстень, вскочила на велосипед и была, как говорится, такова.

Гости закивали и замычали.

Человек с перстнем стал выгонять гостей на лужайку перед домом.

Последней выходила корова с огромным выменем. Человек вышел вслед за ней на крыльцо и крикнул:

— Марфа! Марфа! Начинай доить!

Небо посветлело, тучи уходили.

СТАНОК

Если разговор заходит о любви, я вспоминаю происшествие, случившееся в небольшом поселке на Южном побережье не так уж давно, всего два-три года назад.

В это местечко — Солнечное оно называется — приехали отдыхать и плавать два молодых создания — мужчина и женщина. (Обычно, когда я рассказываю этот эпизод в благосклонно слушающей компании, я говорю: «Нельзя было невольно не залюбоваться их стройными телами и умными лицами».)

Скромная драма развернулась из-за того, что молодой человек решил отпустить бороду.

Вот он не бреется день, другой, пять дней. Его возлюбленную щетина сначала забавляет, затем начинает раздражать, ну, а потом просто выводит из себя. Смотреть она не может на его немного диковатое теперь лицо. И, естественно, каждые полчаса советует и просит: «Сбрей. Сбрей!..»

А юношу — забыл уж, как звали его: Толя или, что ли, Женя — как-то странно заклинило на собственной бороде. Где-то, видимо, незадолго до поездки он увидел бородатое лицо, поразившее его воображение. Может быть, бороду носил полюбившийся парню артист или публицист. Женя (Толя) зациклился, как принято говорить. Фрейдисты утверждают, что волосы олицетворяют мужскую силу. Вот, наверное, и нашего героя зацепило таким образом — каково тогда лишиться бороды?

А девушке это было, разумеется, невдомек. Ей хотелось убрать проклятую бороду. И она стала бороться за достижение цели своими специфическими средствами. Она стала при любой возможности и даже без таковой иронизировать над Толянычем. Она подтрунивает.

Он, смущенный, предпринимает неназойливые ответные шаги: стремится всюду, где может, показать удаль и силу. Он лезет на деревья и скалы, прыгает в море с высоких камней, достает со дна раковину — эта последняя, полежав на солнце, начинает страшно вонять, и ее зашвыривают обратно в море, но поздно, моллюск мертв.

Однажды вечером пара гуляет вдоль берега.

— Что это? — спрашивает она.

Над осыпающимся земляным обрывом замер небольшой несуразный механизм.

— Похоже, буровой станок, — отвечает герой.

— Надо же, на самом краю. Он не свалится кому-нибудь на голову?

— Нет, если я его не свалю. Хочешь, свалю?

Вот, собственно, роковой момент.

— Он же тяжелый, — говорит девушка.

— Н-ня… — отвечает добрый молодец, — пустяки. Спорим.

И после этого никакие ее «не надо» его уже не удерживают.

Он подходит к устройству (железная труба на четырех ногах), кружится около него, толкает, тужится, находит бревно. Через пять минут механизм без особого шума летит вниз и втыкается трубой в подножие обрыва.

Наутро поселок слегка волнуется. Станок, оказалось, стоит тридцать тысяч, а покорежен изрядно.

Начинают искать. И — парадокс! — находят.

Следователь, сонный, распаренный, приезжает на вездеходе. Нашему герою ничего не грозит, а вот рабочему, станок бросившему у обрыва, — грозит. И уже рабочий непосредственно грозит силачу. Рабочий тоже не слаб, объясняться с ним было бы тяжело.

«Значит, кто виноват, — размышляет ст. лейтенант милиции, местный уроженец, — кто бросил или кто сбросил?»

Дело решено замять, но молодая пара покидает поселок. Тут им стало неуютно.

Перед отъездом любовник бреется и возвращается в оптимальное свое состояние.

Куда они теперь? К месту ли постоянного проживания? Или на другой курорт? Точно неизвестно. Думаю только, что побережье они покинули, поскольку как раз начинался сезон штормов.

Этих влюбленных я больше никогда не видел, а вот море погубило следователя. Дело в том, что штормовые волны (валы) абсолютно подмыли берег, и буровой станок окончательно просел куда-то вниз, после чего его отволокло от берега и засосало в дно. Виноватым посчитали ст. лейтенанта, не сумевшего дать следствию нужный ход. Словом, сонливый сыщик отстранен от работы в милиции и теперь водит в том же поселке грузовой мотороллер. Говорит, что совершенно счастлив в жизни.

Рабочий-буровик остался в бригаде. Его наказали рублем, но несильно.

А пылкие любовники? Все кажется мне, однажды поверну за угол улицы, где живу, и увижу их, вместе выходящих из булочной. Очень бы хотелось, чтоб у них все было хорошо.

КОММУНИКАЦИОННОЕ ОРУЖИЕ

Аппарат был установлен в октябре восемьдесят второго года молодым мастером с каштановыми усами, он пришел около полудня и работал час, высвободив таким образом матери хозяина квартиры всю вторую половину дня. Именно она находилась в квартире, приехав специально с другого конца города, — не потому, что у нее было больше свободного времени, чем у сына, вовсе нет — она работала, она даже руководила людьми, и не потому, что для сына она была готова на всё, наоборот, она сказала:

— Ладно, я помогу тебе, хоть мне и некогда, но потом и ты мне поможешь.

Отношения у них были суровые, по крайней мере внешне — благодаря, впрочем, этому обстоятельству сыну и куплена была квартира; вместе им было тяжко. Но теперь, когда сын уже два года жил один, Элегии Максимовне — так ее звали — хотелось узнать, как именно он живет. Из его слов мало что можно было понять, надо было увидеть самой. Тут случай, сын просил, поскольку никак не мог в этот день уйти с работы, со служебной точки зрения этот его день был строго несвободен.

Э.М. была здесь только раз, когда дом был еще новым и квартира, соответственно, такой же: запах краски, холодные поверхности. Какие тогда были отпечатки владельца? Да никаких. Ковер, каких миллионы, и телевизор. Теперь ковер лежал там же, вычищенный, однако прожженный в трех местах, телевизор стоял в углу комнаты, запыленный и забытый. «Значит, совсем не смотрит, — решила мать, — что же тогда вечерами делает?» Образ жизни сына был для нее некоторой загадкой — два эти года виделись они раза по два в месяц, это самое частое, а поскольку телефона не было, Что можно было понять?

Неприятно было бы увидеть пустые бутылки, или грязь, или разбросанные женские вещи — ничего этого не было. Квартира оказалась только сильно прокуренной и странно мало, как показалось Э.М., прибавившей в вещах. То есть сын купил в добавление к привезенному от матери только пять книжных полок — «Зачем столько?» — думала Э.М., — в трех из которых книг не было, а лежали газеты, сигареты и стоял стакан с карандашами, еще дрянное тридцатирублевое кресло и четыре простых стула. «Вкуса нет никакого», — решила мать.

Что можно было понять по обстановке? Да оказалось, почти ничего нельзя. Стиль — это человек, а стиля не было. В мелочах виден характер — а мелочи отсутствовали. Нет, не гостиничный номер, живет здесь человек как хозяин, но вот кто он? Элегия Максимовна всегда относилась к сыну несколько настороженно — он был слишком похож на своего отца. С тем Э.М. разошлась, когда ей было тридцать лет, а сыну — семь. Никогда она мужа не понимала, а когда увидела, что и понимать не хочет, — потребовала развода. И те давнишние разговоры теперь забылись уже вовсе бесследно. Вспомнить что-то — сидя в кресле сына, листая книгу, взятую с полки сына, — биографию импрессиониста Мане, — Э.М. не могла. В квартире было скучно.

В десять — а ждать телефонная станция повелела с девяти, и первый час Элегия Максимовна ходила по единственной комнате и пила чай на кухне, не понимая, что же ей делать, — она обнаружила на титульном листе книги о Мане дарственную надпись. «В день рождения на будущую лучшую память о лучших будущих наших днях — Ирина». Надпись показалась Э.М. претенциозной и невнятной, но почерк был круглый, мелкий, очень ровный, как бы даже волевой.

Должно было и еще что-то остаться: знаки стоило поискать.

Элегия Максимовна осмотрела незаполненные книжные полки, со скрежетом отодвигая стекла — действительно, на одной был конверт с фотографиями. Жалкая пачка, снимков десять, всё мутные, мелкие, любительские фото — вот школьный друг сына с женой и коляской, вот три неопределенных молодых человека на фоне Казанского собора в Ленинграде. Один только снимок содержал какую-то тень намека, но тоже… Девочка-подросток лет четырнадцати, челка закрывает лицо, рядом — пальма. Явно старая фотография, давности, наверное, десятилетней, поскольку девочка одета приблизительно по той моде.

«Впрочем, какое мне дело… — решила Э.М. — Квартира запущенная, стало быть, серьезной женщины тут нет. А всякие разные — бог с ними. Он взрослый человек. Мужчина. Ему надо».

К часу дня телефон был установлен, в снятой трубке слышался гудок, мастер ушел, щелкнув замками на чемоданчике.

Уже надев плащ, Э.М. позвонила сыну:

— Ну вот, всё в порядке.

— Хорошо, — ответил сын тихо и торопливо. — Как там у меня?

— Неуютно.

— Что делать…

— Я позвоню вечерком. Твой номер… — и она назвала номер.

Если разобрать телефон, отъять черную нижнюю крышку от серой, синей, красной или черной же коробочки с диском, можно убедиться, что аппарат это простой и, как бы сказать, малонаселенный деталями. Два звоночка, реле с катушкой, несколько сопротивлений. Через них проплывают наши слова. Что же, есть ли где задержаться им? В сторону им не уйти — узкое, тесное русло. Но пусть катушка помнит. Атомы желтой проволоки пусть вздрагивают и изменяются навсегда оттого, что кто-то шепчет: «Привет» или кричит: «Прощай», Может, и не каждое слово важно. Телефон, к примеру, помнит то, что связано со звонками. Окна любят мойщиков стекол. Столы — обжор и графоманов. Кровати — сонливых. И так далее, безо всякой системы. Потому что если мы допустили наличие вкуса у вещей, то должны учесть и произвольность этого вкуса.

Вечером, глядя на телефон, хозяин квартиры осознает — это отличный повод начать новую жизнь, без поисков причин. Можно начать, и это прекрасно. Первое движение — обзвонить всех знакомых, сообщить номер. Второе, парадоксальное — и оттого кажущееся прекрасным началом — никому не звонить. Зачехлить коммуникационное оружие. Медленно, месяц за месяцем, сообщать свой номер новым и только новым людям. За год совершенно сменить круг общения.

Но идея запоздала. Уже два человека знают семь цифр: мать — это правильно, и Ирина — ей он, пожалуй, зря сказал обо всем два дня назад, когда получил открытку с сообщением телефонного узла.

В девятом часу, когда гремит первый звонок, у хозяина быстро прокручивается мысль, осваивающая технические (скромные) возможности аппарата: отключить звонок, подвинуть рычажок внизу — пусть будет так, чтобы он мог позвонить, а ему — нет. Так оставить навсегда. Он снимает трубку.

— Ну, ты дома? — спрашивает Ирина.

Какие-то дотошные ученые выяснили недавно, что непросохшая краска на холсте колеблется от звуков человеческого голоса и застывает, сохранив следы этих колебаний, по тому же принципу, что на грампластинке. И можно, вообще говоря, считать эту запись. Услышать голоса великих и безвестных. Художников и их моделей. Вообразить трудно — слова и голоса истории.

Обмен мнениями Пушкина с Кипренским. Боровиковского с красавицей Лопухиной. Дюрера с его молодым человеком. Безграничное поле возможностей — не слишком, честно говоря, плодотворных. Но подслушать давно ушедших — это ладно, это — в некотором смысле воскресить. А живого хозяина окраинной квартиры и его асимметричноликую Ирину?

— Слышно хорошо?

— Да, а тебе?

Некоторая этика образована самими вещами — что-то они дают нам узнать о соседях наших, что-то — наотрез нет. Чтобы обойти это «наотрез», делаются новые вещи. Кстати, прямо или косвенно в процессе их производства участвуют и Э.М., и Ирина, и хозяин, и даже его далекий (тень на горизонте) отец.

ЛОЦМАН

Он стоял на углу, когда к нему подошла девушка и спросила:

— Простите, молодой человек, вы не скажете, как пройти на Патетический проспект?

— Знаю. Скажу. А который вам нужен дом? Я тоже туда иду, могу проводить.

— Дом семь, — сказала девушка.

— Ну-ну, — сказал он. — Это в самом начале. Мне тоже почти туда. Идемте.

Они прошли по короткому наклонному переулку, и он предложил:

— Давайте пройдем дворами. Так быстрее.

— Давайте, — согласилась она.

Они свернули в мрачную длинную подворотню, миновали развалившиеся мусорные ящики и стали пробираться по узкой тропинке между заборами.

Вдруг он остановился и обернулся к ней.

— Слушайте! — сказал он. — А вы не боитесь?

— Я? Чего? — недоуменно спросила она.

— Ну, как чего. Вдруг я… А?

— Что — вдруг? Я не понимаю.

— Это… Начну вас домогаться.

Она засмеялась:

— Домогайтесь ради бога.

— Как? А если я буду… эээ… распускать руки?

— Куда?

— Ну, как куда. Вы что, не понимаете?

— Нет.

— Вот представьте себе: я вдруг брошусь на вас.

— Вы?

— Да! Я вдруг брошусь на вас и начну пытаться…

— Что начнете? И потом, вы разве собака, чтобы на людей бросаться?

Он замялся.

— Вот видите, — торжествующе сказала она. — Здесь нельзя. Могут застукать.

— А в другом месте?

— Когда?

— Хоть сейчас.

— Но сейчас мы здесь.

— Мы можем пойти куда-нибудь. Ко мне, например.

— Нет, мне некогда. Мне нужно быстрее туда, на проспект.

— Да?

— Конечно.

— А зачем?

— У меня там встреча.

— Да? А потом, позже?

— Нет-нет. Я очень занята.

— Все время?

— Все время. Идите, идите вперед.

Он повернулся, сунул руки в карманы и пошел, насвистывая, по направлению к проспекту.

Вскоре они вышли к дому семь.

— Прощай, красавица, — сказал он.

— Прощай, лоцман.

Она повернулась и пошла, но не сделала и двух шагов, как у нее сломался каблук.

ВХОД В МЕТРО

«Вход в метро с мороженым запрещен».

Надпись в метро

«Входа нет».

Надпись на двери в метро

Утром, подходя к метро, я случайно встретил девушку, которую безответно любил два года назад.

Весь день падал снег и в груди было чувство, как от слабого горчичника.

А вечером, войдя в метро, я прочитал объявление на будке контролера:

«Вход в метро с хуями з а п р е щ е н».

Всё.

ЛЮДИ ПОЗДНЕЙ ОСЕНИ

Я — человек поздней осени и, как многие мыслящие жители Москвы, боюсь зимы и ненавижу ее. Предчувствую ваше несогласие и вот что замечу: мыслящий человек всегда отчасти праздный, да и как ему быть иным — руки у него не заняты. Руки у него мерзнут.

Или другое возражение: человек мыслит, тем самым уже не праздный. Это, понимаете ли, конечно, не так. Мыслить — врожденная черта, предопределенная, вроде размера обуви. Назовите этих людей не мыслящими, а задумчивыми — пожалуйста, как вам угодно. Я называю нас людьми поздней осени.

В это время года я родился; живу, относясь к нему с почтением — имею варианты одежды для данной поры и даже особую октябрьскую походку…

Замечали ли вы, что если один человек хорошо понимает другого, то он начинает этого понимаемого недолюбливать? «Как же, — думает понимающий, — он ничем не может меня удивить, а уж привык к пониманию и требует его… И требует меня…» В мрачные минуты мыслящие люди кажутся мне дерьмом, поскольку давно надоели сами себе.

В этой связи хочу вспомнить Архангельское и нескладную прогулку, случившуюся два года назад в воскресенье, двадцать пятого октября. (Я тотчас отыскал эту дату в старом календаре с видами Латвии, висящем у меня в прихожей.)

Тот выходной оказался каким-то пустопорожним, а погода стояла теплая, влажная, так что часа в два дня я сел в автобус и отправился в Архангельское. От моего дома начинается замечательный маршрут, подарок транспортников столицы.

Я вышел напротив белых ворот в решетчатом заборе, украшали который звезды в честь современной эпохи и военного санатория, в парке расположенного. Купив полный — поскольку не был ни солдатом, ни студентом — билет, я углубился под проволочную сень голых ветвей, печатая подошвами рубцы на сырых дорожках.

Обстановка в осеннем парке такова, что обеспечивает легкую победу рассказчику, взявшемуся описывать ее: вот листья, деревья, аллеи; вокруг темнеет; исчезает из виду луг в низкой пойме за Москвой-рекой; серая, как из дождя высеченная колоннада, последняя прихоть владельцев усадьбы — последняя, ибо выстроена в двенадцатом году нашего века двадцатого, — сливается с фоновыми соснами: это, конечно, чтобы потом, ночью, стать удвоенно-черной; часть статуй укрыта уже целлофаном, но многие еще бегают голые и античные. Что говорить, слово само — «аллеи»: удар гонга, сразу тот тон.

Поздние посетители парка таяли в сумерках, в сумерках таили друг от друга свою осеннюю сущность, спешили назад, к фальшивым телевизорам среди ни от чего не защищенных стен. Я знаю, уж если кто оказался в парке Архангельского в октябре в серой половине четвертого дня, значит, скоплено столько лишней тоски, что лучше быть ему бродячей собакой в этом парке и питаться, не заботясь о дальнейшей жизни, объедками с кухни военного санатория. Так, дремать в листьях, и гнаться за сукой, и уворачиваться от желтофарых генеральских машин.

Я пересек парк и вышел к площадке над берегом реки, где справа стояла навеки запертая церковь, а слева был покосившийся деревянный зонт, под ним — скамейка и на ней она, чуть позже обозначенная мной как девушка в серебряной куртке.

На звук моих шагов она не обернулась.

Посижу-ка я над рекой, думал я, это будет неплохо. Потом решил спросить: «Не помешаю ли я вам?» Но, знаете, спросить так — это уже кино, не говоря о том, что заведомо помешать. Хотя, видимо, человек над рекой только и ждет, чтоб ему помешали.

Все это неважно. Я сел на край скамейки, достал сигареты, и она попросила у меня закурить. Вредная привычка сослужила полезную службу. Никотиновые комья в наших легких — это цена коммуникаций.

— Вам не грустно сидеть здесь? — спросил я.

— Нет.

— Странно.

— Почему?

— Вы одна, почти темно… Не боитесь?

— Я живу рядом.

— В санатории.

— Вот там наша дача, — сказала она, не поворачиваясь, показала рукой. За все время разговора она ни разу не посмотрела на меня.

Я посмотрел в указанном направлении: там был глухой забор, за ним — огни, угадывался дом.

— Значит, вы дочь министра, — сказал я.

— Вроде того.

Понятия никакого никогда не имел о дочерях министров. Об этой могу сказать: профиль прелесть, нос прямой.

Она вдруг объяснила:

— Я вышла покурить — ну, у меня была только одна сигарета, а захотелось еще, я целый день не курила, вот я и попросила. Папа говорит: «Тебе исполнится восемнадцать, и можешь делать, что хочешь, а пока…» Приходится прятаться.

— Таким образом, вам семнадцать.

— Таким образом, да.

— И у вас тут дача, — сказал я, — у вас тут удача…

Она кивнула и засмеялась.

А потом бросила сигарету, встала и сказала:

— Ну все. До свидания.

И пошла.

— Постойте! — крикнул я. Она не остановилась, но замедлила шаг.

— Можно я позвоню вам когда-нибудь? — кричал я с борта гибнущей скамейки.

— Нет. — Она не оборачивалась, и я плохо слышал ее. — Нам нельзя звонить просто так…

И я перестал различать ее сверкающую куртку среди обложенных вечерним туманом лесопосадок.

Как ни слаб я в вопросах быта министров, но чтоб нельзя было звонить — в это не верилось. Я брел через парк и думал, что скорее всего увижу ее на остановке автобуса и тогда обожду под аркой — посмотрю, невидимый ей, как она войдет в мерцающий водянистым светом салон; а может быть, перебегу шоссе, успею и поеду в Москву рядом с нею — и мы еще поговорим.

Ворота парка были заперты, я отыскал раздвинутые прутья и выбрался на дорогу.

Никого на остановке не было.

Не знаю, ясно ли, что, гуляя в парках в семнадцать лет, я тоже никого не замечал? Что теперь точно так же я не существую для тех, кто в серебряных куртках? Но если они приходят на берег реки, то и в дальнейшем время от времени будут обнаруживать себя в пустынных парках, в безнадежных октябрях. Надо ли повторять, что принадлежат они поздней осени

ИЗ СЕВЕРНОГО ЧЕРТАНОВА

«Как он его спросил? “Почему вам не взять Фила?” По-английски то есть: “Why not to use Phil?” И Майк Резерфорд, гитарист и лучший из них композитор, ответил Питеру Габриэлю: “Это идея!” “That's an idea!” Интересно, у Майка уже тогда была эта его нынешняя борода? Все-таки десять лет прошло. Врешь, тринадцать!» — так оборвал свои мысли Михаил Ровленков, тридцати лет от роду.

Для ясности заметим, что мысли были посвящены английским музыкантам, известнейшей во всем мире группе «Генезис». Само собой, в переводе это означает «сотворение мира», и именно так называется первая книга Ветхого Завета. Этот факт был известен Ровленкову, однако большого значения в системе мышления последнего не имел.

«Генезис» все так же знаменит, как и тринадцать лет назад. Знаменит, и не меньше, но отдельно — Питер Габриэль. В именах звезд по-прежнему слышится волшебная музыка. Может быть, даже не их музыка.

Тринадцать лет назад Ровленков, уже так же беззаветно любивший рок, как и теперь, полагал, что поздно ему становиться музыкантом. Теперь, возвращаясь из Чертанова домой в тряском и промерзшем изнутри автобусе, он знал, что тогда поздно не было, что раньше — тогда — ничто было не поздно.

Он ехал из Чертанова, от друзей, у которых был видеомагнитофон и которые показали Ровленкову запись концерта той самой группы, чье название упоминать в третий раз на одной странице не имеет смысла.

Домой! Святое слово, святое дело. Автобус летел мимо Красного Маяка, Битцы, Зюзина, и за окошком, в протаянной неизвестным любопытным дырке мелькали утопленные в синюю тьму огни домов.

«Кто его протаял, этот иллюминатор? — думал Ровленков. — Какая-нибудь девушка румяная в вязаной шапочке, еще совсем не мерзнущая по молодости лет…» Ровленков заметил, что стал существенно мерзнуть после двадцати эдак пяти лет и, он спрашивал у знакомых, все так тоже.

Жену Ровленкова звали Зоей, дочь — Полиной. Он, Ровленков, возражал против этого имени. Даже кричал какую-то чушь вроде: «Возражаю как отец и как человек! И как гражданин! Зови уж Прасковьей, если так хочется! Мало, что ли, русских имен?!» Но на своем настоять не сумел и от того дня стал отсчитывать свое, как он называл этот процесс про себя, падение. Конечно, никто на свете не согласился бы с Ровленковым насчет падения, и он сам знал, что никто не согласился бы, но «костюму, — и это знал Ровленков, и верил незыблемому правилу, — столько лет, на сколько он выглядит, а человек являет собой то, чем он себя считает».

Давний любитель рока был убежден, что находится под каблуком у своего семейства, убежден был, что несчастен и жалок, и нищ, и слеп, и наг. Проявлялось же унижение всего-навсего в прогулках в овощной магазин, который Ровленков ненавидел за грязь и скверный запах, а также в периодическом выбивании ковров на снегу. Это последнее — дело действительно дурацкое, но решить такую проблему — чего ж проще? Ну, продай ковры, ну, выброси. Подобную вольность Ровленков не допускал даже на словах, хоть и оскорбляли его эстетическое чувство бледно-бурые пятна, остающиеся после выбивания на белом снегу. Не говоря о том, что не пристало инженеру, и неплохому инженеру, даже старшему инженеру, и неплохому; между прочим, программисту, да вообще мужчине не пристало махать какой-то помесью дубины и тросточки на виду у всего двора, выбивая тупейший из возможных ритмов!

— А кому пристало? — спрашивала Зоя. — Женщине?

Ровленков молчал, знал только, что никогда и никто из участников группы «Генезис» не ходит в овощной и не выбивает ковры. «Ты равен тому, кого можешь понять». Сказал это, по мнению Ровленкова, либо Конфуций, либо Магомет, либо Голсуорси, но это неважно, а важно было то, что музыку Ровленков понимал лучше, чем себя самого, а значит был равен «Генезису», но вот тащил же проклятую скатку — тяжелую, колючую пыльную, ворочал ею в лифте, расстилал всю эту, так сказать, роскошь во дворе, ну и так далее.

Потому что жена говорила:

— С каких это пор для тебя стали что-то значить дворовые старухи?

А Паскаловы, те, у которых он смотрел видео, жили хорошо. Хорошо жили Борис и Эвелина! Тут-то и имена их цирковые казались Ровленкову уместными. Почему бы не блистать всем, если уж есть чем блистать.

Отец Бориса был философом. Настоящим, то есть профессиональным. И специализировался по теории пупсовизации, а она, теория, в последние лет двадцать выдвинулась в число наилучших, наимоднейших мировых теорий. И папаша Паскалов не вылезал из Вен, Женев и Генуй. И там же вскоре после окончания соответствующего факультета стал показываться юный Борис Борисович, и зазвучали в его речи чудные слова: «Конгресс по социософии», «Конференция по лаподинамии кукольных коллективов» и прочая, и прочая, и прочая — именно так; так, как писали в старину о титулах императоров.

— Что ж ты, любишь это дело? — спросил как-то Ровленков

И он взял с полки том — а происходило все в квартире Паскаловых, — том одного немецкого классика и, потрясая им, сказал:

— Ну, объясни мне, что такое «сущность мирового духа»?

— Старик, — ответил Паскалов, — кому теперь такое старье нужно? И вообще, в руках у тебя Фейхтвангер, а не Фейербах. Так что положь книжку. Или хочешь, почитать возьми. Просветись, развлекись…

И теперь, в автобусе, у Ровленкова мерзли колени. Среди неписанного списка того, чего не было у него, одним из первых пунктов числилась шуба.

Он еще кой-как вспоминал «Генезис». Вспоминал вот что: он один из всех — а собралось человек пять — только и растворился в этом концерте — там плескал свет, и разрезали сцену лучи, и танцевали лазеры, и грохотали ударные установки, которых у этой, и только у этой группы было две, и отирал пот со лба напульсником наподобие тех, что бывают у теннисистов, бесподобный вокалист Фил Коллинз, и чего не было только в этом сотворении.

Но никто не врубался, кроме него, Ровленкова. Даже Паскалов, с которым когда-то, классе в седьмом, сидя за одной партой, они впервые обменялись дисками. Но Боря ладно, он видел это уже…

«Черт знает… — думал Ровленков. — Все постарели или, может, я ненормальный…»

А «Генезис», говорили, должен был на гастроли приехать в прошлом году. И не приехал.

«Семь трейлеров с аппаратурой у них…» — еще додумывал Ровленков, входя в свой подъезд.

Дверь за ним закрылась, он остановился и долго, с удовольствием, оббивал снег с ботинок.

Михаил Новиков (1957–2000) — автор, известный как литературный обозреватель газеты «Коммерсантъ». Закончил МИНХиГП и Литинститут. Погиб в автокатастрофе. Мало кто знал, читая книжные заметки Новикова в московской прессе, что он пишет изысканные, мастерски отточенные рассказы.

При жизни писателя (и в течение более десяти лет после смерти) они не были должным образом прочитаны. Легкость его письма обманчива, в этой короткой прозе зачастую имеет значение не литературность, а что-то важное для понимания самой системы познаний человека, жившего почти здесь и сейчас, почти в этой стране.

В данную книгу избранных рассказов Михаила Новикова включены тексты, выходившие в авторском сборнике «Школа одиночества», журналах «Соло», «Сельская молодежь» и др., газете «Гуманитарный фонд», а также не опубликованные прежде.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

МИХАИЛ НОВИКОВ
ПРИРОДА СЕНСАЦИЙ

ИНЫМИ СЛОВАМИ

(ПРОКЛЯТЫЕ) ВОПРОСЫ

ЖЕНЩИНА МЕДНОЙ СТРАНЫ

ВЬЕТНАМЦЫ

В.К.

ДЕФЕКТ ЛОМА

МНОЖЕСТВО ИСКУШЕНИЙ

СВАДЬБА

МУХА, ОБЛЕТЕВШАЯ ВОКРУГ ЛУНЫ

ПАУЗА

ПРИРОДА СЕНСАЦИЙ

НА КРАЮ ВЕКА

МОЩЬ МОТОРОВ

1. Случай в Кривом переулке

2. Обстоятельства счастья

3. Зубы из слоновой кости

ДМИТРОВКА, ВАРИАНТ

СЛЕПЫЕ БЕЛЬМА КУСТО

ВИТОК

АРГУМЕНТУМ ФАКТУМ

ЖУРНАЛИСТЫ

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

9.

10.

11.

12.

КИПР

ЭКСКЛЮЗИВНЫЙ МИР

ФАЗАН

ОДИНОКАЯ РАБОТА

КОНЬКОВО, ТИХАЯ ИХ РОДИНА (Рассказ о книге стихов)

СЕЛЬСКИЕ НОВОСТИ

СТАНОК

КОММУНИКАЦИОННОЕ ОРУЖИЕ

ЛОЦМАН

ВХОД В МЕТРО

ЛЮДИ ПОЗДНЕЙ ОСЕНИ

ИЗ СЕВЕРНОГО ЧЕРТАНОВА