Деннис Робинс

Негасимое пламя. Танцы в пыли

Негасимое пламя

1

Снова повалил снег. В наползающих сумерках крупные снежные хлопья казались серыми. Ветер то бешено завывал в трубе, то жалобно стонал за стенами дома, словно заплутавший призрак.

Но Джон Грей уже ничего не видел и не слышал. Неподвижный и мертвенно бледный, он лежал в своей хижине на придвинутой к самому огню походной кровати. И хотя красные отблески пламени плясали на лице его, оно продолжало оставаться мраморно белым — спокойное, суровое, заросшее бородой и обрамленное длинными клочьями волос лицо. Исхудавшие до самых костей руки лежали поверх одеяла.

Джон Грей был мертв.

Возле него, ссутулившись, сидела девушка. Издали ее можно было принять за мальчишку — гибкая фигурка в брюках, гамашах и шубе, коротко стриженные темные кудряшки, худенькие загорелые руки, привыкшие к тяжелой работе. Но лицо было совершенно девичье: овальное, с точеными чертами, маленьким ртом и огромными глазами в длинных ресницах. Выражение — вот что отличало его от множества других девичьих лиц. Только раз глянув на него, легко было угадать в этой девушке натуру пылкую, сильную и страстную.

Что и говорить — за двенадцать лет жизни на Юконе Джоанна Грей успела закалить свой характер. Все эти годы она разделяла со своим отцом неминуемые тяготы «золотой лихорадки»: голод, боль, нужду и частые неудачи. С пяти лет жила она в далеких снегах с ним и слугой-индейцем. Она никогда не видела другого дома, кроме этой хижины, у нее не было подруг. Везде и всегда ее окружали мужчины — некоторые были добрыми, а от остальных она научилась защищаться. Лишь один отец заботился о ней…

А теперь вот его не стало.

Джо — он всегда называл ее так — видела, как он умер на рассвете. И с тех пор так и не сдвинулась с места. Словно оцепенев от горя, сидела погруженная в тяжелые мысли.

Боже, неужели теперь она останется одна, без отца… Куда теперь идти? Что делать? Она пыталась подавить в себе страх. Нет, смерть ее не страшила, пришлось перевидать немало умерших от голода, холода и болезней. Неподвижное тело отца не пугало, а переполняло ее безутешным горем.

Не смерть — жизнь пугала ее. Жизнь среди этих странных одичавших людей, снующих туда-сюда по снежным просторам. Как бы ей хотелось быть мальчишкой… Но, увы, она всего лишь девушка восемнадцати лет, которая не знает, куда ей податься и что ее ждет.

Их слуга-индеец по имени Киши (что означает Волк) уехал на собачьей упряжке за гробом и священником, чтобы похоронить Джона Грея по христианскому обычаю. Он искренне любил отца Джо, а для нее стал добровольным рабом.

Джоанна готова была заплакать от голода и одиночества. Уголки ее маленького упрямого рта горестно опустились, она уткнулась лицом в ладони. Но все-таки не заплакала.

Внезапно вздрогнув, девушка вскочила, глаза ее вспыхнули. Одним прыжком оказавшись у двери, она схватила ружье. Снаружи раздался мужской голос:

— Привет, Джо. Ты дома? Впусти-ка меня скорей.

Руки ее безвольно упали, кровь отхлынула от лица. Это был знакомый отца, торговец пушниной Конрад Оуэн.

Она видела его несколько раз и даже разговаривала с ним за чашкой кофе. Однако недолюбливала Конрада, потому что он смотрел на нее каким-то особенным, непонятным и малоприятным взглядом. Правда, сейчас, когда умер отец, было невмоготу одной переживать это горе и приходилось радоваться беседе даже с полузнакомым торговцем.

Девушка отворила дверь и впустила его.

Конрад Оуэн вошел, стряхивая снег с обуви и согревая дыханием руки.

— Вечер добрый, Джо, — произнес он.

Вместо ответа, она молча указала на неподвижное тело под меховым одеялом. Конрад Оуэн тихо присвистнул и подошел к кровати. Потом обернулся к девушке.

— Вот так… Он умер на рассвете… — выдавила она через силу. — Помните, он болел, когда мы встречались последний раз…

— Верно, я знал об этом. Жаль беднягу.

— Да, — дрогнувшим от горя голосом произнесла Джоанна.

Он расстегнул медвежью шубу и снял круглую меховую шапку и все это время не отрывал от нее взгляда, и во взгляде этом читалось больше, чем простое любопытство. Конраду Оуэну всегда был по душе ее сильный характер. Диковатая, конечно, но зато как соблазнительна!

Разве можно смотреть спокойно на эти алые губы, на этот нежный изгиб шеи? Да во всей округе не найти второй такой девчонки. Юная, нежная, невинная и при этом такая сильная и необузданная… Старина Грей помер — девчонка-то теперь осталась совсем одна. Интересно, интересно… Он подошел к ней, оттопырив большими пальцами лацканы кожаной куртки.

— Ну и что же ты собираешься делать, детка? — спросил Конрад.

— Не знаю, — устало ответила она.

— Родные-то у тебя есть?

— Я никого не знаю.

— Откуда приехал Джон?

— Из Лондона.

— А зачем это он притащился на Юкон? Неужто за золотишком?

Ее стал раздражать этот допрос, но она все же нехотя ответила:

— Я почти ничего об этом не знаю.

Это была правда — Джон Грей редко рассказывал о своем прошлом. Единственное, что знала Джоанна, — уже в пять лет она лишилась матери. Отец после этого немилосердно запил, а затем впутался в какой-то громкий скандал с подделкой чека. Вот и пришлось ему навсегда покинуть Англию.

Он увез ее на Юкон. Все эти годы они прожили вдвоем. Отец то находил золото, то снова терял его. И вот болезнь свалила его, а смерть положила конец мытарствам. Как жил неудачником, так неудачником и умер. Бедный, милый, слабовольный Джон Грей… Он отдал бы ей все, своей любимой Джо, но оставил ни с чем.

Джоанна отодвинулась от гостя подальше.

— Поеду в Форт-Юкон, как только похороню отца, — угрюмо сказала она.

Конрад Оуэн в задумчивости приложил палец к губам. Он был по-своему красивым мужчиной — крупный, с мощными мускулами, светловолосый и синеглазый. Однако багрово-красное лицо и природная грубость сильно портили его, а нахальный взгляд, устремленный на девушку, неприятно коробил.

Она прошла в соседнюю комнатку, которая служила кухней и одновременно ее спальней.

— Хотите поесть и выпить кофе? — спросила Джо.

Он прошел за ней.

— Послушай, Джо, детка, — сказал Конрад. — Не годится тебе оставаться тут одной. И зачем тебе сдался этот Форт-Юкон? Лучше поехали со мной.

— Нет, Конрад, спасибо, — ответила она.

— Вот те на! Почему это — нет?

— Я сама справлюсь. Буду работать.

— Ты? Работать? Это ты-то… Дите малое! — презрительно бросил Оуэн.

Она резко обернулась:

— Я вам не дите, и могу сама о себе позаботиться.

— Ты ведь женщина… да на тебя ж сразу набросятся мужики.

— Пусть попробуют. Я смогу за себя постоять, — гордо повторила она.

Конрад Оуэн в предвкушении ожидаемого удовольствия потирал руки. В соседней комнате лежит покойный Джон Грей, а маленькая Джо так хороша. Много раз он останавливался здесь, чтобы перекусить и отдохнуть с дороги, и с каждым разом она становилась все желаннее… Да уж если на то пошло, можно даже жениться на ней! Он пожирал ее глазами всю — от пушистых волос до маленьких изящных лодыжек, сжатых высокими шнурованными ботинками.

— Джо, — мягко произнес он. — А если бы я предложил тебе поехать со мной насовсем?

Она повернулась от печки, на которую поставила котелок с кофе, и твердо посмотрела на него.

— Спасибо, нет, Конрад Оуэн.

— Я тебе что — не нравлюсь?

— Не очень.

— Что-что? — возмутился он. — Что ты сказала?

— Выйди, пожалуйста, отсюда, ты мешаешь мне готовить, — сказала она.

Она не ожидала нападения. Вдруг он оказался рядом с ней и обхватил ее руками, не дав возможности сопротивляться. Теперь Джоанна уже всерьез испугалась. Ощутив на шее горячее дыхание, с трудом выдавила из себя:

— Пусти меня… Конрад Оуэн…

— Я хочу тебя, — со свистом зашептал он, — слышишь, крошка… Я тебе правду говорю, я от тебя с ума схожу. Все… решено, ты едешь со мной насовсем.

— Ни за что! — воскликнула она. — Пусти же меня, пусти, скотина!

Но он только засмеялся и неожиданно поцеловал ее в шею. В глазах девушки помутилось от гнева. Теперь подлинный страх навалился на нее: страх перед плотской любовью, перед мужчинами вообще, перед одиночеством и собственным бессилием.

— Не смей ко мне прикасаться! — прошипела она. — И это при отце, который мертвый лежит в соседней комнате! Бог покарает тебя смертью, ублюдок!

Ее хриплый, искаженный злобой голос на мгновение отрезвил наглеца. Он выпустил Джоанну.

— Да брось ты, крошка, — сказал он. — Я всего-то и хотел немножечко понравиться тебе. Подумаешь — чмокнул разок-другой. Ну давай же, красотка, будь понежнее…

Джоанна бросила на него презрительный взгляд, оттолкнула от себя и бросилась вон из комнаты. Вслед ей раздалось:

— Джо, вернись, глупышка. Ну куда же ты убегаешь?..

Куда она убегает? А чего еще Конрад ждал от нее? Неужто и впрямь решил, что она останется — теперь, когда стало ясно, кто он такой и что ему нужно.

Такого ужаса Джоанна не испытывала за всю свою жизнь. Как же можно не иметь уважения ни к Богу, ни к мертвым… И это животное хватало ее… Джоанна брезгливо содрогнулась, вспомнив его горячие губы на своей шее. Нет, лучше умереть, чем позволить ему целовать себя. Надо бежать — бежать ради жизни.

Конечно, придется покинуть отца. Но отец понял бы ее… Нет, любой ценой прочь от Конрада Оуэна. Она ни за что не останется с ним в доме на ночь!

Пробежав через гостиную, Джоанна выскочила из дома и захлопнула за собой дверь. В лицо ей сразу же ударила ночная пурга. Ледяные хлопья ослепляли, хлестали по лицу, но она не обращала на них внимания и слышала только грубый голос торговца, зовущий ее:

— Вернись же, ты…

И он выкрикнул ей вслед какое-то грязное ругательство, которого не было слышно из-за ветра.

Спотыкаясь и задыхаясь, Джоанна бежала и бежала в ночь…

2

Уже полчаса Джоанна Грей пробиралась сквозь пургу. Девушка дрожала от страха, и все же стихия пугала ее меньше, чем оставшийся в доме Конрад Оуэн с его липкими руками.

Она все бежала и бежала через мрачный еловый лес, мимо замерзшей реки… На черном небе не было ни одной звездочки — словно кто-то накрыл землю огромной крышкой… Только валил снег. Страх гнал и гнал ее вперед, одинокую, дрожащую, и от быстрого бега уже кололо в боку.

В конце концов Джоанна выбилась из сил и упала в сугроб. Из ее груди, помимо воли, вырвались хриплые рыдания.

И все же, несмотря на дикую усталость, она не жалела о своем побеге. Даже если придется потеряться и погибнуть здесь, в снегах, главное, удалось избавиться от Конрада Оуэна. Уж здесь-то он ее точно не найдет…

Она больше не плакала. Худенькие плечи в шубе вздрогнули еще несколько раз и поникли. А вскоре на Джоанну Грей опустилась черная пелена безразличия. Она перестала бороться за свою жизнь.

Мимо по замерзшему руслу реки проезжала собачья упряжка. В санях сидел какой-то мужчина в шубе. Его глаза, щеки и губы были покрыты инеем.

Вглядевшись в снежную завесу, он увидел на белой земле скорчившуюся фигурку.

— Что это там еще? — пробормотал мужчина.

Вынув из кармана электрический фонарик, он посветил и различил шубу, гамаши и кудрявую голову.

— Э-э-э… да это мальчуган, — сказал он. — Живой ли — не пойму…

Джоанна пошевелилась, взмахнула рукой и издала слабый стон. Открыв глаза, она увидела сквозь пелену мужское лицо в меховом капюшоне. Сперва подумала, что это Конрад Оуэн, и закричала:

— Не прикасайся ко мне!

Потом поняла, что это не он. Незнакомец говорил по-английски без акцента и без ошибок. Так же, как и ее отец.

— Все в порядке, парень. Чего ты так боишься? Кто тебя обидел?

Она села на снегу, сердце ее едва не выпрыгнуло из груди от страха. Подняв на мужчину пристальный взгляд, Джоанна принялась изучать его лицо. Он сказал «парень». Значит, принял ее за мальчика? Хорошо бы так. Судорожно сглотнув, девушка с трудом поднялась на ноги.

— Мне… надо попасть… в Форт-Юкон… — выдохнула она.

— Ну, это далеко, — сказал путник. — Я еду в другую сторону. Хочешь — поехали со мной.

Она колебалась с ответом. Глаза начинали саднить, и Джоанна потерла их тыльной стороной ладони. Она едва держалась на ногах, голова у нее кружилась.

— Вероятно, вы не очень хорошо знаете эти места, — сказала девушка. — А я знаю. Далеко нам проехать не удастся, потому что надвигается снежная буря.

Протяжный громкий вой расколол вечернюю тишину. Печальный, голодный, он вызвал у Джоанны непроизвольную дрожь.

— Волк, — прошептала она.

— В любом случае, — сказал мужчина, — нам лучше двигаться. Но как же ты поедешь? Почему ты вышел в таком виде?

— Не обращайте внимания. Давайте искать убежище.

Мужчина вернулся к упряжке.

— Ну хорошо, — сказал он.

Ей хотелось вернуться обратно в хижину, где осталось тело ее отца, но она не решалась сделать это из-за Конрада Оуэна. Ничего — скоро вернется Киши, вместо нее посидит у гроба. А сейчас либо удастся вместе с этим путником найти укрытие, либо придется погибнуть под натиском бури.

Собаки рванули и, подпрыгивая и рыча, потащили сани вперед. Вскоре они подъехали к маленькой еловой хибарке на самой кромке русла. Джоанна уговорила мужчину остановиться.

— Нельзя ехать во время бури, — сказала она.

— Ладно, но у меня мало еды, — ответил он.

Она промолчала. Он открыл дверь хибары, чиркнул спичкой, нашел масляную лампу и зажег ее. Джоанна вошла внутрь и огляделась, стряхивая с ресниц снег. Мебели в комнате было немного: деревянный стол, пара стульев, на полу тюфяк с двумя рваными одеялами да маленькая печка.

— Интересно, кто здесь жил? — сказала она. — Наверное, он умер или уехал.

Мужчина закрыл дверь.

— Что бы там ни было, надо развести огонь и перекусить, чтобы согреться.

Она наблюдала за ним из-под опущенных ресниц. Он снял шапку и шубу. Впервые за все время удалось рассмотреть его. Молодой, на вид не больше тридцати. Фигура как у атлета. Тонкие черты лица, волевой рот и подбородок, каштановые волосы. Мужественная красота. Сразу видно, что умен и хорошо воспитан. Такие в этих краях еще не встречались. Образование словно написано у него на лице. А еще проглядывала особая сдержанность в его крепко сжатых губах и цинизм во взгляде. Вероятно, ему много пришлось перенести в жизни.

Он скользнул по ней взглядом.

— Снимай шубу, парень. Придется нам здесь заночевать.

— Угу, — вздрогнув, ответила она.

Он повернулся к матрасу.

— Ляжем вместе. Так будет теплее. Возьму еще меховое одеяло из саней.

Она изо всех сил сцепила руки, но промолчала. Знала, что рано или поздно придется сказать ему, что он ошибся и встретил вовсе не мальчика. Ее охватывал ужас при воспоминании о Конраде Оуэне, о его жадных пальцах, похотливых глазах… Если все мужчины такие… Если этот тоже… Страшно было даже думать об этом. Она стояла и размышляла — какая же была глупость довериться первому встречному.

Чтобы не выказывать смущения, Джоанна склонилась над печкой и начала голыми руками разгребать угли.

— Пойду принесу дров… — сказал он.

Когда он вернулся с пучком отсыревших веток, она все еще стояла на коленях перед печкой. Голова ее покачивалась из стороны в сторону. Ее мутило, в глазах все плыло: казалось, еще немного — и она потеряет сознание. Джоанна услышала, как мужчина сказал:

— Придется как следует полить их керосином, а то не загорятся. Что это с тобой? Заболел?

Девушка попыталась что-то сказать, но вдруг завалилась на бок и принялась хватать ртом воздух.

— Ой… что-то я… совсем… плохо мне… это от голода… не трогайте меня… — забормотала она бессвязно.

Мужчина уронил дрова и опустился рядом с ней на колени. Подложив ей под плечи руку, слегка приподнял голову.

— Ничего, ничего, парень, держись… Дай-ка я на тебя посмотрю…

— Оставьте меня! — выдохнула из последних сил Джоанна, мучительно цепляясь за остатки сознания.

Мужчина не мог ничего понять. Как-то странно ведет себя этот парнишка. И вообще, какой-то он слишком уж легкий. Спутник Джоанны расстегнул ее шубу, и вдруг… рука его коснулась девичьей груди и нежной шеи. Да это вовсе не мальчик! Слабеющий голос прошептал:

— Не надо… Пожалуйста, не надо…

Значит, это девушка. Худенькая и едва живая от голода. Некоторое время он с удивлением и тревогой смотрел на нее. Такая женственная шея, длинные ресницы… И как он мог принять ее за мальчика? Разве что из-за брюк и короткой стрижки. Но откуда она взялась в этой глуши?

Женщин ему здесь только не хватало… Он и ехал-то сюда специально, чтобы спастись от женщин, от любви вообще… Бросив неприязненный взгляд на непрошеную попутчицу, мужчина достал из бокового кармана флягу и отвинтил крышку. Затем насильно влил Джоанне в рот глоток бренди. Она поперхнулась, но все же сделала глоток. И сразу к щекам ее вернулся живой цвет, сошла синева с губ. Она открыла глаза и тут же попыталась освободиться от его поддерживающей руки.

— Пустите, пожалуйста.

— Послушай, чего ты так боишься? — спросил он. — Я уже понял, что ты не мальчик. Но я не сделаю тебе ничего дурного.

Она с трудом поднялась на ноги и уставилась на него сверкающими глазами. Он окинул взглядом ее худенькую мальчишескую фигуру. Лицо его даже покраснело от досады. Резко отвернувшись от Джоанны, мужчина сказал:

— Не знаю уж, за кого ты меня принимаешь. Только рядом со мной ты в безопасности. Можешь спокойно спать на матрасе. Я посплю и на полу. А теперь, может, разожжем огонь?

Она с облегчением вздохнула, и сердце ее сразу забилось ровнее. Ну вот, самое страшное позади. Вроде бы этого человека ей нечего бояться. Глоток бренди немного придал ей сил, и Джоанна снова склонилась над печкой.

Вскоре в печи уже жарко пылал огонь, а по комнате распространился аромат кипящего кофе. Мужчина и девушка сели за стол и жадно набросились на еду.

За едой они немного познакомились и обо всем друг друга расспросили. Джоанна рассказала о смерти отца и о том, почему ей пришлось бежать из дома. А он сказал, что его зовут Ричард Стрэндж и что приехал он на Юкон вовсе не за тем, за чем обычно приезжают сюда мужчины — то есть не за золотом. Он приехал сюда искать забвения. Ему хотелось многое позабыть… Впрочем, что именно, ей, Джоанне Грей, не сообщалось. Ричард был человек скрытный и не любил делить с кем-либо свою горечь и боль. Но одно стало ей совершенно ясно: он не любит женщин и не доверяет им.

И все же он испытывал некоторую жалость к этой девчушке, с которой судьба обошлась столь жестоко. Такая молоденькая, почти ребенок. Ох и хлебнула она, наверное, горя здесь, на Юконе… Дикая, полуграмотная, никогда не знавшая нормальных человеческих условий жизни. Когда ее сверстницы ходили в школу, она возилась по хозяйству в убогой деревянной хижине среди снегов и морозов. Даже удивительно, что она так правильно, хорошо говорит. Наверное, ее отец, этот Джон Грей, был джентльменом и дал ей хоть какое-то, но воспитание в этом краю вечных снегов. Тут Ричард никак не мог ошибиться.

— Просто поверить не могу, как ты смогла прожить здесь столько лет… Ведь такая жизнь опасна для девочки… — сказал он, выслушав ее историю.

Джоанна сняла шубу и теперь сидела, съежившись в комочек, у печки. Руки она засунула в карманы своего старого шерстяного джемпера. Подняв на него серьезный взгляд, девушка сказала:

— Отцу пришлось уехать сюда. Он не мог оставаться в Англии. И работы не нашел — ни в Сан-Франциско, ни в Нью-Йорке. Понимаете, мой папа… Словом, он имел пристрастие к спиртному и ему нужно было держаться подальше от больших городов, чтобы избежать соблазна. А кроме того, он, как и другие, все время надеялся, что в один прекрасный день найдет много золота…

Ричарду было по душе такое простодушие. Надо же… Эта девчушка знает все слабости своего отца и всю жизнь терпеливо сносила их. Удивительные для ее возраста мужество и стойкость.

— Понятно, — отозвался он. — Значит, поэтому он взял тебя с собой. Но ведь для девушки здесь не слишком подходящие условия.

— А отец воспитывал меня, как мальчика.

— Это заметно. И все-таки ты девушка.

Джоанна беспокойно поерзала.

— Понимаю. Когда некоторые, вроде Конрада Оуэна…

— Вот-вот. А на Юконе таких, как он, хватает. И не только на Юконе. Опасно тебе здесь оставаться.

— Я смогу за себя постоять, — упрямо сказала она.

Ричард Стрэндж вынул изо рта трубку и глянул на нее из-под нахмуренных бровей.

— Все это только до поры до времени. Что бы с тобой было сегодня, если бы я случайно тебя не нашел?

Джоанна покраснела.

На это ей нечего было возразить. И тем не менее ей нравилось думать, что она может за себя постоять. И почему этот незнакомец обращается с ней как с неразумным ребенком?

— Лучше всего тебе податься на Юг, и не тянуть с этим, — помолчав, сказал он.

— У меня нет денег, да и ехать туда не к кому, — сказала Джоанна.

Он смерил ее долгим взглядом.

— И что же ты, черт возьми, собираешься делать?

— У меня есть знакомые в Форт-Юконе и Даусоне. Друзья отца. Попытаюсь найти работу.

— Какую?

— Ну, в каком-нибудь салуне.

Ричард Стрэндж откинулся и выбил трубку.

— И ты, совсем еще девочка, собираешься разносить напитки в юконском салуне?

— Будущей весной мне исполнится девятнадцать.

— Н-да, сомневаюсь, что ты на верном пути, — сказал Ричард Стрэндж.

После этого снова повисло молчание, и он уставился в огонь. Какое, в конце концов, ему дело до этой Джоанны Грей? С какой стати он должен брать на себя заботу о ее благополучии? Кто она ему — просто попутчица? К тому же провела в этих местах большую часть своей жизни. Наверняка знает, на что идет… Но с другой стороны, Джоанна англичанка и, судя по всему, из хорошей семьи. И все же ему совершенно не улыбается связывать свою судьбу с какой-то малолетней сиротой. Вот если бы она действительно была парнем…

Джоанна поднялась на ноги, и он снова бросил на нее взгляд. В этот момент она зевнула и потянулась, раскинув руки — словно молодое здоровое животное перед сном. И тут, неожиданно для себя, он разглядел в ней женщину — красивую, грациозную женщину, с остро выпирающими через свитер крепкими сосками. Нет, это уже не ребенок. Это — женщина!

Когда-то Ричард Стрэндж любил женщин. Будучи молодым, преклонялся перед женской красотой и прослыл нежным и страстным любовником. И все же однажды повстречал женщину, которая безжалостно разрушила все его идеалы и отняла у него веру в любовь. Теперь, в свои двадцать девять лет, он стал законченным циником. Нет, страсть по-прежнему была ему не чужда, но лишь голая, грубая страсть — без всякой любви и даже надежды на нее.

Здесь, среди снегов Юкона, он искал одиночества и намеревался спастись от женщин. И вот теперь вынужден сидеть в одной хибаре с этой девицей…

— Сколько может продлиться этот буран? — спросил он.

— Долго — несколько дней.

— Вот черт! — тихо выругался он.

Но Джоанна услышала. Щеки ее покраснели.

— Можно подумать, мне все это очень нравится… — начала она.

— Вот-вот, — мрачно подтвердил он и, отвернувшись, принялся снова набивать трубку.

Присутствие девушки странным образом стесняло его. Н-да, если кто-то полагает, что можно вычеркнуть женщин из жизни, он жестоко ошибается…

Джоанне тоже было не по себе в его обществе. «Какой-то он странный… И грубый», — думала она.

Такого человека, как Ричард Стрэндж, встречать еще не приходилось. В его обращении с ней сквозила почти откровенная неприязнь. И все-таки он был получше Конрада Оуэна и ему подобных.

Только сейчас она осознала, насколько сильно устала за эти последние часы. Она поминутно зевала, глаза ее закрывались. Да, какой бы он ни был, ей придется провести с ним ночь в этой лачуге. А спальное место только одно. Как он себя поведет?

Наконец Ричард докурил свою трубку, засунул ее в карман и резко поднялся. Джоанна невольно вздрогнула.

— Пора закругляться, — сказал он.

— Да, — отозвалась она.

Теперь Джоанна стояла перед ним, заложив руки за спину, щеки ее пылали. «Как же она волнуется, — подумал он, чувствуя, что сам начинает заводиться. — Или она, черт возьми, считает, что все мужчины такие же, как этот ее Конрад Оуэн?»

— Ляжешь на матрасе и накроешься одеялами, — коротко бросил он.

— Спасибо… — с облегчением выдохнула она и добавила, как благодарный ребенок: — Большое-пребольшое!

— А ты что — ожидала чего-то другого? — грубо спросил он.

Джоанна покрылась пунцовыми пятнами.

— Я?.. Нет… Что вы… Ничего… Я просто… — Она запнулась и принялась кусать губу, словно собиралась вот-вот расплакаться.

И Ричард Стрэндж, который не выносил женских слез, тут же пожалел о том, что был так груб и невеликодушен с ней. Бедняжка и без того напугана тем ублюдком — приятелем отца… И ничего удивительного, что она так боязлива и подозрительна с ним. Надо быть с ней поласковее.

— Ладно, матушка моя, давай-ка укладывайся и спи, — сказал он. — И хватит меня бояться. Я прекрасно посплю на шкурах в другом конце комнаты. Так что можешь не волноваться. Спокойной ночи.

Он слегка улыбнулся ей, и Джоанна была приятно удивлена переменой, которую произвела в его лице эта улыбка. В глазах его заиграло такое дружелюбие, что ей снова захотелось заплакать — теперь уже от радости. Но она не умела плакать…

— Спокойной ночи, — сказала она, после чего улеглась на матрас и накрылась одеялами.

Стрэндж задул лампу и расположился на шкурах в другом конце комнаты. Комната погрузилась в темноту, не считая слабого красного отблеска затухающего огня.

Джоанна робко выглянула из-под одеяла и попыталась разглядеть своего благодетеля — наверное, ему не очень-то удобно там лежать… Как любезно с его стороны, что он уступил ей этот матрас. Удивительный он все же человек. Вдруг становится таким хорошим… добрым… Джоанна попыталась уснуть, но это оказалось ей не под силу. Наверное, ужас от встречи с Конрадом Оуэном был настолько силен, что распространялся и на этого великодушного англичанина. Она все вглядывалась и вглядывалась в темноту, пытаясь определить, уснул он или еще нет. Когда он вдруг слегка пошевелился, сердце подпрыгнуло так, что ее бросило в жар. Но за шевелением ничего не последовало, а его лица не было видно из-за темноты. Долго вслушивалась она в его дыхание…

И наконец уснула.

А вот «благодетель» не спал гораздо дольше, мучимый неотвратимыми мыслями о женщинах и об этом проклятом притяжении между полами, с которым невозможно и бесполезно бороться. Когда с другого конца комнаты до него донеслось ровное дыхание спящей девушки, он лишь мрачно улыбнулся самому себе: «Эх ты, Ричард! Дурак же ты набитый! Да эта девица гораздо меньше боится тебя, чем ты ее. Господи, скорее бы кончилась эта дурацкая буря…»

3

Но буря, как назло, не кончалась — уже пять дней и пять ночей провели они вместе в этой хибаре, а отправиться дальше не представлялось возможным.

Ричард Стрэндж готов был лопнуть от досады. Ему страшно хотелось ехать, двигаться, жить по своему собственному сценарию — сценарию, где не отводилось места женщинам. А вместо этого он вынужден сидеть взаперти с девушкой, которая, даже сама того не желая, вводит его в соблазн.

Джоанна дразнила его плоть. Дразнила своей свежестью и непорочностью, своим молодым, здоровым телом. Глубиной и красотой темных глаз, теплым блеском коротких пушистых завитков… Но более всего он восхищался ее характером. Разумеется, за долгие дни, проведенные вместе, они изучили друг друга, и он имел возможность узнать самые лучшие ее черты — силу духа, выносливость, гордость и девственную чистоту.

Жизнь была сурова с ней здесь, на Севере, — она не знала ни смеха, ни забав, ни игр, которые полагались девочке ее возраста. Можно сказать, жизнь ее сложилась трагически. Однако за все время он не услышал от нее ни одной жалобы. Все тяготы и невзгоды она принимала как должное. Ничего для себя не требовала. Без всяких разговоров съедала то небольшое количество еды, которым он с ней делился. Словом, была полной противоположностью той женщине, которая разрушила жизнь Ричарда Стрэнджа, — капризной и взбалмошной.

Каждое утро Джоанна подметала и протирала от пыли их жилище — насколько это было возможно — с помощью потрепанного веника и обломка разбитой тарелки вместо совка. Блюла и чистоту собственного тела, хотя в таких условиях делать это было нелегко. Первое, что она предпринимала, когда просыпалась, это набирала снега, растапливала его и нагревала на печке воду. Затем умывалась, причесывалась и вычищала из-под ногтей грязь.

«Не то что некоторые женщины, которые позволяют себе опускаться, попав в эти места», — думал Ричард.

А ее храбрость и присутствие духа и вовсе подкупали его. В этом отношении она могла дать сто очков вперед любому парню. Кажется, ничего на свете не боялась. За те дни, что они провели вместе в этой лачуге, отношение его к ней значительно смягчилось. Он больше не был груб и невежлив с ней и теперь обращался с ней, как обращался бы с приятелем, с младшим компаньоном. Они часто беседовали, шутили, он помогал ей мыть их нехитрую посуду, а несколько раз даже просыпался раньше нее и готовил для них обоих кофе.

Джоанне он тоже ужасно понравился. И даже совершенно перестала его бояться. Она научилась разговаривать с ним на равных. У нее еще никогда не было такого замечательного собеседника — за исключением отца, который очень ее любил, но был слишком стар и измотан тяжелой жизнью, чтобы составить ей такое общество, как Ричард Стрэндж. Очень скоро обнаружилось, что под маской цинизма скрывается страстный любитель приключений, который воспринимает жизнь вовсе не как тяжкую драму, а как повод лишний раз повеселиться.

И они смеялись, шутили друг с другом — невольные знакомцы, которых свела сама судьба. Разумеется, оба отбросили былую настороженность и теперь общались, как хорошие друзья.

Джоанна очень быстро поняла, что ей есть чему у него поучиться. У него было что порассказать. И все, что он говорил, она слушала взахлеб. Впрочем, все его истории не касались никого конкретно — о своей личной жизни Ричард по-прежнему умалчивал. Единственное, что удалось узнать, что он учился в Рагби[1], и это в какой-то мере связывало их, так как ее отец тоже закончил Рагби. Затем Ричард поступил в Оксфорд, был членом университетской команды по боксу. Потом уехал на Восток и занялся — весьма и весьма успешно — выращиванием кофе и чая. Спустя год вернулся с Цейлона довольно обеспеченным человеком… Однако, когда Джоанна удивленно спросила — что же привело его в этот суровый край, если не жажда наживы, — он сразу замкнулся, спрятался, как моллюск в свою раковину, и лишь пробормотал в ответ что-то невразумительное.

Долгими вечерами, пока за окном их маленькой лачуги вовсю бушевала буря, они сидели вместе у огня. Сразу после ужина Ричард раскуривал свою трубку, а Джоанна уютно, словно котенок, устраивалась у его ног и принималась слушать бесконечные рассказы об Англии — стране, о которой она знала лишь понаслышке или из книг. Только сейчас она начинала понимать, насколько бедна и скудна была здесь ее жизнь, какое жалкое существование вели они с отцом на Юконе.

Ричард быстро пристрастился к этим вечерам. И даже полюбил их. Ему было приятно заниматься образованием Джоанны, ловить на себе ее восхищенный, пытливый взгляд.

Он обращался с ней как с младшим товарищем, и все же многое — эти ее кошачьи позы у его ног, мягкие движения и нежный голос — выдавало в ней женщину и, конечно же, задевало его чувственность.

«Нет, что бы там ни было, я любой ценой должен избегать близости с ней…» — думал он, а между тем проходили часы и дни, а буря за окном все не кончалась. И с каждым днем они волей-неволей становились ближе и дороже друг другу.

Теперь ему было все труднее сдерживать в себе мощные порывы плоти, когда ему страстно хотелось заключить в объятия ее маленькое тело и показать ей, что на самом деле мужчина и женщина, если захотят, могут здесь, на земле, устроить друг для друга поистине райское блаженство и вместе унестись прямо к звездам…

Теперь он хорошо ее изучил. Она была воплощением невинности, хотя и знала, что уготовила ей жизнь как женщине. Джоанна твердо усвоила, что от этого надо защищаться. И все-таки под оболочкой недотроги Ричард Стрэндж инстинктивно угадывал страстную и пылкую женщину — а уж в чем, в чем, а в этом он разбирался. Если такая девушка, как Джоанна Грей, полюбит по-настоящему, это будет лавина чувств и потрясающая искренность.

В такие минуты невольное заключение с юной девушкой казалось ему мукой. А мука, в свою очередь, порождала новую грубость. Джоанна не могла понять, что же с ним происходит, — и обижалась на его выпады. То он сбегал от нее, когда она, по своей привычке, уютно сворачивалась котенком у его ног… То не подавал ей руки, когда она дружески протягивала ему свою, чтобы сказать спокойной ночи, — а вместо этого молча уходил в свой угол, как будто ее общество его утомило…

Каково было ей переживать это — ведь для нее он стал самым удивительным человеком, которого она когда-либо знала. Ей было уже все равно, сколько продлится этот проклятый буран, она не испытывала больше желания возвратиться в свой дом, к преданному Киши. Вместо этого было бы куда лучше сидеть и сидеть у ног Ричарда Стрэнджа — всю жизнь…

Стоило ему заметить выражение обиды на ее лице, желание обнять ее и утешить возрастало еще сильнее, и ему приходилось усилием воли подавлять его. Часами он мог лежать без сна и, хмурясь в темноту, размышлять о хитросплетениях человеческих судеб.

Еды осталось так мало, что впору было говорить о приближении голода. Буран все не унимался, а между тем запасы консервов, которые имелись с собой у Ричарда, таяли на глазах. Масло для лампы тоже кончалось. После захода солнца они оказывались в полной темноте и так и просиживали до ночи, дрожа от холода и не имея возможности зажечь огонь.

Все эти тяготы и лишения Джоанна сносила с удивительным для такого хрупкого создания самообладанием.

— Ох и крепкий же ты орешек, крошка Анна, — сказал он ей как-то вечером, не в силах скрыть свое восхищение. — Ей-Богу, немногие из женщин выдержали бы все эти передряги — и без вашего обычного нытья.

— Но я вполне счастлива, — сказала она, а затем почти что игриво добавила: — Ты назвал меня Анной — это что теперь, мое новое имя?

— Я решил называть тебя Анной, — сказал он, — мне так больше нравится. Джоанна — слишком тяжеловесно. Джо — слишком по-мужски. Будешь у меня просто — крошка Анна. Она засмеялась.

— Никто меня раньше так не называл, — сказала она. — Здорово.

— А что же мы будем делать, если кончится еда, а, крошка Анна? — спросил он.

— Нам хватит. Сегодня был прекрасный обед из солонины, — сказала она.

Джоанна говорила так, чтобы показать, что не падает духом. На самом деле ей доставалось очень мало еды. Но его порция была еще меньше. Втайне от нее он отдавал ей чуть не половину своего дневного пайка. Конечно, ему не хватало, но он предпочитал как-нибудь обходиться — лишь бы эта отважная девчушка не испытывала мук голода.

— Что ж, будем надеяться, что выживем, — сказал он. — Не навечно же зарядила эта буря.

— А когда можно будет ехать, мы просто попрощаемся и ты поедешь дальше? — спросила Джоанна.

— Да, — был ответ.

Ричард не знал, что причинял ей боль, говоря так, что она готова была скорее переживать муки голода, чем тоску, которая словно тисками сжимала ей сердце.

В темноте они почти не видели друг друга. Было так холодно, что они улеглись на свои убогие постели гораздо раньше обычного.

Вдруг со стороны матраса раздался короткий слабый стон.

— Анна, что с тобой, детка?

— Ничего, — отозвалась она с каким-то стыдливым смехом. — Просто руки немного замерзли. И ноги. Такой жуткий холод — прямо невозможно спать.

Поддавшись внезапному порыву, он тут же бросился к ней и, отыскав под одеялом ее замерзшие руки, принялся растирать их и отогревать своим дыханием. Из-за темноты он не видел ее лица, но чувствовал на щеке ее дыхание. Затем ее робкий голос произнес:

— Большое-пребольшое тебе спасибо, Ричард. Спокойной ночи.

Это было страшное искушение для Ричарда Стрэнджа…

Ему так хотелось стиснуть ее в объятиях, зарыться лицом в ее девственную грудь и жаркими поцелуями зажечь в ней огонь желания. Джоанна сразу почувствовала, что с ним происходит что-то не то, — слишком уж тихо он над ней склонился… И такие у него влажные, цепкие руки… Сердце ее застучало. Словно электрическая искра проскочила между ними. Сейчас каждый из них остро чувствовал присутствие другого. С Джоанной никогда еще не происходило ничего подобного. Она не могла разобраться в хаосе нахлынувших на нее чувств, но одно ей было ясно — она полюбила этого человека. Не так, как любила отца или других взрослых мужчин, каких знала раньше… С одной стороны, боялась его, а с другой — умерла бы от счастья, если бы он лег с ней прямо сейчас в одну постель.

Он нарушил затянувшееся молчание:

— Ненавижу, когда ты мерзнешь, Анна…

— Я уже… уже согрелась, — запинаясь, сказала она. — Иди теперь спать.

Он вдруг с силой прижал крохотные руки к губам. Ее забила дрожь.

— Иди спать — к себе… — повторила она прерывающимся от сладкого ужаса голосом.

Кое-как ему удалось заставить себя оторваться от нее и перейти на свою половину хибары. Но и там его еще долго трясло, он лежал без сна и молился о том, чтобы скорее наступило утро. Он понял, что так больше не может продолжаться.

А двое суток спустя Ричард потерял сознание от недоедания, и она, заметив неестественную бледность его щек и темные круги вокруг глаз, сразу поняла, что он просто ослабел от голода. В конце концов он признался ей, что все эти дни отказывался от еды в ее пользу. Она сознавала, что скоро им будет совсем нечего есть, и, если буря не кончится, их ждет неминуемая гибель. С тех пор как они переступили порог этой хибары, прошло уже десять дней.

Ричард очнулся от обморока и сел перед холодной печкой. Стоял зверский холод. Джоанна тоже ужасно замерзла и едва не валилась с ног от голода. Но сама она забыла об этом. Сейчас она думала только о Ричарде — на какие же страшные жертвы он пошел ради нее!

— Боже мой, Ричард! — воскликнула она. — Ричард, ну зачем ты это сделал?.. Зачем ты морил себя голодом из-за меня?

— Я в порядке, крошка Анна, — сказал он.

Но Джоанна — та самая Джоанна, которая никогда не знала слез, — теперь горько плакала. Этого он уже выдержать не мог. Из последних сил он схватил ее и с горькой страстью сжал в объятиях.

— Милая, крошка моя, только не плачь!

Она прижалась к нему — все ее тело содрогалось от рыданий. Теперь она точно знала, что любит его. Вся жизнь сосредоточилась для нее в этой буйной и всепоглощающей страсти — страсти, заставляющей забывать о себе самой, наступать на собственную гордость и жить лишь для любимого.

— Ричард… Ричард… — повторяла она.

Его губы шевелились у самого ее рта, рука гладила ее волосы.

— Я так… так хотел тебя… все эти дни и ночи… так хотел — ужасно, Джоанна… Я уже давно… полюбил тебя. Теперь ты понимаешь? В ту ночь, когда ты замерзла, я страшно хотел сжать тебя в объятиях — вот так, как сейчас. Но я не смел. И сейчас я не имею права это делать. Но я так люблю тебя… Ну, поцелуй, поцелуй же меня, милая…

Любовь затопила и переполнила их до краев — тела их переплелись. Одному Богу известно, откуда взялись у него силы, чтобы сжимать ее с такой страстью. Он слизывал слезы с ее ресниц, приникал к ее губам долгим глубоким поцелуем, от которого внутри у нее поднималась дрожь и словно зажигался неведомый огонь.

Глаза ее закрылись, руки обвили его шею. Сейчас она была собой — любовь раскрепостила ее дух.

Наконец, он слегка приподнялся над ней и прижался щекой к ее стриженым кудряшкам.

— Радость моя, — сказал он. — Как же я тебя люблю.

— И я люблю тебя… — прошептала она. — Люблю тебя…

Он крепче прижал ее к себе.

— Крошка Анна, это ужасно, да… и это прекрасно. Ты вернула мне красоту, саму жизнь мне вернула. Но вот только… милая моя крошка… храбрая моя, нежная моя… Господи, я так тебя люблю… И ничего не могу с этим поделать…

— А разве надо? — шепнула она.

У него вырвался хриплый смех. Ее лицо, такое юное, трепетное, начинало расплываться перед ним — теперь уже силы понемногу покидали его. Он приподнял тяжелеющие веки:

— Милая моя, любимая, я должен, должен тебе сказать… Я женат.

— Женат… — отозвалась она, вздрогнула всем телом, а затем прижалась губами к его плечу. — Правда, Ричард?

— Да. Не ругай меня, любимая, за то, что я оказался слаб. Но я не мог не сказать тебе о своей любви.

Она закрыла глаза.

— Ах, Ричард, это все неважно. Ведь ты научил меня, как надо жить, как быть счастливой, и я люблю тебя.

— Но что же мне делать, крошка Анна?

— Если мы выживем, — сказала она, — если мы выйдем из этой переделки живыми, тебе придется уехать от меня. Но все равно — пусть у меня будет хоть чуть-чуть твоей любви.

— Радость моя, моя любимая…

Они снова слились в поцелуе — сердце ее глухо колотилось в груди, руки гладили его волосы.

— Я должен рассказать тебе о своей жене, — выдавил он из себя. — Будет лучше, если ты все узнаешь и… решишь сама.

— Ну, расскажи, — прошептала она.

Она склонила голову к нему на плечо, он сильнее прижал ее к себе. И приступил к рассказу о своей женитьбе.

4

— Это такая старая и банальная история, крошка Анна, — начал он. — Просто я законченный неудачник… и, Бог тому свидетель, таких, как я, не счесть. Знаешь… Тогда, на Цейлоне, я был совсем мальчишкой — мне было всего двадцать три. Теперь-то понимаю, каким наивным дурачком я был. — Он горько рассмеялся, гладя Джоанну по голове. Она спокойно и молча лежала рядом и слушала его. — Все женщины казались мне прекрасными, и, когда умерла моя мать, которую я боготворил, я стал подыскивать себе жену. Я был совсем одинок тогда — на моей цейлонской плантации не с кем и словом было перекинуться, кроме моего напарника Дигби, да и тот был гораздо старше меня и какой-то угрюмый. Я умирал от скуки, когда не был занят работой. Тамошний климат и одиночество чертовски давили на психику. А потом этот Дигби вызвал свою дочь Мэдж. Она приехала на месяц отдохнуть. Очень красивая. Но такой… холодной, что ли, красотой — как будто статуя. Такая же белая… с орлиным профилем… У нее были голубые глаза и белокурые волосы — великолепные волосы. Она никогда их не стригла, как это делали другие женщины. Когда распускала их, они падали ниже пояса.

Ричард умолк. Легкая дрожь передалась от девушки его рукам.

— И эта Мэдж… она стала… стала твоей женой? — прошептала она.

— Да, Анна. Она меня вполне устраивала. Мэдж старалась быть очаровательной. Она была на три года старше меня, но это нас не смущало. Она видела, что я извелся от одиночества и сыт всей этой жизнью по горло, да и сама не прочь была выйти замуж. Я полюбил ее. Это был первый серьезный поступок в моей жизни. Мэдж казалась мне прекрасной, она должна была совершенно изменить мою жизнь на Цейлоне. Дигби вроде тоже не возражал — и вот так, очертя голову, я и женился.

— Понятно, — едва слышно шепнула Джоанна.

Живое воображение рисовало перед ней яркие картины его жизни на плантации. Вот сам Ричард — такой молодой, восторженный Ричард, идеалист и даже романтик, увлеченный бурным потоком страсти. Но ведь он не любил ее? Нет, не любил. Все дело было в одиночестве, вспыхнувшей страсти и простительной неопытности юноши, которому понравилась женщина старше его.

Ричард продолжал рассказ.

Этот брак был обречен с самого начала. Уже через несколько дней после свадьбы Мэдж показала свое истинное лицо. Черствая и высокомерная молодая женщина осуждала каждый порыв мальчика, за которого вышла замуж, поскольку не испытывала к нему страсти, но в то же время с болезненным самолюбием требовала почтения и восхищения своей особой.

Поначалу Ричард изливал на нее всю свою горячую преданность. Он гордился ею. Ведь все восхищались стройной аристократичной блондинкой. А ее бесспорные таланты? Она прекрасно играла на пианино, неплохо пела и была отличной хозяйкой. Мужчины на Цейлоне любили, обожали ее.

Однако и Ричарду, и всем остальным, Мэдж бросала лишь холодную высокомерную улыбку. К пылкой преданности своего мужа относилась сперва покровительственно, а затем с пассивным безразличием. Через полгода после свадьбы заявила, что ненавидит заниматься любовью и его поцелуи и ласки вызывают у нее отвращение.

Такое отношение совершенно убивало его чувства. В нем стали бороться изначальная пылкая любовь к ней и все возрастающая неприязнь. Наконец, она стала жаловаться ему — мол, вышла за него замуж только потому, что ей надоело быть мисс Дигби и захотелось иметь собственный дом… Мол, Ричард с тех пор ужасно опростился и уже не вызывает в ней ответного чувства. Отношения их стали враждебными, одна за другой пошли ссоры.

Когда же старина Дигби умер и Ричард с Мэдж остались в доме одни, неприязнь между ними еще более усугубилась. Ричард стал угрюмым и замкнутым. Он смирился со своим положением. Мэдж ругала его и ко всему придиралась. Тогда, чувствуя, что сходит с ума от злости и разочарования, он предложил ей расстаться. Однако она отказалась. Она вела себя как собака на сене. Ей и в голову не приходило, что можно быть влюбленной, ее не интересовала семья, зато ее самолюбие тешили красота Ричарда, его популярность среди жителей Востока и его быстро растущее положение. Нет, она никому не собиралась его уступать.

— Бывает же такая извращенная ревность, — рассказывал Ричард Джоанне. — Она запрещала мне даже смотреть на других женщин, а сама — заметь — меня не хотела. Я всегда был идеалистом — если уж я завел семью, то какой может быть развод? Думаю, я и теперь не готов разводиться. Нельзя уклоняться от брачного договора, хотя многие и сожалеют, что подписали его. Больше всего я жалею о том, что у меня нет детей. Я так хотел ребенка…

Вдруг Джоанна крепко обняла его. Слезы душили ее.

— О, Ричард… бедный, милый Ричард…

— Почему-то Мэдж ужасала сама мысль о ребенке — все мои мечты разбились, — сказал он, усмехнувшись. — Так мы и продолжали жить вместе… и прожили целых шесть лет. Веришь ли, с моей стороны это был настоящий подвиг. Я изо всех сил рвался к свободе. Но Мэдж вцепилась в меня мертвой хваткой, а я продолжал считать, что должен оставаться с ней, пока ей нужен. Я работал как проклятый — и только это уберегло меня от самоубийства. Таким образом, я подзаработал денег, и мы уехали с Цейлона домой, в Англию… Купили дом в Челси… Казалось, дела пошли на лад. Мэдж увлеклась своим музицированием. У нее было что-то вроде студии и много друзей. Однако, как я тебе уже говорил, крошка Анна, моя жена — это самое холодное существо, которое я когда-либо встречал… холоднее льда. Поэтому в нашей компании не было ни теплоты, ни откровенности. Иногда я едва сдерживался — когда ее одолевало саркастическое настроение и она нападала на меня, говорила, что я не умею себя вести…

— Ты! — возмутилась Джоанна. — Это ты-то не умеешь себя вести… Когда я думаю об этих десяти днях…

У нее не нашлось слов от волнения, и она, схватив его руку, принялась осыпать ее благодарными поцелуями.

— Милая моя, — сказал он. — Не стану спорить — мне пришлось нелегко в эти дни. Ведь ты такая горячая, такая чистая… такой в тебе огонь… и вся такая настоящая, красивая, земная. В тебе словно воплотилось все, о чем я когда-либо мечтал… Господи, почему я не встретил тебя шесть лет назад…

Он замолчал, устало вздохнув, и прижался к ее лицу щекой. Как много он отдал бы сейчас, чтобы не быть таким слабым и вялым. Это все из-за голода. Временами ему казалось, что комната начинает кружиться. Он крепче прижал к себе Джоанну, закрыл глаза и продолжил свою повесть.

Три месяца назад терпение его лопнуло, он покончил с жалкой жизнью, которую вел в Лондоне, и решил отправиться в путешествие.

Мэдж настояла на том, чтобы он взял ее с собой. Их путешествие по Америке началось с Калифорнии. Затем Ричард решил в одиночку отправиться на далекий безлюдный север, где, как он надеялся, холод и нужда излечат его от мучительного недовольства своей женой.

Когда Мэдж узнала, что он собирается оставить ее одну, то пришла в ярость. Но Ричард был непреклонен, и в Сан-Франциско они расстались, напоследок разругавшись в пух и прах.

— Я сказал ей, что доплыву до Нома, затем поднимусь по реке до Юкона. Оставил ее в роскошной гостинице со всем необходимым для развлечений, — закончил мрачно Ричард. — Я просто должен был уехать. Должен.

— Понятно, — сказала Джоанна. — Наверное, я поступила бы так же, окажись на твоем месте.

— Но, знаешь, она такая… гм… странная. Такая ревнивая — просто безрассудно ревнивая, что я нисколько не удивлюсь, если она пойдет по моему следу. Только ради того, чтобы доказать, что мне никуда от нее не деться, — с горькой усмешкой добавил он.

— Боже мой, Ричард… но если она…

— Даже и не думай об этом. Просто невыносимо! Пойми, Анна, в моей жизни все изменилось, все — с тех пор как я встретил тебя. Ты не представляешь, как сильно я люблю тебя, мой крохотный крепкий орешек…

— Ричард, я обожаю тебя…

— Проклятая голова… — пробормотал он. — Опять кружится… Мне нельзя болеть, Анна… не давай мне болеть…

— Ты же почти ничего не ел. Ах, Ричард… — Она прикоснулась к его лицу, тронула его лоб. — Ты совсем замерз и ослаб. Господи, зачем ты только отдавал мне свою еду! Боже мой, Ричард…

— Не волнуйся… крошка Анна…

Он замолк. Руки его ослабли и упали. Он покачнулся и сполз со стула. Джоанна едва успела выскользнуть из его рук — иначе бы он придавил ее своим телом. Она опустилась возле него на колени.

— Ричард… Ричард, милый…

Но глаза его были закрыты, а губы что-то бессвязно шептали. Теперь от голода он уже терял сознание. Силы совсем оставили его.

Она схватила его руки в свои и принялась покрывать их поцелуями.

— Ричард, милый, милый Ричард, ну, не покидай меня здесь одну… Господи, что же мне делать?

Она вскочила на ноги и в отчаянии огляделась. Ни еды, ни кофе — ничего не осталось. Ричард умирает от голода. Боже мой, если этому суждено случиться, то пусть и она поскорее последует за ним! Ведь теперь у нее никого и ничего не осталось в жизни, кроме него. Джоанна даже не вспоминала о его жене. Та, другая просто не существовала. Ведь он любил ее, Джоанну, и они столько времени провели вместе… А может, это будет последнее, что они оба видели в этой жизни.

И вдруг она услышала совсем неподалеку, под окнами, голоса мужчин и собачий лай. У нее перехватило дыхание. Неужели их несчастья закончатся! Им помогут, их спасут — ее и Ричарда! Кто-то едет — какие-нибудь торговцы, наверняка у них найдется для них немного еды.

Девушка открыла дверь.

Крик едва не вырвался у нее из груди, она отпрянула. Перед ней стоял человек с фонарем в руке, одетый в медвежью шубу. Это был Конрад Оуэн. Из-за плеча его выглядывал еще какой-то мужчина — низенький и щупленький, Джоанне он был не знаком.

Она молча, во все глаза смотрела на Оуэна. Он поднял к ее лицу фонарь и воскликнул:

— О-о, какие люди! Да это же сама Джоанна Грей!

— Кто? Джоанна Грей? — переспросил мужчина, который следом за Конрадом вошел в лачугу. — Странное совпадение!

— Так вот где ты пряталась все это время… — сказал Конрад. Поставив на стол фонарь, он оглядел комнату и тут же заметил лежащего на полу Ричарда Стрэнджа. — А это еще что за фрукт?

— Он умирает от голода, — сказала Джоанна. — Мы вынуждены были оставаться здесь из-за бурана. Конрад, у тебя ведь есть еда — бренди или виски… хоть что-нибудь… принеси ему поскорей.

Он бросил на нее испытующий взгляд. Затем осветил фонарем лицо лежащего — тот слабо бредил.

Конрад присвистнул:

— Что б мне провалиться, если это не тот чистоплюй-англичанин, которого я встретил в баре в Форт-Юконе пару недель назад.

— Так ты его знаешь? — спросила Джоанна.

— «Знаешь»! — с кривой ухмылочкой передразнил ее Конрад. — Еще бы мне его не знать, если он смазал мне по физиономии всего лишь за то, что я хотел поцеловать Сэл Пилчер. Я тогда пообещал отплатить ему — вот теперь-то мы и сочтемся…

Неожиданно он с силой пнул распростертое тело ногой. Ричард заворочался и издал стон. Джоанна, словно дикая кошка, налетела на Конрада и принялась молотить его кулаками.

— Гадина… скотина… не смей его пинать! Ублюдок! Если ты только тронешь его…

— Ого-го! — сказал Конрад. — Да этот тип — твой дружок, так, что ли, Джо?

Едва не задыхаясь от возмущения, она бросилась к незнакомцу.

— Я не знаю, кто вы, но я ужасно прошу вас — дайте немного еды для моего… моего друга.

Мужчина смерил ее тяжелым взглядом и кашлянул. Конрад снова загоготал.

— Позволь представить тебе моего приятеля, Джо. Это мистер Джеймс Спенс. А это крошка Джо, которая собирается стать моей женой.

— Это неправда! — сказала Джоанна, побледнев, как снег. — Неправда!

Конрад подошел к своему приятелю. Джоанна опустилась возле Ричарда на колени.

— Ричард, Ричард, проснись! — рыдая, сказала она.

Но Ричард Стрэндж, который любил ее и готов был отдать свою жизнь, лишь бы только защитить ее, лежал неподвижный и беспомощный. Сознание покинуло его.

Конрад обратился вполголоса к своему приятелю, которого он называл Джеймсом Спенсом.

— Послушай, теперь, когда мы наконец нашли девчонку, еще не хватало, чтобы этот паршивый англичанин начал вставлять нам палки в колеса. Не собираюсь давать ему еду. Пусть остается здесь и подыхает.

Спенс потрогал свои усы.

— Но это смахивает на убийство, Оуэн.

— Ну и хрен с ним, — сказал Конрад. — В конце концов, если у него нечего жрать, меня это не касается. Нас интересует только девица. И мы ее заберем… прямо сейчас. И ты не пикнешь, ясно? Потому как у нас был уговор…

— Ну… ну был, — пробормотал Спенс.

Сорок восемь часов назад Конрад Оуэн встретил в Форт-Юконе Джеймса Спенса, который приехал туда, чтобы разыскать семейство Греев. Он прибыл за этим из самой Англии. И рассказал Конраду, что старик Уильям Грей, дед Джоанны, недавно скончался, а перед смертью простил своего заблудшего сына и оставил ему все свои деньги. Теперь Джоанна стала наследницей дедовского состояния — молодой богатой женщиной, и душеприказчик старика Грея отправил Джеймса Спенса, чтобы тот разыскал ее.

Спенс же оказался мошенником. Не обремененный моралью, он к тому же сильно нуждался в деньгах. А уж Конрад Оуэн и подавно — только плюс к деньгам, он хотел заполучить еще и Джоанну Грей. И вот подлый заговор состоялся. Если Конрад поможет Джеймсу Спенсу найти Джоанну, тот пообещал помочь ему жениться на ней, и тогда они поделят ее деньги пополам.

Джоанна, которая не знала, не ведала в своем невинном простодушии, какие тучи собрались над ее головой, склонилась над Ричардом и все пыталась пробудить в нем хоть капельку сознания. И вдруг Конрад Оуэн налетел на нее сзади и цепко обхватил руками.

— Да не убивайся ты так над ним, детка. Ты ведь все равно поедешь сейчас со мной и мистером Спенсом, — сказал он.

Она резко оттолкнула его, глаза ее вспыхнули бешеным огнем — страх смешался в них с дикой ненавистью.

— Пусти меня. Пусти! Не надо, не надо… Ричард! Ричард…

— Пошли, Спенс, — сказал Оуэн.

Он стиснул Джоанну в своих лапищах и вынес ее из хибары в темноту ночи. Снегопад уже стих. Перед ними стоял припорошенный снегом еловый лес. Кругом не было ни ветринки. Широкие сани с большой упряжкой собак ждали их.

При мысли о том, что вот эти двое так просто похищают ее у Ричарда, у Джоанны едва не помутился рассудок. Она принялась вырываться, брыкаться, царапаться, не обращая внимания на боль, которую сама себе этим причиняла. От хриплого ее крика вздрагивали мохнатые лапы елей. Но Конрад Оуэн только посмеивался.

— Ну-ну, полегче, красотка. Ты все равно поедешь со мной.

— Пусти, пусти меня… ты не имеешь права увозить меня… и бросать здесь мистера Стрэнджа… Он же умрет… он едва жив от голода… Пусти же, говорю тебе! — И она снова завыла, как раненый зверь.

— Ну и пусть подыхает, — сказал Конрад.

Ричард, ее Ричард, лежал там один, брошенный… Ужасная смерть ждала его… Боже, как она его любила, какую страсть пережила в его объятиях! Неужели, неужели она больше никогда его не увидит?..

Сани легко стронулись с места, и вскоре маленькая хибара затерялась вдали.

5

По плану Конрада Джоанна Грей должна была доехать с ним до Форт-Юкона, затем до Нома, оттуда пароходом на юг, в Сан-Франциско, а уж оттуда — домой.

Конрад собирался силой взять себе в жены малышку Джо еще до того, как они покинут Америку, а затем преспокойно поселиться в имении ее деда.

Однако он не учел, что имеет дело не с какой-нибудь слабой, истеричной барышней, а с Джоанной Грей, выросшей на Клондайке, — молодой, сильной и бесстрашной. Ей было не занимать гордости и мужества. Такие женщины всегда умеют постоять за себя.

Только первые несколько миль пути Джоанна предавалась слезам. Затем горе ее улеглось. Слезы высохли. С мрачным спокойствием взирала она на проплывающую мимо белую пустыню. Она твердо знала, что будет делать. Ни за что в жизни не останется она с Конрадом Оуэном и его отвратительным дружком. Ее совершенно не волнует, женат Ричард или нет. Она вернется к нему. Ее место рядом с ним. Больше у нее на этой земле никого нет.

Она даже не дала себе труда задуматься, для чего так срочно понадобилась этой парочке — Конраду Оуэну и Джеймсу Спенсу. Разумеется, не догадывалась о дедовом наследстве, равно как и о матримониальных планах Конрада. Чувства и мысли ее были просты и безыскусны, как проплывающий мимо пейзаж. Джоанна ненавидела Конрада и боялась его. Она любила Ричарда и страстно желала быть с ним. О чем же можно еще думать, как не о нем, — ведь он остался там, в лачуге, умирать от голода…

Казалось, они ехали уже целую вечность. И чем дальше продвигались, тем сильнее колотилось ее сердце. С каждой милей она все удалялась и удалялась от своего возлюбленного.

Однако, когда путешественники добрались до поселка, состоящего из нескольких таких же хижин, настроение у нее немного поднялось — здесь их ждало много еды и много людей. Это было обычное место встречи торговцев пушниной, а также перевалочный пункт для индейцев и белых на пути в Доусон и Клондайк. В погоне за золотом сюда съезжались старатели со всех концов земли.

Джоанна знала этот поселок. Ей приходилось бывать здесь с отцом. Кроме того, она знала, что Киши — ее преданный слуга-индеец — поехал как раз сюда, чтобы договориться со священником насчет похорон отца. Очень вероятно, что ей удастся разыскать здесь Киши!

Конрад Оуэн вытащил ее из саней и на руках отнес в большой салун, служивший также дешевой и грязной ночлежкой для путников. Здесь можно было поесть и выпить виски, имелись кровати для отдыха, а кроме того, пара женщин, всегда готовых потанцевать. Вечером заведение было переполнено. Буран наконец закончился, и теперь многие, кто, подобно Джоанне с Ричардом, долгие дни сидел взаперти и не мог продолжать путь, разом зашевелились.

Здесь, в тепле и уюте, Джоанна могла вздохнуть с облегчением: самое страшное уже позади. Теперь она спасена от голодной смерти. Она была благодарна за еду и питье и все же… не могла ни о чем думать, кроме как о Ричарде. Это из-за нее он умирает теперь от голода. Боже, как бы ей хотелось быть сейчас рядом с ним! Как бы хотелось вернуться в ту убогую хибару — такую одинокую среди снегов и такую холодную…

Конрад Оуэн все время держал ее при себе, а знакомым торговцам представлял не иначе как своей «невестой». Все ее возражения на этот счет встречались бурными взрывами хохота. В этих краях люди не имели привычки вмешиваться в чужие дела, и, если Конрад Оуэн говорил, что девушка принадлежит ему, значит, так оно и было. Любой, кто попытался бы это оспорить, наверняка получил бы пулю в лоб — и все восприняли бы это как должное. А кому, спрашивается, охота получить пулю в лоб?

Да, наверное, в эту ночь у нее не получится сбежать…

Конрад все любезничал с женой владельца этого заведения Билла Энстея. Кончилось тем, что эта женщина, Мэтти, получила от него долларовую бумажку с наказом присматривать «вон за той худенькой черноглазой малышкой в шубе и брюках».

Дважды пыталась Джоанна улизнуть из спальни, в которой вместе с ней спала эта самая Мэтти. И оба раза Мэтти останавливала ее словами:

— Ну-ну, детка, куда это ты собралась? Ты же невеста Конрада Оуэна, и тебе не годится разгуливать где попало.

Джоанна решила, что разговаривать с ней по-человечески бесполезно — эта женщина была слишком груба и безжалостна, такой и должна была сделать ее долгая суровая жизнь на Юконе.

В ту ночь Джоанна не сомкнула глаз. Она не плакала — просто лежала и смотрела в темноту, думая о том, жив ли еще Ричард. В голове все время пульсировало: «Ричард… Ричард…»

Нет, она сойдет с ума, если не увидит его снова. Страшно представить, как он лежит там один, всеми брошенный, и умирает.

Когда забрезжил рассвет, Джоанна разглядела, в какой грязной, убогой комнатенке провела ночь. Напротив на складной кровати вовсю храпела миссис Энстей. Джоанна встала, потянулась, чтобы размять затекшие члены, и подошла к окну. Утро было ясное и морозное, снежная пустыня щедро залита солнцем. Как весело играет под лучами снег! Еще неделя — и в эти края придет весна. Разом вздуются реки, начнет трескаться лед…

Внезапно щеки Джоанны вспыхнули. Она увидела знакомую фигуру возле собачьей упряжки. Индеец. Точно, это он. Спокойный непроницаемый взгляд, длинные волосы вдоль лица. Киши… Киши! Индеец ее отца.

Она порывисто оглянулась на Мэтти — женщина глубоко спала. Теперь Джоанна действовала тихо и быстро. Стараясь не шуметь, открыла квадратное окошко и негромко окликнула:

— Киши… Киши!

Он вздрогнул и обернулся. И, как только увидел ее, лицо его расплылось в улыбке. Он сразу же торопливо зашагал по направлению к ней. Она приложила палец к губам.

— Тш-ш… Тихо, Киши. Меня привез сюда Конрад Оуэн. Но я хочу убежать. Киши, ты отвезешь меня…

— Киши всегда быть готов отвезти Маленькую Белую Госпожу, куда ей надо, — почти радостно перебил он. — Киши ждал здесь, искал Маленькую Госпожу. Хозяина давно уже схоронили…

Слезы обожгли глаза Джоанны. Но сейчас не было времени расспрашивать Киши о похоронах и объяснять, почему там не было ее самой. Она подтянулась, влезла на подоконник и протянула Киши руку. Тот ловко подхватил ее и опустил на скрипучий снег.

— Быстрее, Киши… быстрее в сани… надо уезжать. У тебя есть еда?

— Да, много еды, — ответил индеец.

— Ну, тогда гони по направлению к дому. Надо разыскать одну лачугу. Я приблизительно знаю, где она находится. Двигайся вдоль русла реки. Понимаешь, там один белый человек — он умирает с голоду.

Глаза ее победно блеснули, когда Киши стеганул собак и сани рывком тронулись с места, унося ее от ночлежки. Вот она и провела Конрада Оуэна! Он проснется — а ее и след простыл. Теперь, когда она вместе с Киши, ему не удастся снова ее выкрасть.

Пока они искали эту несчастную лачугу, Джоанна была как помешанная. Наконец нашли хибару. Девушка думала, что сердце выпрыгнет у нее из груди, когда она увидела знакомый силуэт. С необычайным проворством она слезла с саней и бросилась к двери, на ходу стягивая рукавицы.

«Господи, хоть бы я могла спасти его! — думала она. — Милый мой, милый мой Ричард!»

Она распахнула дверь лачуги. На пороге остановилась и сощурилась, попав из яркого света в потемки. Когда же глаза немного привыкли к темноте, Джоанна увидела… женщину. Та что-то мешала в кружке на плите. Рядом на матрасе лежал Ричард и спал.

Сердце Джоанны так и замерло. Ничего не понимая, она во все глаза смотрела на незнакомку. Высокая, стройная фигура… Точеное лицо с холодным взглядом, белокурые волосы уложены вокруг головы… Глухо застегнутое кожаное пальто с меховым воротником. Окинув взором комнату, Джоанна с удивлением обнаружила здесь множество новых вещей: какие-то коробки, ящики с консервами, одеяла и прочее походное снаряжение.

Затем взгляд ее уперся в лежащего на матрасе, и все остальное тут же перестало для нее существовать. Она бросилась к нему с криком:

— Ричард! Ричард!

Женщина поставила кружку на стол.

— Могу ли я узнать, кто вы такая? — спросила она.

Но Джоанна не обратила на нее никакого внимания — сейчас она была слепа и глуха ко всему, кроме Ричарда, тем более что, услышав свое имя, он зашевелился и открыл глаза.

— Ричард, — сказала она. — Я здесь, Ричард. Я вернулась…

— Анна… — послышался его слабый голос. — Милая…

— Простите, — произнесла высокая блондинка за спиной у Джоанны, — но я понятия не имею, кто вы такая и откуда взялись. Я вот, например, миссис Ричард Стрэндж. Вчера вечером мне удалось нагнать своего мужа, и я обнаружила его здесь. Он едва не умер от голода.

Джоанна обернулась и пристально посмотрела на женщину — молча, точно разом онемев. Затем недоверчиво переспросила:

— Вы — жена Ричарда?

— Да, с вашего позволения! — саркастически заметила Мэдж Стрэндж.

— С моего? — удивленно протянула Джоанна и нахмурилась.

Она привыкла к прямому разговору — к голой, ничем не прикрытой правде северных пространств. Здесь не знали, что такое сарказм. А в голубых глазах миссис Стрэндж читалась одна лишь холодная враждебность. Щеки Джоанны покраснели, и она снова повернулась к Ричарду — вид у нее теперь был довольно беспомощный.

— Анна… — снова раздался слабый голос с матраса, — Анна…

Джоанна тут же бросилась к нему и взяла его руки в свои. Слезы так и покатились у нее по щекам. Только он, один на свете, способен был вызвать у нее слезы…

— Слава Богу… — прошептала она, — слава Богу, что все хорошо… Ах, Ричард, я так боялась, что ты умрешь!

— Чуть не умер… — сказал он, и она заметила, какой болезненный у него вид, какие впалые глаза и щеки. Он же несколько дней подряд голодал… из-за нее. Ей казалось, что она умрет от благодарности к нему и одновременно от ужаса, что все это случилось с ним по ее милости.

— Слава Богу, что с тобой все в порядке, — повторила она.

— Моя супруга прибыла как раз вовремя… — Он нервно засмеялся. — Я же говорил тебе — она последует за мной. Как сказать, может, для всех нас было бы лучше, если бы она опоздала…

— Нет, нет, нет! — выкрикнула Джоанна, содрогнувшись от ужаса. — Нет, Ричард, что ты такое говоришь!

— Как тебе удалось вернуться? Я был почти без сознания, когда ты ушла. Я только видел сквозь какую-то пелену, как кто-то пришел и забрал тебя… Я слышал, как ты кричала. Это было ужасно, Анна. Но я не мог ни двигаться, ни говорить. Даже глаза открыть не мог. Только понял, что ты уходишь… не по своей воле… Я слышал твой голос — как будто издалека, за тысячи миль. Ужасно… — повторил он.

Она судорожно сглотнула.

— Это был Конрад Оуэн и еще один тип с ним. Они утащили меня силой. Но я сбежала от них в Форт-Юконе. Киши помог мне.

— Простите, — произнес холодный тягучий голос миссис Стрэндж, — могу я прервать эту трогательную сцену воссоединения и полюбопытствовать, кто вы все же такая? И как случилось, что вы столь хорошо и тесно знакомы с моим мужем?

Джоанна обернулась. Взгляды их встретились. Джоанна поспешно вытерла слезы — по-мальчишески, тыльной стороной руки.

Она вовсе не из слабых и всегда сможет постоять за себя! Хотя в этой жизни ей почти не доводилось встречаться с женщинами. Суровая северная действительность не предполагала их наличия в этом краю. А уж с такой женщиной, как эта, Джоанна и вовсе не умела обращаться — перед ней была воспитанная, хорошо образованная англичанка.

И все же Джоанна не думала пасовать перед ней — природная гордость взяла верх. Никому не позволено разговаривать с ней в такой издевательской манере. Девушка вскинула подбородок:

— Меня зовут Джоанна Грей. Мы с Ричардом вместе пережидали здесь бурю. Поэтому я его так хорошо знаю.

Ричард Стрэндж с видимым усилием приподнялся на локте. Он явно не успел еще окрепнуть. Поглядев на обеих женщин, он сказал:

— Мэдж… я хотел рассказать тебе… про крошку Анну. Но не успел. Мне пока трудно говорить. Послушай…

— Прошу тебя, Ричард, ляг и успокойся, — перебила его Мэдж и, подойдя, силой уложила его на подушки. Он по-прежнему был так слаб, что не мог сопротивляться ей. — А с той юной барышней я разберусь сама.

— Не думаю, что это вам удастся, — с холодным спокойствием произнесла Джоанна. Ее вдруг охватил такой гнев, что все тело задрожало. — Я не привыкла, чтобы со мной кто-либо разбирался. Вы — жена Ричарда. Значит, я не имею больше права здесь оставаться. Я уйду…

Она повернулась и зашагала по направлению к двери. Но Ричард окликнул ее:

— Нет, Анна, пожалуйста, вернись!

Что-то такое было в его голосе, что заставило ее тут же остановиться. Она повернулась к нему. Выражение ее лица смягчилось.

— Ты хочешь, чтобы я осталась?

— Да, да. Не смей больше уходить. — Он снова приподнялся на локте. Его, как и Джоанну, всего трясло. — Моя жена приехала сюда сама, против моего желания. Мы уговорились, что она останется в Сан-Франциско… Я не позволю тебе уехать, Анна…

Мэдж засунула руки в карманы пальто. Ее холодное, чопорное лицо теперь покраснело до корней белокурых волос.

— Ричард! — гневно воскликнула она. — Да как ты смеешь? Не хочешь ли ты сказать, что эта юная особа останется здесь с тобой… вместо меня?

— Мэдж, мы же решили разойтись, — сказал Ричард. — А ты поехала за мной и…

— И если бы я не поехала, ты был бы, уже мертвецом! — перебила она. — Если бы я не нашла провожатого, который помог мне найти тебя в этой глуши.

— Я благодарен тебе за это. Благодарен за все, что ты сделала для меня в эти последние несколько часов. И все же не следовало тебе сюда приезжать. Юкон — неподходящее для тебя место.

— Нет, это просто невыносимо, — сказала Мэдж. — Мы с тобой муж и жена, и следовательно…

— Подожди, Мэдж, — перебил ее он. — Послушай меня. Ты же прекрасно знаешь, что мы оба были несчастны в этом браке. Да, я помню время, когда готов был горы своротить ради тебя. Больше всего на свете я хотел жить с тобой в покое и счастье… Ты сама не захотела этого. Не буду вдаваться в подробности — ты сама все отлично знаешь. И сейчас я тебе стал нужен только потому, что решил покончить со всем этим, что я больше не люблю тебя… Но ведь ты сама окончательно убила во мне любовь…

Некоторое время Мэдж молчала — видно, ей нечего было возразить. Он говорил правду. Она сама отказалась от него. Отвергла его мальчишеское обожание, беззаветную преданность, которой он окружил ее в начале их супружеской жизни. Она была черствой эгоисткой, и его пылкая любовь быстро ей наскучила. А теперь, когда она этого лишилась, он снова ей понадобился. Но было уже слишком поздно. Он устал… Теперь Ричард обращался с ней так же, как она с ним до этого, — холодно и безразлично. Она же испытывала к нему почти настоящую страсть, какой не знала даже на самой заре их отношений. Только из-за решения уйти от нее он стал самым любимым и желанным на этой земле. Она не собиралась никому его уступать. И уж конечно, ей и в голову не приходило, что он может покинуть ее ради какой-нибудь другой женщины. Подумать только — Ричард любезничал здесь без нее с этой девицей, прямо среди снегов! Какая-то сопливая, невоспитанная девчонка с мальчишескими замашками. Надо же — Анна. Как он смеет разговаривать с ней да еще просить остаться!

— Послушай, Ричард, — процедила сквозь зубы Мэдж. — Я отказываюсь обсуждать наши личные дела в присутствии этой… гм… юной особы. Похоже, вы тут успели совсем неплохо познакомиться друг с другом. И тем не менее не стоит тебе тешить себя надеждой на развод со мной — я ни за что в жизни на это не соглашусь!

— Когда-то и я смотрел на развод как на нечто ужасное, Мэдж, — сказал Ричард. — Но сейчас я переменил свое мнение и единственное, чего хочу, — это свободы. И я открыто тебе заявляю, что люблю Джоанну Грей.

— И ты смеешь мне такое говорить!

— Да, я говорю тебе об этом прямо, но только потому, что хочу быть свободным. Тебе не нравится такая ситуация? А ты? Сколько раз ты сама бросала меня одного и отправлялась играть в свой бридж или покер? Или музицировать? Ведь тебе было совершенно все равно, жив я или умер. А теперь, когда я нашел ту, которой это не все равно… которая по-настоящему хорошо — не как эгоистка — ко мне относится, теперь вдруг захотелось меня вернуть? Нет, Мэдж, это в высшей степени некрасиво с твоей стороны.

— А мне плевать, красиво это или некрасиво. Я не собираюсь так просто уходить и уступать тебя этой девчонке! — сказала Мэдж.

Джоанна молча стояла и слушала их семейную перебранку. Как ни смешно, но от этого разговора зависело ее личное счастье. Она была в полном замешательстве. Не знала, что говорить и что делать. Всю жизнь ей казалось, что брак, семья — это нечто возвышенное и святое… Полное слияние двух душ и тел… Она считала, что если уж произнесена клятва в верности, то ни в коем случае нельзя нарушить или отменить ее.

Но вот брак между Ричардом и Мэдж… Можно ли считать его настоящим? Ведь между ними никогда не было того, что называется семейными узами. Так зачем же миссис Стрэндж пытается теперь удержать своего мужа? Зачем делает все ему назло — и только потому, что он не хочет больше с ней жить… Джоанну с ее искренностью и простотой подобное извращение чувств приводило в недоумение.

И все-таки, как ни крути, а Мэдж действительно была женой Ричарда. Разве имела Джоанна право оставаться здесь с ним при живой жене?

Ричард протянул к ней руку.

— Анна, прости… Прости меня, что все вот так… Представляю, каково тебе все это выносить… Только, пожалуйста, милая, пожалуйста, не уезжай…

Она некоторое время молча смотрела на него. Вся страстная любовь ее молодого сердца затаилась в этом взгляде. И все же Джоанна лишь растерянно покачала головой.

— Ричард, ну как я могу теперь остаться?

— Ты должна, — выдохнул он. На бровях его выступил пот. Он был еще слишком слаб для таких душевных переживаний. — Ты же совсем одна… у тебя никого больше нет… некуда податься… Анна, детка, ты должна остаться. Мэдж… — Он повернулся к жене: — Прошу, отвлекись на минуту от личных переживаний. Этой девушке всего лишь восемнадцать. Недавно у нее умер отец. Она теперь одна. Она нуждается в защите. Мэдж…

— Ради Бога, Ричард, ну неужели ты думаешь, что я стану защищать девицу, с которой ты завел интрижку? — перебила его жена.

Джоанна повернулась и смерила женщину долгим взглядом. Ее всю трясло.

— Интрижку? — повторила она. — Как это — интрижку?

— Мэдж, что ты такое мелешь? — вскипел Ричард. — Это неправда. Разве ты не видишь, что она еще совсем ребенок? Послушай…

Мэдж подошла к нему вплотную.

— Только мне не говори, что она — невинное дитя. Знаю я всю эту их невинность. Будто я не вижу — эта девица закрутила с тобой любовь, попросту обольстила тебя!

— Обольстила? О Господи! — Он поднял глаза к потолку. — Ты, как всегда, не хочешь принять правду. Ты никогда этого не умела. Ну, послушай же, Мэдж, я не требую от тебя ничего необычного — только простой порядочности. Не можем же мы бросить бедняжку на растерзание невежам-старателям — это совершенно недопустимо… — Он умолк, тяжело дыша. Лицо его было бледно.

— Пожалуйста, не беспокойся обо мне, — сказала Джоанна. Ей было больно на него смотреть. — Ричард, я не против того, чтобы уехать. Подумай сам — ну как я могу здесь остаться… Это же невозможно.

— Совершенно невозможно, — вставила Мэдж.

Джоанна бросила на нее взгляд, полный презрения. Ох, сколько ей всего хотелось сказать! Но она предпочла покрепче закрыть рот и удержать этот словесный поток в себе — хотя бы ради Ричарда. Пусть эта Мэдж уже дважды ее оскорбила, пусть разговаривала с ней так, как никто и никогда раньше. Внутри у Джоанны все кипело, ее била дрожь, и все же она молчала.

Казалось, сердце ее разломится на две половинки, если она расстанется с Ричардом. Но ведь другого выхода нет… Если бы ей сказали: отдай несколько лет своей жизни, чтобы оказаться в его объятиях, она, не задумываясь, согласилась бы. Ну почему, почему он женат, да еще на такой черствой, бесчувственной и жестокой женщине, которая удерживает его только потому, что он захотел от нее уйти?..

— Ах, Ричард… — горестно прошептала она.

— Анна… — простонал он. — Не уез… не уезжай… Я этого не вынесу… Моя бедная крошка… одна… совсем одна…

Он снова откинулся на подушку — глаза его закрылись, губы посинели.

Джоанна тут же подскочила к нему.

— Ричард… Ричард… Ричард!

Мэдж Стрэндж с высоты своего роста взглянула на мужа. Злость на ее лице сменилась страхом.

— Он умер? — спросила она.

— Нет, — Джоанна держала Ричарда за руку. — Потерял сознание. У вас есть бренди?

— Есть. Вот… — Мэдж протянула девушке флягу.

Хоть она и была старше, однако оказалась вынужденной уступить первенство Джоанне. Слишком уж боялась она болезней и смерти. Болезнь в любом ее проявлении пугала Мэдж едва ли не до тошноты.

Вначале, едва только приехав сюда (ей удалось разыскать хибару при помощи одного местного старожила), Мэдж была ослеплена собственным триумфом — наконец-то обнаружен ее заблудший муж, и теперь он снова возле ее юбки. Затем ее охватило беспокойство. Когда удалось найти Ричарда, он был уже совсем плох. Ей пришлось отпаивать его бренди, ухаживать за ним — насколько она это умела, а скорее — не умела. Больше всего на свете Мэдж ненавидела за кем-либо ухаживать! И совершенно не переносила вида крови, нечистот, всегда сопутствующих болезни.

Нечего сказать, она отлично подготовилась к своему путешествию по снегам — у нее были нарядные теплые боты, прекрасное походное снаряжение, уверенный независимый вид. Однако под всем этим скрывалась глупая вздорная бабенка, чья показная отвага в действительности была обычным упрямством. Именно поэтому она так быстро сдалась, споткнувшись о строгое и покровительственное отношение со стороны Джоанны. Мэдж была из тех людей, которые чуть что — теряют самообладание. В душе миссис Стрэндж уже решила, что достаточно побыла сиделкой Ричарда в этой одинокой убогой лачуге — совершенно без удобств, к которым она привыкла.

Джоанна сняла шубу и рукавицы и принялась суетиться возле Ричарда. Все это время Мэдж сердито, исподлобья смотрела на нее. Господи, до чего же это девчонка противная! Какая-то грубая, грязная замарашка! Впрочем, кажется, она знает, что нужно сейчас Ричарду…

Через несколько минут он снова открыл глаза. Сердце его билось теперь ровнее. Пульс стал более отчетливым. Джоанна дала ему глотнуть немного бренди и молока. Он лежал молча и только с благодарностью смотрел на нее.

— Он умрет, умрет… если останется здесь… — истерически запричитала Мэдж. — Его нужно переправить в более цивилизованное место. Это продолжается все время с тех пор, как я приехала, — все эти обмороки, — просто не знаю, что и делать…

Джоанна поднялась на ноги и повернулась к женщине:

— А что вы ему давали?

— Давала еду. Ему было так плохо…

— И много вы давали ему еды?

— Да, ведь он голодал. Он так хотел есть.

Джоанна презрительно скривила губы. Ну и дура же эта Мэдж! Если человек долгое время голодал, то от большого количества еды его просто стошнит. Он ведь такой слабый… От малейшего волнения теряет сознание. Ему сейчас нужен самый заботливый уход. Только бренди и молоко — и так, пока он не окрепнет достаточно, чтобы усваивать твердую пищу. Джоанне приходилось выхаживать таких больных…

Господи, что же ей теперь делать? Неужели придется бросить Ричарда на попечение его беспомощной жены? Она снова с презрением оглядела хорошо уложенные белокурые волосы Мэдж, ее изящное пальто и боты. Затем сказала:

— Сегодня ему нельзя больше ничего. Только бренди и молоко.

Мэдж подняла на нее глаза, но тут же опустила их. Длинные белые пальцы перебирали мокрый носовой платок.

— Э-э-э… послушай. Будет лучше, если ты останешься. Я, сказать по правде, терпеть не могу ухаживать за больными и ничего не понимаю в болезнях. И потом, у меня нет таких запасов еды и бренди — я рассчитывала вернуться сразу же, как найду Ричарда. Что же мне делать?

— Я могу послать Киши, моего слугу-индейца, и он привезет вам все, что нужно.

— Так, пожалуйста, сделай это, — сказала Мэдж.

— Я тоже поеду с ним, — решительно сказала Джоанна. — Прощайте.

— Нет… не… нет! — запинаясь, сказала Мэдж, разом потеряв всю свою надменность. — Уж лучше бы ты осталась и поухаживала… м-м-м… помогла мне поухаживать за мужем.

— Да… пожалуйста… останься… — раздался слабый голос с матраса.

Тогда Джоанна твердо решила — раз Ричард так сильно болен, так в ней нуждается, то просто нельзя его тут бросить. Ведь он едва не умер, отказываясь от пищи ради нее. Она обязана остаться с ним, невзирая даже на присутствие этой женщины — его жены — как бы ни было оно мучительно для них.

— Ладно, я остаюсь, — коротко объявила она. — И отправлю Киши за всем необходимым.

6

Наступил вечер.

Киши еще не вернулся из Форт-Юкона, куда он поехал за свежими съестными припасами. Вполне возможно, ему пришлось задержаться там до утра.

Короткий солнечный день пролетел почти незаметно. На землю вновь опустились тьма и промозглый холод. На небе собрались тучи, которые не сулили ничего хорошего. За окнами осторожно, словно пробуя голос, завывал ветер. Джоанна наметанным глазом определила, что надвигается очередной снежный буран.

Мэдж снова приосанилась и задрала нос. Она уступала Джоанне всю самую грязную и неприятную работу и вместе с тем орлиным оком следила, чтобы та не позарилась на святые обязанности жены — поправить больному мужу подушку, разгладить одеяло, потрепать по волосам. Под ее руками он вел себя беспокойно, хмурился — и она видела это. И точно так же видела, как удивительно менялось его лицо, если к нему подходила Джоанна. В глазах Ричарда светилась такая страстная любовь, какой Мэдж не видела даже в первые дни их отношений.

Казалось, сам воздух в комнате был пропитан враждой, которую испытывали друг к другу две женщины. Одна из них жаждала заполучить Ричарда из вредности и из ревности, другая же до самозабвения любила его.

Больше всего на свете Джоанна хотела, чтобы он скорее поправился и набрался сил. Она с огромной радостью ухаживала за ним, для нее это было счастье. А когда он засыпал и ей становилось не о чем хлопотать, она просто усаживалась в уголке и смотрела на него. Мэдж тоже садилась в другом углу и исподтишка бросала на обоих ревнивые взгляды.

Был момент, когда Джоанна искренне, от всего сердца протянула женщине руку и сказала:

— Давайте попробуем стать друзьями. Так уж получилось — мы обе должны помочь ему выжить. Так давайте же попытаемся дружить. Я еще никогда не разговаривала с настоящей англичанкой — такой, как вы… Давайте поговорим…

Однако Мэдж не оценила этого широкого жеста и повела себя мелочно и неблагородно.

— Да, я согласна, так уж получилось. Но я не вижу причин, чтобы мы становились друзьями. Скорее, даже наоборот…

Больше Джоанна руки ей не протягивала.

Пришла ночь. В маленькой лачуге при свете масляной лампы лежали трое человек и пытались уснуть — Ричард на своем матрасе, рядом с ним Мэдж на складной походной кровати, которую она привезла для себя вместе с меховыми накидками и шерстяными одеялами, и в другом углу Джоанна, свернувшаяся калачиком под меховой накидкой, которую ей с ледяной учтивостью предложила Мэдж.

Ричард, не отрываясь, смотрел на трогательную девичью фигурку под одеялом. К ночи он почувствовал себя лучше. Господи, бедняжке так плохо, так неудобно — и ведь никогда ни слова жалобы… У Ричарда сердце кровью обливалось при мысли об этом. Сейчас он особенно ненавидел свою жену — сама-то она устроилась с комфортом, ей тепло и уютно на походной кровати.

Она первая и уснула. А Ричард еще долго лежал, не смыкая глаз — уже после того как погасили лампу. Все метался, как в бреду, разрываемый желанием поговорить с Джоанной… Нежно, страстно — так, как они разговаривали в ту ночь, когда открыли друг другу свои чувства…

Он услышал, как она вздохнула во сне. Тихонько шепнул в темноту:

— Анна…

В ту же секунду она была на ногах и подбежала к нему — наверное, испугалась, что ему стало хуже и он зовет ее на помощь. Мэдж спала так крепко, что ничего не услышала. Джоанна склонилась над Ричардом.

— Ты меня звал?

— Иди сюда, Джоанна… поближе… на минутку… иди, дорогая…

Ее лицо вспыхнуло. Она опустилась на колени возле матраса. Он вытянул руки и положил их ей на плечи — пытаясь разглядеть в темноте ее лицо, но ничего не было видно. Затем Ричард дотронулся до ее волос. Пробежал пальцами по щекам, погладил ресницы…

— Ах, милая, милая моя крошка Анна!

— Тише… — прошептала она. — Тише, нельзя… А то услышит… эта…

— Но я так тебя люблю! Тебе плохо? Я чувствую, ты замерзла, ты вся дрожишь… Это невыносимо…

— Мне хорошо. Ну, Ричард, правда, мне очень хорошо. Не беспокойся.

— Нет, это невыносимо, — повторил он. — Вся эта история… Это так ужасно…

— Понимаю… — печально сказала она. — Но ты болен, и я должна быть с тобой… Должна… Как только ты поправишься, я сразу же уеду.

— Нет, — тихо сказал он. — Нет… Теперь уж я никуда тебя не отпущу…

Она попыталась освободиться от его рук. От этих волшебных прикосновений у нее вскипала в венах кровь. Так Джоанна не любила еще никого на свете. Ей хотелось прильнуть лицом к его лицу, прижаться к нему всем телом — сильно-сильно прижаться, чтобы не билось так бешено сердце… Она, такая сильная и независимая, под его руками становилась слабой и безвольной, таяла от малейшего звука его голоса.

— Крошка Анна… — шептал он. — Никуда я тебя не отпущу…

Ее пронизала дрожь. Это было выше ее сил. Она оказалась в его объятиях — тело ее так и потянулось к нему, само. Губы их слились в страстном поцелуе, от которого она едва не потеряла сознание. В него же эти объятия словно вдохнули жизнь — он исступленно сжимал ее, покрывал горячими поцелуями ее лицо. Она тоже целовала его, не разбирая, куда попадают губы — в брови, в волосы, в глаза… Она хотела бы умереть здесь, в его объятиях, лишь бы они не кончались…

И вдруг к ней вернулся разум. Она отстранилась и спрятала лицо в руках.

— Господи, мы сошли с ума, Ричард. Здесь твоя жена. Нельзя же…

Он снова ослаб — стоило ей оторваться от него. Горькое уныние овладело им.

— Крошка Анна, милая, прости меня…

— Я тоже виновата, — голос Джоанны дрогнул. — Это так… так трудно для нас обоих. Но по-другому нельзя, понимаешь, Ричард, нельзя…

Тут Мэдж вздрогнула и проснулась. Она бодро села в кровати — трудно было поверить, что еще секунду назад так крепко спала. Чиркнув спичкой, Мэдж зажгла свечу и поставила ее на пол рядом с кроватью. Первое, что она увидела, была Джоанна, которая стояла возле Ричарда, — щеки ее пылали, в глазах стояли слезы.

— Я должна была предвидеть, что этим все кончится… Ах ты, маленькая грязная дрянь… — сказала Мэдж. — Подумать только — пока я сплю, она преспокойно залезает в постель к моему мужу!

— Ах, Мэдж, ради всего святого, перестань… — начал Ричард.

— Я этого не потерплю! — резко перебила Мэдж. — Ты мой муж, и я этого не потерплю, слышишь?

Джоанна зажала уши руками. Мэдж подавляла, душила ее своим присутствием. Она словно задыхалась рядом с ней. Да, они с Ричардом любят друг друга… Одна она, эта женщина, его жена стоит между ними, как проклятие. От этого можно сойти с ума. Она подняла на Мэдж глаза, полные муки.

— Простите меня, миссис Стрэндж, — сказала она. — Вы вправе сердиться на меня. Мне очень жаль, что все так получилось. Обещаю… обещаю вам, что этого больше не повторится.

— Я не позволю тебе извиняться перед ней, — сказал Ричард. — Она только называется моей женой — и так было многие годы. И нечего теперь притворяться примерной супругой. Это просто смешно. Как только мне станет немного лучше, Анна, я прошу тебя, уедем вместе…

— Она может уезжать с тобой хоть триста раз, — сказала Мэдж, снова вернувшись к своей издевательской манере, — но я все равно не дам тебе развода.

Джоанна отвернулась. Ее всю трясло. Ей казалось, если она еще хоть на минуту останется в этой комнате, запертая с любимым мужчиной и его женой, то просто сойдет с ума или потеряет сознание.

— Мне кажется… — начала Мэдж… и вдруг осеклась.

Долгий, пронзительный и тоскливый вой вдруг разорвал ночную тишину. Кровь стыла в жилах от этого воя. Следом за ним отозвались и другие голодные звериные голоса. В свете свечи было видно, как лицо Мэдж мертвенно побледнело.

— Что это?

— Волк, — отрезала Джоанна.

Мэдж выпрыгнула из кровати, обернув вокруг себя одеяло. Было слышно, как у нее стучат зубы.

— Волки… Боже, какой ужас! Они нападут на нас?

Ричард тоже сел и посмотрел на Джоанну. Ни тени страха не заметил он в ней — все-таки это была удивительная девушка. Откуда в таком худеньком, мальчишеском теле столько храбрости и стойкости? Мэдж не унималась:

— Они нападут на нас? Скажи, Джоанна… ты же знаешь… скажи, скажи что-нибудь…

Джоанна с минуту прислушивалась. Теперь завывание слышалось более отчетливо. Она оглядела комнату.

— Оружие есть?

— Не… не зн-наю, — Мэдж начала заикаться. — У м-меня есть ружье, н-но я боюсь им пользоваться.

— Давай, — сказала Джоанна.

Мэдж протянула ей ружье и несколько патронов. Джоанна молча осмотрела их. Уж в чем, в чем, а в ружьях она разбиралась. Ричард посмотрел на нее с еще большим восхищением.

— Анна, разве они опасны для нас? — спросил он. — Они же не достанут нас здесь.

— Да. Но они голодные. Это голодный вой. Они рассядутся вокруг дома и будут досаждать нам. Надо сделать несколько выстрелов из окна.

Пронзительный вой раздался теперь совсем близко. Мэдж совершенно похолодела. Ноги ее подкосились, и она бухнулась на кровать.

— О Господи, зачем я только приехала в эти жуткие места? Какой ужас… Я так боюсь…

Оконная рама вздрогнула. Джоанна отшатнулась и прикусила губу.

— Это один из волков, — сказала она. — Они почуяли запах еды.

— Я должен встать… Я должен что-то делать с этим… — сказал Ричард.

Он с трудом поднялся на ноги. Но организм его был еще так слаб, что он тут же покачнулся и едва не упал. Джоанна, бросив ружье, поспешила к нему и успела подхватить своими сильными молодыми руками.

— Немедленно ляг.

— Не могу же я переложить все на твои плечи — ты ведь девочка, еще почти ребенок.

— Я не боюсь, — сказала она. — Я прожила здесь почти что всю жизнь.

Поняв свою беспомощность, он снова опустился на матрас. Он проклинал свою слабость. Комната кружилась у него перед глазами. Нет, в таком состоянии он не сможет помочь Джоанне… Вся его мужская сущность восставала против этого — позволить, чтобы она, малышка, управлялась со всем этим одна… Тяжело дыша, он лежал и только с восхищением смотрел на Джоанну. К своей жене, кроме ненависти и презрения, он не испытывал ничего. Та лишь сидела на кровати и истерически оплакивала свою несчастную судьбу.

В темноте за окном появились два зловещих светящихся глаза. Мэдж завопила. В повисшей затем тишине отчетливо послышался хруст за входной дверью. За ним последовала какая-то возня и сопение — уже совсем рядом, под порогом. Мэдж облизала пересохшие губы.

— Они уже здесь… Они заберутся сюда… Они загрызут нас…

— Убери свет, — сказала Джоанна. — Я хочу приоткрыть окно и завалить хоть одного.

Мэдж в неистовстве ухватилась за свечу.

— Нет! Не открывай окно… Они сразу ринутся сюда… не надо… не открывай…

И тут пламя свечи нечаянно лизнуло свисавшую с кровати Мэдж шелковую ленту. Этого хватило, чтобы в мгновение ока вся кровать оказалась в огне. Джоанна бросила ружье и кинулась за водой. Но воды оказалось всего полведра — той, что натаяла из снега, который зачерпнул для них перед отъездом Киши. Таким количеством невозможно было унять пламя. Только сейчас Джоанна по-настоящему испугалась. Взгляд ее заметался и остановился на Ричарде.

— Что же нам теперь делать? Если мы откроем дверь, на нас нападут волки. А если останемся здесь, то сгорим заживо. Ричард… Ричард… неужели мы все умрем… и нет никакого выхода…

Мэдж издала сдавленный стон и повалилась на пол возле Ричарда. Она была в обмороке.

Ричард бросил взгляд на распростертое тело жены.

— Мэдж… Мэдж… Очнись… Возьми себя в руки. Не время сейчас падать в обмороки. Ну, Мэдж, ради всего святого — очнись, помоги Анне.

Джоанна скрипнула зубами.

— Мы все должны теперь помочь себе, Ричард. Нельзя оставаться здесь — иначе мы просто заживо сгорим. Мы должны выбраться отсюда. Пока будет гореть огонь, волки побоятся подойти. Единственный выход — поддерживать пожар. Ты понял? У нас есть несколько еловых бревен — Киши нарубил перед отъездом…

Она осеклась и судорожно глотнула воздух. Пламя подобралось к уголку матраса, на котором лежал Ричард… Секунда — и вся его постель была охвачена огнем. Он вскочил — бледный, дрожащий, ослабший. Он был слишком болен и едва способен позаботиться о самом себе — не то что о других. Чертова болезнь!

— Дай мне ружье, Анна, — прохрипел он. — Присмотри за Мэдж…

Мэдж как раз пришла в сознание. Увидев вокруг себя огонь, она принялась вопить и причитать, а глотнув едкого дыма, окончательно очнулась. Вскоре она была уже на ногах, подбежала к Джоанне и вцепилась в нее мертвой хваткой.

— О-о-о, что же делать?.. Мы все сгорим… Помогите! Помогите!

— Пожалуйста, потише, — сказала Джоанна. — Криком тут не поможешь. Никто не спасет нас, пока не вернется Киши. Но мы должны поддерживать пожар в этой лачуге. Это единственный способ отпугнуть волков.

С этими словами она распахнула дверь. В комнату тут же ворвался порыв ледяного ветра со снежной россыпью. И в эту же секунду с порога отпрянула назад волчица — серая, худая, она не спускала с них голодного взгляда и глухо рычала. Видно, перед этим она стояла под дверью и принюхивалась. Кое-как Ричард прицелился и выстрелил. Волчица с воем повалилась на бок и затихла. Он попал ей в голову. Но тут же на смену ей из темноты выступили еще четыре голодных серых собрата — и расселись в ожидании.

Джоанна взяла Мэдж за руку и вывела ее из хибары. Женщина настолько обезумела от страха, что едва стояла на ногах. Вся дрожа, она повисла на Джоанне и истерически рыдала.

— Они нас съедят… Смотри… Смотри!

Джоанна обернулась и посмотрела… Но не на волков — она знала, что те не посмеют приблизиться, пока лачуга объята пламенем, — она посмотрела на Ричарда. Он был слишком слаб, чтобы стоять на холодном ветру, да еще в придачу держать тяжеленное ружье. Лицо его было белее снега. Однако во взгляде по-прежнему светилось страстное восхищение.

— Крепкий ты орешек… — сказал он.

Мэдж была слишком испугана, чтобы прокомментировать его слова. Из толпы волков выделился один — видимо, самый смелый. Мэдж душераздирающе завизжала. Джоанна распахнула дверь лачуги, и оттуда вырвался сноп пламени вместе с густым клубом дыма. Волк отступил и, скуля, занял прежнюю позицию.

Стая, кажется, была не на шутку голодна.

Джоанна, хоть и дрожала от лютого холода и ветра, но времени не теряла.

— Надо поддерживать огонь — и все будет в порядке, — сказала она. — Если волк бросится на вас, выставляйте вперед горящую палку. Они не переносят огня.

— Джоанна, иди сюда… Встань рядом со мной… — заныла Мэдж.

Джоанна бросила на нее презрительный взгляд.

— Не могу. У меня и без этого много дел. Надо зайти за дом и принести несколько бревен. Мы должны поддерживать пламя.

— Я боюсь… Ричард… Ричард, спаси меня! — всхлипнула Мэдж.

Он не ответил ей. Мрачным взглядом он обвел волчью стаю — ружье было наготове. Мэдж проковыляла несколько шагов по снегу и взяла его за руку. Он резко высвободил ее.

— Возьми же себя в руки. Не будь такой трусихой. Посмотри — Анна совсем не боится, а ведь она почти ребенок… Бери пример с нее…

Мэдж бросила недовольный взгляд на Джоанну, которая появилась из-за хибары с охапкой еловых поленьев в руках.

— Она-то к такому привыкла. А я нет, — капризно захныкала она.

— Ты должна постараться помочь мне, — сказала Джоанна. — Больше тебе ничего не остается. Мы должны поддерживать пламя, пока не вернется Киши…

В последующие два часа Джоанна только об этом и думала — как бы не погасло пламя. Это были страшные часы для всех троих — стоя на ледяном ветру в окружении голодной стаи волков, они ждали, когда приедет всемогущий индеец и спасет их…

7

Лачуга стремительно догорала. Огонь отбрасывал на снег яркие золотистые отблески. Вокруг, на почтительном расстоянии, сидели волки и не сводили с людей голодных глаз. Джоанна отчетливо представляла себе, что их ждет, если лачуга догорит и волки накинутся на них…

Ричард совершенно ослабел. Он лежал прямо на снегу у ног Джоанны. Девушка возвышалась над ним, как верный страж — с ружьем наперевес. Неопределенность томила ее — а вдруг Киши не приедет? Мэдж стояла рядом, цепляясь за ее руку. Миссис Стрэндж так ничего и не сделала для их спасения — только ныла и причитала.

Теперь они уже не так мерзли. От полыхающей хибары шло стойкое тепло. Оно и спасло Ричарда от верного воспаления легких. На Мэдж из теплых вещей были одни одеяла. Джоанна же сразу ложилась спать во всем, что у нее имелось.

Все трое ужасно устали. Спать никто из них не решался. Напряжение не покидало их ни на секунду. Когда лачуга с шумом обвалилась, они поспешно набрали еловых веток, чтобы поддержать огонь. А между тем волки стояли чуть поодаль и ждали, ждали… Один из них пронзительно завыл. Другие тут же подхватили. И вскоре уже вся стая сидела, задрав к небу морды, и оглашала воздух леденящим душу голодным воем…

В конце третьего часа слабосильная Мэдж окончательно сдалась. Это у себя дома, на цивилизованном Западе, она была высокомерной и норовистой. А здесь, на Юконе, перед лицом всех этих ужасов, она быстро спасовала. В ней не было и сотой доли стойкости и мужества юной Джоанны. Рухнув на снег рядом с больным мужем, она застонала. Джоанна смерила ее взглядом, в котором смешались презрение и жалость. Затем она встретилась глазами с Ричардом. На щеках у него выступили красные пятна.

— Я вынужден извиниться за свою жену. По ее милости ты осталась без поддержки. Но, увы, у нее просто кишка тонка, чтобы вынести такое, — сказал он. — Не надо ей было тащиться сюда следом за мной… Но нет, ей ведь хотелось уесть меня побольнее — как это я посмел бросить ее… Если бы не ты, Анна… Ты просто волшебница, крошка Анна, — и глазом не моргнула, как всех спасла, все, что нужно, сделала…

Глаза ее вспыхнули благодарностью. Но губы задрожали.

— Если честно, я совершенно не чувствую себя волшебницей, Ричард. Наоборот, я ужасно боюсь.

— Глядя на тебя, не подумаешь.

Она промолчала, напряженно вглядываясь сквозь огонь в волчью стаю.

— Поговори со мной, Ричард… Мне хоть будет не так жутко…

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Про это не надо говорить… — Она покраснела. — Здесь твоя жена.

— А, ей все равно сейчас не до этого… — презрительно сказал он. — Даже думать о ней противно — ведь ни секунды она тебе не помогла. И я еще со своей дурацкой слабостью…

— Но ты же болен. Что себя винить?

— Никогда не прощу себе, что заболел в самый неподходящий момент — как раз когда требовалось, чтобы был здоров.

— Оставь, Ричард, все хорошо.

Он подполз поближе к ее ногам. Она тут же наклонилась и получше укутала его в одеяло.

— Тебе тепло? До тебя доходит жар от огня?

— Да, тепло. Если бы не эта чертова слабость…

Он вдруг увидел при свете пожара, какие у нее ободранные руки — все в кровавых ссадинах. Еловых поленьев, которые нарубил для них Киши, уже не осталось, и Джоанна сама обламывала ветки и молодые деревца, не обращая внимания на царапины и порезы. И ни слова жалобы! У Ричарда комок застрял в горле. Милая моя храбрая девочка… Крошка Анна…

— Боже, что с твоими руками… — сказал он. — Бедная моя…

Она попыталась спрятать их за спину.

— Да ничего страшного… Мне не больно.

— А я лежу здесь, развалился… — сердито процедил он сквозь зубы. — Ну, хватит…

Он попытался подняться на ноги, но тут же рухнул обратно на снег.

Джоанна склонилась над ним.

— Лежи спокойно. Зачем тебе вставать? Ты же слаб, как ребенок. Лежи и не переживай. Я сама справлюсь.

— Но ты ведь тоже не железная, детка.

— Ничего страшного, я в порядке, — продолжала твердить она.

Он только и мог, что молча смотреть на нее и проклинать свое бессилие. Время от времени она улыбалась ему, но при этом зорко следила за волками, чьи тени угрюмо двигались в темноте. Мэдж притихла под одеялами. Похоже, она впала в некое оцепенение.

— Крошка Анна, — сказал Ричард, — сколько еще ты сможешь простоять вот так?

— Надеюсь, до тех пор, пока не вернется Киши.

— А если честно? Ты очень устала?

— Да, устала и страшно хочу спать. Так что ты лучше разговаривай со мной. Рассказывай анекдоты, загадывай загадки — что хочешь… Главное, чтобы я не заснула.

— Ну что я могу тебе сказать, кроме того, что ужасно сильно люблю тебя. Ты у меня крепкий орешек — я таких еще не встречал…

— Не надо… не надо мне льстить. Лучше расскажи мне… расскажи что-нибудь про Англию. Мне всегда нравилось, когда отец рассказывал про Англию.

Ричард поднял на нее взгляд. Она твердо стояла на ногах — тоненькая фигурка в шубе с ружьем наперевес. Отсветы огня плясали на ее щеках, и, как ни странно, лицо выглядело почти счастливым. Он хрипло начал:

— Англия, крошка Анна, — это потрясающая страна. Потому что там рождаются такие люди, как ты. Когда ты была совсем маленькая и тебя увезли сюда, в Англии шла война, и англичане, точно так же, как ты сейчас, с улыбкой на губах шли в атаку…

— Ах, лучше рассмеши меня как-нибудь, Ричард, не то я сейчас заплачу.

Но он вдруг обвил руками ее ноги и приник к ним губами.

— Я люблю тебя…

— И я люблю тебя, — сказала она, и по щекам у нее побежали слезы.

Мэдж открыла глаза и принялась жалобно стонать:

— Ах, Ричард, где ты? Ах, Ричард, обними меня, согрей меня… Я так замерзла, так боюсь, ну, Ричард…

Джоанна не могла этого вынести.

— Иди к ней, Ричард, — сказала она. — Я-то в порядке. А она сходит с ума от ужаса, бедняжка. И потом, она ведь твоя жена. Помоги же ей, если…

— Ты не только храбрая, ты еще и благородная натура, — сказал он и снова приник ненадолго к ее ногам. Затем передвинулся поближе к жене и обхватил ее рукой за плечи.

— Ну-ну, встряхнись… — выдавил он из себя, — ну-ка, Мэдж… Мэдж… Давай не раскисай… Будь умницей…

Она со стоном прижалась к нему — все ее тело дрожало. Пышные белокурые волосы рассыпались по плечам, голубые глаза лихорадочно блестели от ужаса.

— Сожми меня крепче… Держи меня… Ричард… Не отдавай меня этим страшным волкам… Будь прежним Ричардом — моим Ричардом…

Он держал ее. Но не было в этом объятии ни любви, ни жалости — одно лишь чувство долга. Она прижималась к нему изо всех сил, но он поверх ее головы смотрел на другую — ту, что несла вахту для них двоих и без которой оба они умерли бы сегодня ночью мучительной смертью.

Джоанна отвернулась. Теперь взгляд ее был направлен только на волков. Огонь позади них догорал. Поленьев больше не осталось. Но не об этом думала сейчас отважная Джоанна. Смерть не волновала ее. Страшнее смерти казалась ей жизнь на этой земле без Ричарда. Джоанна была одинока — женщина, которую сжимал сейчас в объятиях Ричард, стояла между ними непреодолимой стеной…

Вдруг Джоанна отчетливо услышала шуршание полозьев по снегу и перекличку собак. Ричард вскинул голову. Эти звуки словно вдохнули в него жизнь.

— Это твой индеец, Анна… Наконец-то мы спасены.

— Да, это Киши, — сказала она.

Из груди ее вырвался невольный всхлип — она увидела Киши. Но тихий этот всхлип потонул в безудержных радостных воплях Мэдж. Волчья стая рассыпалась и исчезла в темноте. Киши остановил сани и некоторое время в молчаливом изумлении смотрел на догорающую лачугу.

— Да, Киши, у нас случился пожар, — сказала Джоанна. Руки ее ослабли, и она выронила ружье. После долгих часов страха и тревоги ее трясло, тело сводила судорога. — Отвези нас скорее домой… Скорее…

— Конечно, Маленькая Белая Госпожа, — сказал Киши. — Я привез еду и лекарства.

Мэдж с трудом поднялась на ноги и без всякого стеснения, в голос зарыдала. Но Джоанна не обратила на нее никакого внимания. Вместо этого она сказала:

— Ричард потерял сознание. Быстрее… Киши… Помоги мне уложить мистера Стрэнджа на сани. Надо доставить его домой… Немедленно…

Пожар начался после полуночи. И только к рассвету Киши привез Ричарда, Мэдж и Джоанну в дом покойного Джона Грея.

Одинокая хижина казалась крохотным черным пятнышком на фоне бескрайней белой пустыни. Над ней нависли зловещие серые облака, из-под которых с трудом выбивались мутные лучи солнца. Киши на руках отнес полуспящего Ричарда в хижину. Мэдж попеременно то смеялась, то плакала, то о чем-то без умолку болтала. Однако Джоанна не разговаривала с ней. Она выглядела усталой и подавленной, а при виде родного дома на нее навалились горькие воспоминания о том, как жилось здесь раньше с отцом. Не вернуть больше тех дней… Теперь в ее жизни все по-другому.

Гостиная была такая же по размеру, как и в их прежнем пристанище. Имелась также небольшая спаленка, которая служила еще и кухней. На окнах — голубые занавески. Несколько ковровых дорожек на полу. Джоанна окинула комнату придирчивым взглядом. Кажется, ничего не изменилось. Вот отцовское кресло-качалка, вот ее любимая табуретка… Все вроде бы на месте. Только его самого нет. И дом уже не кажется прежним домом, а лишь местом, откуда она в страхе бежала, спасаясь от гнусных домогательств Конрада Оуэна.

По дороге к хижине Джоанна заметила небольшой белый крестик — одинокий и печальный в сером свете дня. Здесь Киши и местный священник предали земле тело Джона Грея. Она не рискнула останавливаться рядом с могилой — побоялась, что не выдержит и упадет на могильный холмик в рыданиях. А нужно еще так много всего сделать. Ричард серьезно болен. Несмотря на дикую усталость, Джоанна прежде всего думала о нем. На Мэдж надеяться было нечего.

Огромным усилием воли Джоанна заставила себя удержаться на ногах — больше всего ей хотелось сейчас свалиться прямо на пол и тут же заснуть. Вместо этого она приказала Киши развести огонь, принести дров и натопить из снега воды. Тот послушно исполнил все, о чем его просили. Кроме того, принес еду и лекарства, которые закупил в Форт-Юконе.

Мэдж тут же уселась и стала с любопытством осматриваться по сторонам. Она нашла хижину более обжитой и уютной, чем та, где ей недавно довелось быть. Так вот он какой — дом Джоанны Грей. Мэдж приметила пару потертых подушек на стульях, развешанные по стенам картины и фотографии, корзину с шитьем на столе под лампой. Груды старых газет и потрепанных журналов. Дешевая, обитая по краям посуда. Вот где живет Джоанна Грей.

И Ричард, как дурак, втюрился в эту необразованную простушку… Подумать только — всю жизнь провести в этой дыре!

Мэдж уже оправилась от своего истерического страха. Теперь она снова была спокойна и холодна. Миссис Стрэндж решила, что немедленно уедет вместе с Ричардом в Англию. Нельзя позволить ему остаться здесь с этой Джоанной Грей. Нет. Она предложит ему начать все сначала — и он будет счастлив с ней, как был счастлив раньше, когда они жили на Цейлоне.

Ричард лежал на кушетке, придвинутой поближе к огню. Глаза его были закрыты. Лицо — худое, с запавшими щеками, но все же красивое — излучало спокойствие. Он спал. Тепло и домашний уют сделали свое дело. Джоанна укрыла его отцовским меховым пледом. Обычно здесь спал отец — Джоанне было и сладко и больно видеть на этом месте Ричарда. Ричард, любимый Ричард у нее в доме… Хоть недолго, но он поживет здесь, рядом с ней. А когда выздоровеет и окрепнет, эта женщина — его жена — увезет его с собой. Джоанна была уверена, что Мэдж удастся уговорить Ричарда. Они ведь женаты, и никто их не разводил. У Джоанны нет на Ричарда никаких прав.

Проклятая жизнь! Все в ней не так, как хочется! Джоанна с тоской посмотрела на спящего. Ну почему, почему он принадлежит Мэдж, а не ей? Какое право она имеет вставать между ними?

Голос Мэдж вывел ее из раздумья.

— Как ты думаешь, мой муж поправится? У него не начнется воспаление легких или еще какая-нибудь гадость?

— Надеюсь, что нет. Все, что ему нужно, это отдых и хороший уход. Когда он проснется, мы дадим ему молока и бренди. Киши привез телячью ногу и экстракт «Бранд». Немного времени — и Ричард окрепнет.

Мэдж вздрогнула.

— Конечно, здесь немного получше, чем в той дыре. Ведь волки сюда не заберутся?

— Не заберутся, — резковато ответила Джоанна. Затем посмотрела на жену Ричарда в упор. — Только уж будьте впредь поосторожней со свечами и лампами.

— Хорошо, — мрачно процедила сквозь зубы Мэдж. — Но и ты тоже постарайся не играть со огнем. Ведь все получилось из-за того, что ты так вела себя ночью с моим мужем.

Джоанна покраснела до корней волос.

— Простите…

— Это просто позор, — добавила Мэдж. — Ты должна хорошенько усвоить, что Ричард — мой муж.

— Полагаю, я это уже усвоила, миссис Стрэндж, — сказала Джоанна. — Давайте не будем из-за него ссориться. Знаете, я… я ужасно устала. Вы не против, если я часок вздремну? Вы посмотрите за Ричардом? Когда он проснется, дайте ему молоко и бренди. Я принесу подушку и плед. В кресле-качалке вам будет удобно.

— Но я словно выжатый лимон. Просто без сил. Не могу же я в таком состоянии ухаживать за больным, — сказала Мэдж.

Джоанна скривила губы. Лицо ее было бледно, глаза покраснели от напряжения.

— Миссис Стрэндж, я стояла на посту многие часы. Я не жаловалась, но сейчас мне действительно нужно отдохнуть, иначе я просто упаду замертво. Боюсь, что в этом доме только одна кровать — в маленькой комнате… моей комнате. Отец обычно спал на кушетке. Вы сможете спать на этой кровати все остальное время, дайте мне только немного вздремнуть.

— А почему бы вашему индейцу не присмотреть за Ричардом? Я лично тоже умираю от усталости, — сказала Мэдж.

Джоанна смерила ее долгим взглядом.

И эта законченная эгоистка говорит, что она любит и хочет вернуть мужа… А сама даже час — всего лишь один час — не может за ним поухаживать!

Джоанна повернулась к Киши, который распаковывал консервы.

— Киши, присмотри за белым господином и дай мне знать, если он проснется, — сухо сказала она, после чего обратилась к Мэдж: — Пожалуйста, проходите сюда, миссис Стрэндж.

Мэдж проследовала за худенькой мальчишеской фигуркой. Ей было стыдно перед девушкой. И от этого она ненавидела ее еще больше.

Джоанна провела Мэдж в спальню, в которой прожила столько лет… Нехитрый ее уют составляли складная походная кровать, туалетный столик, умывальник да ковровая дорожка. Кровать была застелена чистым бельем. В угловом стенном шкафу за кретоновой занавеской висела на плечиках одежда. Здесь было даже мило — особенно после хибары, в которой им пришлось провести столько времени. Прямо райский уголок, тихая гавань после бури, убежище после ночи кошмаров.

Джоанна велела Мэдж раздеваться и ложиться в постель, а сама ушла. Вернувшись в гостиную, она завернулась в одеяло и забралась в отцовское кресло-качалку. Киши ласково, почти по-матерински подложил ей под голову подушку, укрыл ноги меховым пледом. Джоанна бросила последний взгляд на Ричарда, удостоверилась, что он мирно спит, и закрыла глаза. Она смертельно устала. Через две минуты девушка уже крепко спала.

Проснулась она оттого, что Киши тряс ее за плечо.

— Маленькая Госпожа… Господин проснулся… Маленькая Госпожа… Проснитесь!

Джоанна успела поспать всего пару часов. За это время усталость, конечно, не прошла. Она с трудом возвращалась в явь. Когда до нее дошел смысл слов Киши, она открыла саднящие глаза и сразу же поспешила к Ричарду.

— Другая белая госпожа вроде как спит, — сказал Киши.

— Прекрасно, — сухо сказала Джоанна. — Разогрей молока, Киши, и принеси сюда.

Индеец ушел. Джоанна встала возле кушетки, на которой лежал Ричард. Теперь она проснулась совсем. Он тоже не спал. Несмотря на сильную слабость, он протянул ей руку, молча — она так же молча взяла ее и сжала сильными пальцами. За окном уже стоял день — промозглый и пасмурный. Небо снова опустилось, тяжелые облака грозили новым снегопадом. Все в этом сером свете виделось мрачным и каким-то безжизненным. Вот и лицо Ричарда показалось Джоанне чересчур уж худым и бледным.

— Милый… — Слово вырвалось у нее само, как ни пыталась она его сдержать. Эта девочка чувствовала себя одновременно и матерью, и возлюбленной. За эти долгие, страшные несколько недель она сильно повзрослела. — Тебе лучше?

— Да, Анна, я отлично поспал. А ты как — бедная моя крошка?

— Я тоже отлично поспала. Чувствую себя бодрой и здоровой.

Ричард, однако, прекрасно видел, что она все еще не отошла от пережитого напряжения. Его было трудно обмануть — ведь он любил ее.

— Ты совершенно измотана, Анна. Зачем ты встала — спала бы себе и спала?..

Она не стала говорить ему, что попросила Киши разбудить ее. Просто улыбнулась и сказала:

— Проснулась — и все. А сейчас, Ричард, тебе надо выпить немного молока и бренди. Мы должны выходить тебя и откормить, чтобы к тебе снова вернулись силы.

— Да уж, ради всего святого, выходите меня. Я уже не могу больше лежать вот так и смотреть, как ты тут надрываешься одна. Где эта?

— Спит в моей комнате.

— Чего еще от нее ожидать, — сказал Ричард. — Противно все это… Все ты, да ты… Ты одна поддерживала огонь, отгоняла волков… Ты была вчера неподражаема, Анна.

— Ладно, хорош болтать, — вдруг по-мальчишески сказала она. — Давай пей.

Она заставила его выпить глоток горячего молока. В награду за ее усилия к его бледным впалым щекам тут же прилила кровь. Когда он допил, она велела ему опять уснуть. Он вцепился в ее руку.

— Не хочу, чтобы ты уходила, милая моя крошка Анна.

— Но я должна, — сказала она. — Не представляю, чем все это закончится. Ты ведь женат, и…

— И что? — перебил он. — Что, кроме глубочайшего презрения я могу чувствовать к женщине, которая вела себя так прошлой ночью? Нет уж, когда я поправлюсь, ты уедешь со мной. Обязательно уедешь!

Он притянул ее руку к своим сухим пылающим губам и поцеловал. Джоанна вся задрожала и разом ослабла. Да, она была сильной и стойкой — но только не рядом с ним, своим любимым мужчиной. Стоило ему дотронуться до нее и тем более поцеловать, как она тут же теряла голову. Кровь горячей волной пронеслась по жилам.

— Пожалуйста, не надо, — прошептала она.

— Анна, поцелуй меня.

— Нет, мне нельзя.

Он тяжело вздохнул и отпустил ее руку.

— Может, ты и права, что нельзя. Сейчас нельзя. Но потом, когда я поправлюсь…

— И даже тогда нам будет нельзя. Тебе придется уехать и забрать ее с собой.

— Ни за что. Я ни за что не уеду от тебя, крошка Анна, любимая моя.

— Но ты обязан, — сказала она. — Ты ведь не собираешься разводиться, расторгать свой брак? Мы все равно после этого не сможем быть счастливы.

— Так что же, Анна, она так и будет вечно стоять между нами?

— Тш-ш… Тебе нужен полный покой и долгий сон — иначе ты никогда не выздоровеешь. Поговорим обо всем, когда тебе станет лучше.

Она порывисто наклонилась и поцеловала его в лоб. Но он не дал ей сразу уйти и притянул к себе. Некоторое время они лежали вдвоем — тесно, щека к щеке, так близко, что каждый слышал, как у другого бешено колотиться сердце. Он поцеловал ее в губы долгим сладким поцелуем… Потом еще раз… Затем она отстранилась и поспешно спрятала от него глаза, полные слез. Вернувшись в кресло-качалку, зарылась лицом в подушку. Все ее молодое существо жаждало Ричарда Стрэнджа, тело ее и душа просто изнывали по нему… Она не понимала, как только раньше жила без него. Но и сейчас он тоже не принадлежал ей — ведь там, за стеной, спокойно и безмятежно спала белокурая женщина — его жена. Это была настоящая трагедия.

8

Уже вторую неделю Ричард, его жена и Джоанна жили вместе в заметенной снегом хижине, и для всех троих это было величайшее мучение.

Ричард с каждым днем чувствовал себя лучше. Джоанна и Киши по очереди ухаживали за ним. К концу второй недели он уже смог вставать самостоятельно. Конечно, это еще не был прежний Ричард, но он уже явно пошел на поправку.

По мере выздоровления Стрэндж все сильнее и сильнее привязывался к Джоанне. Ситуация становилась совершенно невыносимой. Он боялся даже смотреть на нее. Пока с ними была Мэдж, надеяться на что-либо не приходилось. Мэдж ни на минуту не оставляла их вдвоем. Если они выходили вместе из хижины, она неизменно следовала за ними. Кажется, ей доставляло какое-то изощренное удовольствие мучить их. Или же она тешила себя мыслью, что снова полюбила мужа и теперь у них начнется счастливая семейная жизнь. Но на самом деле источником, питавшим все ее порывы, была обычная ревность и навязчивое, граничащее с детским упрямством желание удержать Ричарда против его воли.

День за днем, вечер за вечером сидели они втроем и пытались поддерживать беседу. Ричард мрачно поглядывал из-под нахмуренных бровей, не скрывая того, что хочет остаться наедине с Джоанной. Мэдж рыскала повсюду своим шпионским всевидящим оком и при любой возможности напоминала Джоанне, что она «дикарка» и совершенно не приспособлена для нормальной цивилизованной жизни на Западе. Джоанна же спокойно и терпеливо сносила все ее насмешки, потому что чувствовала свою вину перед ней, как перед женой Ричарда. Все это время сердце ее, не переставая, ныло.

Пару раз она пыталась уйти — хотела оставить супругов наедине. Но Ричард не отпускал ее. Он был все еще слишком слаб и не смог бы перенести длительную поездку, и, как только Джоанна начинала собираться в дорогу, тут же говорил, что уйдет следом за ней пешком. Она не могла так рисковать — ведь Ричард мог и сдержать свое слово, а это означало бы для него неминуемую смерть.

И все же дальше так продолжаться не могло. Кто-то из них должен был сломаться и не выдержать.

Впрочем, скоро судьба распорядилась сложившейся ситуацией сама. Запасы еды опять стали подходить к концу. Киши отправился в Форт-Юкон, чтобы сделать новые закупки. Но не вернулся. Им оставалось только гадать, что случилось с преданным индейцем. Джоанна предполагала, что с ним произошел какой-то несчастный случай — иначе он обязательно приехал бы. Но не только страх за любимого слугу тревожил ее — теперь они были полностью отрезаны от мира. Саней у них не было, собак — тоже. Припасы неумолимо истощались. Еды для всех троих оставалось теперь дней на десять — не больше.

В довершение всего вскоре после отъезда Киши заболела Мэдж. На сей раз это была не просто истерика или обычное притворство. У нее очень сильно болел живот, и всю ночь ее тошнило. Джоанна, которая помогала ей справляться с хворью, сказала Ричарду, что, похоже, у его жены аппендицит.

— О Боже… — простонал Ричард. — Так что же нам теперь делать?

— Мы ничего не можем сделать, — сказала девушка. — Остается только молиться Господу, чтобы кто-нибудь проехал мимо и забрал ее в Форт-Юкон. Там есть врач — может, она и выживет.

— Бедная Мэдж, — произнес Ричард.

Разумеется, по большому счету ему не было до нее никакого дела. Он воспринимал ее лишь как помеху, стоящую между ним и Джоанной. Но сейчас, когда она заболела, Ричард невольно проникся к ней сочувствием — просто не мог по-другому относиться к больным.

Мэдж лежала на кушетке и постанывала. Лицо ее в обрамлении длинных светлых прядей было изможденным и бледным. Но, даже заболев, она не в силах была сдержать свою злобу.

— О чем это вы там шепчетесь? — с раздражением в голосе спросила она.

— Мы говорим о тебе, Мэдж, — сказал Ричард.

— Что — надеетесь, я умру? — поинтересовалась Мэдж.

— Да нет же, нет — и как только… — воскликнула Джоанна, и лицо ее вспыхнуло, — как вам такое могло прийти в голову!

— А может… может, я и умру. У меня так все болит. Умоляю, иди сюда, возьми, возьми меня за руку… — прошептала Мэдж.

Ричард послушно придвинул стул и сел рядом с ней. Когда он взял ее руку, она тут же сухими горячими пальцами вцепилась в его ладонь. На сердце Ричарда опустилась неимоверная тяжесть. Он проследил глазами за тоненькой фигуркой Джоанны, которая отправилась на кухню, чтобы приготовить для Мэдж горячее молоко. Никогда ведь не подумает о себе! Только о других. Она просто не способна ни на что дурное. Эх! Что только теперь с ними со всеми будет? Хоть бы вернулся Киши…

Но Киши все не возвращался.

В волнении и тревоге прошел еще один день и еще одна ночь. Мэдж становилось хуже и хуже. Они не могли ничем ей помочь. Джоанна не спала всю ночь и заботливо ухаживала за ней, как своей лучшей подругой.

На следующее утро, как только забрезжил рассвет и в серой мгле закружились первые снежные хлопья — предвестники скорой бури, рядом с хижиной Джона Грея показались путники на двух собачьих упряжках. Среди них, на счастье, оказался врач, американец. Группа направлялась в Форт-Юкон. Ричард, конечно же, обратился к ним за помощью. Врач бегло осмотрел Мэдж и выразил сочувствие, но остальные, согласно неписаному закону Севера, где «каждый за себя», начали роптать и требовать, чтобы упряжки немедленно двинулись дальше — иначе они не успеют до темноты или их застанет в пути снежная буря. Диагноз американца совпадал с тем, что предположила Джоанна. Аппендицит.

— Не думаю, что случай острый — во всяком случае, на первый взгляд, — сказал он Ричарду и Джоанне. — И не смертельный. И все-таки аппендикс надо удалить, и как можно быстрей. У меня в санях найдется одно место — но только одно. Я могу отвезти ее в Форт-Юкон.

Мэдж слышала эти слова и тут же подняла крик:

— Я не поеду без мужа! Не поеду! Нельзя ему оставаться здесь с этой девицей… Я не допущу…

Доктор смерил взглядом Ричарда и Джоанну, которые тут же покраснели. Затем снова повернулся к Мэдж.

— В таком случае вы рискуете умереть, — довольно резко сказал он. — Лучше уж поедемте со мной.

— Да-да, тебе нужно ехать, Мэдж, — сказал Ричард, после чего коротко добавил: — И я поеду.

— Вы не поедете, — сказал доктор. — У нас больше нет места.

— Мы вообще не доедем сегодня до Форт-Юкона, если не тронемся сейчас же, — нетерпеливо вмешался в разговор один из попутчиков. — Надвигается буря.

Кончилось тем, что Мэдж все же перенесли в сани, осторожно уложили на подушки и укрыли меховыми одеялами. Она безудержно рыдала. Но не из-за своего физического состояния, а из-за того, что Ричард и Джоанна остаются одни. Она совершенно обезумела от ревности и подозрений и напоследок что есть сил выкрикнула:

— Дай мне слово, что будешь честен по отношению ко мне, Ричард… дай мне слово… Я могу умереть… Поклянись… Поклянись мне…

Ее голос тонул в порывах ледяного ветра.

Сердце Джоанны дрогнуло — ее переполняла жгучая ненависть ко всему происходящему. В отчаянии она склонилась над больной:

— Пожалуйста, не беспокойтесь, миссис Стрэндж. Я дам вам свое слово.

— Я тоже, — поспешил добавить Ричард. У него не было выбора.

Проезжая мимо, доктор выкрикнул:

— Мы пришлем вам припасов из Форта. Не падайте духом, как только сможете, приезжайте. Я присмотрю там за вашей женой…

Они уехали.

Ричард и Джоанна, уже основательно припорошенные снегом, медленно побрели к хижине. Стоило им захлопнуть за собой дверь, как они оказались в тепле и уюте — словно отрезали от себя натужное завывание ветра.

Теперь, оставшись вдвоем, они вполне могли протянуть с таким количеством еды полмесяца. Это означало, что безопасность гарантирована, даже если Киши не вернется после бури. Тогда можно тронуться в путь до Форт-Юкона пешком.

Они взглянули друг на друга — на лицах их плясали тени от неровного света свечи. Наконец-то после долгих томительных дней удалось остаться вдвоем. Теперь ничто не мешало им броситься друг к другу в объятия… кроме слова чести, которое они дали той, что уехала.

Ричард молча, исподлобья оглядел Джоанну. Сейчас она не казалась похожей на мальчишку-сорванца — вместо брюк и шубы на ней было шерстяное платье и голубой в клеточку передник. Перед Ричардом стояла хрупкая девушка — печальная, с усталым взглядом и поникшими плечами.

Джоанна тоже не сводила с него глаз. Ей мучительно хотелось броситься к нему и утонуть в его объятиях. Но вместо этого она повернулась и пошла к плите.

— Джоанна, дорогая моя!

— Давай ужинать, Ричард, — мы же дали слово… этой, — тихо сказала она.

— Знаю, — сказал он. — Но я люблю тебя. Я хочу тебя. Анна, что еще за чертовщина такая? С какой стати она взяла с нас обещание?

— Потому что она знает, что мы любим друг друга. Ей была нужна уверенность, что мы будем соблюдать правила игры. И она по-своему права.

Он шагнул к ней.

— Анна, ты добрая и замечательная — действительно замечательная. Но я уже устал и не могу больше играть в эту игру. Это нечестная игра — и Мэдж прекрасно это знает.

— Ричард, мы должны сдержать обещание, — сказала Джоанна. — И ты поможешь мне в этом, потому что иначе я пущу тебя в свою постель — и тогда все будет кончено.

— Не все будет кончено — просто закончится эта глупая, никому ненужная агония.

Она повернулась и снова посмотрела на него.

— Думаешь, мне не хочется броситься в твои объятия? Я бы с удовольствием…

— Черт знает что такое! — с горечью воскликнул он.

— Действительно, — сказала Джоанна. Лицо ее было белее снега, но она упрямо улыбалась, сжав губы, как мальчишка. — Все это ужасно. Нет, Ричард, я вовсе не помешана на девичьей чести и всей этой ерунде… Я не ханжа. Если бы ты не был женат — я бы не колебалась и секунды. Жизнь так коротка, смерть так внезапна — зачем же упускать свое счастье? Я бы пошла на это с радостью. Я ведь так мало повидала в этой жизни… Но дело в том, что ты не свободен.

— Что ж, наверное, ты права, Анна, — понуро сказал он. — Я не свободен, я связан по рукам и ногам. Подумать только — ты, девчонка, еще почти ребенок, и так рассуждаешь. Ты меня прямо пристыдила.

— Да нет же, Ричард, нет!

— Пристыдила, пристыдила, — сказал он. — Может, тебе и не хватает образованности — вон моя очаровательная супруга величает тебя «дикаркой», — но зато твой отец сумел научить тебя главному. Ты умеешь отличать плохое от хорошего. А кроме того, ты настоящий крепкий орешек — я таких еще не встречал.

Она мучительно покраснела и стала теребить свой фартук. Почему-то ей стало неловко от этих похвал, от того, что она осталась наедине с мужчиной. Джоанна чувствовала, насколько слаба перед ним, — наверное, он уже осознал свою власть над ней. Ведь достаточно одного его прикосновения, чтобы она сдалась.

— Не знаю, Ричард, — сказала девушка. — Отец учил меня, что самое главное — уметь держать себя в руках, а все остальное приложится само.

— Что ж, он был прав, — подтвердил Ричард.

— Но я все равно люблю тебя, ужасно сильно люблю, — поспешила добавить она.

Он посмотрел на нее долгим, полным страстного желания взглядом. Затем отвернулся. Это было выше его сил — видеть совсем рядом ее трогательную тонкую фигурку, ее милое лицо, с упрямо поджатыми губами, и не сметь подойти, чтобы заключить все это в нежные объятия. Она любила его так же страстно, как и он ее. Но сейчас она оказалась сильнее.

Ричард так и не решился перешагнуть барьер, который Джоанна воздвигла между ними, хотя сделать это было очень легко. Он зажег масляную лампу и поставил на стол.

— Не бойся, — сказал он. — Я буду паинькой. Но вот обещать, что помогу тебе выдержать это испытание, не стану. Сегодня я отвечаю только за себя самого.

Щеки ее обдало жаром. Слава Богу! Успокоенная, она отправилась на кухню.

— Приготовлю ужин, — бросила Джоанна на ходу.

Она чувствовала себя усталой и очень несчастной. Злосчастная клятва, данная Мэдж Стрэндж, лежала между ними, как пропасть. Конечно, на самом деле никакой пропасти не было — одно только честное слово. Хотя, что такое честь? Это когда кто-то горой стоит за правду и нравственность? Или когда кому-то кажется, что он поступает правильно… Ведь ничего не стоит перекинуть мостик через эту пропасть. Джоанна знала, насколько это легко. Она любила этого мужчину, и он страстно желал быть с ней. Оба они мучились, сохли друг по другу, и достаточно было одного касания, одной маленькой искры, чтобы разгорелось жаркое пламя. Теперь они были одни, никто не следил за ними ревностным взглядом, никто не говорил с ними язвительным, исполненным подозрений тоном. Ничто не мешало им, кроме самой малости — какого-то хрупкого «честного слова».

Дрожащими от волнения руками она поставила на плитку кастрюлю с кроличьим бульоном. Надо заняться ужином и ни о чем не думать. Но не думать о Ричарде, который был так близко, совсем рядом, было невозможно. Она видела, как он меряет шагами гостиную, зажав в зубах пустую курительную трубку. Все, все против него! Даже табака не осталось. Во всей хижине ни одной сигаретки.

Он все ходил и ходил из угла в угол — брови нахмурены, руки сцеплены за спиной. Вот же она, там, его девочка, в кухне, готовит ужин. Прогнала его прочь… Господи, как ему хотелось сжать ее в объятиях и зарыться губами в ее пушистые кудряшки!

Он попытался заставить себя подумать о жене. У бедной Мэдж аппендицит. Ее сейчас везут по морозу в Форт-Юкон, везут в снежную бурю, и, может, она не доедет туда живой. А ведь она его жена. Когда-то он любил ее. Любил ее бледное, аристократическое лицо — теперь такое измученное и напряженное. Любил целовать ее чудесные светлые волосы — совсем не похожие на коротко стриженные завитки Джоанны. Да, они такие разные — две его женщины. Одна — типичное порождение большого города — бесчувственная стерва. Другая же — истинное дитя Севера — смелая, по-мужски решительная и вместе с тем по-женски чуткая и умеющая любить. В любви и страсти она щедра так же, как и во всем остальном.

Разве можно поставить рядом с ней Мэдж? Мэдж только и смогла, что убить в нем любовь. Разрушить все его мечты о будущем. Она не принесла ему ни любви, ни детей. И ради нее он должен теперь отказываться от Джоанны, которая вернула ему вкус к жизни, рядом с которой он снова почувствовал себя мужчиной?

Он прикрыл глаза ладонью. Боже, до чего же хочется подойти к ней, дотронуться до нее! Как манят ее губы!

Когда она внесла в гостиную ужин, — молча, словно бестелесный призрак, проскользнув мимо него, — он лишь искоса взглянул на нее и сразу отвернулся. Джоанна тоже стрельнула в него глазами и тут же потупилась. Поставив на стол суп, села напротив.

Ужин трудно было бы назвать веселым. Они уже не могли, как прежде, по-дружески болтать — страсть поглотила их и теперь комом вставала в горле. Ели молча и напряженно. Стоявшая между ними Мэдж словно присутствовала здесь, в комнате, непрошеным гостем и говорила своим издевательским голосом: «Ну что — дали мне слово? Теперь только попробуйте его нарушить!»

Первой заговорила Джоанна.

— Снег пошел, — сказала она. — Слышишь, как шуршит за окном?

— Слышу… — ответил он. — Очередная буря.

— Еще одна буря на нашем с тобой счету, — заметила Джоанна.

— Да уж… — У него вырвался смешок. Резко отодвинув стул, он снова принялся ходить из угла в угол. — Только на этот раз у нас полно еды. По крайней мере, точно хватит до установления погоды.

— Вот и хорошо, — сказала Джоанна.

— Куда уж лучше! Сидеть тут взаперти вдвоем и чтобы эта все время так и стояла между нами! — сорвался он. — Кошмар!

— Понимаю, — Джоанна опустила голову. — Но надо… надо попытаться…

— Вот-вот. Я всю жизнь только и делал, что заставлял себя делать то, чего мне вовсе не хотелось, — да, думаю, и ты тоже. Ах, Анна, милая моя крошка Анна, мне столько пришлось всего пережить… А ты? Ты ведь тоже почти не знала счастья. И теперь, когда мы наконец нашли друг друга… Теперь мы не можем просто быть счастливы… Это ужасно.

Она закрыла лицо руками.

— Да, это ужасно, Ричард. Но ведь ей тоже сейчас нелегко… Представь себе — ехать неизвестно куда, все болит… да еще и мы остались тут вдвоем — она ведь так ревнует…

— Жалеешь ее? Да какое мне, собственно, дело до этой ее глупой ревности? — взорвался он. — Там, дома, она, видите ли, не хотела меня. Потешалась надо мной — что это, мол, я так прыгаю и порхаю вокруг семейного гнездышка… Еще и ребенка мне подавай… Любовную страсть она считала чем-то отвратительным и грязным, а искренние отношения — проявлением дурного тона. И вот теперь, спустя шесть лет, она вдруг поняла, что теряет меня, и решила вот что бы то ни стало вернуть! Назло — но вернуть! Какая тут может быть жалость.

— Но она же больна.

— Печально. Анна, ты очень добра — даже слишком добра к ней.

Джоанна подняла на него взгляд.

— Просто я люблю тебя. И мне правда жаль ту, другую, которая по глупости тебя потеряла.

— Она бы не потеряла меня, Анна, если бы вела себя со мной порядочно — просто порядочно.

— Конечно, — согласилась Джоанна. — Но, ты знаешь — хоть это и нехорошо с моей стороны, — я рада, что ты полюбил меня.

— Ну что об этом говорить? — с досадой сказал он, облокотившись о край стола напротив нее и вперив в нее пристальный взгляд. На его смуглом худом лице, у рта, она заметила глубокие горестные складки — вероятно, следы долгих лет, проведенных с Мэдж.

— Надо об этом говорить, — сказала она. — Только… только не давай мне поблажки. Я так стараюсь держаться.

Ричард отвернулся.

— Анна, ты истязаешь мою плоть и кровь… — хрипло сказал он.

Джоанна поднялась.

— Давай будем просто друзьями — хорошими друзьями. Я же свой парень — а, Ричард? Пойдем, поможешь мне помыть посуду? Что и говорить — это занятие для настоящих мужчин… — Она попыталась свести все к шутке.

Он покорно пошел следом за ней на кухню.

— Ты, как всегда, неподражаема, — сказал он. — Ну ничем тебя не проймешь.

Перебрасываясь шутками, они стали мыть посуду.

Но уже через час, когда пришло время ложиться спать, все началось снова — они просто умирали от взаимного вожделения. И все-таки невидимый призрак Мэдж удерживал их от рокового шага, напоминая о данном обещании.

Честь! Честь! Честь! Это слово билось в мозгу Ричарда, как пойманная в сеть рыба.

К ночи снежная буря усилилась. Впрочем, в хижине было уютно и тепло. В полутьме мерцал огонек лампы. И только ветер так страшно завывал за окном, что, казалось, все демоны покинули преисподнюю и собрались здесь попировать. Не уставая, вокруг хижины плясали снежные вихри. А временами, в минуты затишья, издалека доносился заунывный волчий вой.

Джоанна все больше и больше опасалась за свою выдержку. Ей так хотелось броситься к Ричарду и спрятаться в его объятиях! Ну хотя бы на минуточку… Как бы это было здорово! Даже здесь, в одинокой хижине, среди снегов, это показалось бы ей раем…

Но она и подходить к нему боялась, даже случайно дотронуться до него — ведь тогда их страсть сразу же вспыхнет и разгорится, и это стойкое пламя уже не погасить. И ничего уже не вернешь — останется лишь горькое сожаление о том, что они сами дали человеку честное слово и сами же его нарушили.

Перед тем как пойти в свою спальню и оставить Ричарда спать на кушетке, которую раньше занимала Мэдж, Джоанна помедлила и протянула руку для прощания.

— Спокойной ночи, — сказала она, но тут же спохватилась и убрала протянутую руку — видимо, побоявшись, что он схватит ее и не отпустит.

Тогда он, как солдат, отдал ей честь.

— Спокойной ночи, крошка Анна.

— Послушай, как бы нам ночью не снесло крышу, а? Вон как ветер-то разгулялся…

— Да уж, не сносить нам тогда головы, — вымученно пошутил Ричард.

На том они расстались. Едва закрыв за собой дверь спальни, Джоанна бросилась на кровать и зарылась лицом в подушку, чтобы Ричард не слышал, что она плачет.

9

В полночь Джоанна проснулась оттого, что кто-то громко звал ее по имени и колотил в дверь.

— Анна! Анна! Джоанна!

Она села в постели, протерла глаза, а в следующее мгновение уже стояла на ногах — сон как рукой сняло.

— Ричард, это ты! Что там?

— Скорее выходи, — сказал он. — В прихожей прохудилась крыша. Наверное, ураганом проломило бревна. Надо скорее заделать дыру — не то у нас промокнут все продукты. Ты бы видела, какой там снег, каждая снежинка чуть не с дом величиной.

— Иду, — сказала она.

Дрожа от холода, Джоанна зажгла свечу, накинула поверх пижамы шубу и влезла ногами в домашние туфли. Через минуту она уже стояла рядом с Ричардом. На нем тоже были только пижама и шуба. Их взгляды встретились, и у Ричарда защемило сердце — такая она была милая и трогательная со сна. Щеки раскраснелись, темные кудряшки спутались, как у ребенка, — а эта полосатая пижама, торчащая из-под шубы! Но что это он — пора заняться крышей. На их глазах залетающий внутрь снег таял и питал образовавшуюся на полу лужу.

— Так. Я пойду разломаю пару ящиков на доски, а ты пока найди мне молоток и гвозди, — сказал Ричард.

— Хорошо, — отозвалась Джоанна.

Они занялись починкой крыши. Ведь от сохранности продуктов зависела их жизнь.

Ричард, не без помощи Джоанны, заделал течь и как следует законопатил дыру в потолке. На это ему хватило двадцати минут. Однако под конец оба они были едва живы от холода и уже не могли унять дрожь. Ну и ночка выдалась! Ветер так и свистел во всех щелях. Казалось, над крохотной хижиной навис какой-то огромный страшный зверь и хочет всосать ее в свое чрево.

Когда с течью в крыше было покончено, Ричард зажег в комнате лампу.

— Сварила бы ты, милая, кофейку. Ты же вся дрожишь — так ведь и простыть недолго, — сказал он.

От его ласковых слов ее измученное лицо разом просветлело, и она отправилась варить кофе. Только сейчас Джоанна поняла, какой у нее смешной вид в этой пижаме и шубе до колен. Вода в кофейнике быстро закипела. Джоанна наклонилась над плиткой, чтобы снять его с огня, но занемевшие от холода пальцы не слушались ее. Кончилось тем, что она выплеснула часть кипятка себе на ногу.

Ричард не слышал, как девушка вскрикнула от боли. Только заметил, что она хромает, входя в комнату. В одной руке Джоанна несла кофейник, а другой прижимала непослушную полу шубы. Дойдя до стола, поставила кофейник.

— Что с тобой, Анна? — спросил он.

— Ничего, — сказала она.

— Но ты хромаешь…

— А! Плеснула на себя горячим кофе. Нескладеха.

— Действительно, нескладеха. Ну как же это ты, а, дурашка?

Он подошел к ней вплотную и опустился у ее ног на колени. На внутренней стороне белоснежной ступни виднелась красная воспаленная полоска. Какая у нее нежная, хрупкая ножка! Стоит только протянуть руку… Он не сдержался и быстро поцеловал ее. И вот уже приник к ногам Джоанны и безудержно покрывал их поцелуями.

— Не надо… — сдавленно сказала она.

Но границы уже были нарушены. Нет, сколько бы мужчина ни притворялся, сколько бы ни уговаривал сам себя, но платонической дружбы с женщиной ему мало. Ричард вскочил на ноги и порывисто обнял Джоанну. В своей молчаливой страсти он сжимал ее так крепко, словно хотел слиться с ней навсегда. Поначалу она еле слышно шептала:

— Ричард… нам нельзя… мы же обещали…

Но вскоре и она потеряла голову. Тело ее дрожало от возбуждения — больше всего на свете ей хотелось отдать его Ричарду. Она чувствовала на губах его горячий страстный поцелуй.

Все исчезло вокруг: время, пространство, бушующая за окном стихия, Мэдж Стрэндж со своими клятвами… В мире были одни они, слившиеся в цепком объятии, приникшие друг к другу, словно люди, просидевшие много дней под землей, которым только что дали свободно дышать.

Он целовал ее в щеки, в глаза, в волосы… Джоанна обвила руками его шею и прикрыла глаза. Ей казалось, от его нежных прикосновений она сейчас потеряет сознание. Ничего более прекрасного в ее жизни не было. Она не могла поверить, что такое бывает — может, это уже рай? Джоанна медленно открыла глаза. Комната плыла перед ней.

— Ричард, мы нарушаем…

— Знаю, милая. Но не могу удержаться. Правда не могу, — сказал он. — Милая, милая Анна… крошка моя… нет… так дальше продолжаться не может.

— Я понимаю, Ричард. Но если мы нарушим наше обещание этой… э-э-э… миссис Стрэндж… Разве мы не будем потом всю жизнь жалеть об этом? — сказала она и боднула лбом его руку. — Ричард… Послушай, Ричард… Нет, нет… не целуй меня — ты же не даешь мне договорить.

— А я и не хочу, чтобы ты договаривала. Я хочу с тобой целоваться.

— Не надо, — сказала она. — Ты будешь потом жалеть, что потерял голову, — и я тоже. Мы и так уже слишком далеко зашли.

Ричард глубоко вздохнул. Затем на минуту зажмурился — одному только Богу известно, какая борьба происходила у него внутри, — и беспомощно опустил руки.

— Анна, любой на моем месте уже возненавидел бы себя самого, — сказал он, целуя ей руку. — Разумеется, ты права…

— Но ты же все равно знаешь — я тебя обожаю больше всех на свете, — сказала она. — И если завтра мне будет суждено умереть, я умру, зная, что видела на этой земле все: солнце, звезды, луну и… и все земные радости. Я познала их, когда ты обнимал, целовал меня…

— Да ты сама для меня ярче всех звезд, вместе взятых, — сказал он. — Ты как огонь — и согреваешь меня, и обжигаешь… В тебе столько… столько задора. Знаешь, ты просто рождена для любви.

— Правда? Но это же ты меня научил, Ричард. Я же никогда ни с кем не целовалась, кроме тебя, — просто, как только она это умела, были произнесены эти слова.

Он с нежностью посмотрел на нее. Какая восхитительная женщина — страстная, щедрая и при этом совершенно невинная и чистая. Он забыл про свою похоть. Ласково, как ребенка, поднял ее на руки и поцеловал в голову.

— Милая моя, крошка моя, я еще почти не целовал твои ножки. Хорош же я любовник! Но все равно, Анна, я ужасно люблю тебя, и с этой минуты моя жизнь принадлежит одной только тебе. Я верю — должно случиться что-то важное. Я обязательно стану свободным и тогда смогу на тебе жениться. Ведь ты хотела бы выйти за меня замуж?

— Да, конечно, Ричард, очень-преочень!

— Лучше нам сдержать слово, которое мы дали Мэдж, — продолжал он. — Тут ты права — мы потом сами будем жалеть, что так получилось. Прости, прости меня дурака — совсем потерял голову.

— И я тоже, — сказала она, зарываясь лицом в его плечо.

— Надо же — потерять такую прелестную кудрявую головку! — шутливо проговорил он и с нежностью поцеловал ее в волосы.

Затем Ричард уселся в старомодное кресло-качалку, а Джоанну посадил себе на колени. Она тут же обхватила его руками за шею и прижалась щекой к его щеке. Так они и сидели, и он стал раскачивать кресло, баюкая ее, как ребенка. Оба молчали.

Вдруг он почувствовал на своей щеке что-то горячее — это была слеза, ее слеза!

— Не плачь, крошка моя, — охрипшим голосом сказал он, — не надо плакать. Я знаю точно — все будет хорошо. Что-то должно случиться, что нас спасет.

Он губами стер с лица Джоанны слезы, поднял ее и отнес в спальню. Там уложил ее на кровать и заботливо укрыл одеялами.

— Господи, ты вся дрожишь, бедняжка. Надо тебя согреть. Сейчас принесу горячий кофе. Придется заново подогревать его — мы ведь так и не успели покофейничать.

Он принес ей чашку кофе и подождал, пока она выпьет. Он был так предупредителен с ней — казалось, чувствовал свою вину за ту минутную слабость. На прощание Ричард опустился рядом с кроватью на колени и поцеловал ее в нежный изгиб руки.

— Спокойной ночи, крошка Анна, — сказал он. — Спасибо тебе за твою любовь. Я просто горжусь тобой. Во всем ты смелая — и в любви тоже. Не все это умеют. Ну ладно, спи.

Он ушел, а Джоанна еще долго лежала и прислушивалась к шуму бури за окном. Сердце ее разрывалось на части…

Они оба так и не уснули, пока не забрезжил серый рассвет.

Начинался новый день.

10

Уже два дня и две ночи — бесконечных, изнуряющих — провели двое влюбленных в занесенной снегом хижине. И все-таки они не нарушили слова, данного Мэдж.

Тень ее неизменно стояла между ними, но в глубине души каждый ждал, когда же у другого кончится терпение и нахлынувшая страсть соединит их.

В хижине все время стоял полумрак. Снег все не прекращался. В пасмурном свете короткого дня снежные хлопья казались серыми, а вечером их и вовсе поглощала черная тягучая тьма. Время ползло невероятно медленно, каждый час был для них мучением. Ах, если бы только они могли соединить руки и губы, если бы жили свободно, любя друг друга со всей силой молодых сердец, тогда бы и год пролетел для них, как короткий миг! Но пришлось сидеть по разным углам, стараясь даже не смотреть друг на друга, — хватит уже одной бурной сцены прошедшей ночью, когда оба потеряли над собой контроль…

Они не переставая говорили о Мэдж — будто ее имя было флагом, с которым им легче дышалось в нелегкой борьбе за призрачную честь. Интересно, как она там — как перенесла долгую дорогу до Форт-Юкона? Удалась ли доктору операция? Еще они говорили о Киши — их верном слуге-индейце. Что же с ним случилось? Джоанна страшно беспокоилась, почему он вдруг так таинственно исчез. Он прислуживал ей еще с тех пор, как она была маленькой девочкой, поэтому Джоанна тосковала по нему, как по самому близкому другу.

На четвертый день буря наконец улеглась. Кругом намело высокие пушистые сугробы, все деревья утопали в снегу. Небо посветлело, и сквозь бледные облака пробились скудные лучи солнца, превратив снежную пустыню в сказочную землю — всю усеянную сверкающими алмазами.

Когда появилась возможность выходить из хижины, напряжение между ними заметно спало. Одев на ноги снегоступы, они старательно разгребали сугробы, выросшие под окнами и под дверью. Ричард взял ружье и отправился поохотиться на кроликов, чтобы добыть горячую пищу.

А в полдень вдруг вернулся Киши. Вид у него был неважный, кроме того, он сильно хромал. Однако выражение лица оставалось по-прежнему непроницаемым. Когда Джоанна радостно выбежала ему навстречу, он почтительно поздоровался с ней и тут же поведал историю своего долгого отсутствия.

А случилось вот что. По дороге обратно, уже закупив все необходимое, он угодил в лапы разбойников — каких-то торговцев пушниной. Они украли у него продукты и собачью упряжку, а самого его бросили прямо на снегу замерзать.

Чудом он не умер от голода и холода — его подобрали другие проезжие торговцы, которые оказались не такими беззастенчивыми, как те, что ограбили индейца. Они отвезли его в Форт-Юкон, и ему удалось раздобыть новую упряжку и снова закупить запасы продуктов. Сани он смастерил сам из березовой коры — и вот приехал домой, чтобы выполнять распоряжения Белой Госпожи.

— Как я рада, что с тобой все в порядке, Киши! — сказала Джоанна. — Значит, ты из Форт-Юкона? Скажи, ты, случайно, не знаешь, не слышал, как там другая белая госпожа… жена мистера Стрэнджа, которую увезли от нас совсем больную?

— Да, — подхватил Ричард, не снимая руки с плеча Джоанны. — Как она там?

Да, кивнул индеец, он знает, он слышал. Джоанна и Ричард затаили дыхание, ожидая, что же он им скажет, — и боялись смотреть друг другу в глаза. Выяснилось в Форт-Юконе говорят, будто белая женщина настолько сильно больна, что вряд ли выживет.

— Скажу даже больше, — угрюмо продолжал индеец, — почтенный белый доктор велел мне передать господину из Англии, чтобы тот немедленно выезжать в Форт-Юкон, если хочет еще застать жену живой.

Ричард прикусил губу.

— Бедняга Мэдж! — сказал он. — Похоже, ей сильно не повезло.

— Ричард, тебе обязательно надо ехать, тотчас же, — сказала Джоанна. — Даже обсуждать это не стоит.

Он посмотрел на нее долгим взглядом. Затем вздохнул и слабо кивнул.

— Да, надо. Я все понимаю. Но я не могу опять оставлять тебя одну…

— Теперь у меня снова есть Киши.

— Это верно, и все-таки я боюсь тебя оставлять.

— Когда-нибудь… когда-нибудь ты, может, и вернешься, — сказала она. Даже он, который так хорошо знал и так любил ее, не смог бы расслышать в ее тихих словах хоть малое нетерпение или намек на него.

— Обязательно… Обязательно вернусь, моя крошка, — сказал он.

— Но если твоя жена тяжело больна и нуждается в твоей заботе, тогда не надо, не приезжай, не бросай ее, Ричард…

Никто из них не упомянул о том, что жизнь Мэдж висит на волоске, что она может умереть… Они молчали — и это было тяжелое молчание. Ричард надел шубу, шапку и рукавицы, затем велел Киши, чтобы тот приготовил для него упряжку.

Когда пришла пора прощаться, Джоанна словно онемела от горя. Ей казалось, лучше бы она сама умерла, чем оставаться одной в этой хижине — без него, без ее Ричарда… Ему тоже было страшно тяжело расставаться с ней. Взяв ее руки в свои, он заглянул в ее огромные карие глаза — в них стояла невыразимая печаль.

— Я вернусь к тебе, крошка Анна, — сказал он.

— Я буду здесь, — отозвалась она.

— И все-таки надо взять тебя с собой!

— Да нет же, не надо. Ты только подумай, как это может взволновать ее, а ведь она больна, она при смерти, Ричард, и вдруг узнает, что мы приехали вместе! Лучше скажи ей, что ты уехал от меня и вернулся к ней.

Ричард наклонился и поцеловал ее в лоб.

— Крепкий ты мой орешек, самый крепкий на свете, — сказал он. — До чего же я не хочу от тебя уезжать! Но придется. Да поможет тебе Бог, любимая. Оставляю тебя на попечение Киши.

— Он присмотрит за мной, — сказала она и улыбнулась.

Сани заскользили по сверкающей снежной дороге, и хижина покойного Джона Грея осталась позади. Еще долго перед глазами Ричарда стояла прощальная улыбка Джоанны.

«Обязательно к ней вернусь…» — думал он.

Джоанна не отрывала глаз от удаляющихся саней, пока те не превратились в маленькую черную точку на горизонте. Еще никогда ей не было так горько. Уехал. Он уехал! Сердце ее готово было разорваться. Если Мэдж жива, он останется с ней. Он не сможет ее бросить. Возможно, они уже никогда больше не встретятся.

Еле волоча ноги, зашла она в комнату, которая несколько дней была их общим домом. На столе осталась лежать его пустая трубка, на полу стояли его снегоступы… Она села за стол, и вдруг слезы градом покатились у нее из глаз.

Неизвестно, сколько времени она проплакала так, как вдруг услышала взволнованный голос Киши:

— Маленькая Госпожа… быстрее… надо запереть и заставить чем-нибудь дверь… и взять ружья!

Она вскинула взгляд — лицо ее исказилось болью.

— Что случилось, Киши? — хмуро спросила она.

— Там тот человек… которого вы боитесь… Конрад Оуэн, — сказал Киши.

Джоанна вскочила на ноги. Слезы на глазах разом высохли. Теперь сердце ее колотилось от страха. Конрад Оуэн вернулся. А Ричард, как назло, уехал!

— Скорее, Маленькая Госпожа… — воскликнул индеец. — Скорее в хижину…

— Не отдавай им меня, Киши, — сказала Джоанна и крепко заперла дверь. Конрад Оуэн был единственным человеком на земле, которого она по-настоящему боялась. Более грубого и безнравственного существа ей еще не приходилось встречать. Да и как же ей его не бояться! Один раз он уже выкрал ее у Ричарда — когда тот умирал. И что мешает ему сделать это еще раз, когда Ричард уехал и она осталась вдвоем со слугой-индейцем?

Джоанна выглянула в окно. Сердце ее забилось часто-часто. Она сняла со стены ружье — и зарядила его. Интересно, этот мерзкий тип — Джеймс Спенс — тоже с ним? Но нет, похоже на этот раз Корад Оуэн был один… Она видела, как он подъехал к дому на своих санях. Собаки визжали и рычали под его хлестким кнутом. Надо же, сколько на нем меха!

Лицо его раскраснелось от мороза, на нем выделялся яркий белозубый рот. Да, он был по-своему красив. Сильный, мощный, в каждом движении угадывается здоровый и крепкий дух. Однако у Джоанны он вызывал лишь отвращение, как какое-то грязное животное.

Спрятавшись за занавеской, она наблюдала, как он подходит к Киши. Индеец так неподвижно стоял у дома со своим ружьем, что напоминал бронзовую статую. Только черные глаза его двигались туда-сюда, внимательно следя за Конрадом. Вот торговец слез с саней, вот направился к нему, на ходу потирая руки…

— Что — хозяйка дома? — спросил он.

— Она не желает видеть Конрада Оуэна, — сказал Киши.

Услышав это, Конрад сначала выпучил глаза, а затем разразился громким хохотом.

— Ах, не желает меня видеть? — прогоготал он. — Вот ведь незадача! А ну говори — где она, ты… — Тут он грубо обозвал Киши и перешел на более серьезный тон. — Что — окопалась в своей лачуге? Ну хорошо. Пусти-ка меня. Теперь я твой хозяин и будь добр меня слушаться.

Киши перегородил собой дверь.

— Еще шаг — и Киши будет стрелять, — тихо сказал он.

Конрад примолк и на какое-то мгновение растерялся. Затем бросил на индейца злобный взгляд — словно пригвоздил его к месту. Глаза его сузились, как у зверя, и принялись шарить по окнам хижины. В одном из них он разглядел пушистую черную голову. Так, значит, Джоанна здесь.

Он ухмыльнулся.

— Считай, она уже в моих руках, — пробурчал он себе под нос. — Или она, черт возьми, думает, что я испугаюсь ее краснокожего метисика?

Киши не спускал с него глаз. Конрад не решался достать из кармана брюк револьвер. И тогда он пустился на хитрость — к сожалению, она ему удалась. Впрочем, эта детская хитрость всегда ему удавалась — даже с более проницательными людьми, чем Киши.

Он вдруг указал пальцем на окно хижины и воскликнул:

— Боже праведный! Посмотри!

И Киши невольно отвлекся от своего дозора, обернувшись взглянуть, не стряслось ли что-нибудь с его Маленькой Госпожой. Тут-то его и подловили. Конрад улучил момент и бросился на него. Под тяжестью его огромного тела Киши потерял равновесие и упал. Конрад весил не меньше пятнадцати стоунов[2]. А Киши, наоборот, был типичным представителем своей расы — тонким, гибким и подвижным. Они сцепились, и в рукопашной схватке вес оказался решающим. Киши боролся изо всех сил, защищая Джоанну, — он пинал недруга ногами, кусал его, но тот все равно задавил его своей силой и массой тела.

С бьющимся сердцем Джоанна следила за дракой, выглядывая из-за занавески. Казалось, вся кровь отхлынула от ее лица — так она была бледна. Если Конрад победит Киши, то сразу же набросится на нее. Куда ей справиться с таким верзилой?

Она крепче сжала в руках ружье. Ладони ее вспотели. При мысли о том, что ей придется стрелять в живого человека, ее замутило. Но она знала, что здесь, на суровом Севере, чтобы выжить, надо уметь стрелять. Люди тут живут по закону дикой природы и выживает сильнейший. Здесь нельзя быть размазней. Или она застрелит Конрада Оуэна, или неминуемо попадет к нему в лапы.

Когда она снова подняла взгляд, Киши был уже побежден. Конрад скрутил ему руки и ноги веревкой и забрал у него нож. Теперь Киши беспомощно извивался на земле, как выброшенная на берег рыба.

Конрад, тяжело дыша, но с победной улыбкой на лице поднялся и тут же увидел направленное на него из окна дуло ружья. Прямо за ним холодным стальным блеском мерцали черные глаза Джоанны.

— Еще один шаг, Конрад Оуэн, — и я выпущу в тебя пулю, — сказала она.

— Э-э-э, детка, брось эти штучки, — сказал Конрад, — Положи-ка на землю ружье.

— Сначала отпусти Киши.

— И не подумаю.

— Тогда я выстрелю, — сказала Джоанна.

— Черта с два! — выкрикнул торговец.

Однако с опасением покосился на блестящее дуло ружья. Его охватывало бешенство при мысли, что какая-то сопливая девчонка взяла его на мушку. Как же он не предусмотрел, что она может оказаться настолько сообразительной? Надо было догадаться, что дочка Джона Грея не станет сидеть все это время сложа ручки… Однако он не собирался сдаваться — теперь, когда выиграл так много очков и уложил этого метиса. Он попытался потянуть время.

— Ну, послушай, Джоанна, у меня же на уме нет ничего плохого. Ну неужели нельзя повежливее? Я ведь всегда дружил с твоим отцом.

— Мой отец просто не знал, какое ты на самом деле отродье, Конрад, — сказала Джоанна, не спуская с него глаз. Сердце ее бешено колотилось. В своей огромной шубе Конрад Оуэн был похож на какое-то животное, которое облизывалось и злобно посверкивало глазами.

— Ну, давай же, детка, подружимся… — продолжал он.

— Зачем ты сюда пришел? И зачем ты связал моего слугу… если ты такой дружелюбный?

— Просто он мешал мне войти в твой дом. Это же негостеприимно, — сказал Конрад притворно мягким голосом. — Не станешь же ты обращаться со мной, как с каким-то случайным прохожим?

— Я обращаюсь с тобой, как со своим врагом, потому что ты и есть мой враг, — сказала Джоанна, продолжая сверлить его глазами. — Уходи и оставь меня в покое.

— Но я приехал, чтобы позаботиться о тебе. Ты ведь осталась совсем одна — господин, который… гм… который тебе так нравился, уехал, — сказал он.

— Мистер Стрэндж может в любой момент вернуться, — попыталась соврать Джоанна.

— Ну уж этого мне не говори, — сказал Конрад. — Его жена лежит больная в Форт-Юконе. Я как раз оттуда и все знаю. Стыд-то какой — спуталась с женатым мужчиной… да еще при больной жене.

Лицо Джоанны сделалось пунцовым. Она вся содрогнулась от возмущения.

— Да как ты смеешь? Что ты вообще об этом знаешь?

— Да весь Форт-Юкон только о том и говорит, что дочка Джона Грея живет с каким-то мужчиной, у которого жена при смерти.

— Не верю я тебе, — сказала Джоанна. — И вообще это неправда. Мы… мы никогда не были близки. Мы просто жили в одной хижине. И его жена об этом знает. Она сама оставила нас здесь. Так что не смей говорить мне подобные вещи… — Она осеклась. Ее руки теперь дрожали так сильно, что она не могла нормально целиться в него, а он только стоял и гнусно ухмылялся.

— И всякий тебе скажет, Джоанна, что раз уж я был дружен с твоим отцом, то мне сам Бог велел присматривать за тобой, — продолжал Конрад. — Зачем тебе какой-то чужой? К тому же у него самого все не клеится.

Джоанна подавила в себе ярость. Нет уж, на эту удочку она не попадется! Очень возможно, что Конрад слышал в Форт-Юконе разговоры о больной жене Ричарда, но чтобы люди судачили про нее, Джоанну, — она ни за что не поверит. Будто у людей в Форт-Юконе нет других дел. Они приехали на Север, чтобы искать тут золото, а не распускать всякие сплетни. Все это грязные, низкие домыслы самого Конрада. Как же ей прогнать его? Не может ведь она стоять так целый день и держать его на прицеле? У нее и без того уже занемело запястье. Ну как же, как же заставить его уйти?

— Зачем ты только приехал? — снова спросила она, охваченная отчаянием.

— Понимаешь, Джоанна, — сказал он, — ты мне ужасно нравишься. Если я не женюсь на тебе, просто сойду с ума. Я смогу предложить тебе гораздо больше, чем этот парень — Стрэндж. Поехали со мной в Ном — там и поженимся. Поехали, Джоанна…

Она смерила его презрительным взглядом.

— Нет уж, спасибо. Я скорее умру. Кстати, куда ты подевал того второго мерзкого типа? Надеюсь, ты не притащил его снова сюда — себе в помощники?

В ее голосе было столько презрения, что у Конрада закипело все внутри. Ему до боли хотелось броситься на нее, схватить за горло и вытрясти из нее всю ее гордость и спесь. Погоди — будет время, и он это сделает, непременно сделает! Даже если ему придется для этого простоять здесь до вечера и потом всю ночь. Она ведь обязательно устанет, проголодается. Пусть она храбрая и отважная — но ведь все равно девчонка! Так просто, хладнокровно, она его не застрелит.

Джоанна спрашивала сама себя — а сможет ли она взять да и пристрелить его? Нет, наверное, не сможет. Если только он попытается броситься на нее — тогда она точно выстрелит. А сейчас, когда он стоит перед ней, разговаривает, улыбается, как такое возможно?

— Ну, давай же, брось свое ружье, впусти меня, и будем друзьями, детка, — сказал он заискивающим голосом.

— Нет, не впущу, — отрезала Джоанна. — Ни за что. Никогда.

— А никогда — это когда? — усмехнулся он.

«Господи, Ричард, Ричард, ну почему я не поехала с тобой? Вернись, вернись, Ричард!» — то и дело проносилось в голове у Джоанны.

А Конрад Оуэн тем временем думал о том, что его ждет, когда он все-таки войдет в хижину и овладеет девчонкой — этой пигалицей, которая имеет наглость столько времени держать его на мушке и заставлять пялиться в дуло ружья.

Неспроста он приехал сюда один — без Джеймса Спенса. Дело в том, что Джеймса Спенса уже не существовало на этой грешной земле. Он скончался от лихорадки — с непривычки не вынес слишком сильного переохлаждения. Для его слабых легких хватило одной недели. Но прежде чем он умер, Конрад Оуэн выбил из него все документы, касающиеся наследства Джоанны.

Теперь бумаги были в руках у Конрада. Ему оставалось лишь жениться на Джоанне — сделаться ее законным супругом, — и вот тогда он достанет эти бумаги. Они поедут вместе в Англию, где Конрад преспокойно присвоит ее денежки. Но сейчас, пока она ему не принадлежит, он ни за что не раскроет ей тайну.

Мрачное противостояние тянулось уже два часа. Под конец Конрад начал материться. Ноги его подкашивались от усталости, все тело затекло и онемело от холода. Но сдаваться он не собирался. Несколько раз глумливым тоном предлагал пристрелить его. Джоанна пыталась последовать его совету, но всякий раз пасовала. Палец отказывался нажимать на крючок. Ей еще никогда не приходилось убивать человека. И сейчас у нее не хватало на это духу, хотя она сама страшно устала и замерзла. Огонь в печи давно погас. В доме было почти так же холодно, как на улице. Рука, в которой она держала ружье, совершенно занемела. Она не представляла, сколько еще сможет вот так простоять, если… если Конрад не уйдет сам.

«Ричард… Ричард…» — повторяла она про себя дорогое имя, как будто это было заклинание, способное изгнать зло. Но когда она думала о том, что Ричард сейчас спокойно едет Форт-Юкон к своей жене и даже не знает, что тут с ней происходит, ей становилось плохо.

День клонился к закату. Незаметно наползала ночь. Фигура Конрада уже тонула в сером сумраке, а он все стоял, покачиваясь, словно пьяный, но сдаваться не желал.

Собаки в упряжке проголодались. Распластавшись на снегу, они задрали к небу покрытые инеем острые морды и принялись душераздирающе выть.

— Ты все еще тычешь в меня это проклятое ружье? — спросил Конрад.

Она что-то простонала.

— Уходи… пожалуйста, уходи.

Она едва различала его в темноте. Он тоже плохо видел ее и направленное на него дуло. Противоборство продолжалось. Напряжение все нарастало. Для Джоанны это состязание двух самолюбий было настоящей пыткой. Тогда как Конрад испытывал даже нечто вроде азарта — несмотря на голод и утомление. Он знал, что в конце концов победит. Он был уверен… а тогда уж…

Неожиданно до его ушей донесся протяжный стон. Глаза его вспыхнули хищным огнем. Конрад увидел, как худенькая фигурка за окном покачнулась. Он резко пригнулся, и в ту же секунду над головой у него просвистела пуля. Джоанна почувствовала, что теряет сознание и в последний момент выстрелила, отчаянно пытаясь спастись. Конрад Оуэн выпрямился и плотоядно захохотал. В один прыжок он очутился у окна. Так и есть! Эта дуреха свалилась в обморок. Даже ружье выронила. Наконец-то! Он непрерывно похохатывал и потирал затекшие руки.

Затем пнул распростертое тело незадачливого индейца, перешагнул через него и закрыл за собой дверь хижины.

11

Очнувшись от обморока, Джоанна обнаружила, что лежит на кушетке в гостиной. Она задыхалась. Кто-то вливал ей между стиснутыми зубами виски. Джоанна застонала, сделала глубокий вздох и села. Все ее тело пробрала дрожь.

— Ричард… — сказала она.

И тут услышала издевательский смех и увидела, что над кушеткой склонился Конрад Оуэн.

— А вот и не Ричард, моя красотка. Это же я, твой милый — тот самый, что под дождем… как там поют — «Стоит милый под дождем — ничего, не сахарный…» Ахха-ха-ха-ха! — снова закатился он.

Его хохот звучал в маленькой комнате, подобно раскатам грома, и Джоанне хотелось заткнуть уши. Казалось, его смех, да и он сам, заполняет здесь все пространство, не оставляя места для воздуха. Ее сковал ужас. Тяжело дыша, она лежала и не сводила с него взгляда, в лице ее не осталось ни кровинки.

Он зажег лампу и задернул занавески. Затем снял шапку и рукавицы, расстегнул шубу, под которой оказалась серая фланелевая рубашка.

Собаки за окном затихли — им дали еду. Но зато все время слышался слабый стон — индеец Киши так и остался лежать на снегу, связанный по рукам и ногам. Он же может замерзнуть насмерть!

— Там Киши! — выкрикнула Джоанна. — Сейчас же внеси его в дом, дай ему поесть… Ты! Грязная скотина! Впусти его!

Конрад засунул большие пальцы за ремень.

— Да брось ты, детка. Зачем так шуметь? Этот чертов метис вполне заслужил такую смерть. Да он бы сам, первый, пристрелил бы меня, как собаку, будь его воля.

— Он просто хотел заступиться за меня. Он здесь не виноват. Впусти его, — сказала Джоанна.

Конрад вдруг остановился, подхватил ее на руки и высоко поднял над головой. Он держал ее, как тряпичную куклу — ноги ее болтались в воздухе. Восторгу его не было предела, когда он заметил, что щеки ее и нежную шею залил стыдливый румянец. Вот она, Джоанна Грей, в голубом клетчатом фартучке, нежненькая, как персик, глазищи испуганные, — такой он ее еще ни разу не видел. Джоанна всегда была этаким вихрастым мальчишкой-сорванцом. А теперь, посмотрите-ка, настоящая маленькая женщина.

— Пусти меня… Поставь меня на пол… — хрипло выкрикнула Джоанна.

Вместо ответа, он поцеловал ее в шею. Мысли ее заметались — знал бы Ричард, что тут с ней происходит… Дверь на замке, она одна в хижине с этой белобрысой свиньей, а Киши медленно умирает на морозе…

— Пусти же меня. Именем моего покойного отца прошу тебя — пусти, — сказала она, но он продолжал покрывать поцелуями ее смертельно бледное лицо. — Конрад, ты же дружил с моим отцом… Ты же не станешь…

— А с этим англичанином ты была поприветливее, — перебил ее он и снова оглушительно загоготал. Его громадные лапищи дрожали от нетерпения. Он страшно, до умопомрачения хотел ее. Долгое стояние на морозе не убило в нем желания, а, напротив, еще больше распалило его. Он пожирал глазами ее худенькое бледное личико, бархатные карие глаза и вздрагивающий бутончик рта. — И много раз ты ложилась с ним — заметь, с женатым мужчиной — а? — гнусным шепотком поинтересовался он. — Ну не красней… я понимаю. Могу себе представить, что тут творилось, в этой самой комнате, пока не видела его жена…

— Скотина, — прошипела Джоанна, лицо ее сморщилось от унижения. — Грязная скотина… как ты смеешь такое говорить… Это все неправда — ты знаешь это не хуже меня. Не стоит равнять всех по себе. Ричард Стрэндж не такой. Не такой! Он вел себя со мной порядочно. А ты даже не знаешь, что это такое — порядочность!

В ответ Конрад только посмеивался. Что были для него ее слова — жалкие крошечные стрелы, которые лишь слегка задевали его. Слишком толстая у него шкура, чтобы обращать внимание на девичий лепет. И вообще, какая ему разница, что у нее тут было с этим англичанином? Главное, что теперь она достанется ему. Она и ее деньги.

Конрад опустил ее на пол, но по-прежнему не отпускал. Он попробовал провести рукой по ее волосам, но она тут же брезгливо увернулась, что вызвало у него очередной приступ смеха.

— Вот ведь красотка! — прохохотал он. — Ну, хватит, хватит меня бояться. Как доберемся до Нома — сразу и поженимся.

— Нет! — процедила сквозь зубы Джоанна. — Нет! Я не хочу!

— Спорим, что после этой ночи ты захочешь, — сказал он.

У нее упало сердце. Он сказал — после этой ночи. О Боже, Боже, как же ей от него убежать? Она должна, должна!

Наконец ему надоело возиться с ней, и он ее отпустил. Ее качало, слезы бесшумно капали из глаз, искусанные до крови губы она прикрыла рукой. Никогда в жизни ей не доводилось испытывать такого ужаса. Как же ей вырваться отсюда, из этой хижины, которая уже давно перестала быть ее родным домом?

— Да-а, после этой ночи ты с радостью выйдешь за меня, Джоанна, — ухмылялся Конрад. — Ты только послушай, как гордо это звучит — миссис Оуэн Первая…

Глаза ее забегали, как у загнанного зверя.

— Конрад, ну зачем ты меня мучаешь? Почему ты хочешь заставить меня силой — ты же видишь, я не хочу быть твоей женой.

— По многим причинам, моя девочка, — сказал он, присаживаясь прямо на стол. — А теперь давай-ка быстренько сваргань мне что-нибудь на ужин. И выпить не мешало бы, — с этими словами он достал из кармана фляжку и откупорил ее.

Джоанна с ужасом следила за ним. Волосы желтыми прядями налипли на его покрасневшее лицо. Пока он был еще трезв. Боже, что же будет, когда он напьется! От этой мысли Джоанна едва не потеряла сознание. Но она знала, что расслабляться нельзя, и, если ей не хочется оказаться в лапах этого чудовища, нужно немедленно что-то придумать.

— Пойду что-нибудь приготовлю, — сказала она и вышла на кухню.

Там не было света. Джоанна дрожащими пальцами зажгла свечу и глянула на себя в зеркало, висевшее над умывальником. Морщась от отвращения, она принялась оттирать водой оскверненное его гадкими губами лицо. И вдруг взгляд ее упал на чугунный утюг, которым она обычно гладила после стирки белье. Он был достаточно тяжелый и вполне мог бы сгодиться в качестве оружия. Таким и убить можно. Уж по крайней мере, оглушить — точно. Пусть даже она убьет его — теперь у нее нет выбора. Либо сама защитит себя, либо отступит. Только дочери Джона Грея еще не приходилось произносить этого слова. Она не знала, что это значит — отступать.

Когда Джоанна вернулась в гостиную, лицо ее было белее снега. Перед собой она несла нечто накрытое фартуком. Конрад с любопытством поднял брови.

— Что это ты несешь, детка? Горячее?

— Да, — сказала она и в следующую секунду изо всех сил швырнула утюг Конраду Оуэну в голову. Удар пришелся прямо в висок. От неожиданности Конрад вытаращил на нее глаза, потом покачнулся и медленно, со стоном завалился на бок. Больше он не шевелился и не издавал ни звука.

Джоанну замутило. Но она подавила отвращение и подошла поближе, чтобы узнать, что с ним. Увидев рваную рану на виске, Джоанна вздрогнула. Но он дышал. Она не убила его! У Джоанны вырвался вздох облегчения. Ей было бы трудно жить дальше с сознанием, что она собственными руками убила человека — пусть даже в целях самозащиты.

Но что же ей теперь делать? Надо как-то выбираться отсюда вместе с Киши — если тот еще жив. Оставаться в доме нельзя. Кто здесь защитит ее? У нее только один защитник — Ричард. Значит, надо ехать к Ричарду. Больше у нее никого нет на этом свете. Надо встретиться с Ричардом, спросить у него совета. Ей же очень надо…

Опомнившись, она бросилась в спальню и, всхлипывая, принялась натягивать брюки, шубу, шапку и рукавицы. Затем бросила последний взгляд на неподвижное тело Конрада, задула свечу и выбежала вон из хижины. К счастью, ночь выдалась на удивление ясная и звездная. Яркая луна освещала все вокруг до последней снежинки. Хотя и стоял пронзительный холод, ветра не было совсем. В такую погоду ехать как раз лучше всего.

Джоанна разрезала ножом веревки на руках и ногах Киши и дала ему отхлебнуть виски из Конрадовой фляжки. Индеец был крепким малым и быстро ожил. Вскоре уже лицо его расплылось в благодарной улыбке. Он с трудом, но все-таки поднялся на ноги и принялся растирать насквозь промерзшее тело. Конечно, ему пришлось несладко, но он был слишком выдержанным, чтобы показывать это белой госпоже.

Джоанна сказала:

— Скорее, Киши, поехали в Форт-Юкон. Собаки только поели и успели отдохнуть. Надо спешить. Конрад лежит там без сознания. Мы должны добраться до Форт-Юкона, пока он не очнулся.

Через десять минут Джоанна уже сидела в санях под меховыми покрывалами. Сердце ее так и прыгало от радости. Киши управлял собаками. Рыча и натягивая упряжь, они несли их по замерзшему руслу реки. Вскоре хижина растаяла вдалеке вместе с Конрадом Оуэном. На глаза Джоанны навернулись слезы — это были слезы облегчения и счастья оттого, что она снова ехала к своему возлюбленному.

Ехали они долго — несколько раз останавливались, и Киши разводил костер, чтобы согреться и погрызть печенья, запивая его сваренным на огне кофе.

Только на рассвете они прибыли в Форт-Юкон. К тому времени изумительная звездная ночь уже растворилась в унылом сером сумраке.

Киши остановил сани возле деревянного дома, расположенного неподалеку от мощного форта. Это было подобие гостиницы, а скорее — постоялый двор.

Киши постучал и разбудил хозяина.

Дверь им открыл плотный седобородый мужчина в шубе, накинутой поверх пижамы. Слышно было, как он зевал и ворчал себе под нос, пока возился с замком. Но когда увидел Джоанну Грей, настроение его сразу переменилось. Покойного Джона Грея он хорошо знал и относился к нему с большим уважением.

— А-а-а, да это же мисс Джоанна! — воскликнул он, пошире распахивая дверь. — Заходите, заходите, располагайтесь.

Джоанна прошла в теплый дом — он увидел, что глаза ее полны слез.

— Можно мне остановиться у вас на ночь, Мэт? — спросила она. — Сразу я заплатить не смогу, но…

— Ну конечно, конечно, — подхватил Мэт, — проходите. У нас найдется свободная кровать. Хотя у нас уже есть постояльцы — мистер Стрэндж из Англии и еще один врач из Штатов.

Кровь разом отхлынула от лица Джоанны. Она выронила рукавицы. Значит, Ричард здесь, прямо в этом доме! И она его увидит. Вон солнце уже почти встало. Скоро он проснется — и тогда они встретятся. Неужели он только вчера уехал? Ей казалось, что с тех пор прошла целая вечность.

Тем временем Ричард Стрэндж уже проснулся, оделся и встал. Ему предстояло долгое путешествие. В семь с небольшим он собирался сесть на судно, идущее к южным землям. Спустившись вниз, он увидел, что Мэт разговаривает с какой-то худенькой девушкой в шубе. Он пригляделся. Сердце его едва не выскочило из груди.

— Анна! — воскликнул он.

Она порывисто обернулась — и уже в следующую секунду была в его объятиях.

— Ричард… — шептала она, — Ричард…

Мэт с удивлением посмотрел на эту парочку и бочком вышел из комнаты. Это комната служила здесь столовой и в тусклом утреннем свете выглядела мрачной и неуютной. Однако Джоанне казалось, что она попала в рай. Спрятав на груди Ричарда мокрое от слез лицо, она с упоением слушала стук его сердца. А он прижимал ее к себе все крепче и крепче, шепча ей в самое ухо нежные слова. Горячие прикосновения его губ словно возвращали ей жизнь.

— Милая, милая моя крошка Анна! — сказал он. — Что стряслось, почему ты здесь? Я так рад — прямо сам не знаю, как рад тебя видеть. Но почему ты приехала? Ты ведь, наверное, провела в пути всю ночь? Замерзла, моя бедная девочка…

— С тобой мне не холодно, — сказала она.

Он осыпал ее лицо и руки поцелуями.

— Милая, милая моя Анна…

— Мне пришлось уехать, — сказала она. — Просто я испугалась.

— Ты испугалась? Но чего?

Она рассказала ему, как провела последние несколько часов. По мере того как он слушал, лицо его все больше мрачнело. Руки невольно сжимали ее все крепче. Сердце стучало так, что удары его отдавались в ее груди.

— Вот свинья… — временами говорил он. — Грязная вонючая свинья… Да я прикончу его за это… Бедная, бедная моя крошка Анна.

— Теперь уже все равно — я с тобой, — бодро сказала она, но он почувствовал, как сжалась ее рука при воспоминании о пережитом кошмаре. Затем она сказала: — Прости, Ричард, я, может, не имею права тебя спрашивать… Я ведь тебе не жена… Но скажи мне, куда ты едешь? Я вижу — ты оделся в дорогу. Куда ты теперь? И где миссис Стрэндж?

— Мэдж сейчас уже подъезжает к Сан-Франциско, — сказал он, и на лице его появилось озабоченное выражение. — Тревога оказалась ложной. Не было никакой опасности для жизни. Когда врач привез ее сюда, он подтвердил свой диагноз, но ни о какой срочной операции речи не шло. Когда ей стало немного получше, он посоветовал ей сесть на первое же судно, идущее на Юг, доехать до Сан-Франциско и найти там хорошую клинику, где ее смогут в нормальных условиях прооперировать. Она была так напугана своей болезнью, что немедленно выехала, оставив для меня записку. Мол, чтобы я следовал за ней и поддерживал ее во время операции.

— И ты, конечно же, поедешь, — уронив руки, сказала Джоанна. — Ну да — а как же еще? Ты должен ехать. Обязан. Тебе надо быть рядом с ней…

Голос ее сорвался, она снова спрятала лицо у него на груди и горько безутешно заплакала. Так плачут, когда уходят все мечты, когда умирает самая последняя надежда.

12

Ричард крепко сжимал ее в объятиях. Черная кудрявая головка вздрагивала у него на груди. Лицо его было искажено болью — он сам едва не плакал.

Но как ее утешить, что сказать? Он был мужем Мэдж и, пока их брак не расторгнут, имел обязательства по отношению к ней. Она тяжело заболела. Он действительно должен ехать к ней. Боже, как он любил эту удивительную, бесстрашную девочку, которую сжимал сейчас в объятиях! Он даже не предполагал, что можно испытывать к женщине такую любовь. И все же Ричард не был из тех мужчин, которых страсть ослепляет и лишает разума. Поэтому, несмотря на всю свою боль и желание овладеть любимой, он держался. Такие слова как «долг» и «честь» не были для него пустым звуком.

Стрэндж закрыл глаза и прижался губами к ее волосам.

— Крошка Анна, милая, это просто невыносимо… — сказал он. — Ну пожалуйста, любовь моя, перестань плакать. Ты убиваешь меня. Я этого не выдержу… Не плачь, пожалуйста, милая, не плачь, не плачь!

В его голосе слышалось отчаяние. Джоанна попыталась взять себя в руки. Некоторое время она молча гладила его волосы. Затем прошептала:

— Прости меня, Ричард… милый мой, милый Ричард… И никакой я не крепкий орешек…

— Нет, ты у меня точно — крепкий орешек. Крепче не бывает, — хрипло сказал он.

— Но только не с тобой. Я ведь так тебя люблю.

— И я тебя люблю. Я не хочу от тебя уезжать, не представляю, как я смогу. Ты же совсем одна, беззащитная девочка. Представляешь, что тут с тобой будет? Этот негодяй Оуэн просто охотится на тебя. Ну как я могу тебя бросить?

— А как ты можешь не ехать? — сказала она. — Ты же должен, должен ехать следом за женой.

— Раз так, значит, ты должна поехать со мной.

— Ну допустим, я поеду — и что будет, когда мы приедем в Калифорнию?

— Не знаю, — угрюмо сказал Ричард. — Но я знаю точно, что одну тебя на Юконе я не оставлю. На растерзание всякому… зверью.

Она вздрогнула и крепче прижалась к нему.

— Если я поеду с тобой, Ричард, то попробую найти работу.

— Ну да, конечно. А когда Мэдж выздоровеет после операции, я постараюсь убедить ее развестись со мной — и тогда мы сможем пожениться. Я уже все решил.

— Правда? — Она вдруг почувствовала страшную, невыносимую усталость во всем теле. Только сейчас Джоанна поняла, как у нее сильно болит, прямо раскалывается на части голова. Тело бросало то в жар, то в холод. Наверное, у нее поднялась температура. Отстранившись от Ричарда, она прикрыла рукой глаза.

— До чего же погано я себя чувствую, Ричард.

— Что с тобой, милая? — Он взволнованно вгляделся в ее лицо.

— Похоже, у меня жар. Не знаю… не знаю, Ричард, смогу ли я поехать с тобой.

— Ну, Анна, нельзя тебе сейчас болеть, никак нельзя. Мы не должны больше разлучаться.

— Ох, не знаю. Кажется, сама судьба против нас, — сказала она.

— Врач еще здесь — тот самый американец, — засуетился Ричард. — Пусть он посмотрит тебя, Анна.

— Когда отходит судно?

— Через час.

— Ты думаешь, доктор сможет вылечить меня за час? Она села на стул и обеими руками обхватила больную голову. Теперь она уже не думала о Ричарде, о радости их встречи. Ее самочувствие на самом деле было ужасным — а ведь ей так редко случалось болеть.

Ричарда охватило беспокойство. Крошка Анна не из тех, кто стал бы притворяться или преувеличивать. Надо поскорее разыскать врача — того, что отвозил Мэдж в Форт-Юкон…

Через десять минут американец был уже в столовой и осматривал Анну. Он смерил ей температуру и показал термометр Ричарду.

— Сто три[3], — сказал он. — Ничего удивительного, что девушка так плохо себя чувствует.

— Черт побери! — пробормотал Ричард. — Значит, ей нельзя плыть со мной?

— Это было бы абсолютным сумасшествием с вашей стороны, — ответил американец, — И вообще, сейчас ей лучше всего лечь в постель.

Джоанна в ужасе посмотрела на Ричарда. Внутри у нее все оборвалось.

— Значит, Ричард, такова моя судьба…

— Черт знает что такое! — воскликнул Ричард. — Не могу же я тебя здесь бросить! Нет, я останусь с тобой.

— Не надо, Ричард, ты не можешь так поступить. Мэдж больна. А у меня всего лишь температура. Это быстро пройдет, — сказала Джоанна и тяжело вздохнула. — А вот миссис Мэдж предстоит перенести операцию. Ты должен быть рядом с ней.

— Только если ты пообещаешь мне приехать в Сан-Франциско сразу же, как поправишься.

— Ну конечно, Ричард, я так и сделаю.

— Что ж, прекрасно, тогда давай-ка я отнесу тебя в кровать, прослежу, чтобы у тебя было все необходимое, и оставлю тебя на попечение Мэта. Он порядочный человек.

— Да, пожалуйста, отнеси меня в кровать, — прошептала она.

Теперь боль в ее голове пульсировала. Она закрыла глаза. Когда он поднял ее на руки, то ощутил, как дрожит все ее тело. Ричард поднялся с ней по деревянной лестнице, уложил в своей комнате на кровать и накрыл одеялами.

— Господи, бедная ты моя. Давай я попрошу у доктора какое-нибудь сильное снотворное. Или наркотик… Может быть, это поможет снять боль?

— Да. Только… пожалуйста, обними меня, хоть на секундочку, милый, — прошептала она.

Ричард лег рядом с ней. Они обнялись и некоторое время лежали так, не двигаясь. Джоанна чувствовала себя больной и разбитой, по щекам ее струйками стекали слезы. Ричард понимал, что должен хоть как-то успокоить, утешить ее, но сам был совершенно подавлен.

— Не плачь, Анна, любимая, не плачь…

— Я такая глупая… но я… у меня совсем нет сил, Ричард.

— Ты просто больна, радость моя, и потом, ты сильно переволновалась прошлой ночью.

— Наверное.

— Попробуй уснуть… у меня на руках.

— Не могу. Ты же скоро уезжаешь. Я все время об этом думаю. Ну почему у меня поднялась эта мерзкая температура? Почему я не могу поехать с тобой? Ричард, у меня просто руки опускаются… я больше не могу…

— Ты все сможешь, крошка Анна. А теперь слушай внимательно: Сан-Франциско, Майне-стрит, банк Мердока. По этому адресу ты всегда меня найдешь. То есть не меня самого, а там тебе скажут, где я в этот момент нахожусь. Как выздоровеешь — сразу же выезжай ко мне. У тебя есть деньги?

— На дорогу хватит.

— Прекрасно. Приедешь и тогда разберемся.

— Как же будет здорово, — прошептала Джоанна.

— Господи, да что же это я бросаю тебя тут среди этих хамов? — снова встрепенулся он. — Ради Бога, не возвращайся обратно в хижину, Анна.

— Но мне придется вернуться. Там лежат деньги. В отцовской сумке для бумаг… Или нет — я отправлю за ней Киши.

— Только не надо ездить самой. Я теперь так боюсь за тебя.

— Я постараюсь, Ричард, — прошептала она. — И я буду молиться, чтобы все устроилось так, чтобы мы оказались вместе… когда-нибудь…

— Как бы там ни было, но ты должна взять… — Он вложил ей в руку пачку долларовых купюр. — И не вздумай отказываться. Ты должна их взять. Я не допущу, чтобы ты оставалась без денег.

Она взяла у него деньги и попыталась улыбнуться. Ей пришлось из последних сил закусить губу, чтобы снова не заплакать. Вот он — конец. Теперь они уже долго, долго не увидят друг друга. А может, и вообще…

Пароход должен был вот-вот отплыть. Оставалось десять минут, когда Ричард опустился на колени возле кровати и в последний раз приник к ней. Он все целовал, целовал ее и не мог остановиться, а она лишь смотрела на него и отчаянно пыталась улыбаться.

— До свидания, милая моя, любимая моя крошка, — сказал он ей на прощание. — Ради всего святого — береги себя. До встречи, любимая.

— До встречи, Ричард… милый мой, любимый… — Горячими от жара руками она обхватила его за шею. — Я приеду к тебе… обязательно приеду. Но тебе правда надо ехать. Со мной все будет хорошо. Ну, счастливо.

Ричард с трудом заставил себя оторваться от нее и вышел.

Еще долго подушка ее была мокрой от слез. Сейчас она действительно не была крепким орешком — единственный раз в жизни, когда своими руками спровадила любимого мужчину к законной жене. Она плакала, пока не перестали видеть глаза, пока тошнота не подступила к горлу. Все ночь она не могла уснуть от горя и свалившейся на нее болезни.

Потом она около пяти дней не вставала с постели — такой сильный был у нее жар. В лихорадочном бреду Джоанна даже забыла о другой своей боли. Мэт и Киши, как могли, ухаживали за ней, но врач уже уехал из Форт-Юкона, поэтому лечиться ей приходилось самой.

Наконец с огромным трудом Джоанна выздоровела. После болезни она стала похожа на тень — на изможденном лице остались одни глаза. Она просто сама себя не узнавала. Впрочем, немудрено — ведь пришлось перенести тяжелейший грипп.

Теперь она сидела у камина в столовой и грустно глядела через окно на утопающие в серой дымке сугробы и застывший в инее лес. Унылый пейзаж вполне соответствовал ее настроению. Дикая ледяная пустыня… И снег, снег, снег, с которым сражаешься — и все понапрасну. Он снова идет — так же неумолимо и неотвратимо, как судьба…

К вечеру Джоанна понемногу стала приходить в себя. Но это была уже не та, прежняя Джоанна. Она стала женщиной — женщиной, познавшей горечь любовных переживаний.

Мэт по-своему попытался ее утешить. Почесав седую бороду, он сказал:

— Вы это… У вас такой вид, мисс Джоанна. Может, вам лучше отправиться куда-нибудь поюжнее? Вообще на Юконе молодой дамочке не место.

Она слабо улыбнулась ему.

— Не беспокойтесь, Мэт. Я как раз собираюсь поехать на Юг. Правда, скорее всего, я не смогу полюбить городскую жизнь. Я ведь никогда не была нигде, кроме Форт-Юкона.

— Ну и дела, — протянул он и снова почесал бороду. — Должен сказать, что и в городе предостаточно темных закоулков, куда хорошенькой девушке лучше не соваться. Впрочем, разве вы не англичанка? Вы же можете поехать в Англию.

— Когда-нибудь обязательно поеду, — сказала Джоанна.

— А у вас нет там родственников?

— Я ни про кого ничего не знаю, — устало вздохнула она.

— Значит, вы некоторое время пробудете здесь, в Форт-Юконе?

— Пока не встану на ноги — да, — кивнула она.

Мэт закурил глиняную трубку и подошел к окну.

— Ого! — воскликнул он. — А вот и ваш старый приятель.

— Мой? — протянула Джоанна и тоже подошла к окну. Кровь тут же отхлынула от ее лица, а сердце в страхе заколотилось.

Она увидела, как с саней слезает крупный, разодетый в меха мужчина, а следом за ним — другой, поменьше, облаченный в церковную одежду. Это был никто иной, как Конрад Оуэн. Голову его украшала белая повязка, и выглядел он больным и присмиревшим. Второго мужчину Джоанна тоже сразу узнала. Его звали пастор Пит, и на Юконе он имел весьма сомнительную репутацию.

На самом деле он не имел никакого права носить пасторский воротник. Много лет назад Пит ворочал тут такими делишками, что, будь это не на Юконе… Джоанна всего этого не знала. И все-таки он сразу же не внушил ей доверия. Толстый, с неизменной вежливой улыбочкой на лице, пастор Пит производил отвратительное впечатление. Казалось, под личиной священника прячутся самые низкие и гадкие мысли.

Мысли Джоанны быстро переметнулись к Конраду. Неужели ей все-таки не удастся от него улизнуть? Она порывисто обернулась и в упор посмотрела на Мэта. Руки ее дрожали.

— Мэт… Я боюсь…

Но хозяин гостиницы уже пошел встречать новых постояльцев. Джоанна осталась одна. Ее всю трясло. Господи, что же она будет делать? Что скажет ей Конрад? Скорее всего, пастор Пит проезжал мимо хижины, заглянул туда и обнаружил раненого Конрада Оуэна. Неужели Конрад расскажет всем, кто разбил ему голову? А может, хоть теперь он оставит ее в покое? Нет, ей надо как можно скорее уезжать. Отправить Киши домой за отцовскими деньгами, а самой садиться на следующий пароход до Нома…

13

Джоанна встретилась с Конрадом в столовой, когда спустилась к ужину. При виде девушки у торговца хищно заблестели глаза, лицо его пошло красными пятнами. Ссутулившись и засунув руки в карманы, он подошел к ней и пропел:

— Так вот ты где, моя дикая кошечка. Вот, значит, где ты прячешься…

Она ничего не ответила и повернулась к нему спиной. Он скрипнул зубами, затем засмеялся — тихим, гаденьким смешком, от которого у нее все похолодело внутри. Затем тронул сзади ее шею, где по-детски вились темные кудряшки.

— Погоди у меня, — сказал он. — Погоди. Уж я отплачу тебе за все, моя красотка.

Она резко обернулась на него — кулаки ее были сжаты, она задыхалась от гнева.

— Отстань же ты от меня, в конце концов, Конрад Оуэн! Если ты еще раз полезешь ко мне, я тебя убью — клянусь, убью!

— Ха-ха-ха-ха… Ох-хо-хо-хо-хо… — загоготал он. — Это ты-то меня убьешь? Посмотрим, посмотрим… А где твой англичанин? Бросил тебя, да? Обрыдла ты ему…

Она в гневе стиснула кулаки, после чего вышла из комнаты.

Ночью Джоанна заперлась в своей спальне. Но даже замок в двери не спасал ее от тревожного предчувствия. Ей было трудно находиться под одной крышей с Конрадом Оуэном. А тут еще этот пастор. Отвратительный тип. Что только у него на уме? Временами она перехватывала его масляный взгляд, и ей казалось, что он замышляет что-то нехорошее.

Мэт — ее единственный друг, которому она поведала о своих страхах — пообещал, если что, защитить ее.

— Ты про них, дочка, не беспокойся. Они же знали твоего отца.

Однако у Мэта была одна слабость — он любил выпить. Конрад отлично знал об этом и позаботился, чтобы стакан Мэта в этот вечер не пустовал. Благо дешевого отвратного зелья у него имелось предостаточно.

К полуночи Мэт был уже в стельку пьян. А к часу он вовсе свалился и захрапел. Именно тогда, когда в гостинице воцарилась тишина и темнота, Конрад приступил к исполнению своего заранее продуманного плана.

К ключам и замкам он относился без особого пиетета. Поэтому проникнуть в комнату Джоанны для него не составляло труда.

Дверь была, к его удовольствию, тонкая и шаткая. Двух ударов его мощного плеча оказалось достаточно, чтобы она слетела с петель. И вот Конрад ввалился к Джоанне в спальню.

Она к этому времени уже провалилась в сон, похожий больше на тяжкое забытье. От шума Джоанна проснулась и в ужасе вскочила, а увидев Конрада, задохнулась и прикрыла рот рукой. Сначала она молча, словно потеряв дар речи, смотрела на него округлившимися от страха глазами, но потом опомнилась, вскочила и уже открыла рот, чтобы закричать, но он успел прикрыть его своей большой грубой ладонью.

— Нет уж, красотка. На этот раз ты точно попалась. Пойдешь теперь со мной как миленькая, — прорычал он. — А то ты все убегаешь от меня да убегаешь… Я вот что решил: надо узаконить наши отношения — надеюсь, от законного мужа ты не станешь бегать?

Она извивалась и что-то мычала, пытаясь вырваться из его лапищ, но он был намного сильнее ее физически. Уже через две минуты она обессилела и перестала сопротивляться. Он вставил ей в рот кляп, завязал его сверху шарфом, связал ей веревками руки и ноги, а затем, как куклу, взвалил себе на плечо.

В таком висячем положении кровь быстро прилила у нее к голове. Ее замутило, в ушах поднялся звон, перед глазами все поплыло — ей казалось, она вот-вот умрет.

Она почти не помнила, как Конрад завернул ее в шубу и посадил в сани, где уже ждал пастор Пит. Он по-прежнему улыбался своей гадкой улыбочкой, обнажая ряд желтых гнилых зубов.

Упряжка тут же умчалась в неизвестном направлении, рассекая искристый, освещенный луною снег…

Когда Джоанну развязали и вынули у нее изо рта кляп, она обнаружила, что ее привезли обратно домой — в отцовскую хижину.

Едва держась на ногах, она стояла посреди комнаты и, как загнанный зверь, переводила взгляд с Конрада на пастора Пита и обратно. Джоанна была все еще слишком слаба после болезни и совершенно не готова к таким поворотам событий. В жидком свете масляной лампы ее похитители выглядели настоящими монстрами. Однако Джоанна собрала все свое мужество и с холодным презрением обратилась к ним:

— И чего вы, интересно, хотели добиться всем этим спектаклем? Именем Господа, сейчас же отвезите меня обратно в Форт-Юкон.

— Нет уж, красотка, — сказал Конрад. — Я привез тебя сюда не случайно. Сейчас здесь состоится твоя свадьба, детка. Видишь, и пастор, как нарочно, оказался поблизости. А уж кольца и бланк свидетельства я вожу с собой давно! Я купил их в Доусоне еще в ту пору, когда был жив мой приятель Джеймс Спенс. Теперь-то уж тебе точно не избежать этого, моя птичка. Ты прямо сейчас станешь моей женой!

Она подняла на него глаза, полные ужаса.

— Нет, нет… я не хочу…

— Нет уж, ты выйдешь за меня замуж, — ровным голосом сказал он и достал револьвер. — Вот это видела? — спросил он и направил на нее маленькое дуло. — Считай, что ты уже на том свете — если посмеешь сказать «нет». Сегодня у тебя свадьба, ты моя невеста, и ты согласна пойти за меня. Иначе сегодня же ночью обвенчаешься со смертью, поняла?

— Нет, нет, нет… — прошептала она одними губами. — Оставь меня! Отпусти меня!

Оуэн подошел к ней и взял за руку.

— Начинайте, Пит. Говорите все, что нужно, — сказал он.

Пастор Пит неустанно улыбался. Достав из кармана какую-то потрепанную книжку, он гнусаво сказал:

— Что ж, я готов.

— Я не собираюсь за него замуж — не хочу! — в гневе выдохнула Джоанна. — Вы не имеете права меня заставлять… Да я скорее умру…

И тут она почувствовала на виске холодное прикосновение револьверного дула.

— Ах ты скорее умрешь, моя детка? — раздался над ее ухом глумливый голос. — Будет тебе — не торопись. Еще успеешь належаться в могиле. Будь умницей. Как только мы поженимся, мы сразу же отправимся в путешествие. Представь себе: Сан-Франциско… Нью-Йорк… и, конечно, Лондон.

Джоанна не сводила с него пристального взгляда — дыхание с шумом вырывалось у нее из груди, на лбу выступили бисеринки пота. Дуло револьвера холодило ей висок — Боже, как страшно, как ужасно было бы умереть сейчас, когда ты так молода, так полна жизни… Она вспомнила о горячо обожаемом Ричарде. Никогда, никогда ей не суждено его увидеть! Никогда он не обхватит ее за плечи руками, никогда его теплые губы не коснутся ее щеки… Нет, все это слишком ужасно. Она не хочет, она не может сейчас умереть. Хотя… остаться жить и стать женой Конрада — разве это не смерть при жизни? Но нет, это все-таки жизнь, а там, где есть жизнь, не умирает и надежда. И если не сейчас, то потом она обязательно от него сбежит.

— Ладно, Конрад, — тяжело дыша, сказала она. — Убери револьвер.

Он усмехнулся и убрал оружие обратно в карман.

— Так-то лучше, детка. Теперь ты согласишься пойти за меня?

— Послушай, — сказала она, и по телу ее прошла дрожь. — Если я… если я выйду за тебя… можешь ты пообещать мне, что не станешь трогать меня, пока я не привыкну к тому, что я твоя жена? Поклянись вот на этой Библии.

Он нахмурился.

— Да как я могу обещать-то…

— Если ты не пообещаешь мне, — горячо перебила его она, — тогда я наложу на себя руки! Я не шучу. Я это точно сделаю.

Конрад исподлобья взглянул на нее. Он хорошо знал ее характер. Она действительно не шутила. А подобное развитие событий вовсе не входило в его планы. Лучше уж он пообещает ей, что оставит ее на некоторое время в покое. У него еще будет время затащить Джоанну в постель. И потом, кроме поцелуев его интересует еще и наследство. Сначала надо приехать в Англию и получить его, а уж потом с ней обжиматься…

— Ну ладно, клянусь, — выдавил он наконец. — Побалую свою женушку — дам еще чуток погулять одной.

От страха и отчаяния она едва держалась на ногах. Ей, наивной и неопытной, и в голову не могло прийти, что свадебный обряд может быть незаконным, что ни один мужчина не вправе насильно, при помощи револьвера принуждать женщину выходить за него замуж. Не знала она также, что пастор Пит уже давно не являлся духовным лицом. Конрад, разумеется, знал, но его это совершенно не волновало. Для него было важнее всего, чтобы Джоанна поверила, что с этого дня она стала его законной женой.

И вот после свершения незаконного обряда было подписано незаконное свидетельство.

Джоанну охватило полное отчаяние. Еще одна преграда встала между ней и Ричардом! Что же он теперь скажет? Мало было его жены — теперь еще и у нее есть муж.

Муж… Этот здоровенный, грубый, белобрысый мужлан — ее муж! Ей казалось, что все это венчание привиделось в страшном сне. Пастор Пит, блеющим голоском объявивший их мужем и женой… Если бы она знала, что его ждало вознаграждение за то, что он поможет Конраду силой склонить к замужеству Джоанну Грей!

Ночь ужасов подошла к концу. Несчастная новоиспеченная миссис Оуэн (которая на самом деле ею вовсе не являлась) удалилась в свою спальню и заперла за собой дверь. Конрад и пастор Пит остались в гостиной и решили как следует отметить радостное событие. Наконец-то Конрад мог торжествовать победу. Джоанна теперь принадлежала ему, а данное обещание ведь можно со временем и нарушить… Так и быть, он немного подождет — а то эта дура еще, чего доброго, и впрямь наложит на себя руки. Пусть побудет одна, попривыкнет к своему положению, а тогда уж…

Джоанна лежала, уткнувшись лицом в подушку, и не шевелилась. «Вот теперь я уж точно тебя потеряла, Ричард…» — думала она.

Господи, лучше бы она спокойно дала Конраду застрелить ее! Теперь придется набраться смелости самой и пустить себе пулю в лоб, прежде чем он коснется ее своими грязными лапами. Неужели теперь она его жена? Как ни крути, но это так.

Джоанна плохо знала закон. Ей казалось, что если есть пастор, кольца и брачное свидетельство, то свадьба не может быть подложной — пусть даже невесту вынудили сказать «да».

Но к черту все! Главное, она осталась жива и сможет снова увидеть Ричарда. Они обязательно встретятся. Если только Конрад поедет с ней в Сан-Франциско — она встретит там Ричарда, наверняка встретит…

14

Прошло три недели. Мэдж Стрэндж возлежала на кровати в дорогой клинике в Сан-Франциско и ждала, когда Ричард придет навестить ее. Вот уже полмесяца он исправно посещал ее каждый день.

Мэдж держала в руках газету. Один из столбцов привлек ее внимание. Там сообщалось, что мисс Джоанна Грей из Юкона вышла замуж за Конрада Оуэна из Доусона, что молодые покинули Клондайк и направляются сейчас в Сан-Франциско. Мэдж почувствовала неизъяснимое удовольствие, читая этот абзац. Она ненавидела Джоанну — эту малолетку, переманившую у нее Ричарда. Значит, эта свистушка выскочила за кого-то на Юконе замуж? Интересно, интересно… Газета вышла уже два дня назад, а Ричард ничего не говорил ей — похоже, не заметил этого объявления. Точно — не заметил. Мэдж была уверена в этом, потому что вчера сама спрашивала его, не слышно ли чего-нибудь от его «верного друга» Джоанны Грей, и он, краснея, ответил, что ничего.

Теперь Мэдж уже не имела ни малейшего желания поднимать из руин их распавшуюся семью. Ее чувство к Ричарду испарилось, как только она уехала с Севера и перестала дико ревновать его к Джоанне.

Мэдж перенесла небольшую и весьма удачную операцию и уже почти поправилась. Врач, который так прекрасно справился с этим, был вознагражден особым вниманием с ее стороны. Его звали Бойд Дж. Харрис. Этот богатый американец не смог устоять перед чарами белокурой Мэдж и очень быстро потерял голову, пленившись ее восхитительной фигурой, белой кожей и роскошными волосами. Даже ее чисто английские холодность и высокомерие не остановили его. Он уже сделал Мэдж предложение развестись с Ричардом и выйти за него замуж. Та подумала — и согласилась. А теперь, когда она узнала, что Джоанна тоже несвободна, ей вдвойне хотелось поскорее осуществить задуманное. Это будет отличная месть за отношение Ричарда к ней на Юконе!

Когда Ричард пришел навестить жену и узнал о ее намерениях, он был поражен и одновременно обрадован. Мэдж холодно объявила ему о том, что собралась выйти замуж за своего лечащего врача и остаться с ним в Сан-Франциско, а Ричарду готова дать развод и свободу.

Услышав такую новость, Ричард, который вошел к ней в палату чернее тучи, разом преобразился. Неужели она не обманывает его? Возможно ли такое счастье? Он будет свободен… Он поедет к Анне и скажет ей: «Теперь я свободен и могу на тебе жениться».

Чувства переполняли его. И все же он не забыл с благодарностью пожать Мэдж руку.

— Дорогая, если вы с Харрисом найдете счастье… буду очень рад. Потому что тогда счастливы будем мы все. Ты же знаешь, как я отношусь к… к Анне?

Она ничего не ответила. Только в глазах ее сверкнул злобный и насмешливый огонек. Бедный дурачок! Припрется в Форт-Юкон, а птичка-то уже — тю-тю! — улетела! Поделом же ему. Пусть катится — будет знать, как дразнить ее. Черта лысого она ему скажет про замужество Джоанны! Не видел заметки в газете — и хорошо. Пусть своими собственными глазами увидит…

В смятении Ричард выбежал из клиники и сразу отправился обратно в отель. Он собрался отправить Джоанне телеграмму — сообщить ей радостную новость. Мэдж попросила развода! Скоро он будет свободен и тогда… тогда они с Анной соединятся уже навеки — с его милым крепким орешком.

Даже шумный и душный город после этой новости показался Ричарду настоящим раем.

Летя, словно на крыльях, Стрэндж добрался до большой гостиницы, выходящей окнами прямо на залив, — здесь он жил уже почти месяц. Ричард торопился отослать телеграмму своей милой Джоанне — чем скорее она ее получит, тем скорее они будут вместе. Он думал, что она все еще у старика Мэта.

И вдруг сердце его дрогнуло от удивления и радости. У стойки он заметил тоненькую девушку в синем шелковом платье. Темные кудри ее были прикрыты голубой шляпкой. Огромные карие глаза смотрели задумчиво и печально.

Не помня себя от восторга, он бросился к ней:

— Анна! Крошка Анна! — вскричал он. — Ты приехала! Ты уже здесь!

Она вздрогнула и непонимающе уставилась на него. Лицо ее мгновенно залил румянец.

— Ричард… — Ее так и потянуло к нему.

Он сжал ее руки. Кажется, каждая клеточка его тела радовалась и пела от счастья. Такой Ричард еще никогда ее не видел. Сейчас Джоанна уже не была мальчишкой-сорванцом в короткой шубейке. Она выглядела как настоящая маленькая леди: синее платье, чулки в сеточку на стройных ногах, черные открытые туфли… Она была восхитительна, прелестна.

— Анна, когда ты приехала? Я как раз собирался послать тебе телеграмму. Я думал, ты за тысячу миль отсюда. Радость моя, ты уже совсем поправилась? Ты такая худенькая и бледная. У тебя правда все прошло? Кстати, ты писала мне в банк?

Джоанна, казалось, потеряла дар речи. Она только стояла и во все глаза смотрела на него. Мысли, одна горше другой, проносились у нее в голове. Он еще ничего не знает! А между тем этот белобрысый тип — ее муж Конрад — отправился в бар, чтобы пропустить стаканчик-другой. Он, знаете ли, всегда так делает — куда бы они ни приехали. Джоанну передернуло при воспоминании об их путешествии из Форт-Юкона в Сан-Франциско. Нет, он ни разу не нарушил своего обещания, но даже находиться с ним рядом весь день было для нее невыносимо…

— Анна, милая, — снова обратился к ней Ричард. — А знаешь ли ты, зачем я хотел послать тебе телеграмму? Я ведь собирался сообщить тебе, что свободен. Мэдж попросила развода. Когда бракоразводный процесс закончится, мы сможем пожениться. Милая моя, милая, ну, скажи, что ты рада…

Он вдруг осекся, поглядев на ее лицо. Улыбка тут же сошла у него с губ. Какое-то странное, бегающее выражение появилось в ее глазах…

— Анна! — воскликнул он. — Анна, ты что?

Она вытянула вперед левую руку. И Ричард увидел у нее на пальце массивное золотое кольцо — обручальное. Он не нашелся, что сказать. Потухшим голосом она объяснила все сама:

— Слишком поздно, Ричард. Слишком поздно… Я вышла за Конрада Оуэна… Три недели назад.

Он посмотрел на Джоанну так, словно решил, что ослышался.

— Ты действительно вышла замуж за Конрада Оуэна? Обвенчалась с ним?

— Да… — грустно ответила она. Тело ее начала бить дрожь, она вся съежилась под его удивленным взглядом. — Да… — повторила она. — Ах зачем только, Ричард, зачем ты сказал мне, что теперь свободен! К чему теперь все это!

На этот раз до Ричарда окончательно дошел смысл ее слов. Кровь бросилась ему в виски. Он окинул взглядом вестибюль гостиницы, где они стояли.

— Здесь нам нельзя говорить, — сказал он. — А я должен все у тебя выяснить. Я просто обескуражен, Анна. Милая моя, как же так? Этого не может быть. У меня просто не укладывается в голове…

Она медленно кивнула и послушно зашагала следом за ним в пустую комнату для курения. Там он усадил ее на диван и прикрыл дверь.

Взяв ее руки в свои — так крепко, что они хрустнули, — он пытливо заглянул ей в глаза. Он не верил, что Анна вышла замуж, тем более за Конрада Оуэна.

— Дорогая, — строго сказал он. — Ты должна мне все рассказать. Скажи, ради Бога, почему — почему ты вышла за Конрада Оуэна?

Она усталым жестом сняла с головы шляпку. Сердце его сжалось при виде ее бледного лица. Затем Джоанна подняла на него взгляд, полный неподдельного страдания.

— Разумеется, не по собственному желанию. Он заставил меня выйти за него. Но мы не спим вместе. Я ни за что не уступлю ему. Я люблю только тебя. И больше никогда никого на свете не полюблю.

Он выкрикнул что-то бессвязное и порывисто обнял ее. Она не сопротивлялась и тоже обвила руками его шею. Прижавшись щекой к его груди, она рассказала ему все как было, от начала до конца. Сжимая ее в объятиях, он пытался унять дрожь в ее маленьком теле. Лицо его мрачнело с каждым новым ее словом. Подонок! Как он мог! Анну — его крошку Анну втянуть в эту грязную историю! Просто уму непостижимо! Но нет — такое венчание не может считаться законным. Этот негодяй просто хотел ее напугать и подчинить своей воле…

— Тише-тише, девочка моя, тише, не плачь, — сказал он. — Послушай меня, Анна. Я все понял. Он взял тебя силой. Но не бойся, ты все равно будешь свободна. Эта свинья пальцем тебя не тронет. Брак по принуждению не считается действительным.

Она подняла голову с его плеча и заглянула ему в глаза.

— Ты точно знаешь, Ричард?

— Конечно. Это же деяние дьявола. Скажи, он сделал тебе больно? Он посмел к тебе прикоснуться?

— Нет, он даже не целовал меня. Я ему не позволила. Мы с ним договорились… что если я соглашусь выйти за него, то он на некоторое время оставит меня в покое. Я пригрозила ему, что наложу на себя руки.

Ричард крепче стиснул ее в руках.

— Анна… выбрось это из головы. Ну вот, я же говорил, что мне не следовало оставлять тебя в Форт-Юконе!

— Ты не мог иначе. Твоя жена… но сейчас… — Голос ее дрогнул. — Ты сказал, она согласилась отпустить тебя?

— Да. Она не хочет больше жить со мной. Нашла себе другого. Это врач… тот, что оперировал ее. Так все удачно сложилось. Я уж и не мечтал, что Мэдж передумает. Именно это нам и было нужно. Каждый из нас нашел себе спутника — подходящего спутника. Мы можем развестись с ней очень быстро.

— Надо же, как мало нам оставалось до счастья… — трагическим голосом произнесла Джоанна. — А теперь вот я вышла замуж.

Ричард взял ее руку и стянул с пальца обручальное кольцо.

— Ты ему не жена, Анна.

— Но как я смогу доказать, что меня заставили? Как? Этот гадкий пастор… он же присягнет, что сам лично венчал нас.

Ричард закусил губу. Джоанну он не выпускал из объятий.

— Мы пойдем к адвокату, Анна, — сказал он. — Он сможет дать нам квалифицированный совет. Я уверен, что выход есть. Пастор Пит, как ты его назвала, вряд ли такой уж уважаемый человек на Юконе, если участвовал в этом грязном деле. А значит, его слово не будет решающим. Возможно, он даже не имел права совершать этот обряд.

— Но у нас есть бумага и кольца… Конрад купил их в Доусоне, — сказала Джоанна.

Ричард угрюмо кивнул.

— Что ж… Только все равно брак этот вне закона. Но вот почему этот тип во что бы то ни стало захотел на тебе жениться? — задумчиво сказал он. — Если только из-за того, что воспылал к тебе страстью — а это не удивительно, потому что ты способна любого свести с ума своей красотой, — то почему тогда позволил тебе жить одной? Значит, у него была еще какая-то причина жениться на тебе… Это точно, Анна. Иначе бы он просто затащил тебя в кровать — невзирая на то, что обещал тебе и что ты пригрозила наложить на себя руки. Оуэн не принадлежит к тем мужчинам, которые способны терпеливо ждать от женщины благосклонности. Если, конечно, у них нет на уме чего-то другого.

— Понятия не имею, что это может быть, — печально сказала Джоанна. — Какая же у него была причина на мне жениться?

— Да вот думаю, — ответил Ричард.

Тут дверь со стуком распахнулась. На пороге стоял высокий плотный блондин.

— Кажется, ты забыла, Джоанна, что теперь ты миссис Конрад Оуэн, — прорычал он.

Джоанна отпрянула от своего возлюбленного. Ричард вскочил на ноги. А в следующую секунду, когда еще никто не успел ничего сообразить, он уже бросился на Конрада Оуэна и нанес ему сокрушительный удар по челюсти.

15

У Джоанны вырвался сдавленный крик.

— Ричард… будь осторожен… Конрад… не надо…

Голос ее сорвался — спотыкаясь, она бросилась к двери и прикрыла ее спиной. Ричард Стрэндж дрался всерьез, Конрад тоже не отставал, оба они уже не соображали, где находятся. Долго же Ричард ждал этого поединка. С того самого дня, как Конрад увез Анну из заметенной снегом хибары, а его, Ричарда, бросил голодного умирать. Теперь он за все ему заплатит, за каждый волос, который упал с головы Анны по его вине.

Глаза Конрада были налиты кровью, лицо покраснело от гнева, зубы скрежетали.

— Что, думаешь, съел меня с маслом, да? — взвизгнул он. — Да я из тебя котлету сделаю, ты — мистер Английстер!

— Это тебе за Джоанну… за все твои гадкие выходки… — Ричард набрал воздуха и опять ударил Конрада по красному от злобы лицу. — А это за то, что втянул невинное дитя в грязный фарс под названием «свадьба».

— Это в какой еще фарс? Сейчас ты у меня получишь «фарс»! — завопил Конрад и изо всех сил размахнулся, чтобы ударить в ответ.

Конрад Оуэн имел богатырское сложение и обладал богатырской силой. Ричард, напротив, был вполне среднего роста, щупленький и юркий, как мальчишка. Но в юности Ричард довольно долго занимался боксом. Его как раз учили, как при помощи ловкости и умения сладить с более сильным противником.

Кроме того, Ричард уже совсем оправился после своей юконской болезни, вызванной недоеданием. Теперь он, как никогда, был полон жизненной силы и энергии. Он сражался за свою Анну, словно молодой лев. И даже не допускал мысли, что этот верзила с бычьей шеей сможет его уложить.

Во время драки Ричард даже смеялся. От этого смеха у Джоанны замирало сердце. Таким мужчиной можно гордиться! Несмотря на весь страх за его жизнь, она чисто по-женски любовалась им. Ведь он дрался из-за нее. На Севере ей случалось видеть, как мужчины дерутся из-за женщины, но с ней самой такое случилось впервые. Она следила за каждым их движением, глаза ее горели.

И вот Конрад Оуэн упал на пол. Ричард завалил его, как быка, в кровь разбил ему нос и губы. Последний решающий удар пришелся справа по челюсти. У Конрада перед глазами все закружилось…

Ричард спокойно, словно ничего и не было, надел пальто.

— А теперь, друг мой, ты объяснишь мне, что это за женитьбу ты устроил, — мрачно потребовал он.

От злости и досады Конрад не мог выговорить ни слова. Джоанна с отвращением отвернулась от его перемазанного в крови лица. В конце концов ему удалось с трудом подняться на ноги и взобраться на диван. Кое-как утерев кровь, он прогремел:

— Ты поплатишься за это, Ричард Стрэндж… чтоб ты лопнул. Нет, ты точно поплатишься за это…

— Горазд ты угрожать да шпорами звенеть, — сказал Ричард. — Давай лучше поговорим начистоту. Анна…

— Джоанна — моя жена! — перебил Конрад. — И ты, ублюдок, это запомни!

— Вовсе она и не твоя жена, — сказал Ричард. — Никто не имеет права заставлять девушку идти под венец при помощи револьвера.

— Кто это такое тебе сказал? — Конрад вскинул взгляд и посмотрел подбитым глазом сначала на Ричарда, потом на Джоанну. — А кто докажет, что она вышла за меня не по собственной воле, а? У меня есть свидетельство с ее подписью, и потом пастор Пит всегда будет на моей стороне.

— А об этом я буду говорить с адвокатом.

— Ишь ты, размечтался! — вскипел Конрад. — Против фактов не попрешь — а твоих адвокатов я видал в гробу. Джоанна моя жена — и баста!

Ричард прищурился.

— А с чего это она вдруг так сильно тебе приглянулась, а, Оуэн?

— А тебе с чего? — грубо хохотнул Оуэн.

— Ты отвечай на мой вопрос. Откуда вдруг такое сумасшедшее желание жениться на ней?

Конрад опустил глаза и пожал плечами. Но его разбитые в кровь губы вдруг сами собой расползлись в мерзкую ухмылочку. Попрыгай тут еще, попрыгай. А бумаги, которые оставил Джеймс Спенс, все равно у него — лежат преспокойненько в кармане. И нет никакого резона сообщать об этом какому-то Ричарду Стрэнджу. Да и Джоанне тоже. Вот попозже, когда он увезет ее в Англию, — тогда-то и расскажет ей о дедовом наследстве. Но сначала надо убрать с дороги этого англичанина… Конрад снова вскинул взгляд и перевел его с Джоанны на Ричарда.

— Вот когда докажешь, что наш брак незаконен, тогда приходи, — мягко сказал он. — А сейчас давай, проваливай… понял? Мы пока еще мистер и миссис Конрад Оуэн.

— Анна с тобой не останется, — сказал Ричард.

— Ага, собралась сбежать с женатым мужчиной, да? Бесстыдница! — проревел Конрад Оуэн.

Бледное лицо Джоанны вспыхнуло.

— Мы с женой подали на развод, — сказал Ричард. — Когда процесс закончится, я сразу женюсь на Джоанне.

— Ну уж этого я не допущу.

— Ричард, — сказала Джоанна. — Я так больше не могу. Я немедленно соберу вещи и перейду в другую гостиницу.

— Думаю, это будет весьма разумно с твоей стороны, Анна, — сказал он.

— Какого черта… — пронзительно заорал Конрад.

— Пожалуйста, потише, — оборвала его Джоанна. — Я пробыла с тобой рядом три недели, Конрад, думаю, этого достаточно. К сожалению, я оказалась слишком глупа и поверила, что наш брак является законным. Ричард сказал мне, что это не так, поэтому больше я не останусь с тобой ни минуты.

— Пусть сначала докажет, что наш брак не законный! — вскричал Конрад.

— Пусть. Он этим и собирается заняться. Пока он и сам еще не разведен, да и я не знаю точно — замужем ли я или нет. Поэтому будет лучше, если я поживу в гостинице одна. А если ты начнешь преследовать меня и приставать…

— Я натравлю на тебя полицию, — продолжил Ричард. — Не беспокойся, Анна.

Конрад усмехнулся.

— Не преследуй да не приставай — ишь, чего захотела! Да видал я в гробу эту чертову полицию и твоего мистера Английстера тоже!

Джоанна бросила на Ричарда отчаянный взгляд.

— Боюсь, Ричард, он не шутит. Если он собирается пойти следом за мной в другой отель, так я лучше останусь здесь.

— Ну хорошо, — сказал Ричард. — Здесь-то я с ним разберусь. Слава Богу, я сам здесь живу.

— Он не тронет меня, — уверенно сказала Джоанна. — Он отлично знает, что если он ко мне приблизится, я выброшусь из окна.

Ричард заколебался.

— Анна, ну почему мне нельзя увезти тебя отсюда прямо сейчас…

— Нельзя, Ричард, ты пока не свободен. Слишком много сложностей.

— Конечно, я не хотел бы втягивать тебя в бракоразводный процесс, — мрачно сказал он, — Но, милая, ты уверена, что все будет в порядке? Послушай, сейчас я спешу — должен сходить на деловую встречу. Но я вернусь и сразу к тебе зайду. И по дороге загляну к моему приятелю адвокату. Он что-нибудь посоветует. Ты точно знаешь, что все будет хорошо?

— Конечно, — сказала она. — У нас с ним разные номера. Он не побеспокоит меня.

Конрад с мрачным видом наблюдал за ними. Однако не произносил ни слова. Ричард Стрэндж основательно помял его — больше ввязываться в драку с ним не хотелось. Вот останется он с Джоанной один на один, тогда и покажет ей, кто здесь хозяин… уж он ей покажет! Конрад заранее знал, что будет делать.

— Запомни, — сказал Ричард. — Если я тебе понадоблюсь, мой номер четыреста девяносто.

— А если я тебе понадоблюсь, то есть, если у тебя будет что сказать мне после разговора с адвокатом, то моя комната двести сорок первая.

— Ты ему больше уже никогда не понадобишься, детка. Если он рискнет заявиться сюда еще раз, ему понадобится только гробовщик, — злобно пробормотал себе под нос Конрад. Но Джоанна его не услышала. Она во все глаза смотрела на Ричарда. Он пожал ей на прощание руку.

— Все будет хорошо, Анна. Я все устрою. Жди меня с хорошими новостями. И все-таки будь осторожна…

Ричард вышел из гостиницы и окунулся в жаркий полдень. Шагая по тротуару на свою встречу, он непрестанно думал о Джоанне…

А между тем Джоанна осталась наедине с Конрадом. Как глубоко она ошибалась, когда так старательно заверяла Ричарда, что никакой опасности нет! Она была слишком смела. Да, за себя она не боялась и она была готова встретить даже смерть, только бы не жить ни с кем другим, кроме своего возлюбленного. Но Конрад оказался хитрее. Ей он угрожать не стал. Пальцем к ней не притронулся, как ему этого ни хотелось. А ему ведь ужасно хотелось наброситься на Джоанну, схватить и вытрясти из нее всю непокорность, заставить ее пресмыкаться перед ним. Но он знал, что этого делать нельзя. Поэтому сел напротив нее и стал осуществлять то, что в его силах.

— А теперь послушай меня, Джоанна Оуэн, — сказал он. — Ты моя жена. Это я тебе говорю. Если ты сейчас же не соберешь вещи и не поедешь со мной, то я выпущу пулю прямо в его дурацкую башку.

Джоанна с ненавистью посмотрела на него из-под насупленных бровей. И все-таки испугалась.

— Ты не посмеешь.

— Посмею, детка, поверь мне, еще как посмею, — сказал Конрад. Он встал, а затем извлек из кармана пальто револьвер. Стальное дуло блеснуло на солнце. — Вот это — видела? Пристрелить из него человека — пара пустяков. Я не люблю, когда мне угрожают и обращаются со мной, как с дерьмом. И я не из тех, кто подставляет другую щеку. Сегодня твой мистер Стрэндж уложил меня на обе лопатки. Зато уж в следующий раз я вышибу из него мозги, если он попробует сюда заявиться, что б мне сдохнуть. Так что лучше уж пошли со мной, спокойно и без шума.

Она спрятала руки за спину. От страха за Ричарда они были как ледышки.

— Ты не посмеешь… ведь тогда тебя ждет электрический стул. Ты просто блефуешь. Хочешь меня запугать.

— Блефую? — Он приблизил к ней сверкающие злобой глаза. — Помяни мое слово — я не шучу. Я это сделаю. Я пойду на электрический стул, сяду в тюрьму, но сначала разделаюсь с мистером Ричардом Стрэнджем. Если, конечно, ты немедленно не поедешь со мной.

Она огляделась вокруг, словно ища поддержки. Но кто ей мог сейчас помочь? Она знала, что Конрад Оуэн на сей раз не шутит. Он уже помешался от злости. Такой, как он, точно выстрелит. И застрелит насмерть. Ведь Оуэн родился и вырос в стране, где царит беззаконие, где люди стреляют друг в друга, а потом преспокойно сбегают, оставляя за собой холодные трупы. Он не знает, что такое уважение к человеческой жизни. Джоанна представила, как Ричард возвращается в гостиницу. В него стреляют, он падает и умирает. Этого бы она не вынесла.

— Нет, — еле слышно прошептала она. — Ты не сможешь его застрелить — не сможешь!

— Очень даже смогу, — сказал Конрад и подошел к ней вплотную, так, что она почувствовала его несвежее дыхание. — Клянусь жизнью, я его убью, если ты не поедешь сейчас же со мной! — прошипел он ей в лицо.

Она в ужасе посмотрела на него.

— Нет, нет!

— Да, да. Так что выбирай, Джоанна. Пойдешь со мной или увидишь его труп.

— Куда ты собираешься меня везти? — слабея, спросила она.

— В Нью-Йорк… А потом — в Англию.

— О Господи… — Она в ужасе прикрыла глаза рукой. Снова между ней и Ричардом лягут мили и мили дорог… Ей даже подумать об этом было страшно. Но еще страшнее представить, что Конрад исполнит свое обещание и убьет Ричарда.

И тут в ее измученном мозгу созрел план: она обманет Конрада. По-другому никак нельзя. Она не может рисковать жизнью любимого. Поэтому скажет Конраду, что поедет с ним. Но на самом деле никуда с ним не поедет. Просто уедет одна. Она согласна на все, что угодно, лишь бы не провести остаток своей жизни бок о бок с этим ублюдком.

На всякую хитрость найдется другая хитрость!

— Послушай… не надо, не убивай его… Я поеду…

— Ага! — Конрад захохотал и убрал в карман револьвер. — Тогда пошли прямо сейчас.

— Пошли, — сказала Джоанна.

— Я возьму машину, — сказал он. — Наши чемоданы не распакованы. Давай быстрее. Одевай шляпку.

Джоанна помолчала. Затем сказала:

— Погоди, Конрад. Я оставила в своей комнате пальто. Принеси его.

— Жди здесь.

— Хорошо.

— Только смотри у меня — без фокусов, а не то сразу же выпущу пулю в его башку… — начал Конрад, но Джоанна его перебила:

— Ну иди же за моим пальто. Я буду здесь.

Он сощурился, глядя на нее.

— Пусть лучше посыльный принесет. Пошли. Не хочу оставлять тебя без присмотра.

— Ну ладно, — пожала плечами она и в отчаянии отвернулась.

Он не давал ей возможности улизнуть. До чего же было противно садиться с ним в один автомобиль! Они ехали на вокзал. Солнце уже садилось. Джоанна не представляла, что будет делать дальше. Как же ей все-таки от него сбежать? Одна только мысль утешала ее — Ричард спасен. Теперь ему не грозит пуля по возвращении в отель.

Надо как-нибудь дать ему знать о том, что произошло… Нет, она сойдет с ума, если этот негодяй увезет ее из Сан-Франциско, а Ричард так и не узнает, почему и куда ей пришлось исчезнуть.

Когда они прибыли на вокзал, Джоанна решилась на отчаянную попытку обвести Конрада вокруг пальца.

Спокойным ровным голосом она сказала:

— Ты знаешь, я страшно устала от всего этого. Теперь я думаю — как хорошо поехать в Нью-Йорк… Начать там новую жизнь…

Конрад вытаращил на нее глаза.

— Ты правда, так думаешь? Ну, Джоанна, ты просто молодчина…

— Мне так надоели все эти споры и пререкания, — продолжала она. — Иди, Конрад, поищи свободные места в поезде, а я пока куплю билеты. Сколько мне понадобится денег?

— Я тебе дам. Да что там! Если ты будешь поласковей со мной, киска, я тебе луну с неба достану! — воскликнул он.

Несмотря на все свои хитрости и подлости, Конрад, в сущности, был недалеким человеком. К тому же весьма самонадеянный. Именно поэтому он принял как должное такой поворот событий — конечно же, рано или поздно Джоанна должна была смириться со своим положением. И поэтому Конрад без всяких подозрений сунул ей в руку пачку купюр и оставил одну у кассы.

От волнения у Джоанны вспотел лоб. Сердце ее бешено колотилось. Однако она поспешила не к кассе, а к телефонной будке. Набрав номер гостиницы, она дрожащим голосом спросила, не вернулся ли еще мистер Стрэндж.

Она испытала невероятное облегчение, когда девушка-администратор ответила ей, что мистер Стрэндж уже несколько минут как вернулся и она может соединить ее с его комнатой. Уже через секунду Джоанна услышала знакомый голос, и мир вокруг, такой мрачный и неприветливый, снова засиял всеми красками.

— Анна, Анна, почему ты ушла? — налетел он с вопросами. — Я чуть с ума не сошел, когда мне сказали, что мистер и миссис Оуэн уехали вместе с багажом.

— Мне пришлось пойти с ним. Сейчас все расскажу… — выдохнула она.

Джоанна поведала ему, к каким угрозам прибегнул Конрад, как ей удалось его провести и прорваться к телефону.

— Что же мне делать теперь, Ричард? — спросила она.

— Жди меня. Я подъеду к тебе, — озабоченно произнес Ричард. — Милая, мы сейчас же уедем, вдвоем. Плевать я на все хотел. Так больше не может продолжаться. Послушай. Я говорил с адвокатом. Он сказал, что может доказать, что ваше венчание с Конрадом было незаконным. Так что ты свободна, моя дорогая девочка, свободна! А Мэдж собирается дать свободу мне. Это безумие — жить порознь. И потом, я должен защищать тебя. Я обязан, я сейчас приеду… Жди…

Ее с ног до головы била дрожь.

— Но, Ричард, куда же мы поедем? Вернемся обратно на Юкон?

— Куда ты захочешь, — сказал он. — Для меня главное, чтобы ты не оставалась одна.

— Как бы там ни было, тебе нельзя больше рисковать, живя в этом отеле, — торопливо сказала она. — Если Конрад обнаружит, что я сбежала, он же лопнет от злости. И наверняка помчится в отель, чтобы тебя убить. Ричард, милый… Немедленно выезжай. Ради всего святого, не теряй времени…

Ее возбуждение передалось ему и зажгло в нем настоящий пожар. Странный смех сорвался с его губ. Теперь он был готов на любой безумный поступок, только бы поскорее оказаться рядом с Анной и больше уже никогда не расставаться. К тому же никакие условности и морали не разделяли их больше, они могли спокойно уехать вдвоем куда угодно.

— Жди меня, — сказал он тем самым своим голосом, который проникал, казалось, в потайные недра ее существа. — Где бы тебе лучше спрятаться от Оуэна? Ага, в дамском зале ожидания! Годится? Жди меня там. Мне понадобится несколько минут, чтобы побросать в чемодан вещи и доехать до вокзала. Высматривай меня в толпе, хорошо?

— Хорошо, — едва слышно ответила она. — Я постараюсь не попасться Конраду на глаза. Только ради Бога — скорее беги из отеля… Будь осторожен…

— Ладно, ладно, моя милая Анна… Как же я тебя обожаю!

— И я тебя ужасно люблю!

Слишком долго они терпели разлуку, обоим было уже невмоготу. Ричард больше всего на свете жаждал уехать с Джоанной, а когда закончится бракоразводный процесс, немедленно жениться на ней. Это стало для него смыслом жизни.

Предвкушая скорую встречу, Ричард торопливо паковал чемодан. Уже через десять минут после их телефонного разговора он стоял на выходе из гостиницы и ждал, пока швейцар поймает для него такси.

Вдруг на противоположной стороне улицы, у обочины, затормозила машина и из нее очень быстро выскочил какой-то высокий блондин. Глаза его горели недобрым огнем. Он увидел Ричарда, взгляды их встретились. А в следующую секунду раздался выстрел. Ричард Стрэндж взмахнул руками и покатился вниз по ступенькам крыльца. Больше он уже не поднимался.

16

Джоанна ждала Ричарда в дамском зале ожидания. Ей казалось, что она сидит там уже целую вечность. То она просто сидела на лавке. То принималась прохаживаться туда-сюда. Снова садилась и в волнении кусала нижнюю губу. Она уговаривала себя не волноваться, но ничего не могла с собой поделать.

Прошло более чем достаточно времени, чтобы Ричард успел приехать на вокзал. Можно было дважды съездить в гостиницу и обратно. Значит, что-то задержало его. Или с ним что-то случилось, или он передумал и решил, что не станет рушить из-за нее всю свою карьеру. Да мало ли что могло произойти… Джоанна теперь перебирала в уме всякие варианты. Первый бурный восторг по поводу его решения сбежать с ней прошел. Теперь ее охватило странное и неприятное предчувствие.

Ее так и подмывало подойти к телефону-автомату и позвонить в гостиницу, узнать, не вернулся ли Ричард. Но она не решалась выходить из зала. Там ее мог увидеть Конрад — вдруг он все еще ищет ее?

Прошло два часа. Джоанну уже мутило от волнения. Она почти утвердилась в мысли, что или с Ричардом произошел какой-то несчастный случай, или же он столкнулся с разъяренным от ревности Конрадом. Бледная, но хладнокровная, Джоанна решилась выйти из своего укрытия. Либо она позвонит в отель и узнает, в чем дело, либо просто сойдет с ума.

Решительно шагая с чемоданом в руке, она вышла на улицу и влилась в людской поток встречающих и отъезжающих. Кругом свистели паровозы, кричали носильщики, Джоанне с непривычки показалось, что она сейчас оглохнет от шума. Это был просто ад кромешный по сравнению с торжественной тишиной снежных равнин.

Джоанна подошла к телефонной будке, из которой звонила два часа назад.

«Господи, Ричард, где ты? Что же с тобой случилось?» — мучительно думала она.

И вдруг сердце ее подпрыгнуло и сжалось. Она увидела, как через арку идет Конрад Оуэн и направляется прямо к ней. Взгляд у него был совершенно безумный. От страха у нее присох к небу язык, а руки и ноги перестали ее слушаться. Опять Конрад! Ну надо же было выйти прямо на него… Этого она как раз больше всего боялась, и, самое ужасное, теперь не удастся позвонить в отель.

Конрад приблизился к ней и тут же впился в ее руку своими стальными пальцами. Голос его был больше похож на рычание зверя, чем на человеческую речь:

— Так вот ты где… дьявольское отродье, — сбежала от мужа. Но уж теперь ты больше не сбежишь, красотка. Теперь-то не получится. Пошли. Поедем на следующем… Поскорее выбраться из этого б…ского города!

Она отчаянно пыталась высвободиться, колени ее дрожали.

— Нет, я не пойду с тобой. Не надо. Пусти!

— Пойдешь, Джоанна. И немедленно.

— Нет, нет!

Он быстро обернулся и облизал губы. Все-таки странный у него вид, и взгляд какой-то ненормальный… Джоанну передергивало от этого взгляда. Она спросила шепотом:

— Конрад, скажи мне, что ты натворил? Чем ты занимался все это время?

На этот раз он рассмеялся ей в лицо. Впрочем, смехом это было бы трудно назвать, скорее, Конрад рычал и скалил зубы, как злобное животное.

— Я застрелил его, Джоанна… Застрелил, как и обещал тебе. Вот этим-то я и занимался.

Вслед за этим повисла тишина. Джоанна застыла без движения и во все глаза смотрела на Конрада. Вокзал, людская толпа, все поплыло перед ней. Так вот к чему были все ее предчувствия!

Теперь ей некого ждать. Некого и нечего. Со странным спокойствием она спросила:

— Ты что, застрелил Ричарда?

— Да… Я ведь тебя предупреждал… чтобы без фокусов…

— Насмерть?

— Да, мертвее не бывает.

Ее пробрала дрожь. Глаза сами собой закрылись. Ричард мертв… Мертвее не бывает. Конрад его застрелил. В самом деле, он же предупреждал ее. Значит, это она виновата в его смерти. Если бы не позвонила ему… Если бы не сказала ему прийти… не позволила ему прийти… То ничего бы не случилось. И если бы она не сбежала от мужа. А теперь Конрад исполнил свое страшное обещание. Убил Ричарда…

— Ты сама виновата, — словно издалека донесся до нее голос Конрада. — Зачем ты сбежала от меня? Я ведь предупреждал тебя, чтобы не дергалась. Позвонила ему, да? Знаю, знаю. Видел, как он вышел из гостиницы с чемоданом. К тебе небось побежал? Но я его первый прищучил — раз! Ха-ха-ха-ха-ха!

Он смеялся, как настоящий маньяк. Джоанна усомнилась, в своем ли он уме. Ему ведь не раз и не два приходилось убивать людей — там, на Юконе. Но здесь, в Сан-Франциско, все было по-другому. Его могли арестовать. Джоанна знала, что в Америке за убийство сажают на электрический стул. Конрад был теперь убийцей. Убийцей Ричарда Стрэнджа…

У Джоанны вырвался крик, и она принялась отчаянно выдергивать руку из цепких пальцев Конрада.

— Пусти меня… пусти… ты, грязное животное… Убийца! Пусти же меня!

— Заткнись, дуреха. Ты хочешь, чтобы здесь собрался народ?

Теперь он был бледен так же, как и она. В Сан-Франциско он легче легкого мог угодить в тюрьму за такие делишки, а Конраду совсем не хотелось хлебать баланду.

Нет, он не боялся, что его обвинят в убийстве. Потому что знал, что на самом деле Ричард Стрэндж жив. Это Джоанне он сказал, что убил его. Чтоб выкинула из головы весь этот любовный вздор. Он не собирался терять ее, особенно сейчас, когда уже зашел так далеко.

Выстрелив в Ричарда, Оуэн увидел, что тот падает и поскорее затерялся в толпе, пока не поднялся крик и шум. Теперь ему надо было побыстрее убраться из Сан-Франциско.

Ричард просто потерял сознание. Конрад прекрасно понимал, что, как только он придет в себя (если, конечно, рана не смертельная), он сразу же выдаст полиции имя убийцы. Конрад решил, что сейчас же вывезет Джоанну в Нью-Йорк, затем в Англию и там под другой фамилией снова обвенчается с ней. На этот раз уже законно.

— Пойдем, Джоанна, — сказал он. — С Ричардом покончено. Что теперь суетиться вокруг мертвого тела? Поехали со мной.

— Ах нет, нет… — Джоанна наконец вырвалась от него.

Она очнулась от оцепенения. Только теперь она начала осознавать, что случилось. Боль захлестнула ее. Ее милый, любимый Ричард убит! Его убил этот зверь, это чудовище, которое и без того причинило им столько мучений! Теперь уже ничто не заставит ее поехать с ним!

Она же крепкий орешек — крепче не бывает. Так называл ее Ричард. И если теперь Ричард мертв, то она останется на всю жизнь одна, никто ей больше не нужен.

Джоанна подняла на Конрада полный ледяной ненависти взгляд.

— Не тронь меня, — процедила она сквозь зубы. — Если ты только прикоснешься ко мне, я скажу первому же полицейскому, что видела, как ты убил его.

— Ну зачем ты так, — затараторил Конрад. — Не надо так… Не надо во всем винить меня… Ты же сама вызвала у меня ревность… Я ведь с ума по тебе схожу, Джоанна… Я ведь…

— Еще одно слово, и я… — перебила его она, — впрочем, можешь продолжать, если хочешь ночевать сегодня в кутузке. Мое дело — предупредить.

Он побагровел.

— О-о-о… Но послушай — я ведь тебе муж.

— Нет, не муж. Ричард говорил с адвокатом, и тот сказал, что наш брак недействителен. Ты не имеешь на меня никаких прав. Надеюсь, мы больше никогда не встретимся… Грязная скотина…

На лбу Конрада выступил пот. Он снова облизал губы.

— Джоанна… послушай… о-о-о… Ну не можешь же ты меня вот так просто бросить… Послушай… я должен кое-что тебе сказать. Это будет тебе интересно. У меня для тебя есть новость — хорошая новость, Джоанна… Ты получишь деньги… Большие деньги… — Он осекся и отступил назад. Кажется, он потерпел поражение в этой игре. Проклятая девчонка обставила его!

В эту же секунду Джоанна сорвалась с места и побежала. Он бросился за ней, выкрикивая на ходу:

— Джоанна! Джоанна, остановись!

Она оглянулась через плечо и обожгла его гневным взглядом черных глаз.

— Ну что, что тебе еще надо от меня — ты уже убил Ричарда! — задыхаясь, проговорила она. — Не смей бежать следом за мной — не то я живо упеку тебя в тюрьму! Клянусь тебе!

Он тут же трусливо отпрянул — знал, что она не бросает слов на ветер. Все. Игра проиграна. Поторопился, не рассчитал. Дурак! Дубина неотесанная! Тьфу! Что ему теперь остается — только плевать себе под ноги и материться.

Джоанна впорхнула в первое же проезжавшее мимо такси.

— Гостиница «Саутленд», — сказала она.

17

Тьма уже опустилась на Сан-Франциско, когда Джоанна приехала в отель «Саутленд». С каменным лицом вышла из машины. Она уже взяла себя в руки и знала, что делает. С Конрадом было покончено.

«Ричард… мой милый Ричард… — шептала она, как безумная, себе под нос, входя в гостиницу. — Я не верю, что ты умер… не верю… Ты не мог умереть, Ричард… Как же ты мог, Ричард, милый, любимый мой…»

Она подошла к стойке.

— Вы не могли бы… сообщить мне что-нибудь о… о мистере Стрэндже? — спросила она у служащей.

Девушка вынула из-за уха карандаш и перестала жевать резинку.

— О мистере Стрэндже? Пожалуйста. В него стреляли сегодня вечером.

Джоанна схватилась за край стойки. На щеках ее выступили красные пятна.

— Он… он убит?

— Говорят, бедняга едва дышал, когда его забирала «неотложка».

Джоанна замолчала — не было сил говорить. Девушка за стойкой посмотрела на нее с удивлением и любопытством. Что-то в этих бездонных карих глазах испугало и насторожило ее. Боль, нечеловеческая боль была в этом взгляде. Служащая оказалась сердобольной девушкой. Глядя на Джоанну, она участливо спросила:

— Послушайте, вам плохо? А вы случайно не миссис Конрад Оуэн? Кажется, вы останавливались у нас, а потом неожиданно выехали…

— Да, — прошептала Джоанна.

— Вам плохо?

— Да нет. Просто я… Не могли бы вы сказать… куда увезли мистера Стрэнджа?

— Ну конечно… — Служащая назвала ей одну из крупных городских больниц.

— А неизвестно, кто в него стрелял?..

— Нет. Все произошло так быстро. Никто толком ничего не видел. А к тому времени, как на место происшествия прибыл полицейский, стрелявший уже сбежал.

— Понятно, — сказала Джоанна.

— Может быть, хотите снова снять номер? — спросила девушка.

— Нет… — сказала Джоанна.

Она представила Ричарда лежащим на тротуаре и истекающим кровью. У него открыты глаза, а взгляд направлен в одну точку…

Затем глаза ей застелило каким-то туманом. Джоанна упала навзничь, чемодан выпал у нее из рук.

Когда она открыла глаза, то обнаружила, что лежит на кровати в одном из номеров. Над ней склонился неизвестно откуда взявшийся врач. Он держал ее за руку и щупал пульс. Откуда-то издалека понесся его голос:

— Приходит в себя…

За спиной врача Джоанна увидела какую-то женщину, видимо, служащую гостиницы. Она села на кровати. Сердце ее учащенно забилось. Кровь прихлынула к щекам.

— Ричард… — прошептала она.

— Вам уже лучше? — сказал врач.

— Да, — сказала Джоанна. — Да. Мне надо ехать… немедленно ехать в больницу.

— В какую еще больницу? — спросил врач.

— Она хочет навестить того англичанина, который останавливался у нас. Вчера он выходил из отеля и в него кто-то стрелял… — пояснила вполголоса служащая. — Кажется, она его подруга.

— Что, вчера здесь кого-то застрелили? — заинтересовался доктор.

— Мне надо немедленно ехать туда… Прошу вас… — горячо произнесла Джоанна, прерывая их разговор.

Ей совершенно не хотелось слушать, как какие-то двое посторонних людей обсуждают смерть Ричарда. Немедленно в больницу. Она должна убедиться, что все так и есть, как ей сказали. А может, он и не умер. Они ведь не знают наверняка. Надо ехать!

Однако к тому времени, как Джоанна, расплатившись с врачом и избежав длительных расспросов хозяина отеля, приехала в больницу, куда поместили Ричарда, было уже почти десять вечера. Так поздно! Если Ричард даже и был жив еще какое-то время, то теперь наверняка умер. Ей не удастся даже поговорить с ним перед смертью… Она уже никогда не увидит его живым.

Не помня как, она очутилась в приемной. Резко пахло какими-то лекарствами. Джоанне казалось, что перед ней обиталище боли и смерти. Она попыталась взять себя в руки и успокоиться. Затем, с трудом подбирая слова, объяснила дежурной медсестре, что ей нужно.

— Так-с… Мистер Ричард Стрэндж… пулевое ранение… отель «Саутленд»… гм… да, он у нас, — сказала медсестра, с сочувствием поглядев на Джоанну, у которой был такой вид, будто ей самой впору ложиться в больницу.

— Он… он умер? — спросила Джоанна.

— Нет, жив, но пока не приходил в сознание, — сказала дежурная.

Лучик надежды блеснул перед Джоанной. Значит, Ричард жив! Слава тебе, Господи! Он не умер.

— Он в очень тяжелом состоянии? — спросила она.

— Да нет, не то чтобы очень, — сказала сестра. — Он ранен в плечо. Пулю уже извлекли. Вот только упал неудачно. Покатился прямо по ступенькам и ударился головой о мостовую. В результате — сотрясение.

Джоанна судорожно схватилась за ворот платья. Ей было дурно. В ушах стоял звон.

— Понятно. Но он… он поправится?

— Да. Надеемся, что да.

— Могу я его видеть?

— Вы случайно не его жена?

— Нет… — Бледное лицо Джоанны залилось краской. — Я просто его хороший друг.

— Простите, но посещение разрешено только его жене, — сказала дежурная. — За ней уже послали. Мы обнаружили в его кармане письма — на них было имя и адрес его жены. Мы позвонили в клинику, где находится миссис Стрэндж, и она сказала, что уже достаточно здорова и может приехать к нему. Ждем ее с минуты на минуту. К сожалению, мы не могли разыскать родных мистера Стрэнджа раньше — в городе произошла крупная авария, и весь персонал был занят. Понимаете ли… — И женщина пустилась в какие-то бессвязные и никому не нужные подробности, видимо, ей просто хотелось с кем-нибудь поболтать.

Джоанна почти не слушала ее. Ей было ясно одно: они уже послали за Мэдж. Только ей, его жене, разрешается посещать Ричарда. Всегда она стояла между ними — и теперь, в этот тяжелый час, продолжает стоять. Ричарду так плохо. Если он придет в сознание и откроет глаза, то сразу захочет видеть ее, свою крошку Анну. А вовсе не Мэдж, с которой собрался разводиться. Ведь у Мэдж роман с местным врачом. Что ей понадобилось от мужа, почти что бывшего мужа? Зачем только она собралась поехать к нему!

В эту минуту Джоанна ненавидела жизнь. Вот всегда так бывает — у нее отнимают Ричарда, а она только стоит в стороне и смотрит.

— Но я должна его увидеть, сестра, прошу вас, — сказала она нетвердым голосом. — Мне очень нужно…

— Простите. Вечером это может быть позволено только его жене, — на этот раз довольно холодно сказала дежурная.

Джоанна вышла из больницы. Все ее тело ныло, ныло вместе с сердцем. На минуту она остановилась на крыльце и взглянула на звездное небо. Затем взгляд ее опустился вниз, на шумную, полную огней улицу. Сан-Франциско жил своей жизнью. Он веселился и пел, не обращая внимание на чьи-то страдания и на страдания Джоанны тоже…

К зданию больницы подъехал роскошный автомобиль, и из него вышла женщина, разодетая в дорогие меха. Джоанна почти сразу узнала надменное лицо, обрамленное светлыми локонами. Это была Мэдж Стрэндж. Приехала навестить Ричарда.

Мэдж тоже заметила Джоанну. На самом деле она приехала сюда, потому что этого требовали приличия, а вовсе не из-за того, что беспокоилась, жив Ричард или нет.

Адвокаты уже вовсю занимались их разводом. Сразу по окончании процесса Мэдж собиралась выйти за своего американца. Возможно, она даже любила его — как умела.

И все-таки в глубине души Мэдж сохранила ненависть к Джоанне, хотя та уже не была ее соперницей. Эта ненависть родилась еще там, на ледяном Севере, где невоспитанная малолетка брала над ней верх по всем статьям. И сейчас глубокая неприязнь выползла наружу, и на лице Мэдж появилась гадкая змеиная ухмылочка.

— Значит, вы так и продолжаете охотиться за моим мужем, мисс Грей? — осведомилась она.

— Миссис Стрэндж… Но Ричард сказал мне… что скоро… скоро он снова будет холост, — с трудом выдавила из себя Джоанна.

— Скоро! — передразнила ее Мэдж. — Но пока он еще не холост. Он мой муж. Вы бы проявили подлинный такт, немедленно покинув эту больницу.

Джоанна уставилась на нее ничего не понимающим взглядом.

— Но вы же подали на развод?

— На самом деле я еще ничего не решила, — капризно сказала Мэдж, которой доставляло неизъяснимое наслаждение мучить девушку. — Мы вполне можем передумать. Во всяком случае, дайте нам возможность все как следует обсудить. Уйдите отсюда, сделайте одолжение.

Джоанне показалось, что мир вокруг нее оглушительно лопнул. А Мэдж Стрэдж невозмутимо зашагала прочь, хихикая себе под нос. Ей очень хотелось поскорее увидеть Ричарда — интересно, кто же это в него стрелял? И почему?

Джоанна вернулась в гостиницу. Двигаясь словно в тумане, она сняла себе номер — на деньги, которые Конрад оставлял ей на билет. Она машинально подсчитала, что ей хватит этих денег на несколько недель. Теперь оставалось только сидеть в отеле и ждать новостей. Сначала надо удостовериться, что здоровье Ричарда вне опасности, вот тогда можно и уезжать. Она поедет одна. Нет, на Север, в вечную мерзлоту, не вернется. Она попытается найти работу в этих краях.

Слова Мэдж ранили ее в самое сердце. Джоанна так свято уверовала в то, что Ричард свободен, что их любовь никому не мешает… Но все оказалось иначе. Мэдж передумала. Она опять хочет удержать Ричарда при себе… Господи, сколько же горя и разочарований выпало ей в ее восемнадцать лет. А сколько их еще ждет ее впереди!

Прошла ночь. Джоанна, не просыпаясь, проспала до утра, тяжелым сном усталого, смертельно усталого человека. Когда она открыла глаза, ей не хотелось вставать. Что могло ее ждать? Кругом одни сплошные напасти. Ричард в больнице. Мэдж раздумала разводиться. Где-то в городе бродит Конрад Оуэн, скрываясь от возмездия. Она, Джоанна, здесь совсем одна. Никого у нее нет…

Неожиданно, когда она сидела за столиком ресторана и пыталась затолкать в себя завтрак, к ней подошел директор гостиницы и сказал:

— Мисс, попрошу вас пройти ненадолго к администратору.

— Меня? — вскинула глаза Джоанна. — Но зачем?

— Вас ожидает офицер полиции, — пояснил директор. Это был жесткий и деловой человек, много повидавший в этой жизни. В результате у него не осталось сочувствия и жалости ни к кому, кроме собственной персоны. — Это насчет вашего мужа, мистера Оуэна.

Джоанна схватилась за ворот платья и встала.

— Моего… моего мужа? — протянула она.

— Думаю, полицейский офицер вам все объяснит, — не очень приветливо сказал директор. — Тут, знаете ли, произошел очень неприятный случай… и прямо рядом с моим отелем…

Через минуту Джоанна уже сидела в конторе администратора, и полицейский излагал ей суть происшедшего.

Вчера ночью Конрад Оуэн решил укрыться от полиции в китайском квартале Сан-Франциско. Там он завалился в какой-то наркоманский притон, напился и тут же повздорил с кем-то из завсегдатаев. Его уже несло. Он почувствовал жажду крови. Оказалось, это так легко и приятно — убивать. Нисколько не задумываясь, Оуэн застрелил неугодного ему китайца. Но месть не заставила себя ждать: один из желтых дружков убитого тут же ловко метнул в него нож — прямо в горло.

Конрад Оуэн умер. Он кончил свою жизнь так же грубо и по-скотски, как и прожил ее.

Но перед тем как умереть, он признался, что вчера вечером совершил преступление возле отеля «Саутленд». А еще просил достать из его кармана бумаги, касающиеся наследства Джоанны Грей, которая, возможно, проживает в той же гостинице «Саутленд» под именем миссис Оуэн. Уже умирая, Конрад велел передать мисс Джоанне, что она не является его законной женой. Что пастор Пит, который венчал их на Юконе, не обладает полномочиями совершать свадебные обряды.

Джоанна выслушала все это относительно спокойно. Она уже устала чему-либо удивляться. Больше всего ее поразила новость об унаследованном ею состоянии. Это было похоже на сказку — а наутро она проснулась богатой… Теперь она была богата, свободна, и Конрад больше не угрожал ей.

Однако оставшись одна, Джоанна недолго радовалась своему новому счастью. Одиночество очень быстро напомнило ей о себе.

Да, она свободна. И даже богата. Но ведь Ричард — Ричард еще не свободен. Между ними все еще стоит его жена. Так к чему же тогда вся ее свобода, все ее богатство? На что они ей… если у нее нет главного — ее Ричарда?

Она позвонила в больницу и справилась о больном Ричарде Стрэндже. Спросили, кто звонит. Она представилась: Джоанна Грей. Слава Богу, больше никогда не придется услышать в свой адрес отвратительное «миссис Оуэн»! Да она, в сущности, никогда и не была женой Конрада Оуэна… Ее попросили подождать и не класть трубку. Прошло неизвестно сколько времени, прежде чем другой, женский голос спросил:

— Вы сказали, вас зовут мисс Грей?

— Да, — сказала Джоанна.

— Ваше имя случайно не «Анна»?

— Да, — ответила она с замирающим сердцем и чуть не выронила из рук трубку.

— Тогда приезжайте как можно скорее, — сказала сестра. — Мистер Стрэндж рано утром пришел в себя и сразу же стал звать какую-то Анну. Он очень плох, думаю, если вы приедете, хоть немного успокоится.

Джоанна судорожно сглотнула.

— Я еду, — с трудом выговорила она. — Немедленно выезжаю.

Ричард звал ее! Он хочет ее видеть! Скорее к нему!

18

Ричард лежал в мужской палате отделения несчастных случаев главной больницы Сан-Франциско. Со всех сторон он был окружен ширмами. Неподвижный, мертвенно-бледный, с бинтом вокруг головы. Один рукав его больничной пижамы был приколот булавкой к груди.

Возле него, застыв, сидела Джоанна и держала его руку в своей. Всякий раз, когда она приходила к нему, он засыпал. Хотя до этого мог несколько часов подряд метаться в бреду, беспрерывно повторяя ее имя. Одного прикосновения ее руки, ее губ, одного слова, сказанного ему на ухо, было достаточно, чтобы он успокоился.

Врачи и медсестры только удивлялись и в один голос говорили, что эта мисс Грей помогла спасти жизнь «подстреленному» англичанину. А тот факт, что Ричард стал жертвой покушения на убийство и что кареглазая красавица вовсе не была его женой, лишь делал ситуацию еще более пикантной.

Настоящая жена тоже приезжала, но от нее не было никакого толку. Наоборот, когда она присаживалась возле его кровати, Ричард становился беспокойным. Ее даже просили уйти, и Мэдж с радостью и облегчением подчинялась.

Ричард спал уже час, и его смуглые пальцы слегка подрагивали в теплой ладошке Джоанны. Он почти не двигался, только один раз открыл глаза и посмотрел на нее. Видимо, узнал родное лицо, потому что улыбнулся и снова спокойно уснул.

Когда Ричард проснулся, он уже мог нормально говорить, и Джоанна поняла, что самое страшное уже позади. Из глаз ее невольно полились слезы. Она опустилась рядом с кроватью на колени и ткнулась кудрявой головой в его руку. Потом никак не могла от нее оторваться и все целовала, целовала…

— Ричард, милый… милый мой… — выговорила наконец Джоанна.

— Анна, — слабым голосом отозвался он. — Любимая!

— Теперь все будет хорошо. Ты поправишься, — сказала она.

— Конечно. Господи, какой же я был дурак, что оставил тебя… оставил ждать на вокзале. Но, черт возьми, что же произошло? Я что — заболел? Что вдруг случилось у меня с плечом?

— Конрад стрелял в тебя, Ричард, — сказала Джоанна.

Глаза его сузились. Он медленно кивнул.

— Ага… Вот, значит, как… Да-да… Теперь я вспомнил, как он вышел из машины и направился ко мне…

— Не надо… Лучше не вспоминай, — сказала она, и ее пробрала дрожь. — Знаешь, Ричард, он умер.

— Умер?! Но когда?

Джоанна все ему рассказала. Он слушал, глядя на нее во все глаза и не выпуская ее руки. Когда она закончила, Ричард поднес ее руку к губам и некоторое время молча сжимал. А в ее душе тем временем бушевала целая буря. Они же так сильно друг друга любят, ну почему эта Мэдж не хочет оставить их в покое?

— Крошка Анна… милая… не волнуйся. Скоро я поправлюсь, и все вернется на круги своя. Погоди, пусть только заживет моя дурацкая рана… Мы сразу же уедем отсюда, и все забудется, как кошмарный сон. Слава Богу, ты хоть избавилась от этого Оуэна! Ну, Анна, гляди веселей. Все будет хорошо.

У нее не хватало смелости разочаровывать его. Как сказать ему, что заявила Мэдж? Он же еще такой слабый, так нуждается в ее любви. Она наклонилась и нежно поцеловала его в губы.

Он взглянул на нее так, словно ему даровали райское блаженство.

— Кажется, я уже поправился, моя крошка, — шепнул он. — Точно поправился.

Джоанна глубоко вздохнула и ничего не ответила. Она вспоминала их страстную любовь в занесенной снегом хижине, посреди белой пустыни. Стойким пламенем горело их чувство, и его не могли погасить никакие невзгоды. Сколько незабываемых горьких дней и ночей провели они вместе!

По дороге обратно в гостиницу она спрашивала себя, как долго еще Мэдж не станет говорить ему, что она передумала?

Сидя одиноко в номере отеля, Джоанна вдруг вспомнила, что ничего не рассказала Ричарду про свое наследство. Она до сих не думала ни о дедовых деньгах, ни о поместье, владелицей которых стала бы сразу же по приезде в Англию. Один Ричард занимал все ее мысли.

Как мало значили для нее деньги! Ее совершенно не тянуло на родину. Пусть даже там у нее будет столько денег, что она сможет купить все, что захочет.

Ничего ей не было нужно. Клондайк приучил ее обходиться самым малым. Она точно знала, что будет еще ломать голову, как потратить все эти деньги, если они у нее появятся. Джоанна была совсем не похожа на разряженных горожанок, заполонивших улицы Сан-Франциско. Они образованны, умеют ухаживать за собой, носить дорогую одежду, делать прически, полировать ногти. Они ездят в роскошных авто, ведут всякие умные разговоры…

«А у меня нет никакого образования, — сказала Джоанна сама себе, сидя в комнате для отдыха после обеда. — Мне уже никогда не полюбить эту жизнь, все их отели, балы, рестораны… Для них я навсегда останусь неотесанной дикаркой с Юкона».

Она посмотрела на свои загорелые, огрубевшие от черной работы мальчишеские руки и сразу почувствовала себя неловко в голубом шелковом платье. И с тоской подумала о своей родной коротенькой шубке, шерстяных брюках и шапке. Наверное, на Юконе сейчас уже весна… Снег тает. На реке сошел лед, и теперь она сверкает на солнце от Клондайка до Нома, до самого моря… Еловый лес тоже ожил, а был такой страшный по зиме… Теперь там наверняка уже распустились первые цветы…

Джоанна помнила каждую весну, каждое лето на Юконе. Такие короткие, быстротечные, но такие прекрасные дни. Их она с детства любила больше всего. Она знала каждую птицу, каждого зверька, каждый цветок. И поняла, что природа хоть и бывает порой жестока, но все же более милосердна, чем человек. Человек и цивилизация.

Сидя почти безвылазно в отеле, Джоанна начинала ненавидеть горожан и города, которые их породили. Она ненавидела законы, которые горожане себе напридумывали. Отвратительные, несправедливые законы, разлучившие ее с Ричардом. Ей так хотелось быть рядом с ним, наплевав на Мэдж, на все эти бракоразводные дела, на все на свете.

Лучше уж она вернется к себе домой на Юкон, в снежную пустыню, чем останется здесь или поедет в Англию получать наследство…

И все-таки придется ехать в Англию, ведь дед завещал ей вернуться на родную землю.

Утром она снова отправилась в больницу к Ричарду. Видно было, что ночью он хорошо выспался и как следует отдохнул. Сегодня Ричард выглядел на порядок лучше. Встретив ее самой веселой улыбкой, он воскликнул:

— Анна! Милая моя Анна!

В легком цветастом платье, с бархатными завязками на вороте и короткими рукавами, Джоанна смотрелась совсем как девочка. На голове у нее была черная соломенная шляпка. Но когда она подошла ближе, он понял, что его Анна стала намного взрослее. Перед ним стояла зрелая и многое повидавшая женщина с печальными и какими-то потухшими глазами.

Он протянул руку.

— Ну-ну, улыбнись, Анна… Не переживай ты так за меня. К черту эту дурацкую руку… — Он со смехом покосился на пустой рукав пижамы, приколотый к груди. — Врач говорит, что она уже почти зажила. Температура у меня нормальная. Через неделю я уже смогу выйти из больницы и вернуться в отель. Ну почему ты такая грустная, крошка моя?

Она взяла его за руку. Слабая улыбка тронула ее губы.

— Я… Ричард… Знаешь, твоя жена… — проговорила она дрогнувшим голосом.

— Моя жена вместе со своими адвокатами занимается разводом.

— Но… Ричард, я встретила ее у входа в больницу и она сказала, что…

— Что?

— Что она, может, и не станет с тобой разводиться.

Лицо Ричарда помрачнело.

— Так вот, значит, что тебя беспокоило и угнетало все эти дни! Какая же она стерва… Впрочем, это на нее похоже. Знала, что места себе не найдешь.

— Так она все-таки дала тебе развод?

— Да, Анна.

Щеки Джоанны вспыхнули. Она посмотрела на него с мольбой.

— Это правда, Ричард?

— На вот, прочти. Я получил его сегодня утром. Она взяла у него из рук письмо. Коротенькая записка, весьма красноречиво говорящая о ее авторе:

«Дорогой Ричард.

Я решила развестись с тобой. Мой адвокат обещает устроить это легко и быстро. После развода я сразу выйду за Бойда, а ты, как я понимаю, возьмешь себе в жены эту малолетнюю дикарку — и будешь большой дурак. Что ж, будьте счастливы. Прощай. Больше мы уже не увидимся.

Мэдж»

У Джоанны участилось дыхание. Она молча вернула письмо. Ричард взял его и с веселыми искорками в синих глазах спросил:

— Ведь ты не против, если я «буду большим дураком», как пишет Мэдж, и женюсь на тебе, а, «малолетняя дикарка»? — спросил он.

Она опустилась на колени возле его кровати, тронутая вниманием сиделки, которая предусмотрительно загородила их ширмой. Взяв Ричарда за руку, Джоанна прижалась к ней щекой. Щека была мокрой от слез.

— Мне больше ничего на свете не надо, только быть рядом с тобой, Ричард, — сказала она. — Но… может быть, миссис Стрэндж права? Может, ты правда поступаешь как дурак, что женишься на мне? Я ведь действительно… дикая, прямо из лесов. У меня нет образования, и вообще я…

— К счастью, в тебе действительно много чего нет — высокомерия, например, лживости, эгоизма. Этими «прелестями» я уже сыт по горло. — Он снял с нее шляпку и поцеловал темные кудряшки.

— Анна, мой милый крепкий орешек, скажи, ты подаришь мне счастье, какого я еще не знал в своей жизни? Мы поженимся?

— Да, Ричард.

— Ты плачешь, милая?

— Да… Я слишком счастлива. Я не могу этого вынести.

— Когда я думаю о тебе, Анна, я никогда не представляю тебя плачущей. Нет. Ты в моих грезах стоишь с ружьем наперевес или отгоняешь злобных волков, все, что угодно, только не плачешь. Видела бы ты себя в этот момент — глаза горят огнем, губы упрямо поджаты… Ни одна женщина на свете не сравнится с тобой, милая моя крошка Анна. Я недостоин быть твоим мужем, но если…

— Хватит же, — перебила она. — Хватит…

— Присядь ко мне на кровать, любимая, и, пожалуйста, обними меня покрепче, вот так, двумя руками, я же не могу тебя так обнять.

Она послушно обвила руками его шею. Он обхватил ее здоровой рукой за плечи.

— Поцелуй меня, Анна, — сказал он и прикрыл глаза.

Она тоже закрыла глаза и со всей страстью, на какую способна молодость, прильнула губами к его губам.

19

Что-то — Джоанна сама не знала что — подсказывало ей не говорить Ричарду о наследстве, которое ей оставил дед, пока не закончится бракоразводный процесс с Мэдж. Может, она опасалась, что он решит не жениться на ней, пока она не съездит в Англию и не вступит во владение наследством. А может, деньги и поместье просто не имели для нее никакого значения. Да и что имело для нее значение, кроме Ричарда и его любви? Он был для нее почти что богом. В него, и только в него она веровала всем сердцем. Для него существовала и жила.

Но несколько месяцев ожидания, когда они снова вынуждены были жить порознь и только переписывались да изредка встречались, подавляя в себе естественное желание быть вместе, Джоанна не теряла времени даром. Она решила, что обязательно должна получить образование.

Ричард остался в Сан-Франциско, а она уехала в Нью-Йорк. Там она поступила в колледж, решив, что жена Ричарда не может быть полуграмотной дикаркой. Пусть он говорит, что все равно любит ее такой, какая она есть, это нужно и ей самой тоже.

Не посвящая ни во что Ричарда, она написала адвокату своего покойного деда в Лондон. Послала ему документы, удостоверяющие ее личность, и сообщила, что через год приедет сама улаживать дела с наследством. А пока пусть, если можно, ей перешлют немного денег. Через некоторое время деньги действительно пришли. Из них она оплатила свое обучение в колледже.

Ричард писал ей из Калифорнии:

«Не вздумай становиться светской дамой, крошка Анна. Боюсь, что не выживу, если ты встретишь меня со всеми этими их вздохами и ахами».

Она писала ему в ответ:

«Милый Ричард, да из меня просто не получится светская дама, мне ни за что не выучиться по-ихнему вздыхать и ахать. А вот что мне действительно необходимо, так это обучиться грамотно писать, прилично одеваться и умело вести дом. Только я все занимаюсь, занимаюсь и все равно ужасно тебя люблю. Люблю и хочу видеть».

Следующей же почтой пришел ответ:

«Я жутко, невыносимо хочу тебя, Анна. Я уже с трудом выношу разлуку. У тебя хватает денег? Или деньги твоего отца уже кончаются? Ради Бога, напиши мне…»

На что одна из самых богатых наследниц во всей Англии скрепя сердце ответила:

«У меня еще остались деньги. Обожаю тебя».

Наконец ссылка в Нью-Йорк закончилась, и молодая образованная дама выехала в Калифорнию, где ее с трепетом встретил Ричард Стрэндж, теперь уже больше не женатый и готовый к новой женитьбе.

Она вышла из поезда и сразу увидела его — загорелого, помолодевшего, веселого. Сама Джоанна тоже выглядела великолепно в своем строгом костюме, на американский манер при рубашке и галстуке. Пушистые кудри украшала маленькая изящная шляпка. Ричард с жадностью сжал ее руки.

— Анна… Ты… Но ты совсем другая. Господи, до чего же ты хороша! Так я и знал, что ты…

Но он не договорил. Модная шляпка полетела прочь, рассыпались черные кудряшки, и прямо на глазах у всех «респектабельная дама» бросилась к Ричарду в объятия. Щеки ее пылали, она приблизила к нему лицо и горячо произнесла:

— Я ни капельки не изменилась, Ричард. Ни капельки. Сожми меня крепче. Поцелуй меня.

Теперь он ее узнал. Перед ним была прежняя Джоанна. С облегчением вздохнув, он произнес:

— Ну слава Богу… — и впился в ее губы поцелуем.

В конторе по регистрации браков города Сан-Франциско все были очень удивлены, когда молодожены Ричард и Джоанна Стрэндж объявили о своем несколько необычном решении. Им предложили выбрать место, где бы они хотели провести медовый месяц. И они выбрали не живописный Гонолулу и не экзотический Таити, полный цветов и согретый солнцем. Они поехали на Клондайк — в суровый, неприветливый край вечных снегов, где люди живут и умирают ради золота.

В память о первых днях своей любви молодожены выбрали этот странный маршрут. Там они встретились, там полюбили друг друга и столько всего вместе пережили. Теперь им хотелось побыть там и счастливыми. А у Джоанны была еще одна причина поехать туда. Ей ужасно хотелось разыскать Киши. Верный индеец заслужил большой награды за свою преданность ей и ее отцу.

Они нашли его по-прежнему в Форт-Юконе. Индеец несказанно обрадовался, когда вновь увидел свою Маленькую Белую Госпожу. С радостью он проводил их в старую хижину Джона Грея. И там, несмотря на лютые морозы, которые всегда бывают здесь в середине зимы, они провели самую восхитительную неделю в своей жизни.

В первую же ночь Джоанна освоилась с давно забытыми привычками. Сняв приличный дорожный костюм, влезла в свое старенькое платьице, шубку, брюки, шапку… Зажгла масляную лампу, растопила печь. Приготовила ужин. Потом помылась. Усадила Ричарда в отцовское кресло-качалку, в руки ему дала трубку. А затем, когда со всем этим было покончено, села на полу у его ног и положила голову к нему на колени.

— Ричард, — сказала она. — Мне кажется, что сейчас мы в раю…

— Да, Анна, — отозвался он, поглаживая ее кудряшки. — И ты — маленький ангел.

Она засмеялась и снова порывисто вздохнула. В квадратной раме окна ей были видны звезды, снежная даль и кусочек сумрачного елового леса. Где-то вдалеке слышался знакомый до боли голодный вой. Но что ей этот вой? Она в тепле, рядом со своим любимым, теперь уже мужем…

Он наклонился, взял ее на руки и подсадил к себе на колени.

— О чем призадумалась, крошка Анна?

— Кое-что вспомнила.

— Что же, любимая?

— Какой ты был… милый, когда я тебя в первый раз увидела. Так не хотел сидеть со мной в той лачуге — все фыркал и хмурился.

— Ничего милого. Просто я тогда был разочарован в женщинах и в жизни вообще. Ты уж прости меня, крошка.

— Нет уж, не буду прощать. Наоборот, я буду лелеять это воспоминание. Ты все равно был милый, это сейчас ты никогда не фыркаешь на меня и не хмуришься.

— Ну, это я могу всегда устроить, — сказал Ричард и слегка стиснул ее.

Она снова положила голову к нему на плечо и закрыла глаза.

— Как же здорово быть твоей женой, Ричард!

— Ты правда счастлива, Анна?

— Так счастлива, что готова умереть прямо сейчас.

— Ты потрясающая любовница, крошка. Ты не представляешь, как много это значит для мужчины. Только сейчас я начинаю понимать, какую убогую жизнь я вел с ней.

Джоанна помрачнела при упоминании о Мэдж.

— Надеюсь, у нас с тобой будет ребенок, — сказала она — так просто, как умела только она.

Он еще крепче сжал ее в своих объятиях.

— Наверное, у нас получится, — продолжала она. — Здорово будет — я стану мамочкой твоего сына.

— Исполнится еще одна моя мечта…

Джоанна немного помолчала. Ричард легонько покачивал ее на руках. Затем она вдруг выпалила:

— Ричард, я должна кое в чем тебе признаться.

— Ну что ж, признавайся, крошка моя.

— Скоро нам придется поехать в Англию.

— Конечно, обязательно поедем. И в этом ты хотела признаться?

— Ричард… У меня… У меня очень много денег. Я не знаю, что с ними делать.

Он перестал покачиваться и с удивлением посмотрел на Джоанну.

— У тебя, Анна? У тебя много денег? Но откуда?

Она все ему рассказала. Все время, пока Джоанна говорила, он сидел с самым мрачным видом.

— Анна, но почему ты до сих пор молчала об этом? — спросил он под конец.

— Потому что… потому что я боялась, что ты не станешь на мне жениться из-за этого… или случится еще что-нибудь ужасное… — Она обхватила его руками за шею и прижалась к его лицу горячей щекой. — Милый, милый Ричард, ну не сердись. Хоть ты и сказал, что в любой момент можешь это устроить, но лучше не надо, а?

— Господи, милая, любимая моя! — воскликнул он и едва не задушил ее своим поцелуем. — Да если бы я только мог на тебя сердиться… Но согласись: это любого бы впечатлило — узнать, что ты женат на богатой наследнице.

— Да Бог с ним, с этим наследством…

— Ну ладно, ладно, не будем об этом.

Он встал, поднял Джоанну на руки и задул лампу. Они остались в свете луны и золотистых отблесках огня. В полутьме ее лицо казалось сказочно красивым.

— Что ты собираешься делать? Зачем ты погасил свет? — еле слышно спросила Джоанна.

— Я веду себя так, будто у обоих у нас в кошельке ни гроша. Это пусть богатые жгут до утра свет и тратят драгоценное масло. А мы — бедные, нам это не по карману. Вам это понятно, Анна Стрэндж?

Она засмеялась и еще крепче обхватила его руками. Ричард отнес ее в спальню и уложил прямо в шубе на кровать.

На кухне Киши заготавливал дрова на ночь. Где-то вдалеке послышался еще один печальный волчий вскрик. Но его уже никто не слышал…

Танцы в пыли

Часть первая

1

Утром третьего июня Эсмонд Уолхерст, пятый граф Морнбьюрийский, открыл глаза необычайно рано — в семь часов, и пробуждение настолько разочаровало его, что он глухо зарычал в большую пышную подушку. — Вилкинс! Где тебя черти носят?!

Его камердинер Томас Вилкинс без промедлений вошел в огромную затемненную спальню. Тяжелые парчовые шторы еще закрывали окна. Ставни, конечно же, были настежь распахнуты. Молодой господин обожал ночной воздух, хотя его небезызвестные отец и дед считали, что в нем содержатся яды, которые вскипают в легких, вызывая першение и смертельный кашель. Вилкинс получил распоряжение оставлять окна всегда открытыми, но каждый раз делал это с содроганием. Однако с недавних пор он преисполнился надеждой, что этой привычке милорд изменит, как только женится. А жениться, между прочим, граф собирался как раз этим утром. Что ж, пусть женится, порадует старого преданного слугу — сколько же его светлости жить бобылем… Ему уже двадцать пять сравнялось — все друзья и ровесники давно отказались от безрассудств юности и свернули в тихую семейную гавань…

Три месяца назад молодой сэр Эсмонд познакомился с леди Доротеей из Шафтли и после этого изменил своим холостяцким привычкам. Раньше, бывало, круглый год прозябал в Лондоне, развлекаясь с друзьями, — видел бы покойный отец… Сплошные пьянки, кутежи да азартные игры. Домой только к утру и дождешься. Да, разгул еще никого до добра не доводил.

Иметь такой прекрасный просторный дом, старинный, да еще заново отделанный на современный лад, и заявляться туда под утро с припухшими глазами! А его благородное лицо, кстати сказать, одно из красивейших в Англии, уже стало покрываться морщинами от разгульной жизни. Слава тебе Господи, наш милорд здоров как бык, а то и вовсе не выдержал бы всех этих кутежей.

Он, кстати, приходился крестником королеве Анне, которая слыла благонравной и набожной женщиной и не приветствовала, когда ее придворные вели аморальный образ жизни. Как-то после одной скандальной вечеринки, которую он устроил в своей резиденции в Сент-Джеймсе, она даже позволила себе мягко упрекнуть его.

У королевы Анны было слабое здоровье. Из-за частых приступов водянки и подагры она устраивала дворцовые приемы так же редко, как и ее предшественник, король Вильям. Однако, изредка наезжая из своего дворца в Хэмптон-Корте[4] или откуда-нибудь из Бата[5], где она обычно пребывала с близкими друзьями, наперсниками и камер-фрау Сарой Черчилль, королева незамедлительно выслушивала доклад Совета министров и строго пресекала все попытки своих подданных отойти от церкви и законов. Ни для кого не было секретом, что отец Эсмонда когда-то входил в число ее фаворитов, — именно поэтому она согласилась стать крестной Эсмонда.

Долгое время она смотрела сквозь пальцы на выходки юноши, но и ее терпению пришел конец. Действительно, сколько же можно убивать время в игорных домах, кофейнях да с распутницами? Пора бы задуматься и о женитьбе. И королева на правах крестной матери строго наказала Эсмонду в ближайшее же время жениться. Делать нечего, пришлось ему подчиниться и прекратить разгул. Хорошо еще, что все так удачно совпало и в это же самое время Эсмонд встретил Доротею Бриджес, единственную дочь графа Шафтлийского, и полюбил ее.

Вот когда закончатся его холостяцкие деньки! Уже сегодня вечером — от сладкой мысли глаза Вилкинса мечтательно закатились — эта изящная и утонченная девушка, нежная и робкая, разделит ложе со своим мужем и господином.

Вилкинс молил только об одном — чтобы леди Доротея так же благотворно влияла на его хозяина, как в свое время покойная графиня Морнбьюри.

Эсмонд всегда любил свою мать и после ее смерти долго оставался безутешен. В доме висело несколько ее портретов. Один из них находился прямо в спальне Эсмонда, над резным камином. На нем она была изображена в открытом бархатном платье, с маленьким Эсмондом, сидящим у ног. Тогда ему было десять. У матери и сына без труда прослеживались родственные черты — ослепительной белизны кожа, блестящие, словно шелк, каштановые локоны, особый излом верхней губы и характерный, напоминающий орлиный, нос. Считалось, что Эсмонд почти полностью повторил мать, во всяком случае, от низенького, коренастого отца в нем ничего не было. Отец ненадолго пережил ее, скончавшись от водянки. После этого Эсмонда передали на попечение его тети и дяди, сэра Артура и леди Рокели.

С тех пор родной Морнбьюри-Холл перестал быть для Эсмонда домом — еще в ранней юности он обнаружил непреодолимые расхождения во вкусах и пристрастиях, а также во взглядах на политику и религию между ним и его опекунами.

Четыре года назад, когда Эсмонд вступил в совершеннолетие, он вежливо, но твердо объяснил своим неутомимым воспитателям, что их время закончилось и неплохо бы им перебраться к себе домой в Линкольншир. После этого юный граф пустился, как говорится, во все тяжкие.

Старик Вилкинс был склонен винить в происшедшем чету Рокели — слишком уж хорошо он знал да и, по правде говоря, любил своего молодого господина. По мнению Вилкинса, они были чрезмерно строги с племянником. Именно поэтому, почувствовав свободу, он словно сорвался с цепи.

Теперь же все графство Морнбьюри пребывало в счастливом ожидании новой хозяйки, которая, как все считали, станет достойной заменой безвременно ушедшей графине. Не так давно Доротея вместе с родителями приезжала навестить своего будущего мужа. В честь ее приезда открыли комнату покойной леди Морнбьюри, и дом наполнился уже давно забытыми звуками клавикорда. Доротея не только умела играть, но и прекрасно пела. Дом в Морнбьюри уже соскучился по женскому голосу да и просто по женской руке.

Эсмонд протер глаза и уставился на старика, который, в своем неизменном черном пиджаке, с белым галстуком, стоял у кровати и слегка покачивался на тонких длинных ногах. Бедняга Вилкинс! Ему уже, должно быть, все семьдесят. И все эти годы он верой и правдой служил их семье. Иногда Эсмонд бывал вспыльчив и несдержан, но никогда не позволял себе никаких выходок при тех, кто был ниже его по сословному положению, он счел бы это не достойным звания джентльмена. Вот с равными себе — пожалуйста, можно не церемониться. Не случайно с Эсмондом предпочитали не связываться, считая его чересчур обидчивым и падким до всяких ссор. При этом он в совершенстве владел шпагой и был прекрасным стрелком.

— Не желает ли ваша светлость позавтракать? — проскрипел Вилкинс старческим голосом, продолжая обеспокоенно разглядывать хозяина своими блекло-голубыми, мутными от катаракты глазами.

— Сперва хочу немного проехаться верхом, — сказал Эсмонд.

— Проехаться?! — вскричал Вилкинс. — Как можно, милорд! Сегодня же день вашей свадьбы!

— Ну и что с того, старый дурень? Лучше приготовь мне одежду и ботинки. Только сначала принеси кружку пива. А то в горле будто наждаком дерет. Да не стой ты как истукан!

— Да, милорд. Слушаюсь, милорд.

Эсмонд вскочил с кровати, стянул с себя вышитую ночную сорочку и лениво завернулся в шелковый халат. При этом он безбожно зевал и скреб в затылке. Старого Вилкинса всегда восхищала фигура его молодого господина — широкоплечая, гибкая, завораживающая совершенством линий. Эсмонд никогда не болел и не обращался к врачу. Во всем его теле можно было найти лишь один изъян — небольшой шрам на щеке, полученный на дуэли. Внешне Эсмонд очень сильно напоминал своего красавца деда в молодости, графа Горация.

Поздравить его с предстоящей женитьбой намеревались многие его друзья из Оксфорда, Лондона, а также из окрестных графств. Многие из них были уже здесь и в этот ранний час спали, собираясь днем принять участие в торжестве.

Приехал и самый близкий его друг Арчибальд Сент-Джон, с которым они учились вместе в университете и вместе же принимали участие в разных шалостях. В конце недели по поручению Министерства иностранных дел Арчи предстояло отправиться в Эдинбург — этого требовали интересы Ее Величества. В этом году была подписана окончательная уния между Англией и Шотландией и пересмотрены ограничения на торговлю. Правительство доверило Арчи решить некоторые связанные с этим вопросы. Эсмонда привлекало обаяние и живость приятеля, кроме того, он сознавал, что тот превосходит его в практичности.

Арчи одобрял выбор Эсмонда. Все-таки хорошо, что Эсмонд отправился тогда на бал — кстати, первый и единственный раз в году, — и хорошо, что этот бал был посвящен восемнадцатилетию юной Доротеи, дочери лорда Шафтли.

Идти он, разумеется, не хотел и согласился лишь по настоянию своей крестной. В принудительном порядке его заставили ознакомиться с рынком невест английского высшего света, хотя никто и предположить не мог, что все решится так быстро. Он протанцевал с леди Доротеей всего один танец — и был сражен.

До настоящего времени он считал ее всего лишь ребенком и при редких встречах не удостаивал вниманием. Впрочем, Эсмонд слышал, что в последнее время она сильно подросла и расцвела. Помимо красоты, молва приписывала ей многие таланты. И еще о ней говорили, как о слабой и болезненной девушке. Лет с тринадцати ее начали мучить обмороки. По правде говоря, Эсмонд терпеть не мог таких дамочек, — вечно они падали без чувств в самый неподходящий момент, и все начинали носиться вокруг них с жжеными перьями и нашатырем. Для постельных утех Эсмонд предпочитал совсем других женщин, красивых и сильных, тех, что могли достойно ответить на мужскую страсть. Ему необходимо было чувствовать, что он держит в руках плоть и кровь.

Тем не менее, когда он склонился над хрупкой ручкой Доротеи, приглашая ее на кадриль, то в ту же секунду понял, что жребий брошен, а судьба его предрешена. Ни одно существо на земле еще не приводило его в такой восторг. Когда в конце танца он благодарно поцеловал руку и заглянул в сияющие глаза Доротеи Бриджес, в голове его сразу забилась мысль о том, как бы сделать эту чистую невинную девушку своей невестой. Королева, несомненно, одобрила бы такой выбор — ведь графиня Шафтли до недавних пор была придворной дамой в Сент-Джеймсе.

Словом, в тот же самый вечер Эсмонд понял, что Доротея — как раз та девушка, которую он искал.

Домой граф вернулся по уши влюбленным — такого с ним не случалось еще никогда.

И вот сегодня Эсмонд предвкушал, что в Морнбьюри вернутся наконец веселье и шутки, которыми поместье славилось в ту пору, когда были живы родители. Все ближе и ближе становился желанный миг, когда он перенесет свою невесту через порог дома.

В то утро, ожидая, пока грумы оседлают для него Джесс, Эсмонд вышел из конюшни и прошелся по сверкающей каплями росы изумрудной лужайке, а затем оглянулся и с гордостью посмотрел на свой прекрасный дом — в последнее время такое с ним случалось довольно часто.

В косых лучах восходящего солнца дом выглядел просто великолепно. Колонны и широкая лестница, ведущая с террасы в квадратный двор, мерцали нежным розовым светом. Хорош был и фонтан, в середине которого возвышалась величественная статуя всадника. Из пасти коня рассыпались водные струи и с тихим плеском падали в бассейн. Серый камень, из которого была выполнена скульптура, позеленел от времени, но это только прибавило ему красоты. Эсмонд с детства любил этот фонтан. Однажды, будучи совсем маленьким, он сбежал от своих нянек, свалился в воду и едва не утонул, но даже после этого не перестал любить его.

Часть дома была скрыта под ковром из каких-то цветов наподобие вьюнка — Эсмонд все собирался срезать их, чистые стены были ему больше по душе. Кроме того, ему нравились архитектурные украшения, которые из-за растений были плохо видны.

Эсмонд повернулся к дому спиной, и глазам его открылась роскошная липовая аллея. В больших кадках зеленели подстриженные лавры. Повсюду были цветники, окруженные бордюрами из розового кирпича. Свернув по дороге направо, можно было попасть в огромный парк, где разгуливали пятнистые олени. За парком начинался густой лес, который тянулся вплоть до границы с Сурреем и Суссексом.

Поместье Морнбьюри было богатым и процветающим. Пасущиеся на просторных лугах стада вдоволь снабжали его мясом и молоком. На радость будущей хозяйке в садах и огородах зрели самые нежные фрукты и поднимались самые пряные травы. Да, долго же оставались невостребованными и неоцененными простые радости дома предков. Пришла пора найти замену матери Эсмонда. А кто подойдет на эту роль лучше, чем его милая Доротея?

На мгновение у него сжалось сердце — он вдруг подумал о сыновьях, которых родит ему Доротея и которые унаследуют поместье Морнбьюри после его смерти.

«Какого черта было столько пить вчера», — подумал Эсмонд и поспешил обратно в конюшню, где уже стояла под седлом его серая кобыла.

Оседлав ее, он лишь слегка коснулся кнутовищем шелковистой шеи. Стоило ей почувствовать на себе знакомую руку, как она разом заиграла всеми мускулами и из-под копыт ее полетели искры. В несколько секунд лошадь вынесла Эсмонда за ограду поместья, на дорогу. И вот уже новоиспеченный жених Эсмонд Уолхерст мчится во весь опор по своему любимому маршруту — вдоль берега реки, мимо спящего еще Годчестера…

2

С прогулки он вернулся бодрый и свежий, вместе с потом из него вышли все застольные хвори. Завидев издалека бегущих ему навстречу грумов, Эсмонд уже приготовился рассказать им, как гнал лисицу от самой рощи в Рашхерсте, пока той снова не удалось спрятаться в кустах, но рассказ его оборвался на полуслове. За спинами грумов он увидел вдруг размахивающих руками гостей, которым уж совсем ни к чему было подниматься так рано. Среди них выделялась знакомая высокая фигура — это был Арчибальд Сент-Джон. Немало удивленный, Эсмонд спешился. Они даже не успели одеться, выбежали кто в чем был… Только на Арчи были брюки и обсыпанный пудрой пиджак. Будто перед выходом он второпях пудрил парик.

— Что тут у вас такое? — весело спросил Эсмонд. — Приветственная утренняя делегация в честь моей женитьбы?

— Эсмонд… Милый мой Эсмонд… — начал Сент-Джон и тут же запнулся, как будто слова застряли у него в горле.

В ту же секунду Морнбьюри почуял беду.

— Что случилось, Арчи? — тихо спросил он. — Какие-то плохие вести?

Сент-Джон понурил голову.

— Не могу… Не могу! — пробормотал он себе под нос. — Никак не могу решиться…

Во дворе перешептывались слуги. Страшная догадка вдруг поразила Эсмонда.

— Боже, — прошептал он, — что-то с Доротеей?

Сент-Джон слабо кивнул.

— Они прислали гонца сообщить, что она тяжело заболела и свадебной церемонии сегодня не будет.

Про себя Сент-Джон добавил: «Никогда не будет», но сказать это вслух не решился. Слишком хорошо он знал своего друга — за его внешней беззаботностью скрывался кипучий, а порой и неистовый нрав. Эсмонд был не из тех, кто умел безропотно принимать удары судьбы.

— Соболезнуем тебе, Эсмонд, — раздался из-за спины Сент-Джона голос одного из юношей. Что-то такое было в этом голосе, что заставило Морнбьюри вздрогнуть, как раненого зверя.

— Вы — мне — соболезнуете? Но почему, почему, Лифтборо? Разве моя невеста умерла?

Ответа не последовало. Эсмонда начало трясти, на лбу у него выступил пот, загорелое лицо побелело, как воск. Вслед за этим он вырвал у застывшего с открытым ртом грума поводья своей Джесс и снова вскочил в седло. Лошадь вновь быстрее молнии умчала его за ограду.

Еще никогда родная природа не выглядела столь живописно. И тем сильнее давил Эсмонда безотчетный страх. Пять миль, которые отделяли его от замка Шафтли, показались в этот раз нескончаемыми.

— Доротея! Доротея! — выкрикивал он драгоценное имя. — Доротея, ну хоть бы ты была еще жива!

Однако все его мольбы были напрасны. Лишь подъехав к замку, он понял, что она умерла. При взгляде на знакомый силуэт на холме его посетил ужас, от которого в жилах стыла кровь. А ведь замок всегда казался ему удивительно прекрасным. Построенный еще в десятом веке, во времена правления короля Стивена, для одного из баронов Шафтли, он был виден на много миль. Часто они с Доротеей лазали по его древним стенам и укреплениям, с которых можно было любоваться видом Суссекской пустоши и Гилдфордских холмов. Но сегодня он словно нахмурился, подернулся серой дымкой, особенно в сравнении со сверкавшими на утреннем солнце окрестностями.

Наконец Эсмонд въехал в замок. Лакеи открыли перед ним тяжелые двери. Навстречу ему вышел высокий сгорбленный человек — он узнал в нем графа. Обычно тот держался подчеркнуто прямо, ведь ему не было еще и пятидесяти. Но сегодня на Эсмонда глядел почти старик. И тоже весь какой-то серый — серый костюм, серая седина…

— Как она, сударь? — хрипло спросил Эсмонд.

Лорд Шафтли опустил голову.

— Доротея стала невестой Господу нашему Иисусу Христу, и он забрал ее к себе, — ответил он дрогнувшим голосом.

После этих слов Эсмонд был не в силах даже пошевельнуться, не то что говорить. А отец Доротеи продолжал:

— Мать ее лежит у себя в комнате. Слишком плоха, чтобы выйти к вам. Я сам проведу вас в часовню, к гробу нашей девочки, чтобы и вы в последний раз посмотрели на нее.

— Как это случилось, сударь?

— Доротея проснулась на рассвете и позвала служанку, а потом попросила ее сходить за нами — у нее ужасно заболело сердце. Но не успели мы прийти, Эсмонд, как сердечко… ее сердечко остановилось.

— Остановилось… — хрипло проговорил Эсмонд.

— Да… — всхлипнул граф, уже не пытаясь сдерживать слез. — Вы знаете, что Доротея страдала обмороками, которые врач приписывал юношескому малокровию и которые, по его мнению, должны были вскоре пройти. Но он ошибся. Мы все ошиблись. Мы ошибались, когда разрешали ей… этому чудесному, хрупкому цветку… танцевать, бегать, резвиться с друзьями… да-да… с ее слабеньким сердечком. И ошибались, когда позволили ухаживать за ней и хотели выдать замуж… А ведь еще вчера вечером она была так весела, здорова. Она так радовалась, что будет жить недалеко от родителей. Так любила нас, так заботилась. И вас она тоже любила, любила по-настоящему, мой мальчик. Когда она думала о вас, о вашей предстоящей совместной жизни, — прямо светилась от счастья…

— Не надо, — процедил сквозь зубы Эсмонд. — Не надо!

Шафтли поспешно утер слезы, а затем повернулся и зашагал через холл в галерею. Длинный коридор вел в находившуюся при доме часовню.

У Эсмонда вырвался стон:

— Ну неужели доктора ничего не могли сделать?!

— Не могли. Наш врач перепробовал все способы оживления, и все напрасно. Что ж, оставляю вас наедине с нашей девочкой. Прощайтесь. Потом, когда вы будете в состоянии о чем-либо говорить, мы обсудим приготовления к похоронам.

При этих словах Эсмонд Морнбьюри совершенно обезумел от горя и ужаса. Похороны. Ее похороны. И это Доротея, его единственная любовь, девушка, которую он выбрал и которую всего через несколько часов собирался назвать своей женой. Это ее должны хоронить. Страшно даже подумать об этом! Она, такая легкая, быстрая. Боже, как она танцевала! От ее звонкого смеха у него сжималось все внутри, она владела всем его существом… Ради нее он отказался от роли повесы и гуляки и с готовностью согласился на трезвую добропорядочную жизнь в семье!

Совершенно похолодевший, Эсмонд зашел вслед за графом в часовню. Поначалу он ничего не увидел, после яркого дневного света глаза не сразу привыкли к царившей здесь темноте. Лишь две высокие свечи нарушали сумрак, они стояли у изголовья и в ногах гроба в серебряных подсвечниках. Наконец Эсмонд с ужасом разглядел лежащее в гробу тело. Тело его Доротеи. Оно утопало в цветах. Даже мертвая она была прекрасна.

Эсмонд не сразу заметил, что на нее надет свадебный наряд. Как будто она оделась для торжества и просто прилегла немного отдохнуть. Смерть не оставила на ней никаких следов, кроме восковой бледности. Казалось, она сейчас встанет и пойдет. Длинные ресницы готовы были вздрогнуть в любую секунду, на губах играла улыбка. Венок из белых лилий украшал ее девственный лоб, а кружевная фата была уложена вокруг лица, как одеяние монахини.

Роскошное свадебное платье из тонкого шелка было перехвачено под грудью широким серебряным поясом. Его пышный подол касался маленьких парчовых туфель. Крепко сцепленные руки сжимали ветку кроваво-красных роз — единственное яркое пятно в этом царстве белого цвета. Словно завороженный, смотрел Эсмонд на эти розы, именно такие она любила больше всего. Наверное, родители тоже об этом знали…

— Оставляю тебя здесь, мой мальчик, — прошептал отец Доротеи.

Эсмонд кивнул и судорожно сглотнул слезы. Затем, пошатываясь, словно пьяный, подошел поближе и опустился у гроба на колени.

Пока он бормотал молитвы, глаза его не отрывались от ее девственного, почти ангельского, лица.

Внезапно он вскричал во весь голос:

— Доротея!

Ну почему она не открывает глаз, не принимается ласково утешать его? К его скорби примешались досада и горечь. Слезы, которые он с детства привык сдерживать, покатились по бледным щекам. Ощутив на губах их соленый вкус, он устыдился такого немужского поведения и, собрав все силы, задавил в себе бесполезные теперь чувства. Казалось, вместе с ней он терял все — душевное тепло, вкус к жизни… Терял безвозвратно. На его долю оставались лишь горе и отчаяние.

Он склонился и поцеловал по-детски трогательную руку. Тонкие пальцы были холодны как лед. Вздрогнув, он отшатнулся.

— Доротея… любимая… — прошептал он. — Моя жизнь будет похоронена вместе с тобой…

Затем Эсмонд бросился обратно в замок. С трудом он заставил себя вновь заговорить с графом, которого собирался в тот вечер назвать своим отцом. Но разговора у них так и не получилось. Да и о чем им было теперь говорить? Дела, связанные с землями, — теми, что граф намеревался отдать дочери в приданое, — теперь не касались Эсмонда.

— Зная, как вы любили нашу дочь, мы с женой глубоко сочувствуем вам и скорбим вместе с вами, — со вздохом сказал граф, провожая его во двор, где уже стояла оседланная Джесс с грумом.

— Благодарю вас, — сказал Эсмонд. — Лучше я вообще не стану ничего говорить. Все равно словами ничего не скажешь. Прощайте, сударь. Увидимся в день похорон.

Вдоль улиц деревушки Шафтли, где проезжал Эсмонд, рядами выстроились владельцы лавок вместе с женами и детьми, прохожие, зеваки. Понурив головы, они перешептывались, некоторые женщины плакали. Мужчины при виде богато одетого всадника отдавали честь.

Когда Эсмонд выезжал из деревни, до него донесся погребальный звон. Этого звука он вынести уже не мог и пришпорил Джесс.

Поместье Морнбьюри встретило его тяжелой тишиной. Во всех окнах были опущены шторы. Как будто смерть протянула свои отвратительные щупальца из замка Шафтли в его дом.

Еле передвигая ноги, Эсмонд ввалился в холл. Только сейчас он почувствовал, как сильно устал, ведь он провел в пути более трех часов, а с утра не завтракал.

Навстречу ему вышел старик Вилкинс, его руки с выпуклыми синими венами подрагивали, мутные глаза были полны искренней печали.

— О, милорд! Позволите ли вы мне утешить вас… — начал он, но Эсмонд перебил его.

— Прочь с моих глаз. Прочь, я сказал! — грубо рявкнул он, и лицо его исказилось гримасой боли.

Старый слуга, который хорошо знал своего хозяина и понимал его с полуслова, тут же ретировался, скорбно качая головой в белом парике. В комнате для прислуги он объявил, что его господин настолько убит горем, что сам выглядит, как мертвец.

— Увы, — сказал он, обращаясь в основном к миссис Фланель, которая служила экономкой еще при графине, — боюсь, что наш хозяин не перенесет такого удара и снова собьется с пути истинного. Совсем ему худо…

По пути к себе в комнату Эсмонд столкнулся на лестнице с Арчибальдом Сент-Джоном, который как раз собирался в дорогу. Эсмонд остановился и, пьяно покачиваясь, уставился на друга. От его вида у Сент-Джона похолодело все внутри.

— Послушай, приятель, — сказал Сент-Джон, положив руку Эсмонду на плечо. — Ты пережил страшное потрясение. Я сейчас же распоряжусь, чтобы Вилкинс помог тебе лечь в постель и напоил горячим кофе. Тебе совершенно необходимо подкрепиться…

Дернув плечом, Эсмонд скинул его участливую руку:

— Мне надо всего-навсего побыть одному. Пусти, Арчи.

Сент-Джон, видя что друг его не в себе, не принял его жест как обиду, а попытался настоять на своем и уговорить его отдаться заботам Вилкинса.

— Ты должен пережить это несчастье, как подобает мужчине, Эсмонд, — тихо сказал он. — На все воля Божья.

Эсмонд принялся дико хохотать.

— Ах Божья! И где же это наш Боженька вместе с его волей подрастерял свое хваленое милосердие? Прямо зверь какой-то, а не Боженька… И на что, скажи, он мне теперь нужен? Да я отрекусь и от него, и от веры…

— Ну подожди же, Эсмонд… — начал было Сент-Джон.

— Да-да, отрекусь — и от Него, и от всей Его «праведной жизни»! Что это за Бог, который посылает смерть таким нежным, невинным созданиям, как моя Доротея… К черту такого Бога. К черту!..

Арчи облизал губы. В глубине души он жалел и понимал Эсмонда. Да, наверное, это невыносимо тяжело — потерять любимую женщину прямо в день свадьбы.

К полудню все гости, которые собрались на свадьбу, покинули печальный, потемневший дом, даже не попрощавшись с убитым горем хозяином. Они просто передали свои соболезнования через Сент-Джона.

Вот и укатил последний экипаж. Арчибальд с глубоким вздохом поднялся по лестнице и постучал в спальню Эсмонда:

— Ты не впустишь меня, Эсмонд?

— Я же сказал тебе — уезжай. Я хочу побыть один в своем доме, — послышался хриплый голос из-за двери.

— Но, дружище, — терпеливо возразил Сент-Джон, — все, кроме меня, уже уехали, и я подумал, что мое общество было бы для тебя не лишним. Нужно же тебе на кого-то опереться в эту трудную минуту…

— Никто мне не нужен, я же тебе сказал. Ради Бога, уйди.

Сент-Джон пожал плечами и снова спустился. Внизу он позвонил в колокольчик и вызвал Вилкинса.

— Боюсь, твой достойный господин слегка помешался от горя, Вилкинс. Но это пройдет. Сейчас он даже меня к себе не подпускает, хотя я его лучший друг и не сомневаюсь, что он любит меня. Что ж, надо уважать его желания. Поеду в Лондон. Но если Эсмонд хватится меня, умоляю, — сообщите по почте. Мой адрес — площадь Шарлотт, 17. До конца недели я буду еще у себя, а потом отбываю в Шотландию.

Старик поклонился, и по краю его носа сползла слеза.

— Увы, сударь! — вздохнул он.

— Увы и увы. Прощайте, Вилкинс. Берегите его светлость, — добавил Сент-Джон и нехотя отправился в путь.

Слишком хорошо он знал характер Эсмонда, чтобы ослушаться дважды высказанной просьбы покинуть Морнбьюри. Пусть бедняга побудет один, раз он так хочет. Больше уже ничего нельзя для него сделать.

3

Три дня колокола Шафтлийской церкви звонили за упокой души леди Доротеи.

А на четвертый день гроб с усопшей красавицей заколотили и отнесли в фамильный склеп семейства Шафтли, где она осталась лежать среди сестер и братьев, в свое время умерших, не достигнув зрелости.

Молодой граф, которому уже не суждено было привести это дитя к алтарю, стоял у гроба совершенно отрешенный, с серым, осунувшимся лицом. Казалось, он страдал даже больше, чем одетые в траур родственники. На крышку гроба Эсмонд положил скрещенные пурпурные розы. Она так их любила.

Наконец, сзади к нему подошел граф Шафтли.

— Поедемте с нами в замок, мой мальчик. Больше уже ни к чему здесь стоять. Все кончено.

— Я не нуждаюсь ни в чьем обществе, сударь, — сказал Эсмонд.

Три дня он почти ничего не ел, за исключением тех крох, которые позволял себе подбирать, когда Вилкинсу удавалось поставить перед ним поднос с едой. При этом старик рисковал быть обруганным и даже побитым. Из всего предложенного Эсмонд чаще всего выбирал бренди.

Однако отец Доротеи не желал отступать. Смерть любимого чада сильно подкосила его. Ведь жена не могла больше иметь детей. Как и королева Анна, она по очереди пережила смерть всех членов семьи. Вероятно, бедная Доротея с самого рождения была обречена. Спасибо Господу, что она так много прожила со своим слабым сердечком — целых восемнадцать лет.

Ему было страшно одному возвращаться в замок. Ведь там его ждали лишь бесчисленные заплаканные женщины да еще зять, сэр Адам Конгрейл, муж сестры его жены, которого он, по правде говоря, терпеть не мог. Он приехал к ним с дочерью Магдой — племянницу Шафтли тоже слегка недолюбливал. Еще в детстве девушка стала жертвой какого-то несчастного случая, и с тех пор никто не видел ее без вуали. Доротея жалела свою младшую кузину — собственно, она и пригласила Магду к себе на свадьбу, а отец не возражал.

В юности Шафтли слыл весельчаком — впрочем, ровно настолько, насколько это было позволено во времена короля Вильяма. Втайне он восхищался своим будущим блестящим зятем, гулякой и повесой, а все его приключения представлялись ему чем-то вроде подвигов.

Словом, Шафтли настаивал, и Эсмонд начал колебаться. С одной стороны, ему не хотелось ехать в замок. Он хотел побыть наедине со своим горем. Но, с другой стороны, пожилой граф так упорно приглашал его, что просто из уважения к тому, что Шафтли ее отец, Эсмонд согласился.

Увильнув от скорбящих гостей, Шафтли устроился у окна со стаканом бренди. Ему словно доставляло удовольствие рассказывать Эсмонду о добродетелях своей дочери. Через какое-то время Эсмонду показалось, что еще немного, и он сойдет с ума. Один раз он уже был близок к помешательству, когда увидел в часовне ее бездыханное тело. Кажется, с тех пор прошла целая вечность…

— Благодари Всевышнего, что ты молод и сможешь подыскать себе другую невесту вместо нашей бедной девочки, и, дай Бог, у тебя родится наследник, — говорил Шафтли, от вина уже потерявший благоразумие.

— Как вы могли, сударь, предположить, что я стану искать себе другую!

— Ничего, ничего, мой мальчик, ты еще не знаешь человеческой природы. Время залечит любые раны.

— Я никогда ее не забуду.

— Возможно, и не забудешь, но ведь не годится мужчине жить одному. Ты же сам рассказывал мне, что твоя королева-крестная наказала тебе во что бы то ни стало жениться…

Эсмонд схватился за рукоятку своей шпаги и сжал ее так, что у него побелели костяшки пальцев.

— Я не желаю даже обсуждать это.

— Ну, хорошо, — вздохнул граф. — Время покажет…

Эсмонд принялся мерять шагами комнату. В его жилах играло бренди, и то, что он выпил сейчас, и то, что пил уже в течение нескольких дней. Казалось, вокруг все уже пропахло бренди, пол под ногами шатался.

А ведь он действительно получил сегодня письмо от королевы, оно пришло из Бата и было написано собственной рукой Ее Величества. В нем она выражала соболезнование и при этом намекала, что его женитьба откладывается лишь на какое-то время. Как будто можно найти замену любимой женщине! Это же не кобыла какая-нибудь. Вот сдохнет его Джесс — он пойдет и купит себе другую лошадь… А может, раньше он просто вел такую жизнь, что первое же настоящее чувство показалось ему чем-то единственным и неповторимым? Может, он действительно сошел с ума? Но его мутило от одной только мысли, что его женой станет другая женщина.

— Надо ехать, — глухо проговорил Эсмонд, изо всей силы сжимая руками стакан с выпивкой.

Солнце просвечивало сквозь дымку облаков. Воздух казался Эсмонду горячим и влажным. У него закружилась голова. Через окно он видел, как на лужайке перед домом, гортанно перекликаясь, гуляют павлины. Их одинокие печальные вскрики напоминали вопли заблудших душ. Душа Эсмонда тоже была теперь в потемках. Господь отвернулся от него.

Словно сквозь сон он слышал, как граф говорит ему что-то о политике, о нескончаемой вражде между вигами и тори, о литературной и интеллектуальной жизни Лондона, которая здесь, в провинции, проходит мимо него. Рассказал он и о своем разговоре со священником, — тем, что отпевал Доротею, — как тот лепетал ему что-то о премии, которой королева Анна одарила своих священнослужителей. Затем перекинулся на французских производителей шелка, которым в Англии дали зеленую улицу. А потом снова вернулся к религии.

— Наш местный священник всегда строго соблюдает чистоту англиканской службы. Ему совершенно наплевать на этих кальвинистов[6] вигов. Кстати о вигах, вы видели на похоронах генерала Коршама?

— Нет, — хмуро ответил Эсмонд.

Тем не менее Шафтли пустился в утомительные рассуждения о генерале Коршаме и его супруге. Совсем недавно эта семейка осела в Суонли, небольшом поместье по дороге между его замком и Морнбьюри. Он совершенно точно знает, что они привечают французских эмигрантов, и вообще у них имеются родственники во Франции. Сейчас, например, в Суонли проживает их племянница, мадемуазель Шанталь Ле Клэр, которая на одном из приемов познакомилась с Доротеей и с тех пор иногда выезжала с ней покататься верхом. Тогда еще бедняжка Доротея чувствовала себя достаточно хорошо, чтобы сидеть в седле… Кстати, очень милая девушка — эта мадемуазель Шанталь и хочет выйти замуж за англичанина…

Так он бубнил и бубнил, и постепенно Эсмонду стало казаться, что у него плавятся мозги. Неожиданно распахнулась дверь библиотеки, и девичий голос произнес:

— Дядя Чарльз, извините, что я вмешиваюсь в разговор, но тетушка послала меня сказать, что зовет вас к себе.

Граф едва не споткнулся.

— Скажи ей, что я сейчас иду, Магда, сейчас же иду…

Эсмонд застыл без движения. Голос этой девушки взволновал его не меньше, чем графа, — он был необычайно похож на голос Доротеи. Настолько похож, что у Эсмонда все внутри подобралось. Говорящую он не видел, может, это говорила сама Доротея? Или ее тень? А может, у него уже начался бред от злоупотребления спиртным и пренебрежения к еде?

Спотыкаясь и икая, Шафтли направился к дверям дома.

— Ради всего святого, кто с вами сейчас говорил? — спросил Эсмонд.

— Магда, моя племянница, кузина Доротеи. Это дочь Джейн Конгрейл, сестры моей жены. Они приехали из Котсвольдса на свадьбу. И, увы, завтра, в печали, вернутся домой.

Оставшись в комнате один, Эсмонд не двинулся с места и даже не убрал пальцев с рукоятки своей шпаги. Глаза его прикрылись.

Этот голос… Магда! Он никогда ничего не слышал о кузине Магде. Впрочем, даже если Доротея и упоминала ее имя, он не придавал этому значения и, конечно же, не мог удержать его в памяти.

Дверь снова открылась. Его рассеянный взгляд упал на тоненькую фигурку, одетую в черное, — лицо и волосы девушки были скрыты под черной вуалью.

— Дядя попросил меня лично выразить вам соболезнование и немного поухаживать за вами, пока он разговаривает с тетей… — начала она из-под вуали.

Но Эсмонд словно обезумел, не дослушал девушку и опрометью бросился из комнаты, едва не сбив ее с ног. Снова он услышал этот голос! Она покачнулась, но все же удержалась на ногах, в то время как глаза ее неотрывно следили за удаляющейся высокой фигурой.

Неистовый, сумасшедший! Но до чего же красив! Более красивого мужчины она еще не встречала. Его странный уход нисколько не обидел ее. Вокруг только и говорили, что несостоявшийся муж кузины Доротеи помешался от горя.

Магда повернулась к окну и посмотрела сквозь вуаль во двор. Пальцы ее были прижаты к губам. Как же это прекрасно, когда тебя так любят! Когда ты столько для кого-то значишь в жизни…

Вернулся дядя, и она сказала ему, что Морнбьюри уехал.

4

Под конец этого печального дня зарядил дождь. Тяжелые капли прибили траву на лужайках Морнбьюри-Холла и головки пышно цветущих роз…

Эсмонд шагал по липовой аллее. Его черный плащ бился на ветру, в одной руке он держал свою треуголку, в другой — трость из черного дерева. Парик его вымок, лицо было мертвенно-бледно. Он уже давно вылез из фаэтона и две мили шел по полям пешком. Его дорогие ботинки были все в грязи, черные брюки забрызганы.

В глазах все по-прежнему плыло от спиртного. Время от времени он задирал голову, подставлял лицо дождю и, глядя на хмурое небо, начинал дико хохотать. Случайные прохожие, заслышав этот смех, невольно принимались креститься.

Почти весь вечер Эсмонд просидел, запершись в своей спальне, но потом все же доковылял до двери и кликнул Вилкинса. Он потребовал виски таким свирепым тоном, что старику ничего не оставалось, кроме как беспрекословно подчиниться, хотя он и опасался, что господин его, неровен час, свалится замертво.

Когда на пасмурном небе появились первые признаки рассвета, старый слуга все еще сидел терпеливо у балдахина кровати, мучимый дурными предчувствиями.

Сутки напролет Эсмонд только спал и безудержно пил, покуда окончательно не свалился. Потом несколько дней метался в жару и принимал лекарства, которые ему выписал врач, спешно вызванный Вилкинсом. Только на третий день он встал и смог нормально поесть.

Теперь он уже был немного похож на себя самого. Но все же это не был прежний Эсмонд. Перед Вилкинсом стоял больной, убитый горем человек. Он не шутил, не смеялся, как обычно, его будто заморозили. Однако спокойствие это, как чувствовал Вилкинс, было обманчиво. Так же спокойна и неподвижна бывает сжатая пружина. Так же затихает перед прыжком хищный зверь. Эсмонд еще находился под гнетом своего безутешного горя.

Когда однажды утром из ворот поместья выехал экипаж и повез молодого графа в Лондон, старик Вилкинс только горестно вздохнул. Эх, господин! Даже не попрощался. А ведь когда-то его искрометного обаяния, его улыбок хватало даже старому смиренному слуге… Раньше, бывало, перед отъездом в Лондон его светлость всегда дружески похлопывал камердинера по плечу и говорил что-нибудь вроде: «Ну, прощай, старый сатир. Пора в столицу — слегка повеселиться! Смотри, хорошенько следи тут за всем и не вздумай обесчестить миссис Фланель…»

Это была их старая шутка — ни для кого не было секретом, что овдовевшая экономка пыталась заманить Вилкинса в супружеские сети, но тот всегда отчаянно упирался.

Когда пыль от колес отъехавшего экипажа улеглась, Вилкинс ковыляющей походкой вернулся в дом. Он, казалось, разом постарел. В холле слуга остановился перед портретом покойной графини. Ах, госпожа, госпожа… Были бы вы живы, уж вы бы наставили молодого хозяина на путь истинный!

Приехав в Лондон, Эсмонд прямиком направился в свою резиденцию в Сент-Джеймсе, что неподалеку от дворца. Он хотел немедленно увидеться с Арчи и сразу же отправил посыльного на площадь Шарлотт, но оттуда пришло известие, что господин Сент-Джон все еще в Шотландии.

Тогда Эсмонд, не раздумывая, направился в кофейню «Уайтса»[7], где частенько собирался лондонский beau monde, чтобы посплетничать и поиграть в карты.

В ту пору табак только-только входил в моду. Когда Эсмонд вошел в зал, дым висел там сплошной завесой. Голоса играющих смолкли как по команде, стоило им заметить высокого юношу в черном с необычайно бледным лицом.

Многие знали его и сердечно приветствовали. Кто-то допустил ошибку, начав высказывать ему свои соболезнования по поводу утраты, и был тут же сурово поставлен на место:

— Благодарю вас за участие, сударь, только я в нем не нуждаюсь, — сухо сказал вновь прибывший.

Доброжелатель пожал плечами и отошел. Эсмонд обвел всех прищуренными, как у рыси, глазами и сказал:

— Как насчет того, чтобы сыграть со мной партию?

Никто ему не ответил. Все были достаточно наслышаны о его буйном помешательстве на почве безвременной смерти любимой невесты. Эсмонд повторил, уже более нетерпеливо:

— Ну так, кто со мной сядет?

Наконец к нему подошел высокий, черноглазый, богато одетый мужчина в модном парике с косичкой. Улыбаясь, он предложил графу свои услуги.

— Сыграем наудачу, Морнбьюри.

Эсмонд поднял на него пристальный взгляд. Он отлично знал, кто перед ним — Филипп Сентилл, баронет. Они никогда не были друзьями, хотя часто встречались в игорных домах и кофейнях. У Сентилла были жена и сын, которых он скрывал от общества в поместье Риксам, в Суффолке, где была его фамильная усадьба. Нельзя сказать, чтобы он слыл примерным семьянином. Скорее его можно было застать где-нибудь за карточным столом или под руку с модной лондонской красоткой. Его обожали дамы из высшего света. Именно эта его черта послужила поводом для раздоров между ним и Эсмондом. Однажды, пару лет назад, они даже подрались из-за женщины на дуэли, — впрочем, в большей степени это был вопрос чести. Эсмонд одержал победу, а Сентилл, несмотря на то, что получил лишь царапину, выронил шпагу, и правая рука его почти на полгода вышла из строя. В память об этом событии на ней остался длинный шрам. Эсмонд недолюбливал Сентилла, да и тот все никак не мог простить ему той победы. На людях, впрочем, они вели себя вполне вежливо, хотя и сдержанно.

Случись это в другой раз, Эсмонд ни за что не сел бы играть с ним, но сегодня у него было такое чувство, что его пытаются дразнить, — разве не об этом говорила издевательская ухмылка на лице Сентилла? Может, этот тип думает, что он побоится сесть с ним за стол?

— Благодарю, Сентилл, — сказал Эсмонд и прошел к столу.

Остальные собрались вокруг.

К полуночи толпа зрителей заметно выросла. Воздух так уплотнился, что игроки сняли пальто, галстуки и расстегнули жилеты. По щекам Эсмонда стекал пот. Лицо его выглядело болезненно — все еще сказывались последствия длительных возлияний. Сентилл по-прежнему улыбался той злобной ухмылкой, которая пробуждала в Эсмонде почти мальчишеский задор.

Как бы там ни было, Эсмонд выигрывал. Горка золотых монет рядом с ним неуклонно росла. А вот Филиппу Сентиллу явно не везло. В конце концов, ухмылка исчезла с его лица, и он в ярости сощурил черные как уголь глаза.

В час ночи Эсмонд бросил колоду на стол и поднялся.

— Сдается мне, ты основательно продулся, Сентилл, — удовлетворенно сказал он.

Оба они за время игры изрядно выпили. По Эсмонду это было почти незаметно, но Филипп от выпитого едва ворочал языком.

— Везет же тебе, Морнбьюри… — сквозь зубы процедил он.

— Я бы этого не сказал, — ответил Эсмонд, застегивая жилет.

— По крайней мере, в картах и на дуэлях… — насмешливо добавил Сентилл. — Вот разве только с женщинами… — Он развел руками.

Все недоуменно застыли. Кто-то за их спинами прошептал:

— Чтоб ему пусто было, этому Сентиллу! Болтает невесть что…

— И на какую женщину ты намекаешь? — ледяным тоном спросил Эсмонд.

Филипп уже встал. Его парчовый жилет был залит вином, а парик покосился. Вид у него стал весьма неприглядный. Внезапно ненависть к Эсмонду, которая до этого тлела где-то внутри, вспыхнула с новой силой. Шрам на руке Филиппа покраснел. Так и задавил бы этого выскочку, чтоб не лез вперед него!

— Да ни на какую, Морнбьюри. Я говорю вообще, так сказать, о твоих матримониальных видах на будущее. Ведь на этом дело не кончится. Еще какую-нибудь несчастную приведут королеве на заклание, а тебе — в жены. Можно считать, что дочка Шафтли счастливо отделалась!

Эсмонд поначалу даже не понял сказанного и в недоумении уставился на своего недруга. Нет, это было не просто бестактное заявление, даже не просто оскорбление, — это была насмешка над памятью Доротеи! С поистине звериным рыком Эсмонд опрокинул стол. На пол полетели вперемешку карты и стаканы с вином.

— Ты слишком далеко зашел, Сентилл. Защищайся! — От гнева Эсмонд с трудом выговаривал слова.

Сентилл потянулся к своей шпаге.

Кто-то из старших тронул Эсмонда за плечо.

— Послушай, Морнбьюри, не лучше ли отложить выяснение отношений? Вы оба слишком пьяны… — начал он.

Но Эсмонд оттолкнул его и со стальным блеском в глазах ринулся на Сентилла.

— Ты позволил себе упомянуть всуе святое для меня имя и гнусно насмехаться над моей утратой! За это, Сентилл, ты заслуживаешь смерти! И я убью тебя!

Присутствующие расступились. Эсмонд и Филипп сняли жилеты и остались только в рубашках и брюках.

Дуэль получилась стремительной и короткой. Эсмонд дрался несравненно лучше, но на этот раз ему было мало обезоружить противника — он вонзил в его горло шпагу. С захлебывающимся криком Сентилл повалился на пол, и к разводам от вина на его рубашке добавились огромные пятна крови.

Свидетели происшедшего заговорили все разом:

— О Господи, ты убил его, Морнбьюри…

— Что теперь будет?!

— Что будет, когда это дойдет до королевы?..

— Конечно, Морнбьюри просто вздорный юнец, но и Сентилл тоже хорош — нечего было дразнить его…

Эсмонд не отрывал взгляда от только что убитого им человека. Почему-то эти остекленевшие глаза и мраморная бледность щек воскресили в нем печальные воспоминания о Доротее, лежащей в гробу. Ужас охватил его — нет, он не хотел лишать Сентилла жизни… Эсмонд поспешно обтер шпагу, накинул пальто и вышел. Никто не пытался его остановить.

Теперь Эсмонд окончательно протрезвел. Ветер обдувал его посиневшее, как у мертвеца, лицо, но не в силах был загасить пожар, бушующий у него в душе. В отчаянии он стучал кулаком себе по лбу.

— Господи, Господи, что же я натворил! Зачем мне теперь жизнь…

Дома он разбудил одного из слуг, приказал оседлать лошадь и, не переодеваясь, поскакал по Мэллу в сторону окраин. Выехав за пределы Лондона, Эсмонд пустил лошадь галопом. Он несся как сумасшедший, пытаясь в бешеной скачке совладать со своими чувствами. Но, проскакав в таком темпе пару миль, лошадь вдруг споткнулась и сбросила его. Эсмонд запомнил только, как перелетел через седло, после чего погрузился в черноту. Лошадь поскакала дальше одна.

Эсмонд пролежал без сознания до самого рассвета. Из раны на голове сочилась кровь.

Там его и нашли двое монахов-доминиканцев из Клемфорда, которые вышли поутру на рынок. Этот небольшой монастырь располагался на берегу реки и являл собой один из последних оплотов римской католической церкви, оставшихся в Англии со времен Реформации. У нынешней королевы он был не в чести.

Монахи приютили Эсмонда и устроили его в одной из келий. Почти сутки он не приходил в себя, и они тщательно за ним ухаживали.

Тогда он еще не знал, что проведет в этом монастыре долгих шесть месяцев…

5

Наконец Эсмонд решился покинуть монастырь и поехать домой в Морнбьюри. На дворе стоял хмурый декабрь.

Настоятель вышел за дубовые ворота попрощаться. Это был строгого вида мужчина, лет пятидесяти. Впрочем, теперь Эсмонд смотрелся рядом с ним, как ровесник, — за полгода жизни в монастыре он стал выглядеть намного старше. С лица его сошел летний загар. В каштановых локонах появилась первая проседь. Неровный шрам, оставшийся после раны на скуле, к счастью, был скрыт под волосами (когда в ту роковую ночь его сбросила лошадь, он поранился об острые камни).

Одет он был просто: в сюртук и накидку с высоким воротником и капюшоном. Суровое выражение лица вполне соответствовало аскетичному наряду — так и должен выглядеть человек, который взял себя в руки и справился с собственными страстями.

— Благодарю вас, святой отец, за доброту и участие, проявленные ко мне в этих стенах, — сказал он, откланиваясь.

— С Богом, сын мой, — последовал ответ. — Пусть Господь наш Иисус Христос наставит тебя на путь истинный и укрепит твою заблудшую душу. Ибо душа наша вечна, а плоть презренна.

Слова эти эхом отдавались в голове Эсмонда, когда он трясся в повозке по ухабистой дороге.

Лондон остался позади. И пока у него не было желания туда возвращаться. Впрочем, даже если бы он и хотел, то все равно бы не смог. Он достал из кармана сюртука пачку писем — два из них были с королевской печатью.

Эти послания настигли его вскоре после того, как он попал в монастырь. Однако некоторое время после несчастного случая монахи запрещали ему читать, так как это могло вызвать сильные головные боли и даже необратимую слепоту. Письма ему принесли только тогда, когда он мог уже сидеть и нормально воспринимать окружающее. Большинство из них было от Арчи — другие просто не знали, что Эсмонд живет в монастыре.

Королева-крестная прислала ему суровое порицание. Она была возмущена его поведением и отвратительной историей с Сентиллом. Разумеется, она сочувствовала ему, когда он потерял леди Доротею, но чтобы настолько потерять власть над собой… Только слабость характера могла привести его к убийству. Конечно, королева понимает, что Сентилл спровоцировал его. Все свидетели утверждают это в один голос и в оправдание Эсмонда говорят, будто он не ведал, что творит. Дуэли, возможно, и не запрещены законом, но ее королевскому величеству они совсем не по душе, особенно если в них участвует ее крестник, чей отец был таким прекрасным человеком. Это настоящий позор для честного имени!

Затем следовал целый град упреков, написанных царственной рукой, но их было весьма трудно разобрать, потому что королева страдала от подагры и в холодную погоду плохо держала перо. Как бы там ни было, Эсмонд проявил упорство и расшифровал каждое слово, благо времени у него для этого оказалось предостаточно.

Анна не преминула напомнить ему, что она весьма прохладно относится к папству, поэтому была бы не против, если бы он, как только окрепнет, сразу же уехал от римских монахов.

Эсмонд ответил на ее первое письмо, едва к нему вернулась способность твердо держать перо. Он официально извинился перед Ее Величеством за страдания, которые ей невольно причинил, и заверил, что такое больше не повторится. Теперь, когда с его глаз слетела пелена, он торжественно клянется, что никогда не станет заливать вином свое отчаяние и в дальнейшем постарается вести праведную и угодную Ее Величеству жизнь. Пусть она простит его, но без Доротеи его жизнь сделалась пустой и бесцельной, поэтому он решил уйти из мира и вступить в братство.

Вслед за этим сразу же пришел ответ из Бата — еще более строгий, чем предыдущее письмо. В нем королева под угрозой изгнания запрещала ему совершать что-либо подобное. Она требовала, чтобы он вернулся в Морнбьюри и продолжал исполнять свои обязанности хозяина.

«Я не желаю, чтобы люди говорили, будто крестник королевы Анны — жалкий трус, который не в силах пережить горечь утраты возлюбленной», — писала она.

Кроме того, она напомнила ему о своих собственных страданиях и потерях. Множество рожденных ею детей умерло почти сразу после появления на свет. Тем не менее она продолжает безропотно принимать волю Божью, управляет королевством и находит утешение в семье.

Так и быть, она дает ему еще месяц на оплакивание Доротеи, но в новом году он должен подыскать себе другую невесту. Выбора у него не будет: либо он подчинится королевскому указу, либо немедленно почувствует на себе последствия своего отказа.

Еще ни разу за всю свою наполненную событиями жизнь молодой Морнбьюри не получал от королевы такой суровой нотации, содержащей к тому же неприкрытую угрозу. Раньше она проявляла по отношению к нему терпимость и сочувствие.

Теперь, трясясь в карете по дороге в Годчестер, Эсмонд перечитывал эти два письма и в который раз размышлял над ними. Его до сих пор жег позор из-за истории с Филиппом Сентиллом, хотя он уже давно дал распоряжения своим адвокатам, чтобы они выяснили, не нуждается ли в чем-нибудь вдова его жертвы.

Прошлой ночью ударил мороз. Карету то и дело заносило, а лошади по очереди оскальзывались и сбивались с шага, вынуждая кучеров громко покрикивать на них.

Подумать только, размышлял Эсмонд, он уже полгода не был дома. Интересно, как там поживает Вилкинс… От него тоже пришло два письма, посланных первоначально в Сент-Джон, а затем уже переправленных в монастырь. В них он выражал своему господину соболезнования и пытливо расспрашивал о его жизни. Однако Эсмонда, пока он лежал больной в своей келье, мало заботило, что происходит у него дома и вообще в его владениях.

Один молодой монах рассказывал ему, что этой осенью на английской земле был собран небывалый урожай. Крупные землевладельцы получили немалую выгоду, фермеры знатно обогатились за счет отсутствия государственного налога на зерно. Сейчас, проезжая по своим землям, Эсмонд невольно обратил внимание на состояние пастбищ, заметил новые буковые посадки и новую осушительную систему на болотистых местах. Взгляд его отдохнул на одном из недавно отстроенных домов с модными подъемными окнами, которые так ему нравились. Что ни говори, а английские просторы радуют глаз даже в пасмурное декабрьское утро… Внезапно он почувствовал острую тоску по Морнбьюри.

Еще одно письмо соскользнуло с его колен, когда кучер укрыл его ноги пледом и подложил под них бутыль с горячей водой. Эсмонд подобрал конверт, надписанный женской рукой. Почерк был ровный, с наклоном, за время своего пребывания в монастыре граф успел привыкнуть к нему. В конце письма стояла подпись: «Магда».

Всего в монастырь пришло больше десяти писем с такой подписью, хотя он вовсе не ждал их и особо не торопился на них отвечать. И все-таки с каждым новым письмом у Эсмонда пробуждался все больший интерес к их автору.

Он ведь никогда толком не говорил с мисс Конгрейл и видел ее только в день похорон Доротеи. Маленькое хрупкое создание под вуалью — тогда она вошла в библиотеку замка Шафтли и сказала ему, что дядя прислал ее развлечь Эсмонда беседой. Она обратилась к нему (даже теперь при воспоминании об этом его бросало в дрожь, слишком уж ее голос был похож на голос Доротеи), но он был настолько раздавлен горем, что не смог ничего ей ответить.

Разумеется, ее желание переписываться с Эсмондом удивило его. Как ему казалось, она делала это из женского сочувствия, а возможно, из любви к своей безвременно ушедшей кузине. Магда была по-своему утонченной натурой — писала в романтической манере, часто цитировала какие-нибудь стихи, которые Эсмонд либо безжалостно пропускал, либо прочитывал, зевая. Однако в одном из писем она призналась, что начала писать ему по совету своей почтенной матушки. Он не знал, почему леди Конгрейл вдруг решила напустить на Эсмонда свою дочь, напустить в смысле эпистолярном, впрочем, его это и не особенно заботило. В то время ему вообще было не до чего и не до кого. Однако письма Магды, так или иначе, будоражили его воображение.

В том, как она выражала свои настроения, как сочувствовала его бедам, было столько трогательного девичьего очарования! Она знакомила его с новостями, которые, по ее мнению, должны были наверняка заинтересовать джентльмена. Эсмонда приятно удивили ее суждения о политике и событиях в мире, весьма разумные для женщины. Магда писала ему о нынешних событиях войны с Францией, о последних победах герцога Мальборо, о поражении французского флота в Малаге и высадке англичан на вновь захваченном Гибралтаре. Была и еще одна излюбленная тема в ее письмах, которая интересовала его особо, — лошади.

Конгрейлы жили в Котсвольдсе, неподалеку от Страуда. В окрестных лесах водились даже медведи. И Магда прислала ему захватывающий рассказ о своем первом выезде с братьями на охоту — как раз на медведя.

«В седле я всегда чувствую себя счастливой, поэтому больше всех развлечений люблю верховую езду, и за это сэр Адам меня бранит… — писала она в одном из писем. — Конечно, я что-то делаю и по дому, но все равно для меня милее мчаться вслед за гончими так, чтобы ветер свистел в ушах, и чувствовать под собой мощное тело коня…»

Эсмонд перечитывал это место в письме несколько раз, вспоминая ощущения, которые испытал, когда впервые наткнулся на поразившие его строки. Тогда ему показалось, будто в его монастырскую келью ворвался порыв свежего ветра и принес с собой особый пряный дух охоты. Что и говорить, тут он вполне разделял вкусы Магды. Хотя и не был в особом восторге от таких пристрастий молодой женщины. Его никогда не прельщали девушки, похожие на сорванцов. Наверное, в Магде нет и сотой доли той нежности и женственности, которыми обладала его Доротея… Вместе с тем он не мог не признать, что ее письма полны трогательной заботы.

«Из-за того, что я сама пережила так много, могу представить ваши муки, сударь. Я знаю, что ваше сердце похоронено в могиле вместе с моей бедной кузиной, которую я любила и которой восхищалась более всех в нашей семье…»

Эта ее способность к сочувствию подкупала Эсмонда. Однако он не знал, да и особенно не задумывался, что за страдания выпали на ее долю, разве что в первый момент, когда ему показались несколько странными вздохи молодой родовитой особы по поводу того, что она пережила.

Он начал даже задумываться над тем, как она может выглядеть и похожа ли хоть сколько-нибудь на его безвременно ушедшую возлюбленную.

Сам граф написал в Страуд единственный раз, и послание содержало лишь скупые слова благодарности за сочувствие. И все же он написал. Пусть коротко и сухо.

С конца октября от Магды не было ничего слышно, и он решил, что на этом переписка закончилась.

В Морнбьюри-Холл Эсмонд прибыл уже к вечеру. На ветвях падубов красным огнем горели ягоды, предвестники суровой зимы. Липовая аллея казалась хмурой и безжизненной. Резкий северный ветер гонял по небу черные тучи, готовые разразиться снегопадом.

Внезапно Эсмонд ощутил, насколько реально и беспредельно здесь его одиночество, стоило ему лишь выйти из кареты и бросить взгляд на свой дом. В окнах горел свет. Навстречу ему выбежали с фонарями слуги.

Вот он и приехал домой. Только вот зачем? К кому? Разве что есть старина Вилкинс — вот с кем он сейчас с удовольствием поговорил бы… Но где же старик? Почему не выходит?

Расстегивая на ходу пальто, Эсмонд прошел в холл. В большом камине ярко пылал огонь. Граф кивнул в ответ на многочисленные поклоны и приседания слуг, которые выстроились, чтобы поприветствовать своего хозяина. Среди них не было ни одного, кто не радовался бы его возвращению.

Первой ему навстречу шагнула миссис Фланель, ее белый чепец особенно подчеркивал порозовевшие от волнения щеки.

— Добро пожаловать домой, милорд, — с присвистом от одышки сказала она.

— Рад снова попасть сюда, — сказал Эсмонд.

— Мы все надеемся, что ваша светлость не страдает неизлечимой болезнью после… после…

— Спасибо, я вполне здоров, — сказал Эсмонд, а затем, оглядев исподлобья лица собравшихся, спросил: — А где Вилкинс?

По рядам слуг пробежал шепоток. Все стали оживленно переглядываться друг с другом. Миссис Фланель закусила губу, помялась, а затем обратилась к хозяину:

— Милорд, мы не хотели вам говорить, чтобы не расстраивать… но несколько дней назад он совсем слег. Какая-то внутренняя болезнь, как сказал врач. Его уже долгое время мучили страшные боли. Я знала, но он просил ничего не сообщать вашей светлости. Вы бы видели, от него остались кожа да кости. Ах, бедный, бедный наш мистер Вилкинс!..

Она запнулась и всхлипнула в платок, который извлекла из огромного кармана своего белого с оборками передника.

Эсмонд прикрыл глаза и сцепил руки. Значит, Вилкинс умер. Перестало биться его старое верное сердце… Еще одна смерть… Еще одна потеря… Конечно, ее не сравнить с потерей Доротеи, но все равно больно. Больно и горько. Ведь он по-своему любил старого слугу. А теперь не осталось никого, кто искренне заботился бы о нем и о ком хотелось бы позаботиться ему. Разве что Арчи, но они так часто в разлуке…

Под неотрывным взглядом слуг он повернулся и зашагал вверх по лестнице.

В тот вечер ему помогал раздеваться новый молодой камердинер по имени Вильямс. Эсмонд не противился, однако не произнес ни слова и даже не посмотрел на него. Парень потом жаловался миссис Фланель:

— Сдвинул парик, гляжу, а волосы под ним совсем седые. Он такой старый и такой… смурной.

— Что бы ты ни говорил, твой хозяин молод и другого такого еще поискать, — строго сказала миссис Фланель. — Оставь свое мнение при себе и помни, что я тебе говорила: надо вести себя с ним так, как вел себя мистер Вилкинс. Его светлость и без того хлебнул горя в этой жизни, до конца его дней хватит.

Вильямс, избалованный и капризный, как девица, продолжал хныкать:

— Прежний-то мой хозяин был как-то повеселее… Эх, жаль, что он умер. Боюсь я этого лорда Морнбьюри. Он меня как будто и не видит вовсе, словно сквозь меня смотрит. Такой странный…

А наверху при свете трех свечей в серебряном подсвечнике сидел за секретером Эсмонд и писал письмо своему другу Арчи.

«Как только позволят твои дела, сразу же приезжай навестить меня. В этом доме живет столько скорбных воспоминаний! А в мое отсутствие умер мой верный Вилкинс — его похоронили в Годчестере. Теперь ко мне приставили какого-то нового молодого болвана, который только и умеет, что притворно и глупо улыбаться. Меня это прямо из себя выводит! Да, боюсь, что такого слугу, как Вилкинс, мне уже никогда не найти… Ну, ладно, Арчи, увидимся».

Он торопливо посыпал песком письмо, а затем запечатал его своей печатью. После этого принялся бесцельно бродить по комнате из угла в угол. Еще полгода назад ему ничего не стоило зазвать сюда кучу друзей и хорошеньких женщин, заказать музыку, играть целыми ночами в карты… Но то был другой, прежний Эсмонд. Те дни безвозвратно ушли. Он остановился у стола и взял в руки последнее письмо, полученное от королевы. Один абзац сразу бросился ему в глаза:

«Даю тебе время до Нового года, чтобы закончить оплакивание леди Доротеи, после чего приказываю заняться поисками другой невесты и начать приготовления к свадьбе».

Он смял письмо в руке и спрятал лицо в рукав.

— Как же можно так скоро? Как же можно?.. — пробормотал Эсмонд вслух.

И тут он вспомнил о Магде и ее письмах. Граф выпрямился, пораженный внезапной идеей. Было слышно, как за окнами завывает ветер. До сих пор он, Эсмонд, только горевал и жил светлыми воспоминаниями. И не видел будущего. Но сейчас среди могильной темноты вдруг забрезжил единственный лучик — лучик надежды.

А вдруг Магда и лицом похожа на Доротею? Если она такая же красивая и достойная, как сестра, то… то почему бы ему не последовать настоятельным советам королевы?

От волнения у Эсмонда даже вспыхнули щеки, чего раньше с ним никогда не случалось, и он снова потянулся к перу. На этот раз письмо было адресовано отцу Магды Конгрейл и занимало несколько страниц. В самом конце граф писал:

«…С Вашего позволения, сударь, я бы хотел, чтобы Вы прислали мне какой-нибудь из последних портретов вашей дочери. Если Вас не затруднит, передайте его слуге, который доставит Вам это письмо.

С тем прощаюсь.

Морнбьюри»

Часть вторая

1

Уже неделю не переставая валил снег.

В верхнем этаже старинного особняка у окна своей спальни сидела юная девушка. Прижав лицо к стеклу, как обычно делают маленькие дети, она неотрывно смотрела на унылый пейзаж за окном. Вокруг дома от Котсвольдских холмов до деревушки Фенбридж раскинулась голая болотистая пустыня. День клонился к вечеру. Темнело по-зимнему рано, уже в пять часов сгущались сумерки. Однако Магду это только радовало, ведь жизнь для нее была сплошной мукой, поэтому она любила пораньше забраться в постель и наглухо задернуть шторы. Пусть на улице гуляет холодный ветер! И все же у поместья Уайлдмарш была своя прелесть и даже величие. В свое время особняк строили для одного из фаворитов Чарльза II, еще в семнадцатом веке.

В этих стенах родился сэр Адам, отчим Магды. В возрасте двадцати одного года он женился на Джейн, овдовевшей сестре графини Шафтли. Он привез ее в этот дом вместе с малолетней дочерью, которая впоследствии стала носить его фамилию — ради удобства. Леди Конгрейл родила ему еще троих сыновей. Магда любила младших братьев, во всем доме они были единственными, кого заботило, жива она или нет.

Сейчас они вместе со своим отцом уехали на утиную охоту. Леди Конгрейл лежала больная в постели, она ожидала очередного ребенка.

Думая о своей матери, Магда не испытывала ничего, кроме жалости. Джейн Конгрейл была слабохарактерна и глупа. Сколько ни старалась, Магда не могла проникнуться к ней хоть каплей уважения. Леди Конгрейл жила в постоянном страхе перед своим супругом (что, впрочем, ничуть не удивляло Магду) и в постоянном беспокойстве за свое слабое здоровье. Кроме того, она была почти постоянно беременна (причем роды всегда проходили невероятно тяжело) и в этот раз не сомневалась, что ребенок отнимет у нее жизнь. Она была уже немолода и после рождения младшего, Освальда, которому исполнилось восемь, перенесла два выкидыша, и еще два младенца родились мертвыми.

Магда относилась бы к матери с большим сочувствием, если бы та проявляла хоть малую толику мужества, достоинства и воли перед лицом своих несчастий. Но леди Конгрейл была не в состоянии противостоять ни своему тирану-мужу, ни грубым, дурно воспитанным сыновьям, которые по примеру своего папаши ни во что ее не ставили и лишь смеялись над ее жалкими попытками образумить их.

Но главное, сколько Магда себя помнила, мать никогда не пыталась защитить ее, свое первое дитя, от жестокости Адама Конгрейла. Он вел себя как настоящий садист по отношению ко всем женщинам, слугам и животным. Он тиранил и своих собственных сыновей, однако для них существовали некоторые привилегии, недоступные той, которую они называли сестрой.

Впрочем, так было не всегда. Вглядываясь в неуклонно темнеющий пейзаж за окном, Магда вспоминала о прошедших днях. Она всегда воскрешала в памяти эти светлые воспоминания, чтобы не разувериться в том, что в мире еще существуют добро, теплота и истинное благородство… Что жизнь бывает прекрасна и полна ярких красок… Что любовь и нежность — это вовсе не пустые слова… Пусть в поместье Уайлдмарш нет ничего, кроме злого ветра, воющего в болотах, пусть жизнь здесь груба и угрюма, как этот самый ветер, но ведь где-то есть и другая жизнь.

Своего родного отца она помнить не могла, так как он умер, когда Магда была еще совсем малышкой, но, судя по его лицу на портрете, который дочь бережно хранила, он был полной противоположностью второго мужа ее матери.

О том, как случилось, что мать выбрала себе в мужья именно сэра Адама, Магда узнала от своей старой няни по имени Тамми. Старуха жила в их доме с давних пор и сейчас прислуживала матери как горничная. Это была властная и грубая женщина, однако настолько неравнодушная к пиву, что стоило ей остаться дома одной с детьми, как она немедленно напивалась и на глазах добрела. Более того, у нее тут же развязывался язык, и тогда она выбалтывала детям все, что знала про взрослых.

Магда многое узнала во время подобных откровений. Оказывается, ее отец был кавалерийским офицером и погиб на войне. Как раз в то время сестра матери получила титул графини Шафтли. В отличие от красавицы Эльзы, Джейн не обладала яркой внешностью, а кроме того, была вдовой с ребенком на руках. Однако у нее имелись кое-какие средства, это-то и привлекло Адама Конгрейла, помещика из Уайлдмарша. В его жизни как раз наступил момент, когда срочно потребовалась богатая супруга, чтобы избежать финансовых затруднений.

Конгрейл по натуре был лентяем и никогда ни о ком не заботился, даже о тех, кто заботился о нем.

Кроме того, в нем странным образом сочетались расточительность и жадность. В округе все его боялись и ненавидели. Сам он считал себя безраздельным владельцем всего и вся. Он был искренне убежден, что фермеры, арендующие у него земли, существуют лишь для его собственного обогащения, и в неурожайные годы, не задумываясь, обрекал их на голод и нищету.

Дороги в этих местах дошли до такого запустения, что зимой по ним невозможно было проехать. Овцы и прочий скот часто болели. Конгрейл нанял управляющих, чтобы следить за фермерами, но сколько их ни запугивали, толку от этого было мало. После смерти его родителей, когда он стал помещиком в Уайлдмарше, дела на полях ничуть не улучшились: земля обрабатывалась самыми старыми, непригодными способами. Крестьяне, сколько ни обращались к хозяину за помощью и поддержкой, никогда ее не находили. В конце концов его ресурсы совсем истощились, и вот тут-то подвернулась молодая вдовушка, мать Магды. Склонить ее к женитьбе не составляло труда, после чего можно было спокойно присвоить вдовьи денежки.

У Магды просто не укладывалось в голове, как могла ее мать принять предложение такого неприятного во всех отношениях человека. Однако Тамми уверяла ее, что в молодости у Адама была довольно интересная внешность и он знал, как завлекать женщин. А между тем Джейн в то время была одинока и вовсе не желала провести остаток своих дней вдовой. Адам с легкостью убедил ее, что с ним она будет счастлива.

Да уж, счастлива! Магда думала об этом с удивительной для неполных семнадцати лет трезвостью. Но, увы, была совершенно права. Джейн пожалела о своем решении весьма скоро. Едва завладев ее состоянием, новоиспеченный муж стал обращаться с ней, как с частью своего имущества, и распоряжаться ее деньгами, как если бы они принадлежали лично ему.

Магда не знала, но догадывалась, что большую часть времени он проводил на каких-нибудь петушиных боях (ему нравился азарт в любом виде) или в лондонских тавернах среди распутниц. Впрочем, когда он уезжал, обитатели Уайлдмарша только и могли спокойно вздохнуть. В остальное время жизнь здесь была адом, особенно для чувствительной девочки, какой была Магда. Голос и злобный взгляд отчима вызывал у нее настоящий ужас.

Только давно, в самом глубоком детстве, она видела его доброе отношение. Тогда она была еще красивой, как рассказывала ей Тамми.

— Хорошенькая до чего была — волос черный, глаза такие золотистые, как мед. Хозяин тебя всегда брал на колени и качал, а сам говорил, что тебе повезло гораздо больше, чем твоей мамаше…

Ох уж эта несчастная мамаша! Магда не раз слышала, как отчим кричал на беднягу и называл ее мешком костей, а потом добавлял, что она «настолько же плохо годится для размножения, насколько и для постели». Он-то хотел иметь еще нескольких сыновей, чтобы те работали на него, а потом поддерживали в старости. Это был поистине отвратительный человек, и все его слова и поступки были тоже отвратительны. Даже свой собственный дом он довел до ужасного состояния, не желая ни копейки тратить на его ремонт. Что же говорить о жене и всей семье, которую он из-за скупости готов был морить голодом и холодом.

Щедрое угощение и прием сэр Адам устраивал только в тех случаях, когда хотел поразить воображение какого-нибудь светского приятеля. Тогда все семейство одевали в самые лучшие наряды, а сэр Адам как по волшебству становился самым обходительным мужем и заботливым отцом. Разве могли представить гости, что, как только они выйдут за порог, приветливый огонь в камине тут же погасят (даже если дело происходит в разгар зимы), а всю обходительность сэра Адама как рукой снимет и он на глазах превратится в тирана, наводящего ужас на домочадцев и слуг!

Их рацион частенько состоял из буханки черного крестьянского хлеба и самодельного пива. Бывали времена, когда Конгрейлы оставались почти без прислуги, за исключением нескольких старых слуг и неизменной Тамми, так как молодые не выдерживали трудной и при этом скверно оплачиваемой работы.

Когда это отчим сажал ее к себе на колени и качал, Магда толком не помнила. Зато не могла забыть, как в тринадцать лет стала жертвой несчастного случая. Этот случай перевернул всю ее жизнь.

В тот день вместе с двумя из троих братьев она, как всегда, поехала кататься верхом. Летом они любили встать пораньше и поездить по округе. В конюшне у сэра Адама были прекрасные лошади. Ему нравилось выезжать вместе с сыновьями на охоту, да и приемная дочь радовала тем, что с молодых ногтей отлично сидела в седле, не хуже мальчиков, а может быть, и лучше. Хотя Магда особо его не интересовала, он не мог не признать, что у нее есть все данные, чтобы стать выдающейся наездницей. Словом, в семье у всех детей были свои пони, которых обслуживал один деревенский детина, — сэр Адам скрепя сердце все же платил ему.

Верховая езда была единственной страстью в жизни Магды. Она обожала охоту, погоню. Но в тот роковой день случилось так, что ее лошадь, пытаясь перепрыгнуть через ров, споткнулась и сбросила девочку прямо на груду искореженного железа, заржавевшие остатки какой-то брошенной в поле телеги. Магда едва не умерла. Все ее лицо было изувечено, на теле не осталось живого места.

Только через год она смогла нормально ходить и решилась посмотреться в зеркало. То, что пришлось увидеть, жестоко поразило ее. Она была изуродована. Без всякого преувеличения, стала уродом. Теперь ни один мужчина не сделает ей предложения. А значит, она будет обречена на одинокую жизнь старой девы и проведет остаток своих дней здесь, в Уайлдмарше…

Магда до сих пор помнила овладевший ею ужас, ведь в ту пору она была совсем ребенком!

До этого все называли ее куколкой. Даже отчим во время приступов благодушия похваливал ее стройную фигурку, правильные черты лица, а особенно живость и силу характера.

— Ваша дочь, мадам, — часто говорил он своей страдалице-супруге, — пожалуй, вскружит голову не одному мужчине. Не чета вам! Пусть приданого у нее нет, зато есть красота и отменное здоровье. А этим, поверьте, можно завлечь совсем неплохого женишка.

Однако после несчастного случая все изменилось. Магда стала на глазах хиреть, начала сторониться незнакомых людей. Хотя левая сторона ее лица почти не получила повреждений и сохранила определенную красоту, — тонкая бровь, высокая скула, нежная линия подбородка, — зато правая сторона была испещрена безобразными шрамами и незаживающими рубцами. Один угол рта опустился вниз, придав лицу неприятное, гадливое выражение. Из всей красоты остались лишь золотистые медовые глаза, тонкая талия и изящные лодыжки. Даже волосы пострадали. После падения они стали расти неровно, к тому же на самом видном месте теперь белела большая седая прядь. Возможно, кто-то нашел бы в этом определенный шарм, но для самой Магды эта проседь среди темных волос была лишь одним из уродств. К тому же отчим постарался внушить ей, что она выглядит безобразно и отталкивающе.

Пока она поправлялась, за ней ухаживала Тамми. Слабосильная и безвольная мать, поглощенная очередными родами, почти не принимала в ней участия. Зато у сэра Адама появилась прекрасная возможность, чтобы продемонстрировать свою жестокость. Когда он первый раз увидел ее после завершения нехитрой работы врачей, то сразу же поднял крик:

— Вот ведь несчастье-то на мою голову! Убогая! И привел же Господь жить в одном доме с таким страшилищем… Да ты распугаешь своим видом не только всех мужчин в округе, но и всех птиц. И мне теперь придется содержать тебя всю жизнь. Тратить на тебя деньги. Эх, убилась бы лучше сразу насмерть…

Тринадцатилетняя Магда выслушала страшную эту речь молча и лишь дрожащей рукой прикрыла красную, изуродованную шрамами половину лица. На всю жизнь запомнила она пробуждавшееся в ней чувство унижения. Но девочка была полной противоположностью своей трусливой матери, и дух ее невозможно было сломить, даже обезобразив тело. Исподлобья посмотрев на своего отчима, она процедила сквозь зубы:

— Я разделяю ваши сожаления, сэр. Действительно, лучше бы насмерть.

С этим повернулась и, хромая, вышла из комнаты, — тогда еще одна ее нога не совсем поджила. Сэр Адам крикнул ей вслед:

— И не думай, что я собираюсь портить тебя баловством, как твоих братьев! Будешь работать у меня как миленькая, вместо служанки.

И он сдержал свое слово. С тех пор Магда уже не пользовалась правами молодой госпожи Уайлдмарша. У нее было только одно собственное платье, которое она одевала, когда надо было произвести впечатление на какого-нибудь гостя. В остальное время Магда ходила в обносках своей матери и помогала прислуге прибирать в доме и заправлять кровати.

Леди Конгрейл, разумеется, была против такого обращения с ее дочерью от первого брака, но что было толку от ее протестов, если у нее не хватало ни сил, ни мужества, чтобы их высказать? Она тоже была расстроена тем, что дочь потеряла свою привлекательность, но ее вздохи и стенания еще больше убеждали Магду в собственной неполноценности.

Впоследствии Магда прочно утвердилась в мысли, что вид ее отвратителен, и склонна была даже преувеличивать свое уродство. Она не могла смотреть на себя в зеркало без содрогания. Под взглядами других вся сжималась. Братья дразнили ее подранком, что тоже било по ее самолюбию. Однако они не относились к ней с такой злобой, как отец, и зачастую даже принимали ее сторону, когда он был особенно груб и невоздержан. Они таскали для нее со стола еду, потому что знали, что часто она остается голодной, — сэр Адам очень переживал, как бы она не выделилась чем-нибудь среди прислуги.

Удивительно, но несчастный случай не уничтожил в ней любви к лошадям и верховой езде. Теперь у нее почти не оставалось на это времени, но иногда, когда отчима не было дома, один из братьев устраивал для нее прогулку верхом. Тогда она тайком уезжала из дому и на воле предавалась любимому занятию. В эти, и только в эти моменты она бывала счастлива. Она словно бы родилась в седле вместе с ветром, обдувающим шрамы на лице, и с охотничьим азартом в крови. Она была самой Дианой, женщиной-охотницей, а не убогой падчерицей хозяина Уайлдмарша.

Тогда еще ее родители обменивались визитами с семейством Шафтли. Лорд Шафтли был одним из богатейших людей в Англии, поэтому сэр Адам лебезил перед свояком, как только мог. Уж перед ним он изображал самого нежного мужа и заботливого отца. Джейн слишком боялась мужа, чтобы решиться раскрыть сестре правду. Да и Магда оказалась не из тех, кто жалуется. Со стороны можно было подумать, что в этой семье все в порядке. Жизнь в замке Шафтли, который они изредка посещали, казалась Магде видением из другого мира. Это был мир, где жила ее кузина Доротея.

Магда боготворила сестру, — та всегда была неизменно добра к ней, — и рядом с кузиной чувствовала себя не такой ущербной. Доротея умела находить нужные слова, общаясь с сестрой, старалась ненавязчиво подчеркнуть их родство и сходство.

— Мы очень похожи, только ты потемнее, — говорила Доротея, — и рост у нас одинаковый, и фигуры похожи. А голоса так просто одинаковые. Мы с тобой прямо как родные сестры, кузина Магда.

— Увы, я совсем не такая, как ты, — печально, но без тени зависти отвечала Магда.

Она слишком любила Доротею, чтобы завидовать. И когда узнала, что Доротея обручена с молодым графом Морнбьюри, засыпала ее поздравительными письмами, в которых искренне желала любимой кузине счастья. Доротея не поскупилась на ответные послания и расписала в них своего жениха как самого прекрасного и обаятельного юношу на свете…

Внезапная и трагическая смерть Доротеи прямо в день ее свадьбы глубоко потрясла Магду. Она поехала вместе с родителями на похороны и долго проплакала в часовне, прощаясь с единственной и горячо любимой сестрой. Магда не понимала, как может исчезнуть с лица земли такая красота.

«Почему, почему не я, безобразная и жалкая? Почему именно она?» — с горечью спрашивала Магда у самой себя.

Убитого горем молодого графа она видела мельком всего один раз, но этого было достаточно, чтобы девичье сердце затрепетало при виде его искаженного страданием, но все же прекрасного лица. Она прониклась к нему глубоким сочувствием. Позже, когда Магда уже вернулась в Уайлдмарш, она часто вспоминала, как дядя прислал ее в библиотеку, чтобы развлечь Эсмонда беседой, и как он в ужасе сбежал, словно увидел привидение. Почему-то тогда ей не пришло в голову, что виной тому был ее голос и фигура, хотя она отлично знала, что сквозь вуаль все равно не разглядеть ее лица. После несчастного случая она почти всегда носила вуаль только ради того, чтобы не перехватывать сочувственных взглядов случайных прохожих.

Магда все чаще украшала свое одиночество мыслями об Эсмонде, как вдруг узнала о приключившемся с ним несчастье.

Это настолько ее поразило, что втайне от своей семьи она начала писать ему. Вот какова была история этих светлых, полных жизни посланий Эсмонду Морнбьюри.

Когда в Уайлдмарш пришло первое и единственное письмо от Эсмонда с выражением вежливой благодарности за участие, сэр Адам сразу же понял, что вздумала учинить его падчерица. Случилось так, что письмо попало к нему в руки раньше, чем Магда успела его прочитать. Как только сэр Адам ознакомился с его содержанием, он немедленно вызвал Магду к себе и потребовал объяснений. Она мрачно сказала ему, что не собирается перед ним оправдываться. Что с того, что она захотела послать слова утешения несчастному жениху ее безвременно ушедшей кузины?

В ответ на эти слова сэр Адам громогласно расхохотался.

— Ах слова утешения! Только мне этого не говори! Я-то знаю, что у тебя на уме! Вот ведь насмешила… Интересно, чем ты собралась его соблазнить, не своим ли уродством? — презрительно сказал он.

С этими словами он прямо на ее глазах порвал письмо Эсмонда, даже не дав ей прочесть его. Но тут уж в Магде проснулась доселе дремавшая вспыльчивость.

— Дьявол вас побери! — вскричала она, покрываясь пунцовыми пятнами. — Мое письмо!

Тогда он ударил ее, да так сильно, что она полетела на пол.

— Еще чего скажешь — твое письмо! Нет здесь ничего твоего! Или, может, ты возомнила, что соблазнишь графа Морнбьюри и он возьмет тебя в жены? — прогремел он и снова разразился своим издевательским смехом.

После этого Магда бросилась к себе наверх, в мансарду, и уж там дала волю слезам. Стыд и гнев разрывали ее и без того измученное сердце. Ведь на самом деле она и не мечтала ни о чем подобном! В этих письмах к несостоявшемуся жениху Доротеи она, может быть, искала утешения для себя самой…

Теперь все было кончено. Снова у нее отняли радость. Сколько она себя помнит, у нее всегда отнимали все красивое и любимое…

Но недолго ей довелось побыть наедине с собой и поплакать. Послышался требовательный голос Тамми:

— Магда! Магда! Иди к госпоже. Она зовет.

Магда вытерла слезы, пригладила растрепавшиеся волосы и надела свой белый домашний чепец. Муслин, из которого он был сшит, уже светился от многолетней стирки и глажки, Магде казалось, что еще немного, и чепец рассыплется, как старая бумага. Но денег на новый ей не давали. Коричневое платье выглядело тоже ужасно, а жакет так был просто мал ей, худые, как у девочки, руки торчали из рукавов. К счастью, в последнее время отчим освободил ее от грязной домашней работы, поэтому руки сохранили свою природную красоту. Белые, тонкие, безукоризненной формы, с ровными розовыми ногтями, они были настоящим украшением. Сейчас, зимой, их только слегка портили цыпки.

Зайдя в спальню матери, она невольно сморщила нос от жары и зловонной духоты. Леди Конгрейл не переносила холода. Когда она болела или собиралась вот-вот разродиться, ее злобный супруг все же разрешал топить камин, и тогда можно было дать волю своим прихотям. Магда знала, что несчастной осталось совсем немного до родов. Она лежала на широкой кровати с балдахином, и вид у нее был болезненный и понурый. С изможденного лица смотрели набрякшие, как у совы, глаза.

Обычно она посылала за Магдой, когда хотела за что-нибудь ее пожурить или напомнить о несделанных делах. Сегодня же мать приветливо протянула ей руку. Магда, которая не привыкла к таким изъявлениям нежности, молча приняла ее и тут же почувствовала, какая она горячая.

— У вас что — жар, мадам? — спросила она.

— Я умираю, Магда, — траурным тоном произнесла леди Конгрейл.

Магда принялась утешать ее:

— Да нет, что вы, мадам, вы поправитесь, я точно знаю. Может, я могу вам чем-нибудь помочь?..

Леди Конгрейл перебила ее:

— Лучше уж мне умереть до того, как родится ребенок… У меня дико болит голова, но твой отец не хочет звать доктора Крэбтри. Говорит, роды слишком дорого встанут.

У Магды вырвался смешок, в котором было столько горечи, что никто бы не поверил, что ей нет еще и семнадцати.

— Это он-то! Да он сам на прошлой неделе промотал в Лондоне чуть не целое состояние!

Леди Конгрейл с опаской оглянулась на дверь:

— Тс-с! Услышит такое — прибьет!

Но девушка только затянула потуже шнуровку и снова засмеялась.

— Не сомневаюсь, что он на многое способен, мама. Только вот бить он меня не посмеет. Он-то знает, что стоит ему меня тронуть, как я тут же вцеплюсь ему ногтями в лицо!

Леди Конгрейл в последний раз всхлипнула и утерла слезы, которые сбегали по ее длинному носу.

Эта глупая и слабовольная женщина совершенно не умела жить своим умом, она боялась пустить в ход даже те жалкие мозги, которые у нее были. Как бы она ни хотела сделать жизнь Магды лучше, все равно не знала, как это сделать. Иногда приходилось бороться с искушением написать сестре и попросить заступничества у графа Шафтли. Но всякий раз, стоило ей начать письмо, как от страха перо выпадало из рук и на этом все заканчивалось. За долгие годы жизни с Адамом Конгрейлом его жена привыкла к мысли, что он не совсем нормальный и поэтому находит удовольствие в том, чтобы мучить их всех.

— Ах, Магда, Магда… Что же с тобой будет, когда я умру?..

Она осеклась. В ту же секунду ее болезненно желтое лицо застыло от ужаса. Обе они услышали, как за дверью топают тяжелые ботинки. Леди Конгрейл приложила палец к губам. Магда встревоженно закивала и выпрямилась, заложив руки за спину. В комнату вошел сэр Адам.

Похоже, он пребывал в хорошем настроении. Крупный слюнявый рот распирала улыбка, узенькие глазки сияли. Как и положено владельцу поместья, он носил нарядный и теплый меховой воротник. В одной руке у него была трубка, а в другой — какая-то бумага. Это новое увлечение, табак, оказалось ему по душе.

Для начала он хитро подмигнул своей падчерице:

— Ну что, немного оправилась от грез, моя птичка?

Магда упрямо поджала губы.

— А ну отвечай, ты, идиотка! — прогремел сэр Адам, и лицо его внезапно исказилось такой злобой, что больная невольно съежилась под одеялом.

— Ах, Адам, Адам! — горестно всхлипнула она. — Не будь же так жесток с Магдой. Мне совсем плохо. Я знаю, мне уже не жить…

— Вздор! — прорычал он.

Магда сделала шаг вперед.

— Я действительно очень беспокоюсь за свою мать, сэр.

Он смерил ее взглядом.

— А ну закрой свой рот! — рявкнул он. — Может, прикажете мне только и делать, что с утра до вечера пускать деньги на ветер, а? Ну, конечно, доктора ей подавай, когда схватками еще и не пахнет. Что за расточительность такая!

Магда, хоть и боялась этого страшного человека, все же захотела помочь своей бедной матери. Она сказала:

— Если ваша жена умрет, не дождавшись начала схваток, то смерть ее будет на вашей совести!

Повисла гнетущая тишина. Мало кто решился бы обратиться к хозяину Уайлдмарша в таком тоне.

У Магды взволнованно забегали глаза.

Куда же ей теперь деваться? На улице такой холод!

И вдруг со стороны кровати раздался душераздирающий крик. Они увидели, как Джейн села и уперлась кулаками в живот. Все — Магда, ее отчим и Тамми — невольно бросились к леди Конгрейл. Увидев, как сморщилось от боли лицо госпожи, Тамми принялась причитать:

— О Господи, помоги нам, она умирает!

Даже сэр Адам решил, что на этот раз зашел слишком далеко. Сжав запястье жены, он крикнул Тамми:

— А ну быстро за доктором Крэбтри! Пусть кто-нибудь из конюшни живо седлает лошадь — и в деревню!

Наконец прибыл доктор. Магде и Тамми пришлось помогать старику, так как эти роды были еще сложнее, чем все предыдущие. Доктор Крэбтри потом сказал, что в жизни не видел, чтобы так долго и трудно разрешались от бремени.

Можно себе представить, как ужасно было для юной девушки видеть эту оборотную сторону любви. Какая уж тут романтика! «Бедные женщины», — думала она.

Магда почти не покидала материнской спальни и только для того, чтобы накормить и уложить спать младших братьев. Она проследила, чтобы они выпили молоко и съели овсяную кашу. Что происходит с их матерью, они не знали, да и не хотели знать.

Младший, Освальд, и десятилетний Томас радостно прыгнули в свою кровать и принялись хохотать, поправляя ночные рубашки. Томас бросил Магде свою одежду и приказал починить ее. Старший же мальчик, которого назвали в честь отца Адамом, догнал Магду на пороге комнаты и все-таки спросил про мать:

— Как думаешь, Магда, она отдаст Богу душу?

Она хмуро посмотрела на брата. Нет, она не испытывала к нему неприязни. Он был похож на мать, такой же белокурый и голубоглазый, и, главное, не унаследовал жестокости своего отца. И все же младший Адам не знал, что такое любовь, и не понимал, что это значит — кого-нибудь любить. Никто не объяснил ему, что в жизни, кроме злобы и жадности, есть и другие чувства. Что видел этот двенадцатилетний мальчишка изо дня в день? Грязные выходки своего отца… Откуда тут было взяться нежности и любви? Даже по отношению к родной матери. Внезапно глаза Магды застили слезы.

— Какая тебе разница, отдаст она Богу душу или нет, ты-то ее все равно не пожалеешь?.. В этом доме никому нет до нее дела, кроме Тамми, — сказала она дрогнувшим голосом.

Мальчик удивленно уставился на сестру, а затем пренебрежительно расставил ноги, точь-в-точь как его отец.

— Фи! — сказал он. — Плакса! Да на что вообще нужны эти женщины? Отец говорит, что и думать о них нечего…

— Иди лучше спать, — сказала Магда и захлопнула у него перед носом дверь.

Уходя, она слышала, как он оглушительно засмеялся и продолжил потасовку с братьями.

«Они совсем одичали», — подумала Магда. Когда-то они ходили в школу, но потом отец отказался платить за обучение. Скрепя сердце он все же нанял им учителя, который обучал их чтению, письму, латыни и греческому. При всей скупости сэр Адам не мог допустить, чтобы его дети выросли безграмотными, как крестьяне.

Старый учитель, мистер Бейкон, боялся сэра Адама не меньше, чем все остальные, кто имел с ним дело. Он соглашался приходить в этот дом лишь потому, что нуждался в деньгах.

Все знания, какие были у Магды, она получила именно от него. Каждый день она ухитрялась, никем не замеченная, посещать все его уроки. А по вечерам при свете украденной днем свечи, писала упражнения или читала книги, оставшиеся в доме еще от прежнего владельца — баронета. Ее охватывала гордость, когда мистер Бейкон хвалил ее за успехи и говорил, что она учится намного лучше, чем братья, которых не заставишь сесть за уроки.

По вечерам, невзирая на ее усталость и плохое освещение, Адам Конгрейл заставлял читать для него вслух…

Джейн Конгрейл разрешилась от бремени только в полночь. Ее восьмым по счету ребенком была слабая болезненная девочка, которая уже через несколько часов умерла.

Магда уже почти смирилась с мыслью, что ее мать вслед за младенцем уйдет к праотцам. Однако, на удивление всем, леди Конгрейл выкарабкалась. Видимо, сердце было ее единственным сильным местом и продолжало биться, даже когда бедняга готовилась была испустить дух.

Как только опасность миновала и доктор ушел, сэр Адам немедленно распростился с ролью нежного мужа и любящего отца. Взяв в руки зажженную свечу, он принялся рыскать по дому в поисках того, кто подвернется ему под руку.

Его совершенно не волновало, что у него умер ребенок.

Было уже далеко за полночь, и Магда падала с ног от усталости. Однако добраться до постели ей было не суждено. Сэр Адам решил, что сейчас как раз самое время, чтобы испытать ее силу и выносливость. Как на грех, именно она подвернулась ему под руку на лестнице, и он немедленно затащил ее в библиотеку.

— Ну с чего там уставать-то, с чего? Ты же ничего не делала, — сказал он. — Все равно у меня уже перебит сон с этой возней вокруг твоей матери, вот ты меня и развлечешь.

Магда подняла на него остекленевший взгляд.

— Как я должна вас развлекать?

Он бросил перед ней газетный лист.

— Ты, может, в неведении, моя птичка, но у нас идет война с Францией. Так вот, я хочу знать, как обстоят дела на поле брани. Здесь как раз про это написано. Авось и усну под твой писклявый голосишко… — Он растянул рот в чудовищном зевке, после чего, расклячив ноги, уселся на стул.

Она посмотрела на него с отвращением. От него несло вином. Его замечание по поводу ее голоса нисколько не задело ее, она точно знала, что он похож на голос Доротеи. Раз у кузины был мелодичный голос, то как может быть неприятным голос у нее?

Господи, как же тяжело читать при свече, да еще когда все тело так и ломит от усталости!

Дрожащими руками Магда взяла газету и принялась читать:

— «Обзор Дефо. Избавя себя от ошибок и пристрастных суждений, коими грешат газетчики и мелкие государственные чиновники…»

— Громче! — рявкнул сэр Адам. — Что ты там мямлишь…

Магда упрямо продолжала. Дойдя до слов «мы постараемся представить положение в Европе в более ясном свете», она остановилась, потому что теперь, помимо ее голоса, в комнате слышались и другие звуки. Это был здоровый раскатистый храп ее отчима. Он действительно уснул. В уголках его рта пузырилась слюна, галстук сбился в сторону…

Магда поспешно бросила газету и поднялась к себе в комнату. Перед тем как без сил упасть на неразобранную постель, она успела умыть ледяной водой лицо, расчесать волосы и расстегнуть несколько пуговиц на платье. На большее ее не хватило…

2

Магда так утомилась, что готова была проспать целую вечность. Разбудил ее знакомый трубный голос отчима.

— Магда! Магда, где ты? — гремело на лестнице.

Она встала, холодными пальцами застегнула корсет и тут же услышала, как настенные часы в холле, оставшиеся еще от деда, пробили восемь. Уже восемь часов! Ее охватил ужас.

Магда откинула шторы и удивилась ясной погоде. Покрытые инеем деревья сверкали на солнце. Она торопливо подобрала волосы, надела чепец и стала спускаться по лестнице. Ей следовало быть на ногах еще два часа назад.

Девушка уже приготовилась выслушать нотацию за опоздание, как вдруг увидела поджидающего ее внизу отчима. На лице его расплылась самая приветливая улыбка. Впрочем, на этом лице даже самая приветливая улыбка выглядела коварной и хитрой.

Магда сразу принялась думать, какую же гадость он замыслил на этот раз, но он вдруг раскрыл перед ней объятия.

— Доброе утро, мой милый ангелочек! Моя Магдочка! Ну иди же, папа тебя обнимет, розанчик мой! — прогудел он.

Магда ничего не могла понять. Сонная, она только стояла и хлопала глазами.

По-медвежьи неуклюже отчим обнял ее и, щекоча бородой, расцеловал в обе щеки. Тут она подумала: а не помешался ли он? Но сэр Адам слегка отстранил ее и принялся все с той же радостной улыбкой осматривать ее с ног до головы.

— Ах ты ж моя голубка, крошка моя, драгоценная моя доченька! — приговаривал он.

Магда даже открыла рот от удивления. Через открытую дверь она заметила перед домом какого-то незнакомого всадника, который разговаривал о чем-то с местным грумом.

Сэр Адам весело продолжал:

— А что, собственно, тебя так удивило, птичка моя? Что я дал тебе как следует выспаться? Не удивляйся, не удивляйся, тебе надо хорошенько отдохнуть. Вон, гляди, розочки на щеках совсем увяли… Я велел Агги принести тебе побольше яиц и большую тарелку овсянки. Да еще послал на ферму за сметаной. Тебе надо немного поправиться, детка. Мужчины не любят, когда девушки тощие, как скелеты. Думаю, если ты нарастишь немного жирку, у тебя будет вполне соблазнительная фигурка. Надеюсь, что…

Но Магда перебила его.

— Что вы хотите этим сказать, сэр? — краснея и одновременно холодея от ужаса, спросила она. — Что все это значит? Вы словно разговариваете со мной на другом языке…

Сэр Адам раскатисто засмеялся и, повернувшись, прошел в комнату для завтрака, где испуганная горничная по имени Агги расставляла на столе еду: кофе и свежеиспеченный хлеб.

— А яйца? Где яйца, я тебя спрашиваю? — прорычал сэр Адам. — Разве я не просил тебя сварить яиц для молодой госпожи?

Тут уж Магда и вовсе решила, что ее отчим сошел с ума. Обычно, когда ей перепадал кусок черствого хлеба и кружка молока, она считала, что ей крупно повезло. А молодой госпожой ее не называли с того дня, как на нее свалилось нынешнее уродство.

— Садись же, моя прелесть, садись скорее за стол, — пробасил сэр Адам и отодвинул стул.

Магда подняла на него глаза. В них таилась такая глубокая печаль, что, казалось, она поселилась там навечно.

— Но скажите, сударь, почему вы так добры со мной сегодня?

Сэр Адам сел напротив нее все с той же довольной улыбкой. В руках он теребил какое-то письмо, видимо очень важное.

У нее вырвалось:

— Наверное, что-нибудь случилось… Неужели моя мать…

— Твоя мать, — нетерпеливо перебил он, — с утра уже как огурчик, можешь не волноваться. Увидишься с ней попозже. А я сперва должен высказать тебе свое восхищение. До чего ж хитра! Самая хитрая и умная женщина в этом скопище круглых идиотов, да что там, во всем Котсвольдсе!

Она проглотила слюну:

— Чем же я заслужила вашу похвалу, сэр?

— Помнишь, как совсем недавно ты получила письмо от одного знатного господина? В нем он благодарил тебя за письма, которые ты прислала ему, когда он лежал больной в доминиканском монастыре…

Она кивнула.

— Конечно, помню. Вы имеете в виду несчастного жениха моей кузины Доротеи?

— Вот именно. Эсмонда, пятого графа Морнбьюрийского.

Магда приложила руку к груди:

— А что с ним?

Сэр Адам развернул листок, исписанный фиолетовыми чернилами.

— Письмо привезли из самого Морнбьюри-Холла, на этот раз оно адресовано лично мне. Грум его светлости скакал сюда галопом целых три дня — велено было доставить срочно.

— Но почему, — спросила Магда, не спуская с него удивленного взгляда, — вы говорите все это мне, раз письмо адресовано вам?

— Ах, моя птичка, ты просто недооцениваешь себя — как всегда… — Конгрейл старался говорить как можно приветливее, но от этого Магде было еще более противно его слушать. — Кто б мог подумать, что наша Магда — эта котсвольдская роза — додумается до того, чтобы написать знатному молодому дворянину! И не просто написать, а написать с умом! Для этого, безусловно, надо обладать мудростью и талантом. Выходит, не зря ты училась вместе с братьями и читала книжки из библиотеки… Это и помогло тебе выделиться из остальных, не столь умных и образованных девиц. И, между прочим, я тоже приложил к этому руку. Разве не я позволял тебе читать себе газеты с новостями? Разве не я заботился, чтобы ты не тратила свой ум на всякие пустяки?.. — Он закашлялся.

Магда, хотя и продолжала пребывать в полном недоумении, не могла удержаться от иронических мыслей. Это он-то заботился, чтобы она не занималась пустяками, поручая ей самую грязную работу в доме!

Она старалась не выказывать своего нетерпения по поводу письма в его руке.

— Может, вы скажете мне, сэр, что именно в письме лорда Морнбьюри касается лично меня?

— У тебя будет возможность прочитать его самой, от начала и до конца. А пока я вкратце ознакомлю тебя с его содержанием. Ее Величество королева приказала графу — а он ее крестник — подыскать себе жену. Он пишет, что все еще тоскует по твоей кузине Доротее и не может себе представить, что найдется какая-нибудь женщина, которая сможет ее заменить. Как бы там ни было, жениться он должен, так вот его выбор пал… как ты думаешь, на кого?

— Не знаю, — еле слышно прошептала Магда.

— Скромница ты моя, цветочек ты мой. На тебя, на тебя пал его выбор. Его привлекли твои письма… «полные доброты и нежности и написанные прекрасным языком». И еще голос — твой голос, который он слышал, когда встречал тебя в Шафтли, напомнил ему голос той, кого он навеки потерял… Он попросил, чтобы я прислал ему какой-нибудь из последних твоих портретов. Если ты ему понравишься, то он захочет с тобой встретиться. А затем, с разрешения твоих родителей, обручиться с тобой. Свадьба намечена на первый месяц следующего, одна тысяча семьсот восьмого года.

Магда слушала его, как в полусне. Сердце ее забилось так часто, что казалось, оно сейчас разорвется. Голова ее кружилась.

— Моя… Моя свадьба… — пробормотала она.

— Да. А что, это тебя удивляет? — весело спросил сэр Адам. — По-моему, это просто замечательно, что моя падчерица сумела привлечь внимание одного из самых знатных и богатых людей во всей округе. Твое приданое его не интересует. Он написал об этом. Единственное, что ему нужно от тебя, — чтобы ты стала ему доброй и честной женой и подарила ему наследника. Не сомневаюсь, что и с тем, и с другим ты справишься отлично.

Некоторое время Магда не могла выговорить ни слова. Известие так поразило ее, что прошло несколько минут, прежде чем она прочувствовала истинный смысл всего сказанного. Мысли ее путались и разлетались, как вспугнутые птицы. Ей сделали предложение. И не кто-то, а Морнбьюри. Она снова увидит Эсмонда, как тогда, в день похорон Доротеи. Даже в горе он был красив — высокий, статный, величавый…

И теперь он просит ее руки. А ведь она не рассчитывала завладеть вниманием даже самой последней деревенщины. Нет, этого не может быть. Слишком уж неправдоподобно, словно в ее темную жизнь ворвался целый сноп яркого света.

Вошла горничная Агги и принесла яйца, свежее масло и мед. Поставив их перед хозяином, она перевела полный ужаса взгляд с него на Магду и вышла.

Магда обвела взглядом сумрачную столовую — выцветшие до желтизны зеленые шторы, темную дубовую мебель. Стены были увешаны портретами Конгрейлов, предков сэра Адама. Магде они казались один противнее другого, хотя до нынешнего хозяина дома им всем было далеко.

За окном она увидела Освальда и Томаса, которые воспользовались хорошей погодой и вовсю играли в снежки. Магда машинально заметила, что оба они вышли гулять без обуви. Ведь они могут простудиться. И присмотреть за ними некому…

— Теперь ты поняла, моя птичка, — донесся до ее ушей голос отчима, — почему я так рад за мою милую Магдочку? Скоро ты выйдешь замуж и станешь графиней Морнбьюри. Не сомневаюсь, что твой супруг осыпет нас богатыми подарками да и мне поможет, когда узнает, как я стеснен в средствах. И кредиторы станут ко мне подобрей, если станет известно, что моя падчерица занимает столь высокое положение… Ну что, теперь тебя не удивляет, почему я так любезен с тобой сегодня утром?

Магда вдруг словно очнулась от забытья. Здоровая ее щека побелела, а правая, изрытая шрамами, наоборот, покраснела, как и всегда, когда она волновалась. Она вскочила.

— Ну хватит! — выкрикнула Магда. — Вы прекрасно знаете, что я никогда не стану графиней Морнбьюри!

Сэр Адам, который только что опрокинул большую кружку пива, недоуменно взглянул на нее из-за плеча.

— Я не ослышался?

— Я никогда не буду графиней Морнбьюри, — твердым голосом повторила Магда. — Граф никогда не видел меня. А если бы увидел, ни за что не захотел бы на мне жениться. И вы это прекрасно знаете. Разве не вы сами тысячу раз говорили мне, что я уродина? Что я калека, с которой не ляжет в постель ни один уважающий себя мужчина? И теперь вы утверждаете, что благородный господин, который был влюблен в кузину Доротею, найдет во мне замену своей любви? Да вы сошли с ума. Он же побежит от меня как черт от ладана, лишь только увидит…

Сэр Адам молча выслушал ее, после чего отхлебнул пиво и громко причмокнул. Кажется, он колебался: вытереть ли ему губы рукавом или предназначенной для этого салфеткой. И то и другое означало лишнюю стирку, а значит, лишнюю трату мыла. А между тем мыло было дорогим удовольствием. Не поднимая глаз на свою падчерицу, он сказал:

— Ты совершенно права, моя птичка. Граф ни за что не согласился бы взять тебя в жены, если бы увидел. Но все дело в том, что он не увидит тебя.

— Что вы хотите этим сказать?

— Проснись, проснись, моя крошка! Воспользуйся тем, что дал тебе Господь, он ведь дал тебе совсем неплохие мозги. Ты далеко не такая дура, как твоя мать. Свадьбу можно сыграть и так, что его светлость даже не заметит, что твое лицо… гм… слегка подпорчено… из-за несчастного случая.

— Подпорчено! — отозвалась Магда и грубо засмеялась: — Это называется — подпорчено!

— Ну да, конечно. Возможно, раньше я немного перегибал палку, когда говорил тебе о твоей внешности. Но если посмотреть под определенным углом, ты выглядишь просто очаровательно, а если еще поискуснее тебя одеть, прикрыть вуалью, а также воспользоваться всякими там пудрами и притираниями… теми, что пользуются знатные дамы в Лондоне… ты вообще сойдешь за красотку. Да-да, моя птичка — за красотку!

Магда покачала головой:

— Нет, это невозможно…

— Ничего невозможного нет, и я не сомневаюсь, что все будет так, как я хочу. Ты обязательно станешь женой лорда Морнбьюри.

— Я же сказала — нет! — воскликнула Магда.

Сэр Адам отломил кусок хлеба и принялся задумчиво жевать.

— Посмотрим. Сейчас начало декабря. Рождество на носу. Его светлость собирается уже в начале года связать себя узами брака. Так оно и будет. Но сначала он получит твой портрет и даст свое одобрение.

— Но у меня нет портрета! — выкрикнула Магда, и глаза ее вспыхнули отчаянием и гневом. — И даже если художник немедленно запечатлеет меня, изображение выйдет ужасным, таким, что любой мужчина содрогнется… Посмотрите вот сюда — посмотрите! Я любуюсь ими каждый день, всю мою жизнь! — Она стала бить себя пальцами по шрамам на правой щеке, затем по окривевшему рту.

— Ну, полно… — сказал сэр Адам. — Похоже, сегодня ты решительно не настроена думать головой, моя птичка.

Затем он достал из широкого кармана какую-то коробочку и с улыбкой протянул ее Магде.

— Взгляни-ка вот на это.

Она рассеянно открыла коробочку. На бледном-голубом бархате лежал миниатюрный портрет в золотой овальной рамке. На нем была изображена по плечи молодая девушка. Не очень выразительное, впрочем, довольно хорошенькое личико… Томный взгляд, розовые щеки, резные, как у ангелочка, губы. Кружевной воротничок. Блеклые волосы забраны назад и перехвачены черной лентой. Некоторое время Магда тупо смотрела на портрет, пока не догадалась, кто на нем изображен.

— Но это моя мать.

— Да, это она, в том возрасте, в каком сейчас пребываешь ты. Теперь пришла моя очередь показать, на что я способен. Я сразу вспомнил об этой бесценной вещице, которую она подарила мне на помолвку. По правде говоря, теперь этот портретик имеет мало общего с мешком костей, что лежит наверху. Но ты не находишь, что он имеет некоторое сходство с тобой?

— Нет, сэр, не нахожу!

— Ну будет, тебе, будет, — мягко упрекнул он ее. — Ведь если сравнивать с гладкой стороной лица, то довольно похоже. Конечно, волосы у тебя потемнее, но разве это так важно? В любом случае портрет я отправлю с гонцом немедленно, прямо сейчас.

Теперь Магде стало все понятно. Она чуть не задохнулась от гнева. Шрамы на правой половине лица мгновенно вспыхнули.

— Как же… Как же это возможно! Это же обман! Чудовищный обман! Это не мой портрет!

— А я тебе говорю — твой! — по-прежнему назидательно прогремел сэр Адам и выразительно сверкнул глазами. — Твой! — повторил он еще раз. — Более того, теперь, когда я смотрю на него, я нахожу еще и сходство с кузиной Доротеей. А что — совсем не исключено, что Доротея была похожа на свою тетку Джейн в возрасте лет этак шестнадцати…

Он снова сунул миниатюру Магде под нос, указывая на характерную линию подбородка и шеи.

И действительно, у всех у них прослеживалось фамильное сходство, по крайней мере в этом. Бесспорно, несчастный Эсмонд вполне бы мог купиться на знакомые до боли черты. Большие светло-карие глаза юной Джейн весьма походили на глаза дочери, хотя их игривое выражение было совершенно чуждо ей. Магда была не из тех, кто строит глазки.

— Все равно это невозможно, — произнесла наконец Магда, пытаясь унять дрожь во всем теле. — Это было бы величайшей несправедливостью по отношению к лорду Морнбьюри. Надо позволить ему посмотреть на меня, прежде чем он скажет последнее слово.

— Посмотреть? Ну и дура же ты! Да если он посмотрит на тебя, ты потеряешь свой единственный шанс. И тогда мне никогда не удастся от тебя избавиться.

— Так, значит, поэтому вы так стараетесь всучить меня Эсмонду Морнбьюри! Вы просто ненавидите меня и хотите, чтобы я убралась с вашего пути!

— Может, и так. Но в любом случае, раз появилась такая возможность, не воспользоваться ею нельзя.

— Да он наверняка слышал от моей тетушки из Шафтли, что еще в детстве я изуродовала себе лицо.

— Твои родственники дали твоей матери слово, что никому не скажут, а в замке ты всегда ходила под вуалью.

— Ну тогда Эсмонд сам приедет сюда, и мы встретимся, — вздохнула Магда.

— Не приедет. Я и это учел. Я уже написал ему и Шафтли, что твоя мать тяжело больна, а братья подхватили сифилис, поэтому в дом приезжать никому не следует.

Она подняла на него недоверчивый взгляд:

— Какой же вы подлый и нечестный!

Он расхохотался. Сегодня сэр Адам решил не отвечать на ее оскорбления. Слишком уж был заинтересован в том, чтобы все случилось, как он задумал. Мысленно сэр Адам уже потирал руки. Так-так! Эсмонд посмотрит на портрет и по достоинству оценит свою будущую невесту. В Котсвольдс он не поедет, здесь же сифилис. Пройдет некоторое время, «опасность заражения» пройдет, и тогда сэр Адам предложит ему обменяться кольцами с Магдой и объявить о помолвке. А потом, все по той же причине — в Уайлдмарше больная госпожа да едва выздоровевшие братья, — Магда сама отправится в Годчестер и там уже обвенчается с Морнбьюри.

— Но в Уайлдмарше нет никакого сифилиса. Опять вранье. Вы хотите обманом женить на мне Эсмонда! А когда он узнает правду обо всем, а главное, обо мне, он содрогнется от отвращения!

Сэр Адам искоса взглянул на нее:

— Он увидит тебя в пышном свадебном наряде, моя птичка. Твое лицо будет скрыто под вуалью, а уж потом, когда он поднимет вуаль, будет поздно.

— Но это же преступление! Меня с позором вернут обратно, так же, как Генрих VIII отправил домой Анну Клевскую, когда увидел, какова она на самом деле. Его тоже пытались обмануть с помощью миниатюры.

— Ты слишком много читала по истории, — сказал отчим, и в голосе его снова появились металлические нотки. — Однако, если мне не изменяет память, Анна получила достойное вознаграждение. И если Эсмонд даже вернет тебя в отцовский дом, я тоже в дураках не останусь. Надеюсь, этих денег хватит, чтобы покрыть все расходы, что я потратил на твое воспитание.

— Вы просто неслыханный подлец! — задыхаясь от возмущения, крикнула она, наконец решившись сказать ему то, что долгие годы вертелось у нее на языке.

— Как бы там ни было, все будет по-моему. Ешь-ка побольше яиц и овсянки со сметаной. Нам важнее нарастить мясо на твоих костях, чем пытаться замазать шрамы на лице. Уж поверь мне, это будет поважнее… — И он непристойно засмеялся.

— Я ни за что… — начала она, но окончить не успела — он стремительно подошел к ней, схватил за запястье и с силой вывернул ей руку так, что она сморщилась от боли.

— А ну замолчи, идиотка! Или ты будешь слушать меня, или твоя жизнь превратиться в настоящий ад!

— А чем она, по-вашему, является сейчас? — спросила Магда.

Сэр Адам сощурился на нее из-под кустистых бровей. На самом деле он не ожидал от нее такой стойкости духа. Еще никогда она так явно ему не перечила. И он решил снова сменить тактику. Так хитрая лиса вынюхивает свою добычу, а когда нужно, прячется под землей от гончих. Он принялся плакаться на свою судьбу:

— Ты думаешь только о себе, Магда… Только о себе. Подумай же немножко о своей бедной матери! Ей нужно купить столько вещей, которые я — увы — не могу себе позволить. Подумай и о братьях, их нужно отдавать в школу, а нам это не по средствам… У графа Морнбьюри столько денег, что тебе и не снилось. Твои дядя и тетя из Шафтли всегда прекрасно о нем отзывались…

В таком вот духе он и продолжал, постоянно подчеркивая, что это ее долг перед семьей — выйти за графа, в случае, если ему понравится ее миниатюрный портрет. Да, она труднее поддавалась на уговоры, чем ее мать. Ласковый голос, которым он ее увещевал, вызывал у нее только смех, настолько ужасно и неестественно было его звучание.

— У тебя великолепная грудь. Будем надеяться, Морнбьюри не устоит. Ты только представь, какое это будет счастье, если ты станешь любимой женой столь благородного и красивого мужчины. Ты станешь вхожа в королевский двор. Ведь, если я не ошибаюсь, граф ее крестник? Голубка моя, как же ты можешь упускать такой шанс? Вот это было бы преступлением.

Магда рывком подняла голову:

— А посылать Эсмонду Морнбьюри портрет моей матери в молодости под видом моего — это не преступление?

— Ну конечно, нет, моя цыпочка. Это всего лишь маленькая уловка. Ну, послушай же, мое сокровище, что я тебе говорю. Я ведь желаю тебе только добра. Решайся — гонец графа ждет ответа.

Голова ее, казалось, готова была лопнуть от противоречивых мыслей. Господи! Разве же ей не хочется изменить собственную судьбу, уехать в Морнбьюри, стать невестой Эсмонда… Спрятаться подальше от этого негодяя, сбежать из этого мрачного дома… Конечно, конечно! Да! Но как? Как такое возможно? Как возможно обманывать порядочного человека, к тому же бывшего возлюбленного Доротеи?

Отчим встал.

— Не знаю, что ты там себе думаешь, но я в любом случае отправлю эту миниатюру графу. И посмотрим, каков будет результат, — сказал он и снова причмокнул своими толстыми губами.

— Не надо… — начала было Магда, но сэр Адам уже ушел.

Вскоре она услышала стук копыт. Это слуга графа повез в Морнбьюри портрет. Теперь Морнбьюри станет жертвой обмана…

Магду начала бить дрожь. Она взяла со стола исписанный мелким почерком листок — письмо Эсмонда ее отчиму. Глаза ее сразу выхватили один абзац:

«Я бы и вовсе не стал жениться, ибо не в моих силах вычеркнуть из сердца любимый образ той, что навеки запала мне в душу. Но если мне все же надлежит это сделать, то пусть женой моей будет та, чей голос живо напомнил мне о прежних счастливых временах и в чьих жилах течет та же кровь. Может быть, Бог даст и наш ребенок родится похожим на ту, что нашла покой среди ангелов. Теперь мне остается только с нетерпением ждать Вашего ответа и согласия Вашей дочери. Я сумею позаботиться о ее юности. В моем доме она найдет уважение и любовь, достойные ее юных лет и положения, а также благодарность за преданную дружбу и переписку во время моей болезни».

Официальное предложение. Каждое слово пропитано чувством долга. Все только ради повиновения королеве, и никакой любви. Но уж по крайней мере, она будет знать наверняка, что Эсмонд ее не любит, что для него Магда всегда останется лишь напоминанием об ушедшей сестре.

Но как можно знать наперед, будет ли ее ребенок похож лицом на Доротею? Она уронила письмо. Сердце ее тревожно забилось.

Боже, нет, нет, она не должна этого делать!

Не дожидаясь возвращения отчима, Магда бросилась наверх в комнату матери. Леди Конгрейл возлежала в подушках и пыталась проглотить завтрак, которым ее кормила старая служанка. Вид у нее по-прежнему был больной и жалкий. Кажется, она уже знала о странном и неожиданном сватовстве графа. При виде дочери запавшие глаза воспаленно заблестели. Мать принялась с жаром убеждать Магду принять предложение:

— Я понимаю, что сэр Адам поступил плохо, отправив мой портрет вместо твоего. Но если граф его одобрит, я умоляю тебя дать согласие на помолвку.

— Да надо быть круглой дурой, чтобы не дать, — со смехом прокудахтала Тамми. — Как еще можно заполучить хорошего мужа, живя в этой семье, — только обманом!

Щеки Магды вспыхнули.

— Вы все прямо мечтаете, чтобы я взяла на себя этот грех!

— Умоляю тебя, дитя мое, не думай об этом как о грехе. Лучше считай, что это избавление для твоей несчастной матери, — заныла леди Конгрейл. — В этом ты должна видеть очищение для своей души. Доктор Крэбтри сказал, что еще одна беременность наверняка принесет мне смерть. Твоего отчима больше всего интересуют деньги, которые пришлет нам Морнбьюри, когда узнает, как мы нуждаемся. Не надо злить его своим отказом, детка. Можно ведь попытаться. Даже если граф отошлет тебя обратно домой, кошелек твой не останется пустым. Я слышала, что граф очень щедрый и великодушный человек.

— И с таким щедрым и великодушным человеком вы мне предлагаете так обойтись! — горячо воскликнула Магда.

Леди Конгрейл заплакала.

— Ради всего святого, Магда, я тебя умоляю. Добейся уговора с сэром Адамом. Скажи ему, что ты сделаешь все, как он просит, но только в обмен на то, что оставит меня в покое и даст мне возможность нормально существовать…

Магда подошла к окну. Она увидела, как по снегу внизу прыгают два дрозда. Стояла прекрасная для зимы погода. До чего же ей хотелось вырваться отсюда — глотнуть солнца и свежего воздуха, вместо того чтобы вдыхать отвратительные запахи этого дома! Сегодня Уайлдмарш казался ей особенно ненавистным. Она устала от всех этих разговоров с матерью и отчимом, казалось, ум ее совершенно истощился. Однако в глубине души она чувствовала, что на самом деле хочет того же, что и они. Она хочет иметь свой собственный дом, хочет избавиться от унижений и тяжелой домашней работы. Конечно, искушение велико. Но, как, как она может поступить так с Эсмондом Морнбьюри, если до этого относилась к нему с искренним уважением и трепетом? Для нее он был великим мучеником любви, романтиком. Другого Эсмонда она попросту не знала. Не знала, что иногда он мог быть жестоким, безжалостным, высокомерным. Что вел порой далеко не праведную жизнь. В замке Шафтли он всегда проявлял себя с самой лучшей стороны.

Магда неожиданно резко обернулась и посмотрела на мать. Лицо ее было белым как мел.

— Мадам, вы только представьте себе мое положение, если граф одобрит этот портрет и обручится со мной заочно, а потом, как честный и порядочный человек, будет вынужден на мне жениться. Вообразите, каково мне будет вынести все это!

Вдруг Тамми зацокала языком, проворно подбежала к изголовью кровати и склонилась над леди Конгрейл.

— Тш-ш! Тш-ш! Ты лучше подумай, что ты, ты будешь виновата, если бедняжка прежде времени сойдет в могилу, — с присвистом прошептала она. — Благоразумная дочь подумала бы о том, как уберечь мать от страшных мучений, которые ты, кстати, сама вчера наблюдала…

Она приложила к вискам леди Конгрейл уксус, и та в ответ захлюпала еще жалобней. У Магды защемило сердце. Весь ужас прошлой ночи снова встал у нее перед глазами. Бедная мать! Разве не заслужила она сочувствия хотя бы тем, что подарила ей жизнь, пусть жалкую и никчемную, но жизнь?

Магда принялась успокаивать плачущую леди Конгрейл и напоследок обещала все хорошенько обдумать. Затем стремительно выбежала из комнаты, не в силах больше выносить происходящего.

Однако внизу ее поджидало новое испытание — неутомимый сэр Адам, который начиная с этого момента не отставал от нее до самого вечера. Час за часом продолжались бесконечные уговоры, переходящие в нытье, и к концу дня Магда уже сама не понимала, что говорит ему в ответ.

Наконец, выжатая как лимон, она кое-как добралась до своей постели и упала лицом в подушку. Ее мутило. Отчим все-таки заставил ее съесть все, что ей принесли, и с непривычки от такого количества жирной еды у нее сделалось плохо с желудком.

Думать она тоже уже не могла, мысли бесцельно вращались вокруг одной единственной темы.

Завтра Морнбьюри увидит портрет и, возможно, пригласит сэра Адама для оформления помолвки…

Господи, что же будет? Но сейчас ведь зима. Путь из Котсвольдса в Суррей неблизок. Сегодня слуга Эсмонда уж никак не доберется до места. Да и завтра навряд ли. Вон как валит снег, да и ветер поднимается. В ее мансарде настоящий мороз.

Магде было так холодно, что она не могла согреться даже под одеялом, хотя и пыталась растереть себя руками.

Сэр Адам обещал, что завтра переведет ее в одну из гостевых комнат, которые никогда не использовались, и распорядится, чтобы там разожгли камин. Он также обещал назначить Агги ее личной служанкой. Вместо обносков, которые она всегда носила, он собрался выдать ей теплую одежду, соответствующую ее нынешнему положению, — словом, с этого дня она должна была начать жить, как подобает настоящей леди. Он еще напишет графу, как жаль ей, бедняжке, расставаться с отчим домом!

Чисто по-человечески Магда не могла не радоваться таким переменам в своей жизни, хотя и понимала, что со стороны сэра Адама это всего лишь способ ее подкупить. Особое коварство он проявил, пообещав, что купит для нее новую лошадь, на которой она сможет кататься, когда ей только вздумается. Но все же решающей явилась его торжественная клятва, что при условии ее замужества он оставит в покое леди Конгрейл и даст ей возможность жить отдельно, в собственных комнатах. На его совести будет проследить, чтобы остаток своих дней она прожила в мире и спокойствии.

Когда Магда пришла пожелать матери спокойной ночи, больная взяла ее руку и, покрывая ее поцелуями вперемешку со слезами, прохлюпала:

— Выходи за графа, если он будет звать. И не показывай ему раньше времени своих рубцов. Сделай это ради меня. Не бери греха на душу. Клянусь, если ты не сделаешь этого и обречешь меня на новые страдания, то я приму яд.

Магда в ужасе бросилась вон из комнаты и теперь уже не сомневалась, что пойдет на любой подлог, только бы спасти мать от самоубийства.

3

Прошло почти две недели, прежде чем в Уайлдмарш пришел ответ из Морнбьюри-Холла. И все эти две недели стояла такая отвратительная погода, какой Магда не помнила за всю свою жизнь в Котсвольдсе. Снег, мороз и ветер точно сговорились померяться силой.

Все обитатели Уайлдмарша ходили по дому, не иначе как укутавшись в пальто и надвинув до бровей шапки. Даже сорванцы-братья поумерили свой пыл и только мрачно бродили по комнатам, временами принимаясь громко кашлять. Леди Конгрейл медленно, пожалуй, даже слишком медленно, поправлялась под неустанным наблюдением верной старушки Тамми.

Для Магды наступили опасные времена, она чувствовала себя жертвой, которую загоняет охотник. Несмотря на то что ее лучше кормили, больше позволяли, чем даже до ее злосчастной травмы, она постоянно ловила на себе пытливый взгляд отчима.

В общении с ней он по-прежнему перемежал угрозы с лестью.

— Ну вот, кажется, ты немного прибавила в весе, — слышался его громовой голос. — Смотри-ка, ты действительно стала слегка попухлее. Теперь как женщина выглядишь более привлекательно. Смею тебя заверить, графу не придется слишком расстраиваться. Ешь побольше. Пей побольше, моя птичка. Мы должны выдать Морнбьюри хорошую невесту.

Или:

— Твоя бедная мать сегодня совсем зеленая. Боюсь, с ней очень плохо. Ей требуется другой воздух. Смею тебя уверить, что ей помогла бы поездка на воды в Бат, или в Челтнем, или даже в Хегью к моим голландским кузинам. Но вот беда, у меня не хватит на это денег… Но ничего, вот станешь графиней Морнбьюри, тогда мы уж точно сможем себе это позволить.

Или:

— Наш Адам-младший совсем никудышный грамотей… Никогда не стать ему культурным и воспитанным господином, как нам хотелось бы… Разве что отдать его в хорошую школу в Сент-Паулс. Да ведь мне это не по средствам. Только ты, Магда, когда станешь важной госпожой, сможешь помочь ему да и остальным братьям.

И все в таком духе, пока Магда не затыкала уши и не начинала протестующе мычать.

День за днем, стараниями мужа леди Конгрейл все больше проникалась идеей поездки в Голландию и то и дело делилась этим с Магдой. Она знала, что тамошние кузины сэра Адама невероятно скучные и глупые особы, но в их тихом доме на водах можно было укрыться от вездесущего сэра Адама.

— Выходи за Эсмонда, если будет звать. Уезжай к нему, заклинаю тебя, — не уставала она повторять дочери.

И вот однажды утром погода наконец исправилась. Проснувшись, все сощурились от яркого солнечного света. Сосульки начали немедленно таять. За ночь ветер разогнал на небе все тучи, и теперь на нем не было ни облачка. После полудня на зимних дорогах возобновилось движение. А уже через двое суток в деревушку Фенбридж въехала почтовая карета, которая везла письмо для хозяина поместья.

Магда сидела у постели матери с вышиванием в руках, как вдруг в комнату ворвался отчим. По его виду сразу можно было определить, что он принес хорошую весть. Рот его был оскален в волчьей улыбке, сам он лихорадочно потирал руки.

— Рад обнаружить мою милую Джейн в такой прекрасной форме, — церемонно поклонился он, приблизившись к кровати. Такого с ним еще не было.

Леди Конгрейл кисло улыбнулась ему в ответ и пробормотала что-то невразумительное. Он перевел взгляд на Магду. Ее тут же бросило в пот, а шрамы на правой щеке вспыхнули. Она уже догадалась, что он сейчас скажет.

К ней сэр Адам обратился с еще более почтительным поклоном:

— Мои поздравления будущей графине! Рад за тебя, моя птичка!

Магда рассеянно сжала в руках вышивание и вздрогнула, почувствовав, как в палец воткнулась иголка. Она принялась поспешно отсасывать из ранки кровь. Лицо ее было теперь белее муслинового чепца. Она подняла свои огромные печальные глаза на отчима.

— Пришел ответ от графа? — спросила девушка еле слышно.

Он достал из кармана письмо.

— И не просто ответ, моя птичка. Вот, можешь посмотреть сама.

Знакомый почерк расплывался у Магды перед глазами. Письмо было написано неделю назад.

Она была слишком взволнованна, чтобы читать письмо целиком. Одно она поняла — он получил миниатюру и остался ею доволен.

«Своею невинностью и очарованием она напомнила мне мою милую Доротею, а значит, невольно пробудила во мне нежность. Теперь, сэр Адам, я официально прошу у Вас руки Вашей дочери. В случае согласия она может рассчитывать на мое безграничное уважение и преданность — все, чего она вправе ждать от законного супруга. Принимая во внимание, что дом Ваш подвергся заражению, а леди Конгрейл прикована к постели, было бы нелепо с моей стороны настаивать на приезде к Вам с тем, чтобы самому привезти Магду в Морнбьюри-Холл. Будет лучше, если венчание пройдет у нас часовне…»

Пробежав текст глазами дальше, Магда узнала, что со дня написания этого письма Эсмонд считает себя ее нареченным мужем, а ее — своей будущей женой. Вместе с письмом он передает кольцо с их фамильным гербом. Сэр Адам тут же протянул золотое кольцо Магде и при этом глумливо захихикал. По его мнению, такой подарок означал, что решение графа окончательно и теперь ему уже никак не отвертеться. А кроме того, Эсмонд высказал в письме пожелание, чтобы к первому числу Нового года сэр Адам привез его будущую жену в Морнбьюри.

В конце письма стояла размашистая подпись, конверт был запечатан сургучом…

Магда выронила из дрожащих пальцев письмо. Вскочив на ноги, бросилась к большому материному зеркалу. Правая сторона ее лица выглядела безобразно. Она сорвала с себя чепец, и длинные темные волосы шелковистой волной рассыпались по плечам.

— Нет! Нет! Это невозможно! — срывающимся голосом крикнула она. — Ну, посмотрите на меня! Что общего у меня с портретом моей матери? Это же подлость, грязь!

— Ну-ну, будет тебе, моя птичка, — сказал сэр Адам подчеркнуто спокойным голосом. — Попрошу без истерик. За последние две недели мы уже достаточно все обсудили. И хватит об этом. Либо ты подчинишься мне, либо я запру всех в этой комнате, а потом подожгу к чертовой матери все поместье! — Его злобный смешок заставил их содрогнуться, а больная на кровати пронзительно завизжала.

— Господи, спаси нас! Он же ни перед чем не остановится! Он сумасшедший! Спалит нас всех, а потом скажет, что произошел несчастный случай…

Старуха служанка, шурша платьем, подбежала к Магде.

— Делай что он тебе говорит, детка, ради всех нас!

Дрожа, Магда отвернулась от своего отражения и спрятала лицо в ладонях.

— Когда Эсмонд увидит меня, то сразу отправит обратно, — со стоном сказала она. — Нет, я этого не вынесу…

— Когда он увидит тебя, будет слишком поздно, — потирая руки, сказал сэр Адам. — Слово чести уже произнесено, кольцо с гербом подарено. Как честный дворянин, он не сможет от тебя отказаться на основании того, что ты вызываешь у него физическое отвращение…

Магда повалилась на пол. Она не плакала, но все тело ее била дрожь.

Физическое отвращение! Хорошо же он ее утешил! Господи, что ее теперь ждет? Но ведь если она не захочет принести себя в жертву, то этот безумец, не задумываясь, спалит весь дом вместе с обитателями… Она снова подобрала с пола письмо и невольно выхватила взглядом последние строчки:

«С уважением и нежностью к той, чьи письма утешили меня в моих муках. Жду Вас у себя».

Слезы подступили у нее к горлу.

Об этом ведь можно было только мечтать. Поехать к Эсмонду Морнбьюри… Его образ сразу же встал у нее перед глазами: бледный, печальный, но удивительно красивый юноша. Но ведь она едет к нему обманом, подкрадывается, словно гадкая змея!..

Тут она почувствовала на своем плече тяжелую руку отчима и подскочила, как будто ее ужалили. На этот раз он не улыбался. В глазах его стояли нечеловеческая ненависть и угроза.

— Ну? — проревел он. — Ты поедешь со мной в Морнбьюри?

— Ради всего святого, Магда… — прохрипела леди Конгрейл. — Не исключено, что лорд Морнбьюри позволит тебе остаться с ним, даже если обман раскроется. В любом случае там тебе будет лучше, чем было здесь. А кроме того, ты спасешь нас всех…

Лучше? Может быть, и лучше. Но как бы ей ни было плохо здесь, она живет на своем месте и честна перед собой и другими. А в Морнбьюри приедет обманщицей и должна будет жить, зная, что вызывает у Эсмонда только отвращение.

— Ну-у? — повторил сэр Адам таким ледяным тоном, что кровь стыла в жилах.

Мысли ее путались. «Господи, если бы он грозился убить только меня, я бы не задумывалась ни на минуту, что мне делать… Смерть была бы для меня лишь спасением. Но я не имею права обрекать на муки других…»

Магда наконец решилась.

— Я поеду в Морнбьюри, — сказала она будничным тоном, как будто для нее это ровно ничего не значило.

Отчим тут же подскочил к ней и попытался обнять. Но ее вдруг захлестнул гнев. Она с силой пнула его в ногу носком туфли и крикнула:

— Пошел вон, ублюдок, или я никуда не поеду. Будешь юродствовать на моей могиле. Я убью себя сама!

С безумным смехом он принялся кланяться ей и потирать руки. Затем, называя ее всякими ласковыми именами, принялся уверять, что немедленно выпишет из Лондона портных и закажет ткани для свадебного наряда. А ей хорошо бы сейчас же написать письмо графу Морнбьюри с выражением своего согласия. После этого он обеспечит ей жизнь, как у принцессы, вплоть до их отъезда в Годчестер через неделю после Рождества.

Он хлопнул в ладоши и приказал слугам принести побольше дров в комнату жены, а также в библиотеку, где Магда теперь могла спокойно сидеть в тепле и уюте, читая или занимаясь рукоделием.

— Этот день знаменателен для нас всех, — подвел черту сэр Адам, напоследок причмокнув губами. — Наступает великая перемена в наших судьбах. Господь помог нашей дочери стать богатой и знатной. Это огромная милость Всевышнего.

На этом он закончил свою приторную речь и удалился.

А Магда упала на колени у постели своей матери и горько разрыдалась.

4

Был вечер тридцатого декабря. В Лондоне стояла мягкая погода, густой туман рассеялся и видимость улучшилась.

Эсмонд Морнбьюри со своим другом Арчибальдом Сент-Джоном вышли из портшеза и остановились перед дверью маленького элегантного дома Эсмонда в Сент-Джеймсе.

Факельщики, освещавшие им дорогу домой, сразу ушли. С носильщиком портшеза пришлось расплачиваться при свете фонарей, установленных на ограде дома.

Два роскошно одетых господина — в тяжелых плащах с капюшонами и модных шапках военного покроя с галунами и кокардами — вовсю обсуждали свои вечерние развлечения.

Сент-Джон совсем недавно вернулся в Лондон из дипломатической поездки и был несказанно рад, что его друг, так долго проживший в скорбном одиночестве, открыл наконец для приемов свой лондонский дом. Остаток этого вечера Арчи решил провести у него в гостях.

Они только что посетили самый модный театр марионеток, открытый одним известным современным поэтом.

Едва лакей впустил их в теплый, залитый светом дом, Эсмонд расстегнул плащ и кинул его слуге, который торопливо зажег свечи в небольшой уютной комнате, где их ожидал ужин.

Эсмонд зевнул.

— Что ж, мы отлично повеселились, Арчи. До чего странно снова оказаться в Лондоне…

Сент-Джон усмехнулся.

— Признаюсь, я подумывал, что ты никогда сюда не вернешься.

— Я так и хотел, — тихо произнес Эсмонд.

— Ладно. Не будем заводить разговор о печальном прошлом, — поспешно сказал Сент-Джон.

По приезде он нашел Эсмонда в добром здравии и гораздо лучшем душевном состоянии, чем в тот раз, когда видел его после смерти Доротеи. Добровольное отшельничество Эсмонда само собой закончилось после объявления его помолвки с Магдой Конгрейл. Это известие настигло королеву — его крестную — в Бате и несказанно обрадовало. Эсмонд почти сразу же получил от нее письмо, в котором она полностью одобряла его решение жениться и остепениться. Королева написала, что мало знает о Конгрейлах, лишь то, пожалуй, что леди Джейн Конгрейл приходится сестрой леди Шафтли, с которой Ее Величество связывают теплые отношения, а юная Магда была кузиной прекрасной Доротеи. Ее Величество с пониманием отнеслась к желанию Эсмонда жениться на девушке, которую с его бывшей возлюбленной связывали кровные узы.

Арчи же еще не определил своего отношения к новому выбору Эсмонда.

Ему не приходилось сталкиваться с Конгрейлами лично, однако когда он на днях упомянул в одном из клубов сэра Адама, присутствующие отозвались о нем пренебрежительно, как о посредственном человеке с дурным характером. Впрочем, никто ничего не знал о частной жизни сэра Адама, кроме того, что он родом из Котсвольдса, что его поместье называется Уайлдмарш, а его семья ведет скромную и замкнутую жизнь из-за стесненности в средствах.

Ни то, ни другое не представлялось Арчи особенно важным, тем не менее почти весь вечер с его языка не сходило имя Магды Конгрейл.

— Прямо не верится, что наконец нашлась женщина, которая заполнит скорбную пустоту в твоей жизни… — сказал он, когда они уселись за круглый, ярко освещенный стол у камина.

Эсмонд вытянул под столом свои длинные ноги и задумчиво уставился в тарелку.

— И самое странное, Арчи, заключается в том, что я ни разу не видел Магду…

— Ты уже говорил мне, и это действительно более чем странно.

— Так уж вышло, что я не смог съездить в Котсвольдс. Это слишком далеко, да к тому же двух ее братьев свалил в постель сифилис.

— Будем надеяться, что она его не подцепила.

— Ее отец всячески заверял меня, что она не общалась с братьями и потому вне опасности.

— Значит, ты увидишь свою невесту только в день свадьбы?

— Именно так, — хладнокровно подтвердил Эсмонд, — но все-таки я имею о ней какое-то представление…

С этими словами он протянул Арчи миниатюру, которую привезли из Уайлдмарша. Арчи стал изучать ее при свете свечей. Лицо девушки показалось ему милым, хотя и недостаточно выразительным, однако вслух он произнес:

— Она прелестна.

— А ты не заметил… — пробормотал Эсмонд, — изгиб подбородка, угол носа и эти большие глаза… Она ведь так похожа на Доротею…

— Почему же — заметил, — поддержал его Сент-Джон.

— Это не удивительно, ведь они кузины. И хотя Магда, бедное дитя, никогда не сможет заменить мне Доротею, мне достаточно будет знать, что в ее венах течет та же кровь.

Арчи вернул ему миниатюру и принялся за своего фазана. «Да, не позавидуешь мисс Конгрейл, — подумал он. — В сердце и в мыслях Эсмонда она навсегда останется второй — после Доротеи. Он будет постоянно сравнивать их».

— Можешь себе представить мое состояние? — продолжал Эсмонд. — Королева прямо-таки загнала меня в угол — женись, и все тут. А скажи, на ком мне еще жениться, как не на милой кузине моей Доротеи?

— Действительно — на ком? — пробормотал Арчи.

— Мне совершенно неважно, как пройдет наша первая встреча, — добавил Эсмонд. — Единственное, что от нее требуется, — это быть любящей женой и родить мне сыновей, чтобы заполнить этот пустой дом…

— Думаю, что с этим она справится, — сказал Арчи.

— Знаешь, в Котсвольдсе она жила очень уединенно… — продолжал Эсмонд.

Ему было очень важно поговорить о Магде с близким другом. Ведь они так долго не виделись с Арчи. Назавтра собирались вместе ехать в Морнбьюри. А на следующий день, первый день в новом, 1708 году, сэр Адам должен был приехать в усадьбу и привезти невесту.

— Может, так даже будет лучше — я имею в виду, что никогда не видел ее. Хоть какая-то романтика, — сказал Эсмонд. — Впрочем, один раз я ее все же видел — она тогда впорхнула в библиотеку в Шафтли и обратилась ко мне таким нежным мелодичным голосом, ты не поверишь, точь-в-точь, как у Доротеи… В самом деле, Арчи, сходство их голосов просто поразительно!

Сент-Джон понимающе кивнул. Эсмонд всегда слыл излишне впечатлительным.

И все же Сент-Джон видел, что он стал гораздо спокойнее, чем до злополучного падения с лошади, приведшего его в доминиканский монастырь.

После ужина друзья уселись возле камина, и Эсмонд продолжил свою исповедь:

— Как-то, когда погода немного прояснилась, я поехал в замок Шафтли, чтобы поговорить с леди Шафтли о ее племяннице. До этого я не мог заставить себя побывать в тех краях. Но, как выяснилось, напрасно. Родители Доротеи уехали в Рим к своим итальянским друзьям — наверное, там они надеются хоть немного отойти после страшной утраты. Сегодня утром я получил письмо от леди Шафтли.

Он бросил письмо Арчи, чтобы тот просмотрел его. Разумеется, скорбящую мать удивило и слегка покоробило внезапное решение Эсмонда жениться на ее племяннице. Она и ее муж сочли бы себя оскорбленными, сообщала она, если бы не понимали, что именно королева настаивает на том, чтобы Эсмонд прекратил носить траур. Она писала, что полностью одобряет его выбор, хотя и не понимает, почему он решил жениться на ее юной племяннице. Кроме того, леди Шафтли высказывала надежду и пожелание, чтобы ему не пришлось об этом пожалеть. Мол, бедняжка Магда всю жизнь прожила в глуши и вдоволь хлебнула горя и испытаний. Леди Шафтли писала:

«У моей сестры Джейн ужасно беспокойный характер, а кроме того, она вечно больна. Сэр Адам, ее муж, по правде говоря, не слишком заботится о благополучии своей семьи. Я видела Магду полгода назад, она приезжала в Шафтли вместе с родителями и показалась мне не в меру застенчивой. Кажется, она чувствует себя счастливой, только когда выезжает верхом… Удивительно, что Магда так хорошо держится в седле после несчастного случая, о котором ты, я надеюсь, знаешь».

Однако закончить письмо леди Шафтли постаралась на радостной ноте, от всей души пожелав post scriptum им с Магдой удачи и счастья.

— Хорошо, что я сохранил дружбу с Шафтли, — сказал Эсмонд. — Их есть за что уважать.

Сент-Джон оторвался от письма.

— Значит, у тебя необщительная и застенчивая жена. Это, в общем, неплохая черта для женщины. Но о какой такой печальной жизни и каком еще несчастном случае она пишет?

Эсмонд пожал плечами.

— Не знаю. Но если на долю Магды выпали тяжелые испытания, ей будет легче понять и мою печаль… Она будет уважать мои чувства. А что касается верховой езды, так это вообще здорово. Если она хорошо сидит в седле, мы сможем вместе ездить на охоту.

— Конечно, Эсмонд, я очень надеюсь, нет, я просто уверен, что все у вас будет хорошо, — сердечно произнес Сент-Джон.

Эсмонд добавил:

— Знаешь, меня так порадовали письма Магды, которые я получал, когда жил в монастыре. А ее последнее письмо из Уайлдмарша еще сильнее меня заинтриговало. Она пишет, что готова стать мне преданной и нежной супругой и что я уже стал дорог для нее. Наверное, теперь я даже не смогу придумать, о чем с ней говорить при встрече.

Сент-Джон засмеялся и покачал головой.

— Клянусь, такого эгоцентризма я еще не встречал. А ты сам, что ты можешь ей предложить, ты подумал, Эсмонд?

— Все, что можно купить за деньги, — невозмутимо ответил Эсмонд. — Я уже решил, что выделю своей жене значительную сумму и даже посоветовался со своим юристом, как это лучше сделать. Да и родителям ее надо помочь, они ведь совсем обнищали. У меня так много денег, что я просто не знаю, куда их тратить. Только что мне с того, в душе я, поверь, беднее последнего нищего… Это даже хорошо, что Магда не привыкла капризничать. Значит, она не будет требовать от меня невозможного, чтобы я полюбил ее. У нас с ней получится самый настоящий брак по расчету.

Арчи помрачнел. Предстоящая женитьба не сулила счастья ни Эсмонду, ни Магде. У Сент-Джона были совершенно другие представления о семье и о женщинах вообще. Даже прекрасная Доротея казалась ему теперь скучноватой, теперь, когда он встретил в Эдинбурге пылкую красотку по имени Элисон, юную дочь шотландского дворянина. Своей искренностью и страстью она поразила сдержанного молодого дипломата в самое сердце. В ближайшее время он собирался поехать в Эдинбург и начать за ней ухаживать.

Утром друзья выехали из Лондона в карете Морнбьюри и уже в самый канун Нового года добрались до Годчестера. Великолепный парк возле усадьбы был укрыт ослепительным снежным ковром. Стояла странная, неправдоподобная тишина, как будто в округе вымерли все птицы. Хотя и сама свадьба, по замыслу Эсмонда, должна была пройти тихо и без лишних глаз. Приглашались только близкие родственники и лучший друг.

В этот морозный вечер перед свадьбой Эсмонд словно прощался со своей свободой. Пил больше обычного, хотя и старался не слишком напиваться. Переодевшись ко сну, сразу отпустил камердинера — разве сможет этот молокосос Вильямс заменить его старого верного Вилкинса! Потом еще долго сидел на краю кровати и пристально вглядывался в миниатюру с портретом Магды.

Какие чувства она вызовет у него, когда они останутся наедине? Он попытался представить, как Магда выглядит на самом деле. Большие глаза, румянец на щеках, красивый небольшой подбородок, стройная фигура. Всего этого вполне достаточно, чтобы вызвать в мужчине страсть. Невинная и действительно застенчивая. Такая, какой описала ее леди Шафтли. Наверное, уединенная жизнь в Уайлдмарше была ей не по вкусу. Бедная девочка… Он постарается быть добрым с ней. Он должен радоваться, что остепенился. Ведь усадьбе Морнбьюри нужна хозяйка. Пусть ею станет родственница Доротеи, это будет лучше всего…

Неожиданно Эсмонд нахмурился и с подозрением посмотрел на овальный портрет. Почему-то ему пришла в голову мысль, что изображенная на нем девушка не могла писать таких писем к нему. Она была совсем ребенком, ведь ей только-только исполнилось семнадцать, а в письмах она рассуждала на удивление зрело и мудро и демонстрировала прямо-таки блестящую эрудицию. Лицо девушки на миниатюре было не столько умным и волевым, сколько просто милым. Сколько ни старался, он не мог себе представить, как она скачет во весь опор на лошади… Эти противоречия будоражили его любопытство. «Ну и головоломку я сам себе сотворил. Ладно, завтра все выяснится», — подумал он и усмехнулся. Затем положил портрет в шкатулку, лег в кровать и задул свечи.

А тем временем в Уайлдмарше Магда переживала последние двадцать четыре часа перед отъездом. Для нее они были лишь продолжением кошмара, в котором она так долго прожила. Впрочем, то, что в последнее время с ней так нянчились, отчасти облегчало тяжесть на сердце.

Она уже смирилась с этим нелепым спектаклем под названием «замужество», хотя и знала, что больше всего боли оно принесет одному человеку — ей самой. Она долго шла к этому решению и теперь не собиралась его менять. И тем не менее страдала, потому что это было ужасно — так обманывать Эсмонда Морнбьюри.

К душевным ее страданиям примешивались еще и физические, так как отчим не останавливался ни перед чем, стараясь изменить ее внешний вид.

Все время до самого отъезда в Морнбьюри с Магдой обращались, как с тряпичной куклой. Сэр Адам солгал Эсмонду, что его дом заражен сифилисом, и поэтому никто их не беспокоил. А тем временем сэр Адам неутомимо щипал струны и дергал девушку из стороны в сторону, пытаясь научить ее танцевать под свою убогую музыку.

Из Лондона были срочно вызваны мастера по косметике, прическам, шитью, и жизнь в доме забурлила, как в лесном муравейнике. Даже леди Конгрейл проявила интерес к замужеству своей дочери, нашла в себе силы подняться с постели и заняться вышивкой, вспомнив, что когда-то была в этом весьма искусна. Стоит ли говорить, что сама Магда взирала на все это более чем с тоской?

Теперь не было дня, чтобы не приезжал какой-нибудь очередной доктор, приглашенный изучить шрамы на ее лице, а затем обработать их свежими примочками, краской и пудрой. Магда стала уже ненавидеть все эти косметические запахи. Обычно, когда после многочисленных процедур она смотрела в зеркало, ей казалось, что лицо ее выглядит еще хуже, чем было. В результате их ухищрений оно превращалось в уродливую маску с красной прорезью рта и двумя розовыми кругляшами на щеках. На ресницах было столько черной краски, что она отваливалась кусками.

Они даже умудрились закрасить ее седую прядь, так что теперь волосы были совершенно черные. Без устали парикмахеры причесывали и приглаживали их, пробуя укладывать так и этак. То поднимали вверх и разделяли на пряди. То распускали по плечам и завивали кольцами. То вплетали в них ленты. То делали прическу на голландский манер. То прятали под парик…

Каждый вечер Магда ложилась в постель с ощущением, что с нее только что сняли скальп. Кожа на лице горела от бесконечных притираний и похлопываний. Тело ныло от тесных шнуровок и корсетов. Весь день на нее старательно навешивали тяжелые нижние юбки, бархат, парчу, шелка… Вокруг суетились с ножницами, что-то отмеряли, выравнивали, состригали… Кажется, на этот раз отчим не поскупился на расходы, очень уж, видно, хотел представить лорду невесту в самом лучшем виде.

Приданое с каждым днем разрасталось и сразу же упаковывалось в коробки и сундуки. Иногда Магде выпадала короткая передышка, и тогда она садилась на край кровати и безучастно смотрела, как женщины складывают в коробки ее новые платья и белье. Будь на ее месте другая, она радовалась бы такому богатству, но Магду совершенно не трогали все эти тряпки. Отчим даже выказывал недовольство — мол, у нее такой вид, будто ей шьют не одежду, а саван. Иногда он забывался и по привычке начинал прикрикивать на нее:

— Эй ты, бестолочь! Дохлятина! Тебе что, наплевать на мои щедроты? Где, спрашивается, твоя благодарность? Даже у твоей матери не было такого приданого. Что ты вечно ходишь с кислой миной?

После этого он заставлял и без того вспотевшую горничную распаковать какой-нибудь тюк и достать оттуда один из многочисленных туалетов — только для того, чтобы потрясти им перед каменным взором Магды. Вот, посмотри! Вышитый корсаж, украшенный шелковыми бантами… Пара персидских перчаток… Шелковые чулки с золотыми часиками… Пышные юбки на обручах… Атласные ночные рубашки, на которые он поглядывал с гнусной ухмылочкой и при этом хитро косился на падчерицу…

— С такими вырезами да оборками наш милорд и думать забудет про твой кривой рот, моя птичка…

От этих и многих других замечаний Магду бросало в дрожь. Но она, сжав зубы, молчала. Как ни кипел в ней гнев, девушка не поддавалась искушению снова вступить с сэром Адамом в открытую войну. Она уже решила для себя, что этого не будет. Только один раз повернулась к нему и процедила сквозь зубы:

— Перестаньте надо мной насмехаться. Хватит уже и того, что вы продаете меня замуж, как рабыню. Вы прекрасно знаете, что я согласилась на это только ради моей несчастной матери. Так что оставьте меня в покое, а не то в Морнбьюри меня живой не увидят.

Эти слова заставили сэра Адама задуматься, ведь от успеха подписания брачного договора зависело состояние его лондонских долгов. Он поскорее перевел разговор в шутку и больше уже не допекал ее.

Однажды ночью Магда лежала одна в своей новой просторной спальне и думала об Эсмонде. Не часто у нее выдавалось время и силы подумать о своем будущем муже, обычно к концу дня она так уставала, что падала в постель и тут же засыпала.

Сейчас Магда сидела в постели и перечитывала одно из двух писем, которые прислал ей за последнее время Эсмонд.

«Я глубоко опечален, что Ваших несчастных братьев подкосила дурная болезнь и это событие помешало мне посетить свою нареченную невесту. Я рад, что в скором времени Ваши братья поправятся полностью, но еще больше рад, что зараза не коснулась Вас. Каждый вечер я смотрю на Ваш портрет и представляю, как нежно буду любить и лелеять милую кузину моей Доротеи, чья молодость и красота, я уверен, не обманет моих ожиданий…»

Губы Магды беззвучно шевелились. Теперь, когда рядом не было отчима, она могла дать волю слезам.

— Боже! — шептала она. — Что он скажет, когда увидит, как жестоко его обманули?..

Страстная пылкость его письма только усиливала ее переживания.

Сквозь душившие слезы она прочитала второе письмо.

Там он рассыпался в благодарности за ее последнее послание к нему. Она часто писала в Морнбьюри, этого требовал от нее сэр Адам. Но за одно из писем ей было стыдно больше всего. Она отправила его, поддавшись внезапному желанию быть искренней, раскрыть свою душу… Так могла бы говорить любовь.

«Днем и ночью я думаю о Вас, мой возлюбленный, и испытываю гордость, что Всемогущий Господь удостоил меня чести стать супругой Эсмонда Морнбьюри и заменить его горячо любимого, но безвременно усопшего ангела. Чтобы ни произошло, знайте, что единственное желание Магды Конгрейл — понравиться Вам, и, хотя мы никогда с Вами не встречались — если не считать той короткой встречи в Шафтли, — поверьте, я желаю Вам только добра, как и Вы мне. Надеюсь не разочаровать Вас».

Не успела Магда отправить это письмо, как ее охватили стыд и раскаяние. Конечно, Эсмонд — прекрасный и благородный юноша, стать женой которого мечтают многие девушки. Конечно, он достоин страстной и пылкой любви. Но лучше просто посмотреть на себя в зеркало. Куда ей до него? При одном только взгляде на свое осененное любовью лицо ее охватывало жгучее отвращение к самой себе.

Читая его второе письмо, она плакала уже навзрыд.

«Милая Магда, Ваше последнее письмо очень меня обрадовало. Вы необыкновенно добры и прекрасны душой. Напрасно Вы боитесь разочаровать меня. А Ваше описание медвежьей охоты просто очаровательно и дает мне повод надеяться, что Вы отличная наездница и я буду гордиться, выезжая с Вами вместе верхом».

Письмо это заканчивалось словами:

«До встречи 1-го января, когда мы будем уже навеки вместе.

Преданный Вам Эсмонд»

Вот так. Преданный ей Эсмонд. Магда вдруг рассмеялась, но смех ее прозвучал тоскливо и хрипло.

Скоро он увидит ее, отшатнется и сразу же отошлет восвояси.

Магда со стоном съежилась под одеялом и зарылась лицом в подушку.

— Нет, я этого не вынесу… — горестно всхлипнула она.

Но тут же вспомнила о безумном супруге своей матери, о его угрозах запереть всех в доме и поджечь, а потом сказать, что произошел несчастный случай…

Она принялась уговаривать себя. Ну и что, если Эсмонд ее отвергнет? Хуже, чем здесь, ей уже все равно не будет. По крайней мере, не придется возвращаться в Уайлдмарш…

А если он примет ее и они станут любовниками? Как у них тогда все это будет?

Магда вскочила с постели, скинула ночную сорочку и с горящими глазами бросилась к зеркалу, чтобы получше рассмотреть свое тело. Ее сложение было безупречным — небольшая, но красивая грудь, нежные линии бедер. Ведь сэр Адам говорил, что мужчина может купиться на соблазнительную фигурку… А она действительно немного поправилась, и, кажется, ей это идет.

В день свадьбы на нее наденут густую вуаль. Может, под действием вина ее лицо не покажется Эсмонду столь ужасным и отвратительным? И тогда он уложит ее в свою постель… Магда представила, как они будут сладостно двигаться вдвоем, как она ответит на его мужскую страсть… Она ощутила настойчивое желание испытать это неизведанное доселе чувство, называемое любовью. Как же мало ей в жизни выпало любви! Как она ее жаждала! На глазах Магды вновь выступили слезы. Она оделась и легла. Всхлипывая и бормоча молитвы, сама не заметила, как уснула.

И вот настал день отъезда.

Магда с самого утра чувствовала себя ужасно, у нее болела голова, глаза были распухшими от слез. Проснувшись, она позвонила в колокольчик, чтобы вызвать Агги. Служанка торопливо раздвинула шторы и принялась разжигать камин. День выдался пасмурный и холодный. Кажется, еще никогда Уайлдмарш не выглядел таким серым и пустынным. Она с тоской оглядела замерзший пруд, на котором не было ни одной утки. И куда вообще подевались все птицы? Да и деревья стоят как мертвые. Сегодня она уезжает… Ее ждет долгое путешествие на юг…

«Дай же мне силы, Господи…» — думала она.

В комнату зашла Тамми, и сразу же поднялась суета. Забегали служанки, явилась молоденькая модистка, француженка Аннет, которая на самом деле к Франции имела весьма отдаленное отношение. Ей предстояло снаряжать будущую невесту и сопровождать ее в дороге. Магда не любила Аннет. Девица была слишком болтлива, а ее визгливый смех и вовсе действовал на нервы. Волосы она красила в рыжий цвет и завивала в крутые локоны. Магда подозревала, что Аннет была одной из любовниц ее отчима, впрочем, теперь это уже не имело значения.

Помогая Магде мыться и растирая ее полотенцем, Аннет никак не высказывалась по поводу внешнего вида вверенной ей невесты, однако Магда чувствовала, что стоит взгляду модистки упасть на правую половину ее лица, как в глубине черных глаз появляется злорадная насмешка.

Завтрак Магде подали прямо к камину — кофе и жареное мясо. Не успела она поесть, как в комнату один за другим зашли ее братья. Сегодня их было не узнать, притихшие, испуганные, они с любопытством смотрели на старшую сестру. Адам, как всегда, заговорил первым. Ему не хотелось показывать, что он переживает из-за ее отъезда, поэтому он постарался напустить на себя сердитый вид.

— Скажи, Магда, мы что, больше уже никогда тебя не увидим? — спросил он.

— Не знаю, может, я смогу к вам приезжать, — сказала она.

— Теперь некому будет почитать нам, — добавил Томас и шмыгнул носом, а затем вытер его рукавом.

Младший, Освальд, которому было только восемь, подошел к Магде и осторожно потрогал ее бархатную накидку и длинные черные локоны.

— А где же твоя светленькая прядь, Магда? — печально спросил он. — Ты что, ее срезала?

— Нет, она почернела.

— А ты, ты тоже теперь почернеешь и умрешь? — в ужасе спросил он.

Адам тут же напыжился, как отец, и прикрикнул на братца:

— А ну замолчи, бестолочь! Ты что, никогда не слышал, что тетеньки чернят себе волосы?

Освальд заплакал от обиды, и все трое принялись ругаться и спорить.

— Я не хочу, чтобы Магда уезжала, — прошептал Освальд.

— Эх ты, бестолочь! — снова вступил Адам. — Она же станет графиней, и у нас тогда будет больше денег.

Томас, самый жадный из братьев, сразу воодушевился.

— А ты пришлешь денег на новое седло для моего пони? — спросил он.

— Если смогу, — кивнула Магда, в душе посмеиваясь над их алчностью. И с чего бы это им такими быть?

Подперев голову рукой, она грустно уставилась на братьев. Господи, как же болит голова! Хоть бы они замолчали… Бедные, бедные… Она же всегда присматривала за ними. Что они теперь будут без нее делать? Кто у них теперь остался — больная неразумная мать да старый учитель.

В комнату, постукивая палкой, вошла леди Конгрейл. В последние дни она передвигалась исключительно с помощью палки, и это только усиливало ее сходство с огородным пугалом. Она велела мальчикам уходить, а сама уселась перед Магдой и завела, по своему обыкновению, заунывный разговор.

Мол, Уайлдмарш будет уже не Уайлдмарш без Магды… Какое горе, какая утрата, какое несчастье потерять такую прекрасную дочь…

Магда хрипло рассмеялась и сказала:

— Лучше скажите: такую прекрасную рабыню.

— Не надо быть злой, Магда. Я столько вынесла, — со стоном сказала леди Конгрейл.

— А я вовсе и не злая, мадам, — сказала Магда. — Просто не получается у меня слезное расставание с этим домом. Никак не получается. И радостного предвкушения новой жизни я тоже не испытываю…

— Ты еще не знаешь, дитя мое, как все на самом деле обернется. Может, все и к лучшему.

И леди Конгрейл, всхлипывая, протянула к ней руки:

— Ну, поцелуй же свою мать. Скажи ей доброе слово на прощание…

Сердце Магды терзали жалость и отвращение. Ведь ее мать стала соучастницей грязного замысла отчима, направленного против Эсмонда. Как она могла их простить! И все же Магда понимала, что слабовольная леди Конгрейл сполна наказана за все уже тем, что живет рядом с таким мужем. Поэтому она опустилась рядом с матерью на колени и зарылась лицом в ее платье. Пусть мать погладит ее по волосам, пусть вспомнит, что Магда ее дочь…

— Не думай о нас плохо, Магда, даже если тебе будет тяжело, — прошептала леди Конгрейл.

Тут резко открылась дверь, и в комнату вошел хозяин дома. Он велел Магде не рассиживаться, а побыстрее собираться, потому что уже через час они должны выезжать.

Магда была даже рада, что не осталось времени на прощание. Вокруг все забегали с коробками и тюками. Магду уже в который раз принялись красить и пудрить. Затем одели в дорожное платье, сшитое из темно-зеленого бархата по самой последней моде. Накидка и капюшон были оторочены белкой.

Бледное и изможденное лицо Магды совершенно исчезло под толстым слоем помады и пудры. И только глаза выглядывали из этой кукольной маски, выдавая, что она чувствует на самом деле.

Сэр Адам разгуливал в новом дорожном костюме, парике и треуголке. Тут и там звучал его громоподобный голос, раздающий команды слугам.

Во дворе стояла великолепная, обитая кожей карета, запряженная четверкой чалых лошадей. Их роскошные гривы и хвосты были перевиты голубыми и белыми лентами. А на форейторах красовались те же светлые ливреи, что и на личных слугах Морнбьюри, которых Магда видела до этого. Только теперь она полностью осознала, что делает и куда едет. Это же Эсмонд прислал за ней экипаж!

Поскольку путь им предстоял неблизкий, а дороги в этих местах не отличались удобством, Эсмонд предложил разбить поездку на три части. Первую ночь они должны были ночевать в Ньюбери, у друзей графа, которые с удовольствием согласились их принять. Вторую остановку предполагалось сделать в Гилдфорде, на этот раз у кузины Эсмонда. А наутро она собиралась присоединиться к ним, чтобы вместе ехать в Годчестер на свадебную церемонию.

И вот Магда в последний раз попрощалась с матерью и сводными братьями. На крыльцо дома вышли заморенные слуги и принялись хлюпать, утирая рукавами носы. Всем было жаль расставаться с Магдой. Она единственная во всем доме проявляла к ним доброту и участие.

Очень скоро Магда вместе с горничной Аннет очутилась в богато убранной карете. Француженка держала на коленях корзину с едой для путешествия, в которой была припасена и бутылочка домашнего вина для сэра Адама. Сам хозяин Уайлдмарша сидел напротив и со своей неизменной глумливой ухмылочкой поглаживал подбородок. Когда карета тронулась и их начало трясти на ухабах, он воспользовался этим и стал похотливо прижимать колени к ногам Аннет. Магда же, несмотря на то, что карета лорда Морнбьюри была во сто раз лучше, чем любая другая, в которой ей приходилось ездить, уже через двадцать миль дороги почувствовала тошноту и усталость.

Возможно, при других обстоятельствах она восприняла бы эту тряску как некоторое разнообразие и развлечение, ведь до этого ей пришлось выезжать из дома всего два раза в жизни. Последний раз они ездили в Шафтли на похороны Доротеи и большую часть пути провели в общей почтовой карете, где было полно народу и дурно пахло. Но сегодня, несмотря на пышность экипажа, Магда чувствовала себя жертвой, которую везут на заклание.

Взгляд ее огромных бездонных глаз был устремлен в никуда, она не видела ни проплывающих мимо деревень с низенькими домишками, ни богатых замков, ни заснеженных полей и пастбищ, ни ферм, ни холмов…

Ничего не видела, ни о чем не могла думать. Эсмонд, один только Эсмонд был в ее мыслях. Как он ее встретит, что скажет?

5

Новый год начался с восхода солнца.

Под его лучами золотом вспыхнули снега на холмах Суррея, ожили застывшие белые деревья в Морнбьюри-Холле, окрасились розовым летящие на юг облака.

В полдень Эсмонд уже стоял у окна библиотеки и нервно теребил кружевной воротничок. «Волнуется», — думал Арчи, который стоял у друга за спиной и вместе с ним высматривал, не появится ли карета, везущая Магду.

Эсмонд сам лично провел два часа в гардеробной, выгнав в конце концов всех, кто пытался помочь ему привести себя в надлежащий вид. Слишком уж много они суетились — парикмахер, цирюльник, камердинер… Он был поистине великолепен в своем светлом костюме с широкими, расшитыми золотом манжетами и таким же золотым узором вокруг петель. Искусную вышивку бежевого жилета дополняли золотые же пуговицы. Колени и туфли были украшены бриллиантовыми пряжками.

С одного плеча его свешивались голубые и белые ленты, повторяющие два цвета его фамильного герба. Парик он выбрал светло-серый, который очень шел к его бледному лицу и голубым глазам. По мнению Сент-Джона, выглядел он сегодня просто блестяще. Замшевые перчатки и усыпанная бриллиантами треуголка лежали на подоконнике и ждали своего часа. Временами Эсмонд косился на них и оглядывался на Сент-Джона.

— Хорош видок, скажи, Арчи? Эсмонд Морнбьюри перед отправкой на бойню.

— Неужели женитьба — это так страшно?

— А как ты думал? Сегодня я навеки прощаюсь со свободой… — шутливо продекламировал Эсмонд.

— Ничего, когда очаровательная Магда лебедем вплывет в твои объятия, ты живо обо всем забудешь, — сказал Сент-Джон.

— Да ты, брат, романтик… — засмеялся Эсмонд.

Внезапно улыбка сошла с его лица, и он крепко сжал руку друга.

— Едет! — шепнул он и прикусил губу.

Арчи посмотрел в окно. По аллее, быстро приближаясь к дому, двигалась карета Эсмонда. Уже слышались щелчки кнута, звуки рожка и возгласы любопытных, которые высыпали во двор, чтобы поскорее взглянуть на невесту его светлости.

«Наконец-то я ее увижу… Моя милая подруга по переписке… Хрупкое дитя с овального портрета…» — думал Эсмонд.

Карета остановилась. Форейторы опустили ступеньки. Первым вышел сэр Адам и низко поклонился Эсмонду, который уже успел спуститься во двор. Вряд ли колючий ветер был виной покрасневшим щекам молодого графа, скорее всего, дело в том, что он увидел за спиной сэра стройную девичью фигурку. Теперь она направлялась к нему в сопровождении горничной-француженки.

Он вышел ей навстречу. Лица ее он не увидел, поскольку она куталась от ветра в свой бархатный капюшон и густую вуаль. Ему удалось разглядеть только глаза — огромные, золотистые, с длинными черными ресницами. Они были совершенно не такие, как на портрете, нет, в жизни они были намного лучше! Художник не сумел передать всю их красоту и выразительность… Однако у него не было времени ее разглядывать, приличия требовали скорее пригласить ее в дом. Он склонился к ее маленькой, затянутой в перчатку руке и нежно тронул ее губами.

— Добро пожаловать в Морнбьюри-Холл, Магда, — тихо сказал он.

Она ответила ему тем самым долгожданным голосом, который он так хотел и так боялся услышать.

— Благодарю вас, сэр.

Вслед за этим дело взял в свои руки сэр Адам. Он деловито вклинился между женихом и невестой, поздоровался с Эсмондом, а затем дал распоряжение Аннет позаботиться о его «дочери», как он называл Магду при посторонних, и, если граф не возражает, проводить ее в комнату, где она могла бы умыться с дороги и нарядиться к венцу.

— Ведь нашей красавице не положено оставаться с вами наедине, пока вы не предстанете перед алтарем, не так ли? — елейным голосом пропел он.

— Разумеется, — сказал Эсмонд и, снова бросив пристальный взгляд на свою будущую жену, приказал двум горничным проводить мисс Конгрейл и ее спутницу в комнату для гостей. Комнаты, отремонтированные специально для нее, она сможет осмотреть только после свадьбы… Он надеялся, что преподнесет ей приятный сюрприз. Когда-то они принадлежали его матери, а теперь он по-новому обустроил их и обставил самой лучшей мебелью в доме.

Сэра Адама Эсмонд пригласил пройти в библиотеку и выпить по стакану вина вместе с Арчи и другими гостями дома. Сэр Адам со всеми был подчеркнуто любезен, хотя и не слишком разговорчив, словом, вел себя так, что не придерешься. Тем не менее Эсмонду будущий тесть не особо понравился. Украдкой Эсмонд бросал на него косые взгляды и радовался в душе, что Страуд находится так далеко отсюда и, следовательно, им не придется часто встречаться.

Хотя Эсмонд объявил официально, что не собирается устраивать пышной свадьбы, жители деревушки Годчестер собрались, чтобы поздравить своего хозяина. Все они помнили о несчастье, все сочувствовали. И все знали — слухом земля полнится, — что женится граф по требованию королевы.

Арчи ненадолго вышел из комнаты, а вернувшись, прошептал Эсмонду на ухо:

— Пора идти в церковь. Сказали, что невеста готова и вот-вот спустится.

Эсмонд встал. Щеки его были бледны, уголки рта подергивались, однако глаза излучали тепло и радушие.

Взяв в руки свою богатую треуголку, он звонко произнес:

— Что ж, пойдемте в церковь, дамы и господа.

Несколько дам еще вчера прибыли из Лондона вместе со своими мужьями. Приехало несколько семей из соседних графств. Давно уже в этом холле не собиралось такое количество разряженных дам.

Генерал Коршам и миссис Коршам, соседи Эсмонда из поместья Суонли, расположенного на границе Суррея и Суссекса, привезли с собой молоденькую француженку, мадемуазель Ле Клэр, которая проживала вместе с ними.

Когда Эсмонду представляли эту французскую эмигрантку, на какое-то мгновение он почувствовал в груди знакомое волнение, какое раньше всегда охватывало его при виде красивой женщины.

Шанталь Ле Клэр в свои восемнадцать лет была само очарование — кожа цвета розовых лепестков, искрящиеся миндалевидные глаза, каштановые кудри… На ней было платье из розовой с золотом парчи, отороченное соболем, а голову украшал высокий fontange[8], придающий ей сходство с испанкой.

Присев перед ним в реверансе, она дерзко взглянула на него сквозь густые ресницы. Он пробормотал что-то насчет того, что рад видеть ее здесь, в Англии, и выразил надежду, что война во Франции наконец прекратится и все образуется. На своем прелестном ломаном английском она сказала, что совершенно enchantee[9] тем, что поместье Суонли расположено так близко к Морнбьюри-Холлу и что у нее будет возможность видеться почаще с ним и с его будущей женой. Затем очень мило извинилась за своего дядюшку, который сочувствует вигам, тогда как лорд Морнбьюри, насколько ей известно, является сторонником оппозиции. Но Эсмонд, тряхнув былой галантностью, учтиво поклонился и сказал:

— Когда видишь перед собой столь красивую женщину, политика отступает на второй план.

Да, Шанталь Ле Клэр была действительно хороша. Теперь он вспомнил, как отец Доротеи рассказывал ему про нее и настоятельно советовал почаще бывать у Коршамов.

Вслед за Арчи он вышел из гостиной и проследовал по коридору в часовню.

Со смешанным чувством подошел Эсмонд к алтарю. Для церемонии специально пригласили епископа из епархии, недаром жених был королевским крестником. Два местных священника помогали ему. Вскоре в маленькой часовне не осталось свободных мест. Тихо заиграл орган.

И вот вошла она…

Эсмонд стоял с гордо поднятой головой, правая рука лежала на рукоятке его шпаги. Магда шла по проходу под руку с отчимом.

При виде ее тонкого девичьего стана у него перехватило дыхание. По всему — по росту, по сложению — она напоминала ему Доротею. Лица ее он не видел из-за вуали, как ни старался, однако даже через кружево разглядел, что у нее темные волосы. А Доротея была белокурой…

В душе Эсмонда боролись два чувства: любовь к той Магде, которую он хотел бы видеть, и неприязнь к той, которой она, возможно, была в действительности. Когда Магда сняла с одной руки перчатку и протянула ему свою ладонь, он сразу почувствовал, как сильно та дрожит. Сжав ей руку и нагнувшись к самому ее уху, он прошептал:

— Не бойся. Нечего бояться.

Она что-то беззвучно пробормотала, но рука ее продолжала дрожать.

Стоя перед священником рядом со своим высоким красивым женихом, Магда Конгрейл больше всего на свете желала бы, чтобы земля разверзлась у нее под ногами и поглотила ее. И вместе с тем — чувствовала какую-то странную, сумасшедшую радость — радость, приперченную страхом. Ибо знала, что уже через два часа это счастье у нее отнимут и растопчут. Но это — потом, а сейчас — радость от того, что она, нелюбимая и нежеланная, станет его. Боже, как бы ей хотелось любить его, этого прекрасного принца, которого так боготворила Доротея! И чтобы все это было не отвратительным фарсом, а настоящей свадьбой! Чтобы свершилось чудо, и шрамы на ее лице сами собой исчезли, подарив ей ангельскую красоту! Какое это счастье — ощущать свою руку в его горячей ладони… И какая боль! Ей хотелось умереть. Но ей хотелось и жить.

На ней было изумительное свадебное платье. Верхняя юбка мягкими складками светлого шелка ниспадала на нижнюю, сшитую из белого атласа, корсаж и воротник были украшены оборками из лент и серебряного шнура. Завитые в локоны и слегка припудренные темные волосы обрамляли лицо Магды, скрытое под кружевной вуалью.

Наверное, те, кто присутствовал на венчании, говорили между собой: какую красавицу берет себе в жены Морнбьюри. Но в самом дальнем углу церкви сидела тучная женщина с обвислым подбородком, и ее маленькие глазки были полны неподдельного ужаса. Она готова была кричать в голос, но не решалась. Это была Марта Фланель, экономка, и она знала правду. Несколько минут назад Марта заглянула в комнату для гостей, чтобы спросить у француженки, не требуется ли кто-нибудь в помощь. Аннет бросилась к двери, чтобы не пустить ее, но экономке даже одной секунды хватило, чтобы увидеть подлинное лицо Магды Конгрейл. Она была единственная, кто знал, какую жену берет себе его светлость.

Вернувшись на кухню, Марта не решилась сказать кому-либо о том, что увидела.

— Боже милостивый, — шептала она. — Не может быть, чтобы его светлость об этом знал. Не может быть…

Свадебная церемония началась. Звучный голос епископа заполнил часовню.

Магда, которая едва не падала в обморок, услышала заветные слова:

— Эсмонд Уолхерст Морнбьюри, согласны ли вы взять эту женщину…

А потом ответ Эсмонда:

— Да.

Когда очередь дошла до Магды и она услышала свое имя — Магда Джейн Конгрейл, — ее охватил похожий на предсмертный ужас. Ноги ее стали слабеть, перед глазами все поплыло.

Надо сказать «нет». Вот сейчас она скажет «нет». И бросится вон из часовни.

Но если она убежит… что будет потом? Снова она, ее мать, да и все в Уайлдмарше будут страдать от гнусных проделок этого безумца…

Сейчас она должна была проявить свою слабость и в то же время свою силу. Словно кто-то чужой произнес ее голосом:

— Да…

И все было кончено. Обратной дороги нет. Теперь она уже не Магда Конгрейл, а графиня Морнбьюри — его жена.

Когда служба закончилась, Магда вдруг с ужасом вспомнила, что теперь по обычаю жених должен поднять с лица невесты вуаль и прилюдно поцеловать ее… Нет, такого удара ей не вынести, — чтобы он отшатнулся от нее на глазах у всех этих шепчущихся женщин и разинувших рты мужчин. Кажется, у нее остался только один выход. Она пошатнулась, а когда Эсмонд подхватил ее под руку, прошептала:

— Умоляю, выведите меня отсюда. Прошу прощения, но я больше не могу стоять…

Ну вот, конечно, она слишком устала от поездки. Какая же она хрупкая, слабенькая, такая женственная… Бедное дитя! Эсмонд поднял ее на руки и, поклонившись епископу, понес по междурядью.

— С леди Морнбьюри случился обморок, и она просит разрешения немного отдохнуть, прежде чем выйдет к гостям, — сказал он.

По рядам собравшихся прошел шепоток. Люди сочувственно провожали глазами удаляющуюся парочку. Миссис Коршам, которая стояла рядом со своим одетым в генеральскую форму мужем, покачала своим париком и сказала ему на ухо:

— Ох уж эти современные барышни! Никакой выдержки, никакого вам мужества. И вообще, сдается мне, что Морнбьюри не повезло с этой семейкой. Не дай Бог, леди Морнбьюри окажется такой же хилой, как ее бедная кузина, царство ей небесное.

А между тем Эсмонд нес свою невесту наверх, в спальню. Если бы он знал, какое лицо лежит на его плече!

— Я даже рад, что все так получилось, — сказал он, желая ее успокоить. — Разве это не здорово — сразу после венчания оказаться в спальне новоиспеченной жены? Тебе немного получше, любовь моя?

— Да, милорд, — сдавленным голосом ответила она.

— Ну-ну, тебе незачем называть меня так. Для тебя я просто Эсмонд, твой муж, или ты уже успела об этом забыть? — задорно спросил он.

Она не ответила. Конечно, она не забыла. Господи, да разве можно о таком забыть? Ну почему, почему нельзя остановить время и продлить этот миг, когда его руки так нежно обнимают ее? Ей хотелось бы, чтобы это длилось вечно…

Но вот лакеи распахнули перед ними двери ее комнаты, и Магда поняла, что через несколько минут ее счастью придет конец. Теперь ей предстоит пережить самый ужасный момент в ее жизни.

Спальня, которую приготовил Эсмонд для своей жены, показалась неискушенной Магде сказочным царством. Раньше здесь жила его мать, но для новой обитательницы он решил полностью переделать ее. Стены были оклеены обоями цвета слоновой кости с золотым тиснением. На полу лежал пушистый светло-серый ковер. Ореховая — по последней лондонской моде — мебель была отполирована так, что золотилась на солнце. Три широких окна выходили в сад, на золоченых витых карнизах висели светло-серые, в тон ковру, тяжелые портьеры из атласной парчи. Огромная кровать, та самая, на которой родился Эсмонд и на которой умерла его мать, была завешена пышным балдахином из бордового с золотой нитью атласа. Магда и не подозревала, что где-то существует такая роскошь.

Изящный туалетный столик, уставленный золотыми флакончиками духов… Золотой туалетный прибор с гербом графства Морнбьюри… Зеркало в резной позолоченной раме… Изящный шезлонг с красными атласными подушечками… На каждом столике — по букету белых роз… И везде, где только можно, свечи в золоченых канделябрах…

От жаркого огня в мраморном камине распространялось стойкое и уютное тепло.

Эсмонд хотел уложить Магду на постель, но она вырвалась и встала на ноги.

— Подождите, сударь… э-э-э… Эсмонд… — запинаясь, сказала она, — вы не против, если моя служанка разотрет мне виски… Просто… э-э-э… немного кружится голова… в часовне было так душно…

Голос ее оборвался.

Как она волнуется! Пальцы словно ледышки. А как вздымается ее грудь! Эсмонду была по душе девичья скромность, которой он все это приписывал, но теперь ему уже не терпелось — слишком уж хотелось взглянуть на ее лицо. Он нежно склонился к ней:

— Любовь моя, я ведь еще ни разу не видел тебя — только тот милый портрет, что мне передали. Раз уж мы оказались с тобой наедине, разреши мне поцеловать твои настоящие уста — сколько же можно припадать к раскрашенному куску слоновой кости?

— Нет, нет, не надо! — вырвалось у Магды помимо ее воли.

На это Эсмонд только рассмеялся, после чего взял вуаль, скрывавшую ее лицо, за уголки.

— Твоя робость мне по душе, моя девочка, но ты ведь теперь моя жена и должна запомнить: я не сделаю тебе ничего дурного. Возможно, до тебя дошли слухи, — с некоторой усмешкой продолжал он, — о том, что твой муж не всегда вел себя подобающим образом. Что ж, признаю, у меня случались ошибки. Приходилось огорчать нашу августейшую королеву. Но теперь все будет по-другому. Эсмонд станет самым верным и любящим супругом для Магды, клянусь тебе именем той, которую и ты, и я так любили. Что бы ни случилось, я буду любить тебя всегда. Пусть наша милая, навеки ушедшая от нас Доротея услышит мои слова… А теперь не бойся меня больше, моя девочка.

Магду охватило такое отчаяние, что ей чуть было на самом деле не стало дурно. Она почувствовала себя загнанным зверем, которому уже все равно, что с ним будет.

Издав хриплый смешок, от которого у Эсмонда едва не застыла в жилах кровь, она сама подняла вуаль, будто отодрала присохший бинт. Теперь безжалостный свет освещал каждую черточку ее обезображенного лица.

— Ну, смотри! — сказала она. — Смотри, кому ты поклялся в вечной любви!

Вслед за этим повисла тишина. Это была не просто тишина, каждая секунда ее оставляла глубокие раны в их сердцах, пока они молча и пристально смотрели друг на друга.

Сначала Эсмонд не поверил своим глазам. Потом его охватил ужас, настоящий первобытный ужас, перед которым отступает человеческая доброта и благородство. Да и какое тут может быть благородство, когда его так жестоко и гнусно обманули!

Перед ним было совсем не то милое создание, которое украшало миниатюру, присланную Конгрейлом. Магда не имела ничего общего с портретом. То, что предстало его взору, не поддавалось описанию: страшный, исковерканный шрамом рот, изрытая рубцами щека. Левая сторона ее лица была абсолютно изуродована. Виднелись жалкие попытки скрыть увечье, но, увы, все эти ухищрения с тушью и пудрой лишь усиливали жуткое впечатление. Все, на что была способна модистка Аннет, это превратить лицо своей госпожи в грубо раскрашенную маску.

Ослепленный своим гневом, Эсмонд не заметил, сколько горя было в ее взгляде. Нет! Даже волосы у нее не настоящие, завитые, как у барана, и наверняка крашеные!

От возмущения он с трудом мог говорить:

— Господи, что все это значит?

Снова Магде показалось, будто она умирает, это была уже сотая или тысячная смерть с того дня, как ее отчим втянул ее в это дело. Она не видела гримасы болезненного отвращения на лице Эсмонда. Она видела лишь, как оно на глазах утратило свою нежность, и это было самое страшное. Но что ей теперь! Будто она не знала, как он воспримет ее внешность! Она вдруг испытала какое-то странное облегчение. После этого ей уже было легче взять себя в руки. Больше ей нечего терять. Теперь она обречена на одиночество и презрение.

Горькая усмешка прозвучала в ее голосе, когда она сказала:

— Кажется, невеста не пришлась его светлости по вкусу?

Бледный как полотно, Эсмонд в бешенстве сжал кулаки.

— Вы не та девушка, что на портрете.

— Не та, — бесстрастно согласилась она. — На портрете — моя мать.

— Ах, мать! Пресвятой Боже, да кто же придумал такой коварный ход?

— Лучше спросите об этом сэра Адама, — блеклым голосом сказала Магда.

Эсмонд был не в силах оторвать от нее бессмысленного взгляда. Ему казалось, что он видит кошмарный сон. Неужели все это правда? Какая теперь может быть учтивость! Его коварно обманули, а Эсмонд был не из тех, кто легко прощает подобные выходки. Голос его сорвался в крик:

— Но зачем? Для чего все это было сделано? И вообще, как вы решились на это? Как посмел Адам Конгрейл… — Он покраснел и задохнулся от гнева.

Все тем же бесцветным голосом Магда спросила:

— Хотите отправить меня домой?

— Домой! — с горечью повторил он. — Да вы только что стали моей женой. Мы теперь связаны узами брака. Законного брака! Вы — вы стали графиней Морнбьюри — вы это понимаете, дешевая интриганка!

Она вздрогнула всем телом и приложила руку к груди. Веки ее сами собой закрывались. В глазах все плыло. Она уже не различала застывшего в своей холодной красоте лица мужа. Голос ее откуда-то издалека взмолился:

— Нет!.. О нет…

Когда к ней вернулось сознание, она лежала на кровати. Эсмонд стоял рядом.

Его первая вспышка гнева улеглась, и теперь в душе осталась лишь холодная злоба. Робкие ростки жалости и сочувствия едва пробивались сквозь нее. За те несколько секунд, что Магда была в обмороке, он заметил, как смертельно она бледна, какие у нее болезненно впалые щеки. Другая половина ее лица была не затронута уродством и сохранила остатки красоты. Красота притаилась и в нежном изгибе точеной шеи, и в плавных линиях обнаженных вырезом платья плечей.

Однако в остальном Магда была лишь жалкой пародией на красоту. Эти отталкивающие шрамы… Эсмонд всю жизнь был приверженцем совершенства, ненавидел уродство в любом виде.

Когда Магда открыла глаза, в ее взгляде он не увидел ничего похожего на радость и триумф, которые обычно охватывают человека, осуществившего коварный план. Трудно было представить, что она начнет глумливо трясти перед ним обручальным кольцом и ехидно улыбаться.

— Вы отправите меня домой? — спросила она.

Совершенно ледяным тоном он сказал:

— Я требую объяснений. Бог свидетель, это не ваша вина, что у вас изувечено лицо. Но послать портрет матери вместо своего — это же изощренное предательство. И писали вы мне, как я полагаю, по заранее задуманному плану. Вы уже тогда собирались обмануть меня. А может, это даже вовсе не вы писали все эти расчудесные письма…

Она с трудом села. Все ее локоны и ленты растрепались, и она выглядела просто ужасно. Но теперь в голосе ее послышалась страсть:

— Это я! Я писала — все до одного…

Его губы скривились.

— И чуть ли не в каждой строчке уверяли, что так меня уважаете и мечтаете только служить мне… А может, это от любви вы возомнили себя вовсе не тем, что вы есть?

— Мне нечего сказать, — хмуро пробормотала она. — К чему тут слова? Единственное, что верно, так это то, что я кузина Доротеи.

— Доротея! Уж кто-кто, а она терпеть не могла хитрости и обмана! Она была чистой и честной. С трудом верится, что в ваших жилах течет та же кровь…

Магда сморщилась и спрятала лицо в ладонях. Как ни ждала она услышать все это, как ни представляла заранее в мыслях, но слышать подобное наяву было невыносимо.

Неожиданно Эсмонд спросил уже не так грубо:

— Когда вы получили это увечье?

— Еще в детстве, — ответила она. — Несчастный случай. Меня сбросила лошадь.

Эсмонд принялся с хмурым видом расхаживать взад-вперед. Он вспомнил, что тогда, в замке Шафтли, она тоже была под вуалью, но он решил, что это дань трауру. Вот, значит, о каких страданиях и о каком несчастном случае писала ее тетка… Но как она могла решиться на такой грязный подлог? Внутри у Эсмонда все кипело. Ему хотелось броситься прочь, лишь бы не видеть ее. Вообще, оседлать Джесс и умчаться куда-нибудь подальше от Морнбьюри-Холла, и никогда не возвращаться…

Над ним висит какое-то проклятие. Над ним и над всем этим домом. Сначала — смерть его невесты накануне венчания. Теперь вот — этот жалкий фарс с переодеванием. Нечего сказать, попался в расставленные сети. Хорош этот Адам Конгрейл! Впрочем, раньше надо было думать и встретиться с кузиной Доротеи до свадьбы. Это все портрет, вернее, его схожесть с Доротеей, и еще эти письма… Разве такую жену он надеялся увидеть?

Эта несчастная калека на кровати вызывает у него только жалость. Да, он вполне может пожалеть ее, ведь ему самому приходилось падать с лошади и он знает, каково это пережить. Но ведь он не стал после этого уродом. Нет, наверное, это совсем другое, когда красота превращается в сморщенные рубцы.

Вся эта тушь и пудра… Покривившийся рот… Эти гадкие полосы… Боже, как можно лежать со всем этим в одной постели? Легче умереть от отвращения.

Может, действительно отправить ее домой?

Но что будет потом? Он же станет в глазах у всех посмешищем. Королева Анна первая станет потешаться над ним. Весь королевский двор только и будет что жужжать об этом на всех углах. А каково будет торжество его врагов! Он же не сможет появиться ни в одном лондонском клубе!

Его, графа Морнбьюри, который всегда был таким гордым и уверенным в себе, так просто обвели вокруг пальца. И кто — какой-то там Адам Конгрейл! Взял — и подсунул ему лежалый товар…

Эсмонд был задет за живое. При воспоминании о лице Магды его пронизывал ужас. Что только скажут люди! Даже если выгнать ее сейчас, они все равно рано или поздно узнают правду, и он станет главным пугалом Лондона. Нет, этого он не перенесет.

Граф вдруг прекратил свое хождение по комнате и остановился у кровати.

— Теперь я все понял, — сказал он хрипло. — Ваш решительный папаша, или, как его там, отчим нарочно скрыл от меня правду, чтобы заполучить себе в зятья крестника королевы и хозяина графства Морнбьюри. Нечего сказать, цель у него была высокая. Только вот средства ее достижения он выбрал самые низкие. И вы ему помогали. Вот, значит, для чего вы составляли все эти пылкие и преданные послания… А я-то вам верил… Если бы вы хоть на минуту задумались о моих чувствах, вы бы не допустили всего этого.

Магда отняла от лица руки и взглянула на него своими огромными глазами.

— Браните меня сколько хотите, — сказала она. — Я привыкла к брани. И к боли.

На какое-то мгновение он устыдился своих слов, но потом опять нахмурил брови и выпятил губу.

— Я бранюсь, только если меня к этому вынуждают. Или вы считаете, что ваш поступок — это не достаточный повод?

— Признаю, я далеко не красавица, — сказала она с коротким неприятным смешком.

— Не ваша вина, что у вас такое лицо, — грубо сказал он. — А виноваты вы в том, что меня обманули. Возможно, было бы по-настоящему благородно с моей стороны сделать вид, что я не заметил в вашем лице ничего особенного, и продолжать улыбаться… Но я слишком ненавижу предательство, а то, что вы совершили по отношению ко мне, — это и есть самое настоящее предательство.

Она впилась ногтями в собственные ладони. Нет, больше не выдержать. Магда вдруг поняла, что слишком устала от всего этого, еще немного — и ее отяжелевшие веки закроются, а сама она провалится в сон. Ей было уже все равно, что он скажет. Какие бы страшные слова Эсмонд ни произнес, она их заслужила. Конечно, можно было рассказать ему о жестокости сэра Адама, но тогда возникала угроза для жизни ее матери. Эсмонд мог еще больше разъяриться и направить свой гнев на сэра Адама, а тот, в свою очередь, выместил бы зло на своей бедной жене.

Она прошептала:

— Я вернусь в Страуд.

— Вы поступите так, как я скажу, — властно сказал он. — Я не желаю, чтобы вы делали из меня посмешище. Лучше уж я честно заплачу за свой безрассудный поступок. Вы останетесь здесь и будете исполнять свою роль. Роль графини Морнбьюри.

Она порывисто вздохнула и уставилась на него удивленными глазами.

— Но вы ведь не хотите, чтобы я…

— Да, не хочу, — грубо оборвал он ее, — и все же вы останетесь. Что — такого поворота вы с вашим отчимом и мамашей не учли? Надо же! И это сестра леди Шафтли, родная тетка самого чистого и прекрасного существа, которое только рождалось на свете! И это она согласилась принять участие в таком низком обмане… Боже, какой я был дурак! Но об этом никто никогда не узнает — клянусь! А вы останетесь здесь и за все мне заплатите.

Магда едва не задохнулась.

— Что вы собираетесь со мной делать?

Он посмотрел на нее сверху вниз. Лицо его дергалось. Теперь она увидела, что на самом деле в глубине его души прячется демон и дремлет только до поры до времени. Любовь и смерть Доротеи, а затем жизнь в монастыре помогли на время изгнать этого черного дьявола. Но теперь он вернулся вместе с яростью обманутого в лучших чувствах человека. Эсмонду страстно захотелось выпить — наверное, внизу гостям уже подают вино… Губы его пересохли, глаза горели. Магда не увидела в его взгляде ни доброты, ни сочувствия. А ведь еще несколько минут назад они были полны муки и даже гордости. И Магда закричала. Вся ее горькая, невостребованная любовь к нему вырвалась из недр ее души в этом крике:

— О-о-о, Эсмонд! Эсмонд, прости меня, прости! Такое не прощают, но ты… Ты просто не знаешь… я не могу тебе сказать… — Она осеклась, и ее пальцы принялись судорожно вытаскивать из волос шпильки, ленты, кружева и прочие никчемные теперь безделушки.

Эсмонд впервые перевел взгляд со шрамов на бездонные золотистые глаза, утопающие в слезах. Затем увидел трогательно незрелую белоснежную грудь. А эти хрупкие запястья и лодыжки… Маленькие изящные руки… Ужас сковал его. Ему показалось, что перед ним лежит на своем одре Доротея. Он вспомнил, как целовал ее крохотную, холодную как лед руку.

Пошатываясь, словно пьяный, Эсмонд вышел из комнаты.

6

Гости собрались в богато убранной столовой. Тут и там сновали слуги с серебряными подносами, разнося кубки с вином. Трио музыкантов исполняло венский вальс. Было весело — гости смеялись, болтали и обсуждали между собой, куда так надолго пропала невеста. Никто и не успел толком на нее посмотреть.

Вскоре появился граф.

Арчибальд Сент-Джон сразу заметил перемену в его настроении и неестественную бледность. У него упало сердце. Подбежав к другу, он спросил:

— Ну, как твоя жена, Эсмонд?

Граф издал сиплый смешок, в котором веселья было не больше, чем в предсмертном хрипе. Это еще сильнее насторожило Сент-Джона.

— Ах жена? — тихо сказал Эсмонд. — А вот жена моя…

— Ш-ш-ш! Пойдем выйдем в библиотеку. Там расскажешь. Я же вижу, что-то случилось.

— Подожди, — сказал Эсмонд и прошел сквозь толпу в другой конец комнаты, где сэр Адам Конгрейл беседовал с генералом Коршамом. Его самодовольный голос, казалось, был слышен повсюду:

— Смею вас уверить, генерал, моя дочь — одна из лучших наездниц во всем Глостершире. Мало кто из благовоспитанных девиц может похвастаться тем, что умеет скакать без седла на едва объезженном жеребце.

— Поразительно, — пробормотал генерал, поглаживая седые усы. — Но все-таки опасно.

— Причем настолько опасно, что недалеко и до несчастного случая, — ледяным тоном произнес Морнбьюри, встревая в разговор.

Сэр Адам обернулся. Его выпученные глазки сузились, и он, кашлянув, подобострастно захихикал:

— Ну конечно, ну конечно, милорд.

— Вам, как моему тестю, вполне можно называть меня Эсмондом, — сказал граф тем же натянутым голосом и при этом бросил на него весьма и весьма красноречивый взгляд.

Сэр Адам поклонился и почему-то вдруг почувствовал острую резь в желудке.

— Ну конечно же, Эсмонд. Эсмонд, благодарю вас. Я безмерно счастлив, что вы мой зять.

— Я тоже безмерно счастлив, — сказал Эсмонд звенящим голосом, — что взял себе в жены такую красавицу.

— Наверное, невесте уже стало получше, — высказал предположение генерал Коршам.

Эсмонд ничего не ответил. Он посмотрел в глаза Адаму Конгрейлу, а затем перевел взгляд на Арчи:

— Могу я пригласить вас двоих, джентльмены, пройти со мной в соседнюю комнату? Леди Морнбьюри чувствует себя неважно и, к сожалению, вряд ли спустится к гостям. Ничего страшного не случилось. Просто легкое недомогание. Но вы же понимаете, я, как муж, должен проявлять внимание и заботу. Поэтому прошу всех к столу. Я скоро присоединюсь к вам, но прежде мне следует переговорить с этими двумя джентльменами и моим адвокатом, которого срочные дела вынуждают немедленно вернуться в Лондон. Это ненадолго, мы только подпишем кое-какие бумаги. Брачное соглашение, ну, вы сами знаете… — Он с обворожительной улыбкой поклонился гостям.

Сразу же последовали громкие сочувственные возгласы в адрес леди Морнбьюри и ее здоровья. Все как будто разом подумали об одном и том же — не дай Господь, чтобы Магда пошла по стопам несчастной Доротеи! Это была бы уже вторая трагедия в личной жизни графа…

А тем временем Эсмонд, Арчи и сэр Адам уже сидели в библиотеке. Никакого адвоката, разумеется, с ними не было — с документами граф планировал разбираться с утра.

Ничего не понимающий Арчи первым задал вопрос:

— Что случилось? Насколько я понял, на самом деле Магда здорова? Тогда почему же…

Эсмонд перебил его:

— Да, она совершенно здорова, если не считать одной болезни… душевной. Болезни, которую вы… — он указал на сэра Адама, — которой заражен весь ваш дом. Воспаление хитрости и лживости — вот как она называется. И нетрудно догадаться, какую цель вы преследовали. Вам нужны деньги. Вы ждете от меня финансовой поддержки.

Сент-Джон словно онемел и лишь переводил взгляд с одного собеседника на другого. Жалкая улыбка появилась на лице сэра Адама.

— Ну, что скажете? — грозно спросил Эсмонд, буравя тестя глазами.

«Черт побери, он уже видел Магду, — подумал сэр Адам. — Этот Морнбьюри заводится с пол-оборота. Чуть что — и сразу за шпагу… Малейшая неосторожность с моей стороны — и я уже труп. Эх, дожить бы до утра…»

Он принялся мямлить что-то невразумительное. Арчи перебил его:

— Заклинаю тебя, Эсмонд, объясни все же, что произошло?

Эсмонд бросил на сэра Адама гневный взгляд:

— Моя жена, Арчи, совсем не та девушка, что изображена на том портрете. Это была миниатюра ее матери — Джейн Конгрейл.

— Но ради всего святого — зачем ей это?..

— Я уже говорил — зачем, — перебил его Эсмонд. — Просто сэру Адаму захотелось иметь знатного зятя и богатого муженька для своей увечной доченьки, или падчерицы, или кем она ему там приходится?

— Увечной? — в ужасе переспросил Сент-Джон.

— В детстве она упала с лошади, — замогильным голосом сказал Эсмонд. — Левая половина лица у нее совершенно изуродована. Насколько хороша девушка на портрете, настолько Магда безобразна в жизни.

— Бедняжка! — посочувствовал сердобольный Сент-Джон.

— Я бы, может, тоже ее пожалел, если бы она так гнусно меня не обманула.

— Да, что верно, то верно, — согласился Сент-Джон и, достав из кармана платок, вытер вспотевший лоб.

Такого трагического поворота он уж никак не ожидал. Кому рассказать — ведь не поверят!

— Теперь я понимаю, — продолжал Эсмонд, — почему сэр Адам устроил все так, чтобы я не смог приехать в Уайлдмарш. Вот мол, у его сыновей сифилис… Теперь я начинаю сомневаться, что это правда. Я сознаю, это мой просчет, что я поверил ему на слово. Надо было настоять и самому убедиться, что Магда такая же, как на миниатюре. А вовсе не та, которую мне подсунул этот грязный жадный ублюдок… — Он снова указал на Конгрейла. — Надо же! Завесил вуалью — и под венец. И это называется — бедняжка! А я, по-вашему, теперь кто? Что теперь станут говорить обо мне? — Эсмонд постучал себя кулаком в грудь.

— Боже правый, действительно случилось непоправимое… — пробормотал Арчи и дрожащими пальцами расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке. Надо полагать, виной тому были не только духота и спиртное.

Тут сэр Адам, как трусливый пес, присел, опустился на одно колено и заскулил.

Мол, как ему все время плохо жилось… Да как его обокрали… Он никому не рассказывал, но ведь случалось, что они и голодали. Да-да, и он, и его больная жена, и трое сынишек. Аренда непомерно высока. Да еще приходится осушать болотистые земли… Порою, кроме овсяных лепешек, на столе ничего нет. Деньги он держал у одного ростовщика, еврея, да тот его, бедного, облапошил и скрылся. Конечно, он понимает, что поступил плохо. И умоляет графа быть к нему снисходительным. К тому же Магда сама придумала и проделала весь этот трюк. Когда она увидела его в первый раз, у Шафтли, она сразу же влюбилась и захотела выйти за него замуж. И поэтому попросила сэра Адама помочь ей в этом… Сэр Адам так разошелся, что чуть ли не вытирал нос о парчовый рукав Эсмонда.

— Одна сторона лица у нее очень даже ничего, это я вам говорю. Если научить ее, она будет всегда ко всем поворачиваться этой стороной… Или носить вуаль… Или мантилью, как у испанки. А фигура у нее хорошая. Кроме того, она умна, образованна. Не сомневайтесь, это она писала все письма. Я сам лично проследил, чтобы она получила хорошее образование. Разбирается в литературе, искусстве. Да и то, что я давеча рассказывал про нее генералу, — все чистая правда. В Глочестере вам любой подтвердит, что второй такой наездницы не сыскать. Она даже после того злосчастного падения не перестала ездить верхом. Такая вот бесстрашная. Да она…

— Да замолчите же! — не выдержал Эсмонд, прервав эти дифирамбы. — С меня хватит. Довольно навязывать мне вашу… гм… дочь!

Тут, несмотря на гнев, он с облегчением подумал, что на самом деле она ведь вовсе ему не дочь, и спасибо хотя бы на том, что в ее жилах не течет его поганая кровь.

Сэр Адам шмыгнул носом и вытер с потного лица свои лицемерные слезы.

— Не будьте таким жестоким, не отвергайте мою бедную девочку, — проблеял он. — Ее хрупкое сердечко не выдержит и разорвется, если вы отправите ее назад, домой… И вообще, — глазки его хитро блеснули, — насколько я знаю, Эсмонд Морнбьюри — честный джентльмен и не привык нарушать данное слово. Вы же сами поклялись в верности Магде и…

— А ну, заткнись, жалкое отродье! — снова прикрикнул на него Эсмонд.

Однако в памяти его невольно всплыли слова, которые он произнес, перед тем как она подняла вуаль. Он словно услышал свой голос: «Что бы ни случилось, я буду любить тебя всегда. Пусть наша милая, навеки ушедшая от нас Доротея услышит мои слова…»

Он вдруг вскинул руки к лицу. Боже, что бы подумала обо всем этом Доротея! Скажи мне, милая Доротея, что мне теперь делать? Видишь ли ты меня, Доротея, видишь ли этот позор? Станешь ли ты умолять меня пощадить свою несчастную сестру? Ведь ты любила ее… Свою «бедную маленькую кузину», с которой так безжалостно обошлась судьба. Тогда ему было невдомек спросить у нее, почему же ее кузина такая бедная…

Голос Арчи вывел его из оцепенения:

— Эсмонд, дружище, скажи, что я могу для тебя сделать, как тебе помочь?

Эсмонд поднял на него печальный взгляд и хрипло засмеялся.

— Кажется, я самый невезучий из людей по части женитьбы, не так ли, Арчи?

— Но брак может быть расторгнут.

Эсмонд сцепил зубы.

— Я уже думал об этом, но ведь тогда я стану посмешищем для всей Англии, а это ничтожество, — он повернул голову в сторону сэра Адама, — будет расхаживать гоголем и хвастаться перед всеми, как ловко он обдурил Эсмонда Морнбьюри, заставив его жениться на девушке, к которой и в пьяном виде подойти-то страшно.

— Но у Магды великолепная фигура… — заблеял сэр Адам.

Арчи повернулся к нему:

— Попридержи свой грязный язык — или я сам, лично, наколю тебя, как бабочку на булавку.

Сэр Адам враз позеленел и истерически засмеялся.

— Я сделаю все, что его светлость сочтет нужным… — виновато забубнил он.

Эсмонд беспомощно взглянул на Арчи.

— Нам пора возвращаться к гостям. А то они могут подумать, что случилось что-нибудь серьезное. А ты, Арчи, поднимись в комнату… в комнату моей жены, — он с трудом заставил себя произнести это слово, — и скажи ей, чтобы она там и оставалась. Пусть ничего никому не говорит, а позже вечером я приду и объявлю ей, как я намерен поступить в дальнейшем. Я женился на ней и расторгать брак не собираюсь. Ее Величество королева не должна узнать об этом позорном подлоге.

— Может, так оно будет и лучше, — со вздохом сказал Арчи, — а может, какой-нибудь хороший хирург или врач подыщет нужные травы и поможет несчастной девушке избавиться от этих рубцов. Тогда ты сможешь нормально с ней жить.

Сэр Адам снова загудел:

— Да с ней и сейчас можно нормально жить, сударь. Когда она при параде, так прямо красавица!

Эсмонд подошел к нему вплотную.

— Слушай меня. Я мог бы тебя убить, но не хочу пачкать о тебя руки. После печальной кончины Филиппа Сентилла я поклялся, что никогда больше не стану убивать. И только поэтому ты останешься жить. Но если ты не выполнишь моих требований, я лично позабочусь о том, чтобы тебя не принимали ни в одном приличном доме во всей Англии.

Сэр Адам расстегнул пальто и шумно задышал.

— Я на все, на все соглашусь… ваша светлость… все, что хотите…

— Прежде всего, вы исполните до конца свою роль на сегодняшнем празднике. И еще: вы никогда никому не расскажете о несчастном случае, который изуродовал вашу дочь. Завтра же на рассвете вы уедете из Морнбьюри-Холла и никогда больше сюда не приедете. И Магде я не позволю встречаться ни с вами, ни с матерью.

Сэр Адам задыхался.

— Но вы же не допустите, чтобы ее родители умерли с голоду… — простонал он. — У моей жены совсем недавно родился мертвый ребенок, и она едва не умерла. А я даже не в состоянии отдать в школу своих сыновей. Люди, когда узнают, что вы мой родственник, станут говорить, что…

Эсмонд грубо его оборвал:

— Я пришлю к вам своих адвокатов. Они быстро разберутся, что к чему. Если вы действительно стеснены в средствах, я позабочусь о вашей семье, но если это не так, то вы не получите от меня ни фартинга.

Сэр Адам стал задумчиво грызть ноготь, он уже продумывал, как бы ему представить свои дела, чтобы казаться победнее. Прежде всего, надо будет выгрести золото из сундуков и переложить его в сейф к любовнице из Челтнема… А сейчас лучше не испытывать больше терпение Эсмонда. И зачем он только с ним связался? Нажил себе опасного врага. Теперь придется всю дорогу плясать под его дудку…

Когда сэр Адам наконец убрался из библиотеки, Эсмонд сам уже был на грани обморока.

— Ради Бога, Арчи, принеси мне что-нибудь, — сказал он, — я больше не могу.

Арчи сам наполнил кубок вином и подал его другу. Пока Эсмонд пил, он участливо расспрашивал его.

— Она что… действительно так безобразна, Эсмонд? — тихо спросил он.

— Теперь, когда я немножко успокоился, то мне кажется, что нет, — сказал Эсмонд. — Одна сторона ее лица на самом деле разодрана прямо в клочья. Представляешь — упасть со всего размаху на ржавые железяки? И с волосами у нее что-то не то. Слишком уж черные — наверное, крашеные. И вообще от нее так несет этими дамскими штучками — помадами да пудрами, — терпеть не могу все эти запахи…

— Возможно, когда она помоется, то понравится тебе больше.

— А может, и наоборот, — тоскливо сказал Эсмонд и добавил: — Хотя, в чем этот ублюдок прав, так это в том, что у нее великолепная фигура. Это, я думаю, все успели заметить даже в церкви. Походка, осанка, а какая шея! И еще руки… Ты представляешь, Арчи, у нее точно такие же руки, как у Доротеи! И точно такой же голос…

— Кроме того, он не соврал про ее ум и образованность. Ты же сам рассказывал мне о ее письмах, — попытался утешить его Сент-Джон.

— Это все верно. Но вот что касается ее характера… Разве порядочная и благовоспитанная девушка согласилась бы участвовать в таком гнусном подлоге?

— А может, этот мерзкий тип — отчим — принудил ее к этому? Откуда тебе знать, какую он имеет над ней власть?

— Верно, — кивнул Эсмонд.

— Вспомни-ка, — с воодушевлением продолжал Сент-Джон, — ведь один из наших монархов был обманут точно таким же путем и с честью вынес насмешки.

У Эсмонда вырвался хриплый смешок.

— Ты имеешь в виду Генриха Тюдора и Анну Клевскую? Ну да, было такое: Гольбейн скрасил на портрете ее лошадиную морду, и им удалось обвести Генриха вокруг пальца… Но я же не Генрих Тюдор. Это он играючи, одной левой избавился от неугодной невесты. Я же не могу отказаться от Магды Конгрейл. Прикажешь мне убить ее, отрубить ей голову? Или нанизать на вертел ее сволочного отчима? — Он снова горько усмехнулся.

Арчи нервно хохотнул в ответ.

— Ну ладно, дружище, надо возвращаться к гостям, если не хочешь, чтобы они заподозрили неладное. Они и без того расстроились, что им не удалось как следует посмотреть на невесту.

Эсмонд устало поднялся на ноги.

— Самое главное сейчас — избежать скандала. Ни о чем другом я думать пока не могу. Словом, Арчи, давай поднимайся наверх и скажи ей, чтобы она ни под каким предлогом не выходила из своей комнаты. Потом сообщишь мне, что ты о ней думаешь.

— Сейчас же иду.

Эсмонд вернулся в столовую и сразу же попал в водоворот желающих выпить с ним за его здоровье. Там была и Шанталь Ле Клэр, которая улыбалась ему своими агатовыми глазами. Боже мой, как же она была хороша по сравнению с той калекой, что сидела наверху! Его передернуло при воспоминании об этом, и взгляд его невольно метнулся в сторону сэра Адама.

— Мы что — не увидим сегодня вашу Магду вообще? — спросила одна из дам, прибывшая на празднование из Лондона.

— Увы, но врач предписал ей не выходить из комнаты. Ей нужен полный покой, — не моргнув глазом, сказал Эсмонд. — Вы должны меня понять. После того, что уже однажды пережил, я особенно сильно беспокоюсь о своей… о своей жене, — он снова запнулся на этом слове, как будто оно обжигало ему язык.

Генерал Коршам поднял свой кубок:

— За лорда и леди Морнбьюри!

— За жениха и невесту… — прокатилось по нарядной толпе гостей, и все осушили кубки.

Эсмонд тоже выпил свой кубок. Потом еще один… И еще один… И все они были полны горьких сожалений о его обманутых надеждах и злобы на весь мир. Что там говорили монахи о какой-то другой, лучшей жизни, к которой он якобы должен готовить свою душу… Вот она, жизнь, и она проходит сейчас, минута за минутой. Как огонек свечи, который отгорит — и погаснет…

Он прошелся по комнате, то и дело отвечая на вопросы о здоровье жены и извиняясь за ее отсутствие, и сам не заметил, как оказался рядом с мадемуазель Ле Клэр.

В отчаянии он нащупал под скатертью ее руку и сжал ее.

— Потанцуем, когда кончится застолье.

— Enchantee[10], — ответила она на своем родном языке и одарила его долгим взглядом миндалевидных глаз.

А в это время наверху Арчибальд Сент-Джон сидел у кровати новобрачной. Постепенно до его сознания доходило, какой величайшей трагедии он стал свидетелем. Только переступив порог этой комнаты, понял, что, собственно, произошло.

После ухода Эсмонда Магда опять потеряла сознание. Подоспевшая Аннет привела ее в чувство жжеными перьями и уксусом, после чего раздела и уложила в постель. Так она и пролежала без движения до прихода Арчи.

Бледная, застывшая, она казалась такой маленькой и жалкой на этой огромной кровати…

— Что же со мной будет? Что же со мной будет? — шептали ее губы.

Арчибальд был просто потрясен ее видом. Одно дело — услышать рассказ друга, и совсем другое — видеть все собственными глазами. Но даже не сами шрамы поразили его, хотя он сразу заметил, как сильно изуродовано у нее лицо. Самое главное было то, что перед ним предстала вовсе не матерая хищница, вовсе не крашеная охотница за богатыми мужьями, как ее описывал Эсмонд…

Несмотря на ворчание Аннет, Магда настояла на том, чтобы та ее умыла и больше не подходила к ней с пудрой.

— Все, с враньем покончено. Пусть увидит меня такой, какая я есть, — сказала Магда.

Первой ее увидел Арчи. Юное, хрупкое создание, на которое зачем-то надели нелепый дамский пеньюар… Чепец надевать она отказалась, и волосы черными кольцами разметались по подушке. От глубины и красоты ее огромных печальных глаз у Арчи перехватило дыхание. А голос у нее действительно был такой же тихий и бархатный, как когда-то у Доротеи.

— Зачем вы это сделали? — спросил он ее.

Она ничего не ответила.

Тогда Арчи сказал:

— Вы должны доверять мне. Я лучший друг Эсмонда.

— Значит, моим другом вы быть не можете, — с горечью произнесла она. — Вам ведь надлежит ненавидеть и презирать любого, кто посягнет на честь вашего друга.

— Вы сделали это по своей воле? — настаивал он.

Она подняла на него взгляд, в котором было столько муки, что он на мгновение не поверил, что перед ним почти ребенок.

— Но ведь я по своей воле давала клятву перед священником, не так ли?

— Но зачем? Зачем? — твердил Арчи так, словно не сомневался, что за всем этим таится что-то еще, чего ни он, ни Эсмонд не знают. Но Магда не хотела раскрывать своей тайны.

Неужели она до такой степени боится своего отчима? Она даже кусала себе губы, чтобы, не дай Бог, не проговориться. А когда узнала, что назавтра сэру Адаму предложено покинуть поместье, и вовсе насторожилась и стала просить, чтобы с сэром Адамом получше обращались.

— Нет, я не верю, что вы добровольно согласились выйти замуж за Эсмонда, — сказал наконец Арчи. И даже после этого она не захотела ничего объяснять. Почему же Магда так просила за своего отчима? И при этом так взволновалась?

— Было бы справедливо, — сказала она, — если бы моему отчиму оказали денежную помощь. Мы… мы очень бедны. Поместье Уайлдмарш почти разорено. Вы сочтете меня корыстной, но я все равно попрошу вас уговорить моего… моего мужа… — Она закрыла лицо руками. — Уговорить его простить сэра Адама по причине его крайней нужды. И не выгонять с пустыми руками…

Когда Арчи заговорил о том, что на самом деле хозяин Уайлдмарша едва ли заслужил благосклонное отношение со стороны Эсмонда, она сказала:

— Но моя мать может умереть. Прошу, умоляю вас, сэр Арчибальд, не оставьте ее…

Она так настаивала, что Арчи вынужден был обещать ей похлопотать за сэра Адама.

Когда он направился к двери, чтобы вернуться в зал, в ушах его все еще стояла ее мольба. На пороге Арчи обернулся и еще раз посмотрел на хрупкую одинокую фигурку под одеялом.

— Все, что вам остается, Магда, это молиться. Я и сам не знаю, как поведет себя Эсмонд. Этот обман совершенно вывел его из равновесия. Но, если вы позволите, я передам ему ваши сожаления.

— Я уже повинилась перед ним, — сказала она. — И он мне не поверил. Напрасно меня уложили в эту постель — я бы хотела уехать в Уайлдмарш вместе с отчимом…

— Но сейчас главное — избежать даже малейшего намека на скандал. Эсмонд — слишком видная фигура, а кроме того, приближенный королевы. Поэтому важно не допустить никаких толков. Насколько я знаю Эсмонда, он этого не вынесет.

Магда отвернулась. Совершенно убитым голосом она произнесла:

— Я сделаю все, что мне скажут.

Приход Сент-Джона немного успокоил ее. Он показался ей добрым и порядочным человеком. Совсем не злился на нее… И все-таки после его ухода она уткнулась в подушку и долго плакала. Ей совсем не хотелось молиться. Ей казалось, что Бог предал ее.

Такая ей выпала первая брачная ночь…

Отвергнутая, обвиненная в злодействе, которого на самом деле не совершала, лежала она в одиночестве и утирала слезы. А жених веселился и танцевал без нее. Какой же убийственный был у него взгляд, когда она подняла вуаль! При воспоминании об этом у Магды едва не остановилось сердце. Схватившись рукой за свою изувеченную щеку, она простонала:

— Лучше бы мне умереть… Лучше бы мне умереть…

Она не знала, сколько пролежала вот так, пока пришел Эсмонд.

Снизу доносилась музыка, а один раз она слышала, как на террасе открылось окно и в него со смехом выглянула какая-то парочка. Как, должно быть, там весело, в гостиной… Все смеются, танцуют. А она так ни разу и не танцевала и не смеялась по-настоящему…

Вошла Аннет и принесла ужин. Когда Магда отказалась, она процедила сквозь зубы:

— Подкрепились бы вы, ваша светлость, а не то и впрямь заболеете. Мало его светлости забот, как только вызывать вам врача…

Магда не нашла в себе сил, чтобы спорить, и подчинилась. Изысканную рыбу в вине, которую прислала для нее миссис Фланель, она лишь слегка попробовала, а к остальному и вовсе не стала прикасаться. После этого приказала Аннет загасить свечи и идти.

Званый вечер, как ей казалось, тянулся бесконечно долго, хотя на самом деле последние фаэтоны и кареты отбыли уже к полуночи. Наконец над Морнбьюри-Холлом повисла тишина.

Арчи Сент-Джон удалился в свою комнату.

Эсмонд стоял один в холле перед угасающим камином. По комнатам и коридорам сновали лакеи, которым граф велел погасить все свечи, оставив только небольшой канделябр, с которым он собирался подниматься наверх.

Он уже снял парик и расстегнул камзол. Кажется, Эсмонд все еще был немного пьян. Сколько же танцев он станцевал с Шанталь Ле Клэр? Вспомнилось, как она припадала к нему, с легкостью пробуждая в нем страсть, как он все крепче прижимал ее к себе и шептал прямо в ухо, что скоро, очень скоро они увидятся снова.

Шанталь была у него на крючке. В этом он уже не сомневался. Эх, если бы он так не поспешил, то сейчас мог бы на ней жениться… Родом она из прекрасной семьи французских аристократов, а кроме того, совершенно очаровательна.

Но он подумал о той, что ждала его наверху.

Арчи не сказал о ней ничего плохого. Напротив, ему показалось, что она не более чем бедное увечное дитя, которое силой втянули в эту аферу ради благополучия семьи. Удивительно, но первым делом она пыталась замолвить слово не за себя, а за свою мать.

Эсмонд ничего не сказал по этому поводу, кроме того, что «он подумает». Ему по-прежнему хотелось отправить Адама Конгрейла домой без единого фартинга.

Он налил себе еще вина и поднес тяжелый кубок к губам.

— Ну что, Эсмонд, тебе уже пора на брачное ложе… — с пьяным смехом проговорил он, — к красавице жене…

Этот же развязный смех доносился до слуха Магды, когда Эсмонд поднимался по роскошной лестнице, размахивая подсвечником так, что во все стороны капал воск. Услышав за дверью бормотание, она окончательно пробудилась от своего тяжелого сна.

С бьющимся сердцем Магда уселась на постели и стала мучительно вглядываться в темноту, ожидая, когда же он войдет.

7

Наконец дверь рывком распахнулась. Она подтянула одеяло к самому подбородку, увидев на потолке длинную зловещую тень Эсмонда. Лица его ей не было видно. Он тоже толком не видел ее — слишком много выпил. Посмеиваясь и икая, он даже напевал приятным баритоном какую-то песенку:

Что есть толку в промедленье?

Только лишнее томленье,

Поцелуй меня скорее…

Дыхание Магды участилось. От ударов ее сердца, казалось, сотрясается все ее хрупкое тело. Как всегда в минуты волнения, шрамы и рубцы на ее лице набухли.

Он уже был рядом. Подсвечник опасно раскачивался у него в руке, наконец граф поставил его на столик у кровати. При свете свечей она увидела, что у него каштановые волосы. Без парика он выглядел совсем иначе — моложе и красивее. И тем более страшно было ей видеть брезгливое выражение его лица, насмешливый и даже угрожающий взгляд. Его парчовый камзол был расстегнут и забрызган вином, галстук сбился в сторону. В следующую секунду он так резко приблизил к ней свое лицо, что она невольно вскрикнула и уткнулась в ладони.

Навалившись на нее, Эсмонд сгреб рукой ее волосы и заставил смотреть ему в глаза. Много страданий перенесла она в жизни, но сегодняшний день был самым страшным. В пронзительном взгляде его прекрасных глаз кипели ненависть и отвращение.

Она в голос простонала:

— Я не виновата. Я не хотела.

Он почти не слушал ее. И продолжал со смехом тянуть за волосы.

— Ах ты, моя невестушка… Красавица ты моя… У нас же брачная ночь, не так ли? Гости почти все уехали. Другие уже храпят в своих постелях. Мы остались совсем одни. Ну разве это не романтично? Или я заставил тебя слишком долго ждать, моя милашка?

На этот раз она не выдержала — глаза ее гневно сверкнули, и она повысила на него голос:

— Я вовсе не милашка, и вы это прекрасно знаете. Нечего надо мной насмехаться. Надо же… А я-то думала, вы самый великодушный из всех, кого я знала.

— Великодушный! — ядовито засмеялся он. — Какое может быть великодушие, если рядом со мной обычная мошенница? Какого еще благородства вы от меня ждете — от своей же жертвы?

Ее юная грудь тяжело вздымалась. Она не могла пошевелиться — цепкие пальцы так крепко сжали ее волосы, что малейшее движение причиняло ей боль. Да, ей хотелось отвернуться от его безжалостного взгляда…

— Но я ведь тоже жертва! — в отчаянии воскликнула она. — Господи, да оставьте же меня в покое!

— Что-что?! — воскликнул он с издевкой. — Что я слышу? Моя дражайшая супруга отказывается исполнять свой долг?

— Вам доставляет удовольствие насмехаться надо мной! — процедила она сквозь зубы. Теперь она не боялась его, а чувствовала к нему неприязнь. — Когда же вы оставите меня в покое! Завтра я уеду домой, и вы меня больше никогда не увидите!

— Нет уж. Ни завтра, ни послезавтра ты никуда не уедешь. Ты будешь делать то, что я тебе скажу, — пробасил он. — Ты останешься здесь. Тех, кто знает правду, мы заставим молчать. У меня уже созрел план действий. Кажется, твой отец говорил, что твои братья больны сифилисом? Так вот, ты тоже им переболеешь. — Он довольно захихикал. — Все, все кругом узнают, что ты привезла в мой дом дурную болезнь. Пусть все, кто был здесь, бросятся глотать пилюли и купаться в уксусе. Это меня уже мало волнует. Самое главное, можно будет спокойно запереть тебя в комнате, и выйдешь ты отсюда только тогда, когда врач, которому плачу я, тебе это разрешит. Ну, а после этого ты сможешь ходить под вуалью — все будут думать, что за время болезни твое лицо было изуродовано прыщами. Разумеется, обо всем этом будут судачить, все будут сочувствовать Эсмонду Морнбьюри, но никто не посмеет над ним смеяться, никто! Ты посмела так поступить со мной, и ты за это заплатишь, чтобы я не стал посмешищем.

У Магды округлились глаза. Он уже отпустил ее волосы. Прижав обе руки к щекам, она в отчаянии замотала головой.

— Но чего вы этим добьетесь? Зачем вам обременять себя и держать меня в доме?

— Не беспокойся — не от большой любви. Мне важнее, чтобы никто не думал, будто такой проходимец, как Адам Конгрейл, может запросто обвести меня вокруг пальца. Ничего особенного я не замышлял, это будет всего лишь естественное продолжение вашей подлой игры. Но теперь уже мой ход.

Терпение ее лопнуло. Она прошептала:

— Как хотите. Мне уже все равно — я слишком устала.

Некоторое время он еще слонялся по комнате, громко выкрикивая ругательства то в ее адрес, то в адрес сэра Адама. Попутно он вырывал из букетов розы, сдергивал шторы, словом, вел себя как сумасшедший. Она затравленно следила за ним. Этот незнакомый, страшный человек не имел ничего общего с тем Эсмондом, которого так любила ее кузина Доротея.

Затем он снова подошел к ней и грубо сорвал с нее ночную рубашку. Тонкое и гибкое девичье тело лежало теперь перед ним в обрамлении складок белого шелка. Магда прижалась изуродованной щекой к подушке и всхлипнула. Внутри у нее все дрожало. Сейчас ему был виден только ее чистый профиль — никаких шрамов. В свете свечей она казалась настоящей красавицей, такая хрупкая, нежная, по-детски беззащитная и трогательная… Гнев его тут же улетучился, он только стоял над ней и смотрел, понурый и несчастный. Затем снова укрыл ее и сказал:

— Да простит меня Господь за то, что я был груб с тобой сегодня. Моей покойной матери и Доротее это не пришлось бы по душе. Ведь какая бы ты ни была, что бы ни совершила, ты прежде всего женщина, почти еще девочка… Конечно, это ужасно, что ты опустилась до того, что позволила своим родителям втянуть тебя в грязный подлог…

Она ничего не сказала, только снова беспомощно покачала головой.

Он продолжал:

— И все-таки Арчи прав. Ты вовсе не такое уж исчадие ада. И потом, в твоих жилах течет та же кровь, что и у Доротеи… Ее, моей бедной девочке, дорогим именем я поклялся, что буду защищать тебя, когда еще ничего не знал… Я не стану с тобой разводиться. В семье Морнбьюри еще не было разводов. Ты останешься моей женой, и я обещаю впредь тебя не мучить. Хотя ты, ты украла меня у женщины, которая действительно меня достойна. — Он помолчал. — Но не будем об этом. У тебя теперь есть возможность проявить раскаяние. Помоги мне избежать насмешек и бесчестья. Завтра я пришлю к тебе доктора Ридпата — в свое время он принимал роды у моей матери и был первым, кто взял меня на руки. Он тебя обследует. Если можно хоть что-нибудь сделать, чтобы исправить эти ужасные последствия несчастного случая на твоем лице, я не пожалею никаких денег. Вот все, что я хотел тебе сегодня сказать.

Он словно разом протрезвел и, как судья, чеканил каждое слово. Магда выпрямилась ему навстречу и, казалось, вся превратилась в слух. Огромные ее глаза отливали золотом в свете свечей, в них по-прежнему стояли слезы.

— Я сделаю все, что вы скажете… — сдавленным голосом сказала она, — все, чтобы доказать, что я не такая дрянь, как вы думаете…

— А вот этого всего не нужно. Теперь я думаю только о будущем и о том, чтобы сберечь свою честь.

— Милорд… э-э-э… Эсмонд… — Она с трудом выговорила это имя.

Но он не захотел ее слушать и лихорадочно обхватил голову руками. Теперь он чувствовал тошноту и смертельную усталость. Боже мой, неужели это его первая брачная ночь и эта ужасная, хныкающая девица на кровати и есть его молодая жена?

— Спокойной ночи, — отрывисто сказал он и повернулся, чтобы идти.

— Эсмонд! — снова сорвалось с ее губ.

Ей так хотелось услышать слова утешения от этого сильного, но такого чужого человека… Но когда он повернулся от двери и сухо осведомился, чего она хочет, у нее не хватило духу просить за себя, и она выпалила первое, что пришло ей в голову:

— Ради моей матери… ради младших братьев… умоляю, не злите сэра Адама слишком сильно.

Эсмонд нахмурился. В мозгу его всплыли обрывки разговора с Арчи — как будто бы он говорил, что этот сэр Адам мучил девушку и угрожал ей расправой. Но мысли его путались и разбегались. Слишком он сегодня устал. А кроме того, ненавидел Адама Конгрейла такой лютой ненавистью, что был не в силах ее побороть.

Он сказал:

— Прошу тебя, не впутывайся в эти дела. Я как-нибудь разберусь сам.

Она покорно замолчала и легла. Дверь за ним закрылась. Некоторое время она лежала без движения и только дрожала всем телом.

Когда он только пришел, она боялась, что он ее изнасилует, но Эсмонд решил дать ей передышку. Она не хотела и боялась заглядывать в будущее и все-таки, помимо воли, в душе ее забрезжил лучик надежды. По крайней мере, ее не выгнали, позволили остаться здесь в качестве жены. Это, само по себе, уже неплохо, потому что возвращение в Уайлдмарш убило бы ее.

Магда вдруг вспомнила, как, дыша на нее перегаром, он грубо схватил ее за волосы… Разве о такой любви она мечтала, начитавшись романов о прекрасных романтических юношах?

За окном уже пробивался серый унылый рассвет, а она все еще не спала, глаза ее были полны слез.

Но вот пришло утро, и ее жизнь, казалось, разом переменилась. Все началось с прихода миссис Фланель, пожилой служанки в полосатом платье и длинном белом переднике. Она принесла ей завтрак в постель. На серебряном подносе теснились фрукты, кофе, тарелка овсяной каши, чашка сметаны, свежий рассыпчатый хлеб, сливочное масло и мед. К такой роскоши Магда не привыкла. Она мало спала, глаза ее опухли от слез, голова страшно болела, но ее молодой организм требовал пищи. Магда разрешила служанке открыть шторы, села в постели и с одобрением посмотрела на еду. Миссис Фланель поклонилась и скорбно сказала:

— Может, ваша светлость желает что-нибудь еще?

Магда вспыхнула. Она же теперь «ее светлость» — вон и кольцо на руке. Теперь уже ничего не вернуть… Как смотрит на нее эта экономка, миссис Фланель. Угрюмая особа. Так и буравит ее своими заплывшими глазками. Под этим взглядом у Магды даже зачесались шрамы на щеке, и она схватила кружевной платок, чтобы прикрыть их.

— Его… его светлость уже встал? — спросила она.

— Да, миледи. Поехал верхом.

— А сколько же сейчас времени? — спросила Магда.

Миссис Фланель сказала, что уже одиннадцатый час. Боже! Значит, она сама не заметила, как уснула рано утром и провалялась в постели до сих пор.

— Я бы хотела встать и… — начала она.

— Простите, миледи, — перебила ее миссис Фланель, — но вам велено не покидать кровать. Его светлость уже вызвал доктора Ридпата. Он опасается, что вы еще не оправились после вчерашнего обморока. И вообще, он подозревает у вас признаки… гм… тяжелой болезни.

Теперь Магда вспомнила о плане, которым делился с ней вчера Эсмонд. Покраснев до корней волос, она опустила голову.

— Что ж, хорошо, — сказала она натянутым голосом.

Миссис Фланель вскинула голову. Она служила в этом доме уже давно и, в общем-то, была совсем не плохой женщиной, хотя и славилась тем, что никогда не жаловала особ моложе и красивее себя. Сегодня утром ее послали наверх к его светлости, чтобы узнать, как он там, и она нашла его в хорошо знакомом дурном расположении духа. Покойный старик Вилкинс всегда побаивался его в таком состоянии, и все в доме ходили на цыпочках. Давно с ним такого не случалось. С тех пор как он вернулся из монастыря — вообще ни разу.

Миссис Фланель сразу призналась хозяину, что знает о ее светлости. Ее истовому возмущению и досаде не было предела. Ну как, как он мог допустить такую оплошность? Однако Эсмонд прервал ее взволнованную речь и напомнил о том, что вот уже много лет она верой и правдой служит этой семье. И поэтому она должна уважать желания своего хозяина и свято хранить его тайну.

Скоро его врач «выяснит», что ее светлость, оказывается, больна сифилисом. Никому не позволят заходить в ее комнаты, кроме сиделки, о которой позаботится доктор Ридпат. Миссис Фланель будет отвечать за стол ее светлости. Ее светлости нельзя будет выходить из дому несколько недель… Эсмонд, разумеется, спросил миссис Фланель, не успела ли она рассказать об увиденном кому-нибудь из слуг. Нет, конечно же, она никому ничего не говорила. И правильно сделала.

Миссис Фланель считала, что Магда просто жалкая маленькая врунишка, которую следует отправить домой. И тем не менее она понимала, что у милорда есть своя гордость, которую пришло время защищать.

Когда Магда спросила, можно ли ей видеть Аннет, миссис Фланель не без удовольствия сообщила ей, что Аннет уже давно едет в почтовой карете в Гарвик, чтобы там пересесть на почтовый пароход. Учитывая военное положение, ее отослали обратно на континент. Конечно, француженка плакала и умоляла разрешить ей вернуться к своему хозяину, но Морнбьюри ее не послушал. Ему было важно выслать ее из страны. Аннет слишком много знала.

А в комнату к сэру Адаму утром принесли следующую записку:

«Я не желаю больше видеть вас ни при каких обстоятельствах. С вами свяжутся мои адвокаты и проследят, чтобы все ваши долги были уплачены, а леди Конгрейл была оказана денежная помощь, достойная дамы ее положения. Но все это — при одном условии…»

Условие состояло в том, чтобы сэр Адам не вздумал никому проболтаться об уродстве Магды, а вместо этого постарался распространить слух о том, что невеста подхватила еще в родительском доме сифилис. А если он все-таки кому-нибудь расскажет, как гнусно он обошелся с Морнбьюри, то очень скоро горько об этом пожалеет.

Миссис Фланель была посвящена и в эти планы. Она пользовалась особым доверием хозяина и очень обрадовалась, когда узнала, что теперь Магда будет на ее попечении. Ей казалось, она знает, как надо обращаться с юной миледи…

Магда с наслаждением размешивала кофе, она испытывала почти детский восторг от того, что можно положить в чашку три ложки сахара, а можно и все четыре. И никаких тебе ограничений. Никакого отчима над душой. Что касается Аннет, то Магда нисколько не сожалела об ее отъезде. Она никогда не любила француженку, единственное, что ее расстраивало, так это решительное поведение Эсмонда, — оно напоминало ей о собственном положении заключенной.

Сегодня утром Магда не протестовала. Когда миссис Фланель уходила, она покорно сидела над едой. За дверью старая экономка дала волю своим чувствам. Она нисколько не жалела юную калеку — слишком была возмущена обманом.

Слугам она объявила, что у ее светлости обнаружили сифилис. Служанки заохали, мужчины закачали головами. Некоторые из них раньше уже перенесли болезнь, другие — нет. Все, кроме миссис Фланель, сочувствовали незадачливой невесте. Большинство предпочло остаться в доме и молиться, чтобы их не задела болезнь, — люди не хотели потерять свои места. Однако несколько поварят и судомойка в этот же вечер исчезли, и все решили, что они сбежали от нашествия «чумы».

Вскоре о случившемся знал уже весь Годчестер. «Графу Морнбьюри опять не повезло… — шептались все кругом. — А вдруг смерть призовет к себе и кузину леди Доротеи, как до этого ее саму?»

Соседи, друзья и знакомые Эсмонда, горько сокрушались по поводу своего присутствия на свадебном вечере — ведь теперь они могли заболеть. Однако влияние графа было настолько велико, что их возмущение выразилось лишь в сочувственных письмах. Эсмонд внимательно прочел эти послания, затем расспросил миссис Фланель. Все шло по его плану. Теперь никто не сунется в его поместье до самого февраля.

В то утро он, как и обещал, пригласил для своей новоиспеченной жены доктора Ридпата. Седой бородатый врач был уже в преклонных летах и почти не практиковал — только в Годчестере, да и то благодаря любезности графа. Эсмонд любил старика, и тот был сильно привязан к молодому господину. Выслушав вкратце печальную историю женитьбы Эсмонда, он сразу же пообещал помочь чем только сможет. Дважды в день он будет приходить и осматривать ее светлость. И, разумеется, никому не скажет правды.

Перед тем как отправиться в спальню Магды, Эсмонд задал доктору еще один вопрос.

— Не знаете ли вы какого-нибудь хорошего хирурга, который смог бы хоть немного сгладить рубцы, оставшиеся у нее после несчастного случая? — хмурясь, спросил он.

Доктор Ридпат шмыгнул носом, сощурил водянистые глаза и поправил на шее тугой воротник. Голова его под париком зачесалась, но, зная о щепетильности графа, он не решался поскрести ее в его присутствии.

— Разумеется, разумеется, — затараторил он. — Я непременно опрошу всех моих коллег в Лондоне. И представлю вашей светлости. Но прежде я все же хотел бы сам взглянуть на… м-м-м… больную.

Эсмонд провел его наверх. Уже перед самой дверью он обернулся и добавил:

— Попрошу вас не вступать с леди Морнбьюри в какие-либо посторонние разговоры, не связанные с вашей медициной, и вести себя с ней, как с настоящей больной. Думаю, она будет вам подчиняться. Я вам доверяю, доктор, и, если все получится, щедро награжу.

Старик поклонился. Когда граф повернулся к дверям, рука доктора воровато нырнула под парик и поскребла там заветное местечко. После этого он вошел в комнату графини.

Вялая и безразличная ко всему, Магда сидела в подушках. Эсмонд подумал, что, судя по ее виду, медицинский осмотр ей действительно не помешает. Одни впавшие глаза чего стоят… Их взгляды встретились. Увидев, как разом хлынула кровь к ее щекам, он почувствовал острое желание поскорей отвернуться, чтобы не видеть этих отвратительных шрамов. Однако голос его не дрогнул и даже прозвучал подчеркнуто заботливо:

— Доброе утро, дорогая. Вот, я привел нашего дорогого семейного врача, он тебя обследует. Миссис Фланель останется здесь и будет помогать. После осмотра мне лично сообщат о твоем состоянии.

Она ничего не ответила, но это мрачное молчание говорило больше, чем слова. На глуповатые вопросы доктора, когда он сел на край кровати и приступил к осмотру, Магда тоже едва отвечала.

Старик Ридпат отлично понимал щекотливость своего положения. Ему предстояло проявить величайший такт и умение. Однако уже через несколько минут ему стало ясно, что у леди Морнбьюри — сильный и здоровый организм, и она просто немного переутомилась. Получше питаться и побольше отдыхать — вот и весь рецепт в таких случаях.

Доктор проникся сочувствием к несчастной, ведь она совсем не была похожа на юную интриганку, которую он ожидал увидеть. Вне всякого сомнения, она сама стала жертвой какой-то грязной сделки. Доктор Ридпат внимательнейшим образом обследовал шрамы на ее лице и тщательно расспросил Магду о несчастном случае и о том, как заживали раны.

Когда-то в молодости Эдвин Ридпат увлекался лечением уродств и увечий. Теперь он вспомнил про одного очень талантливого врача, голландца по имени Питер Дик, которого в свое время приглашали к английскому двору оперировать какую-то придворную красавицу. Тогда в результате его операции на лице у нее почти не осталось следов увечья. Ридпат мог бы связаться с минхером Диком, если бы граф оплатил его приезд из Роттердама в Англию. Разумеется, не сейчас, когда девушка якобы болеет сифилисом, а потом, когда она уже сможет появляться в обществе…

С Магдой старик своими соображениями не поделился, так же как и она его ни о чем не спрашивала. Ее мрачная замкнутость только усугубляла положение. А поодаль, с чопорным видом скрестив на груди руки, стояла миссис Фланель, весьма довольная своей ролью компаньонки.

Наконец доктор Ридпат поднялся и объявил, что пошлет за некой Джемаймой Маусли — сиделкой, к услугам которой он уже неоднократно обращался и которой вполне можно доверять. Она будет следить за комнатой «больной».

При этих словах ресницы Магды дрогнули. Ей совсем не улыбалось ни с того, ни с сего превращаться в «больную». В Котсвольдсе она привыкла часто бывать на воздухе. Каждый день улучала момент, когда сэра Адама не было дома, и сбегала из дома. Оказавшись на воле, рвала в саду яблоки или пропадала на конюшне — кормила сеном своего любимого пони, — или бегала с мальчишками по полям. И теперь ей совсем не хотелось сидеть взаперти, даже в такой красивой комнате, да к тому же еще быть прикованной к постели.

— Мне придется лежать в постели, сударь? — спросила она старика.

Его кустистые брови сошлись на переносице. Затем он погладил бородку.

— Не обязательно. Это будет видно. Посмотрим. Желаю вам поправляться, ваша светлость. Завтра вечером я приду опять и приведу сиделку Маусли.

Когда он ушел, Магда не знала, плакать ей или смеяться.

— Маусли[11]! — сказала она миссис Фланель. — Вот так имечко! Представляю, какую «мышку» он завтра приведет… А впрочем, я привыкла к мышам — у нас в доме их было полно…

— Разумеется, миледи, — надменно сказала миссис Фланель и величавой походкой вышла из спальни.

Как только она скрылась за дверью, Магда тут же впорхнула в свой розовый, отороченный мехом пеньюар и, как любопытное дитя, принялась обследовать свою золотую темницу.

На стенах висело много прекрасных картин. Магда долго не могла на них налюбоваться. На каминной полке она обнаружила великолепный дрезденский фарфор. Французские золотые часы в стеклянном футляре заворожили ее своим тиканьем и плавными движениями маятника. Она погладила прохладный атлас штор, распушила босой ногой пушистый ворс ковра. Умывальник черного дерева был украшен фарфоровым вазоном для цветов. Увидев изящный туалетный столик, Магда сразу же присела за него и принялась перебирать прелестные бутылочки с духами. Затем расчесала волосы серебряным гребнем и слегка подушила подбородок.

Эта комната соединялась небольшим коридором со следующей, которая оказалась очаровательным будуаром. Стены ее имели восемь углов и были обтянуты светло-голубым атласом. Несколько милых французских акварелей гармонировали с ореховой мебелью, видимо привезенной из Парижа еще до войны для леди Морнбьюри. Кроме того, здесь стояли секретер из атласного дерева с золотым орнаментом и небольшой письменный стол с приготовленной чернильницей и бумагой. Но самое главное, здесь были книги. Целая полка книг! От обилия цветных кожаных переплетов у Магды разбежались глаза. Здесь были авторы, которых она не могла найти в библиотеке Уайлдмарша, но о которых много слышала от старого учителя. Ведь многие классические издания, жадный до денег, сэр Адам попросту продал за ненадобностью. А здесь в ее распоряжении была такая библиотека, что прямо дух захватывало. Сняв с полки один томик, она принялась с жадностью листать его. За этим ее и застал незаметно вошедший Эсмонд.

Он пребывал в самом дурном расположении духа. Еще бы! Разве так он собирался провести свой медовый месяц? Планировалось, что они с молодой женой поедут в Рим и до конца зимы поживут во дворце одного из друзей-дипломатов Арчибальда Сент-Джона. В Италию они должны были ехать через Голландию. Магда наслаждалась бы итальянским солнцем, а он осматривал бы достопримечательности Рима… Это помогло бы ему справиться с новой для него ролью преданного мужа…

Теперь же все это оказалось для него недоступно. Вместо приятного путешествия он вынужден был ввергнуть себя в пучину обмана. И хотя делал это, чтобы не оказаться в дураках, у него было такое чувство, будто он обманывает сам себя.

Но когда он увидел стройную фигурку в розовом пеньюаре с рассыпанными по плечам черными кудрями и склоненную над книгой изящную головку, язвительное приветствие, которое он приготовил для Магды, застряло у него на языке. Интересно, интересно, что она там читает…

— И что это за книга тебя так увлекла? — спросил он.

Она вздрогнула от неожиданности и сразу же покраснела, и смутилась. Ее так и подмывало втянуть голову поглубже в плечи, чтобы он не видел ее лица.

— Я… я… простите, сэр, я не слышала, как вы вошли. Это… «Дневники Пепписа», милор… то есть Эсмонд.

— Пепписа? И тебе что — интересно это читать? — удивленно спросил он.

Воодушевленная его вниманием, она робко продолжала:

— Здесь, например, он описывает майский день[12], как «он ехал по городу на лошадях, в гривы и хвосты которых были вплетены красные ленточки…»

Эсмонд кивнул, и она дочитала абзац до конца. Он вспомнил, что в письмах, которые ему присылала Магда, тоже часто шла речь о лошадях. Да, она была не похожа на других девиц, которые зачитывают до дыр книгу сонетов, а в остальную литературу даже не заглядывают. Надо же — «Дневники Пепписа»! Своеобразный выбор. Впрочем, что это он… Разве за этим он сюда пришел? Выражение его лица на глазах переменилось, и Эсмонд сухо сказал:

— Попрошу тебя вернуться к себе в спальню, дорогая. Скоро придет сиделка. Тебе не следует забывать о своем недуге.

Тут она не выдержала.

— Мне что — даже нельзя свободно ходить по своим комнатам? Я же не больна, и вы это знаете.

— Больна — не больна… — нахмурился он. — Я же велел тебе разыгрывать роль тяжелобольной. А вдруг сюда случайно заглянет кто-нибудь из слуг и увидит тебя преспокойно разгуливающей по комнатам? Кто тогда поверит, что у тебя сифилис? Все решат, что это подлог.

— А это и есть подлог, — мрачно заметила она. — И опять я выступаю в заглавной роли…

— Ты что — вздумала со мной спорить?!

— Меня всю жизнь втягивали во всякие споры. Только и делали, что стращали меня и пытались сломить мой дух. Я к этому привыкла, — сказала она с такой твердостью, что невольно вызвала у него удивление.

Странная девица эта Магда. Он ожидал всего, чего угодно, — слез, душещипательных сцен, жалобных просьб о прощении. А эту ничем не прошибешь! Возможно, при других обстоятельствах подобная стойкость характера вызвала бы у него уважение, но сейчас она только еще сильнее разозлила его.

Он сказал:

— Мне совсем не интересно, к чему ты там привыкла или не привыкла. Теперь ты — моя жена, хотя мне и тяжко это сознавать. И попрошу подчиняться моим требованиям без возражений.

В ответ она ощетинилась, как дикая кошка. Нет, это была вовсе не та леди Морнбьюри, которую он хотел бы в ней видеть, — покорно исполняющая все его приказания жена, — это была чужая, незнакомая ему Магда, которую всю жизнь загоняли в угол и которая научилась, если нужно, выпускать когти. Если на нее плевали, как это делал ее мучитель отчим, она плевала в ответ. Слишком часто ей приходилось вставать на защиту своей беспомощной матери и полуголодных слуг. Тронув пальцами кружевной воротничок на шее, она сказала:

— Вы жестоки и бесчеловечны. Гораздо более жестоки, чем ваш друг сэр Арчибальд Сент-Джон!

— Что ты сказала?! — в гневе вскричал он. — Да как ты смеешь критиковать меня — вспомни лучше сама, как помогла отчиму обвести меня вокруг пальца…

— Я не отрицаю того, что сделала, — прошипела она. — Я же предложила вам — давайте я уеду назад.

— Не будем больше это обсуждать.

— Но и я не буду сидеть здесь, словно какая-то сучка в конуре, которой бросают кость и уходят, пусть даже цепь трижды золотая, а конура обита шелками!

— Вы употребляете слова, недостойные порядочной женщины, мадам.

От злости на глазах у нее выступили слезы.

— А я и не собираюсь строить из себя порядочную леди, когда на самом деле ею не являюсь.

— Неужели? А между тем, судя по вашим письмам, можно было решить, что вы весьма образованны и утонченны.

— Да, сэр, у меня неплохое образование — ну и что с того? Эти знания, — она обвела рукой стеллаж с книгами, — вовсе не подразумевают утонченности. Помимо них, я получила еще и кое-какое воспитание.

— Только не думайте, что вы разжалобите меня рассказами о своей нелегкой доле.

— Я не собиралась разжалобить вас, просто я не могу и не хочу сидеть здесь без воздуха и без движения. Так ведь можно умереть…

— Глупое создание, ты что, не понимаешь, что все должны думать будто ты заразна — для других?

— Тогда я могла бы выходить из дому по ночам. Мне уже приходилось выезжать верхом при свете луны.

Эсмонд прищурился. Такую женщину ему еще не приходилось встречать. Никого из знакомых дам он не смог бы представить седлающими посреди ночи своего коня и скачущими под луной. Изумление его граничило с недоумением. Поэтому он не нашел ничего лучшего, как наброситься на нее:

— Послушай, ты ведь теперь не Магда Конгрейл из глухого Котсвольдса. А леди Морнбьюри из Морнбьюри-Холла. Как ты думаешь, что станут говорить люди, если случайно увидят, как ты скачешь по полям среди ночи?

Магда спрятала лицо в ладонях и сердито всхлипнула:

— Ну хорошо, хорошо, запри меня, привяжи к кровати! Очень скоро мне действительно понадобится доктор, а потом и священник, чтобы совершить положенный обряд! А после закроете меня уже в склепе, как мою кузину, — так будет надежнее!

Эсмонд побелел как полотно и заскрежетал зубами от злости.

— Как ты смеешь напоминать мне об этом!

Магда в отчаянии взмахнула рукой и бросилась в соседнюю комнату. Там она упала лицом вниз на кровать и разрыдалась. Ну вот, теперь Эсмонд не знал, что ему делать, что говорить… Одно ему было понятно: жена ему попалась с характером. У него вдруг разыгралось воображение. Он представил, как Магда с развевающимися по ветру волосами скачет без седла на необъезженном жеребце… Но ведь это совершенно непозволительно для дамы ее положения! И все-таки Эсмонд мог ее понять: он и сам часто выезжал так на своей Джесс — просто проветриться и отогнать дурные мысли. А вдруг в этой хрупкой девочке сидит тот же демон, что и у него, тот самый демон, который привел ее сюда, спрятав лицо Магды под ужасающую маску?

Как ни странно, но сегодня ее лицо уже не казалось ему таким страшным. Арчи был прав. Без дурацких локонов, без пудры на щеках она выглядела по-своему изысканно. А какие у нее глаза! Как они загораются, когда она злится!

Он глубоко вздохнул и сказал:

— Ради Бога, прекрати это нытье. Я обдумаю твое предложение насчет свежего воздуха. Но попозже. А пока выполняй все, что я тебе сказал, — только так ты сможешь помочь человеку, с которым так гадко обошлась.

Она ничего не ответила, но плакать перестала. Повисла неловкая тишина. Эсмонд повернулся, чтобы идти.

— Я уезжаю в Лондон вместе с Арчибальдом Сент-Джоном, — сказал он. — Меня не будет несколько дней. Предупреждаю: если я вернусь и обнаружу, что ты сделала что-нибудь, что может расстроить мои планы или каким-нибудь образом осквернить мое имя, то берегись!

До него донесся ее глухой хриплый голос:

— Больше я не сделаю ничего, что могло бы вас расстроить. Всего хорошего.

— До свидания, — отрывисто бросил он и напоследок хлопнул дверью.

После полудня в карете Сент-Джона они выехали в Лондон.

Дела министерства иностранных дел вновь призывали Арчи в Эдинбург, где он собирался продолжить знакомство со своей шотландской чаровницей.

— А знаешь, Арчи, ты — более утонченная натура, чем я? — с ехидным смешком спросил Эсмонд, когда друзья ехали по заледеневшей дороге. — Это потому, что ты видел свою невесту до свадьбы…

Сент-Джон попытался его утешить. Молодая графиня не оставила его равнодушным, такой одинокой, испуганной и несчастной она ему показалась.

— Ничего, Эсмонд, может, все еще образуется, — сказал он. — Не давай себе озлобиться. Монахи же научили тебя властвовать над собой. Постарайся взять себя в руки.

— Ты всегда был добр ко мне, Арчи, но поверь: для меня это страшный удар, — сказал Эсмонд и порывисто прижал ладонь к глазам.

— Ты сделаешь все, как собирался, и выйдешь сухим из воды, — сказал Арчи.

— Но моя жена останется прежней. Такой же, как сейчас.

— Но ведь не исключено, что и это можно исправить.

Эсмонд пожал плечами.

— Посмотрим. Наш старый доктор Ридпат говорил о каком-то гениальном голландце, который сделал чудо-операцию одной даме, которой сумасшедший изуродовал все лицо.

— Мне так ее жаль, твою… м-м-м… жену, — сказал Арчи и закашлялся.

Эсмонд отвернулся к окну. Мимо проплывала заснеженная пустыня. При воспоминании о Магде его терзали противоречивые мысли. Что ни говори, она была очень молода и свежа. Несмотря на то сильное опьянение, он хорошо разглядел, какие у нее нежные плечи, каким красивым было бы лицо, если бы не шрамы… Ее чистое, девственное тело, мерцающее в свете свечей, так и стояло у Эсмонда перед глазами. А как она бросилась на него сегодня днем — настоящая дикая пантера! И это ее увлечение «Дневниками Пепписа». Уж в чем, в чем, а в самообладании и уме его жене не откажешь…

К черту! К черту все! Его уже тошнит от всего этого, он уже сам, как больной!

Неожиданно он сказал:

— Мне надо уехать, Арчи. Надолго уехать, пока не закончится вся эта история с сифилисом.

— Ты уверен, что за твоей женой как следует присмотрят?

— Думаю, да, — с трудом выдавил Эсмонд.

— И куда ты поедешь?

— Прежде мне надо сходить вместе с тобой к лорду Честерману — хочу немного поработать на благо родины.

Арчи удивленно вскинул брови. Джеймс Честерман был главным лицом всего министерства иностранных дел. Насколько известно Арчи, он приходился Эсмонду каким-то дальним родственником. Но еще больше Арчи удивился, когда узнал, чем Эсмонд хочет заниматься.

Оказывается, он рассчитывал с помощью Честермана устроить себе должность в Брюсселе. Несмотря на полное отсутствие опыта — Эсмонду никогда не приходилось служить, — он был хорошо образован и умен. Арчи не сомневался, что его друг справился бы с такой работой.

После удачи в сражении при Рамильи герцог Мальборо укрылся во Фландрии. Антверп, Остенде, Дендермон сдались союзным войскам. Но все понимали, что плоды этих быстрых побед недолговечны, и, если Мальборо вовремя не сменит тактику, фландрские города будут возвращены французам.

После цепочки неудач в любви и женитьбе Эсмонда так и тянуло уехать из Англии. А с помощью Честермана он вполне мог бы вписаться в окружение Мальборо.

— Ты же знаешь, Арчи, я всегда интересовался политикой, а кроме того, прекрасно владею французским. Думаю, я смогу быть полезен в этих кругах.

— Не сомневаюсь, — сердечно поддержал его Арчи. — И непременно устрою тебе встречу с лордом Честерманом… — А потом вдруг добавил, уже менее уверенно: — Но не вызовет ли толки столь поспешное расставание с молодой женой?

— Я уже привык, что мое поведение вызывает толки, дружище. И там, где дело не касается моей гордости и чести, меня это совершенно не волнует. Разумеется, я дождусь дня, когда «здоровье Магды будет уже вне опасности», а затем воспользуюсь неудачным походом герцога и займусь наконец настоящим делом. Хватит мне бездельничать!

Вот теперь Сент-Джону было нечего возразить. Удовлетворенный, он откинулся на спинку сиденья, прикрыл глаза и погрузился в мечты о предстоящей встрече с очаровательной Элисон. Дай бог, чтобы ему повезло больше, чем Эсмонду…

8

Вот уже три дня Магда провела под неусыпным наблюдением сиделки Маусли и миссис Фланель — последняя вела себя как настоящая тюремщица и страшно действовала Магде на нервы. Кажется, обе они находили изощренное удовольствие в том, чтобы беспрестанно напоминать ей, что она тяжело больна сифилисом и должна все время лежать в постели. Несмотря на все ее просьбы, окна в комнатах были наглухо затворены, а камин топился круглые сутки, причем в огонь бросали разные ароматические травы, от которых у Магды щипало ноздри. Она прекрасно понимала, для чего это делается: запахи расползутся по всему дому, и уже никто не будет сомневаться, что жену графа лечат от сифилиса.

Никому не было дела до того, что сама Магда при этом задыхалась. Кажется, начались самые ужасные дни в ее жизни. Она молила Бога, чтобы поскорее приехал Эсмонд. Когда она решила найти утешение в чтении, надсмотрщицы тут же отобрали у нее все книги, которые Магда взяла в будуаре, и заявили, что так можно испортить себе зрение. В довершение всего миссис Фланель вообще заперла будуар, а ключ унесла в кармане своего фартука.

Дома Магду никогда так не лечили и не ухаживали за ней. В конце концов это ограничение физической свободы привело к тому, что она действительно почувствовала себя больной. Ей ни на секунду не давали забыть, что теперь она графиня Морнбьюрийская и должна вести себя соответственно. Но она и так ничего не забывала, — ни подлога, в котором невольно участвовала, ни отвергнувшего ее мужа.

Единственным утешением явилось торопливо нацарапанное письмо, которое пришло из Страуда. Ее мать писала, что жизнь в Уайлдмарше стала немного получше.

«Сэр Адам вернулся не в духе, но все же теперь оставил меня в покое, о чем я давно молила Господа. Кажется, ему удалось получить от твоего мужа денежную поддержку. Падаю на колени и преклоняюсь перед твоим именем, дитя мое. Я очень рада, что граф решил не отсылать тебя назад. Твой отчим ничего мне толком не рассказал, но теперь он в Лондоне, и тем лучше, — я хоть могу спокойно вздохнуть. Меня не тревожат даже шалости твоих братьев, которые, кстати, передают тебе привет и свою братскую любовь. Мы надеемся, что когда-нибудь все же увидим тебя снова».

Прочитав письмо, Магда облегченно вздохнула — ее жертва во имя справедливости ненапрасна. Она прониклась стыдливой благодарностью к Эсмонду, который преодолел свою злобу на сэра Адама и обеспечил ее семью.

Но Магда не представляла, как долго еще сможет выносить свое заточение и разыгрывать этот фарс.

Джемайма Маусли оказалась вполне достойной своей фамилии. Это была серенькая и невзрачная, как мышка, женщина с седым пухом на голове и маленькими остренькими глазками. Она все время что-то жевала — печенье, конфеты, которые ей приносила миссис Фланель, ставшая ее лучшей подругой.

Эта парочка имела привычку шептаться во всех углах, чем совершенно выводила Магду из себя. Нет, злой сиделка Маусли вовсе не была. Она была даже слишком доброй и своими бесконечными заботами невыносимо утомляла Магду. То раздевала ее и мыла. То меняла ей рубашку. Магда должна была принимать то отвар из трав, от которого ее бросало в пот, то лекарства, от которых у нее начинались какие-то видения. Несколько раз Магда даже подозревала, что ей подсунули опиум, потому что она невероятно долго спала и просыпалась с тяжестью в голове и сердцебиением. Некоторое время они пытались держать балдахин над ее кроватью закрытым, но она начинала так громко кричать, что почтенные женщины предпочли сдаться. Когда Магда слушалась их, ее оставляли одну. А если начинала роптать и возмущаться, переходили к угрозам:

— Мы немедленно пошлем за доктором Ридпатом. Вашей светлости стало хуже. Не дотрагивайтесь до лица, а то будет еще больше отметин…

И все в том же духе, пока Магда не начинала вопить во весь голос:

— У меня нет никакого сифилиса, и вы это знаете! Вон из моей комнаты!

Когда она сказала, что хочет видеть графа, ей ответили, что он еще не приехал из Лондона.

Отдыхала Магда, только когда оставалась одна. Например, сиделка могла спуститься в комнату экономки, чтобы немного поболтать за кружечкой пива. Тогда Магда имела возможность встать и пройтись туда-сюда по комнате, как зверь, запертый в клетке. Глаза ее лихорадочно блестели, на лице застыло мрачное выражение. Иногда она останавливалась и смотрела на себя в зеркало. Сон и усиленное питание привели к тому, что Магда еще сильнее поправилась и теперь уже не была, как прежде, болезненно худой. Однако при этом лицо ее оставалось бледным, а чувствовала она себя предельно уставшей.

Подолгу стояла она, прижавшись лбом к оконному стеклу, глядя вниз на классические террасы, скульптуры и колоннады прекрасного сада, на живописное озеро. А уж на грациозных лебедей, плавно скользящих по зеркальным водам, смотрела просто с замиранием сердца! После болотистых просторов Уайлдмарша Морнбьюри-Холл казался воплощением сказочной красоты. Ей так хотелось выйти из дома, прогуляться вдоль дорожек, усаженных кустарником, пройтись по липовой аллее, обследовать тайные уголки величавых парков…

Особенно милым казался ей небольшой садик в итальянском стиле, в котором росли кипарисы — она представляла, как хорош он весной, когда все в цвету. Но еще больше ее привлекала статуя в фонтане, изображающая фигуру всадника. Из ноздрей коня струями била вода. Как бы ей хотелось припасть к этим струям и искупать в них свое заморенное тело!

Дни сменялись ночами, и она уже начала терять счет времени.

Сначала Эсмонд собирался вернуться в Морнбьюри через неделю, но потом передумал. После встречи с лордом Честерманом он вынужден был задержаться в Лондоне для дальнейших переговоров. От Мальборо пришли плохие вести. Сейчас Англии как раз нужны были такие люди, как Эсмонд. Ему уже прочили важную должность в Брюгге.

Эсмонд почти забыл о том, что творится у него дома, после того как послал в Морнбьюри гонца, чтобы тот привез ему новости, и выяснил, что все развивается по плану. Миссис Фланель передала ему, что «с ее светлостью все в порядке», и Эсмонд со спокойной душой отдался думам о войне и политике.

Только в начале февраля он добрался до своего поместья. День стоял морозный, но такой солнечный, что на солнце подтаивал снег.

Едва он переступил порог дома, как на него тут же с истерическими воплями налетели две женщины. Это были миссис Фланель и коротышка в чепце и переднике, которую он никогда раньше не видел. Похоже, это была та самая помощница доктора Ридпата.

Обе начали говорить одновременно:

— Ах, милорд, мы ни в чем не виноваты… Дверь была заперта. Ее светлость, скорее всего, вылезла через окно. Мы не виноваты. Она такая упрямая… Господи, что же теперь делать… Мы не решились посылать за ней в погоню, пока не вернется ваша светлость… Что станут говорить люди?

Они гоготали, словно гусыни. В конце концов, Эсмонд в сердцах выругался, так что обе они отшатнулись, и бросил об пол свою треуголку.

— Черт вас подери, глупые разини! — сказал он. — Я же говорил вам присматривать за ней…

— Мы сделали все возможное… — пропищала сиделка Маусли, — но с ней было так тяжело. Ее светлость никак не хотела понять свое положение.

Эсмонд вспомнил разъяренную тигрицу, в обличье которой предстала перед ним Магда за день до его отъезда. Он мрачно поджал губы. Нет, эта женщина уж точно не робкого десятка…

Он принялся расспрашивать служанок, как все произошло. Съежившись от господского гнева, они сказали, что вчера вечером ее светлость заявила, что если ей не разрешат выйти на свежий воздух и немного размяться, то всему придет конец. Она устроила истерику и кричала что-то насчет того, что она, мол, ловкая, не хуже своих братьев, и ей ничего не стоит спуститься по стене…

— Спуститься по стене! — громовым эхом отозвался Эсмонд. — И вы знали об этом и не смогли предотвратить!

Они хором запричитали, что ее светлость убежала, еще когда весь дом спал.

Эсмонд глянул на голланские часы с инкрустацией, висевшие в холле. Двенадцать часов дня. Значит, Магда отсутствует уже несколько часов.

Гнев его улегся. Остановив лакея, который выносил из кареты вещи, он сказал:

— Оставь их. Поедешь со мной. Помоги мне одеться для верховой езды.

Через несколько минут он был готов к выезду. Миссис Фланель и сиделке Маусли было приказано, чтобы те шли в свои комнаты и никому ничего не рассказывали. Не хватало еще, чтобы кто-нибудь узнал о побеге ее светлости!

Он нашел взглядом окно спальни своей матери и нахмурился. Как раз по этой стене дом был увит виноградной лозой. Надо будет срезать ее. Наверняка чертовка спустилась именно по ней. Тут и особой ловкости не надо. И все-таки он невольно почувствовал восхищение.

Затем он отправился на конюшню. И сразу заметил, что дверца стойла, где находилась его Джесс, распахнута. Так и есть, его любимица исчезла! Кровь тут же жарко прилила к его щекам, он до боли сцепил руки и грязно выругался.

— Джесс! — воскликнул он.

Значит, Магда взяла его Джесс! Какая неслыханная наглость! Он стал опрашивать грумов, но в ответ они лишь мямлили что-то невразумительное. Джесс исчезла — вот, собственно, все что они знали. Но это он мог заметить и без них.

К ярости Эсмонда примешивалась и тревога. Никто, кроме него самого, не седлал Джесс — это строго запрещалось. Она была не только самой резвой лошадью из всей конюшни, но и самой норовистой. И только под ним становилась послушной, как овечка. Одному Богу известно, как бы она повела себя, попав в чужие руки.

А вдруг эта сумасшедшая девчонка убилась сама, а заодно переломала ноги Джесс!

Эсмонд судорожно сглотнул. Джесс была его единственным утешением в этой жизни…

Если с ней что-нибудь случилось, то он… он своими руками задушит Магду!

Исполненный благородного гнева, Эсмонд приказал одному из грумов оседлать для него гнедую из соседнего стойла и уже через минуту скакал по дороге. Было только два пути, по которым могла уехать Магда. Он должен разыскать ее — или ее тело.

Дорога, ведущая в Годчестер, была пустынна, если не считать двух телег, которые тащились на рынок. Он знал более короткую дорогу, через лес, проложенную вдоль гребня горы, — оттуда деревня прекрасно просматривалась. Туда они и поехали. Лесная тропа была усыпана прошлогодними листьями. Никаких следов Джесс Эсмонд здесь не заметил. Тогда он свернул на другую дорогу, которая вела в Лондон. Мимо них проехала почтовая карета, а затем с ними поравнялся фаэтон, в котором Эсмонд разглядел генерала Коршама и мадемуазель Ле Клэр. Надо же, а ведь он уже почти забыл Шанталь! Узнав Эсмонда, она грациозно помахала ему своей муфтой, словно приглашала остановиться и поговорить. Но он был слишком занят своими мыслями, поэтому только поклонился и проехал мимо. Теперь у него нет времени на женщин. Черт бы их всех побрал, а особенно Магду!

После часа безуспешных поисков Эсмонд повернул назад. Теперь он по-настоящему волновался. Впрочем, в большей степени из-за лошади, чем из-за девушки. Перед высокими ажурными воротами Морнбьюри-Холла граф остановился и решил поглядеть напоследок по сторонам.

Вдруг он услышал где-то вдалеке мерный стук копыт. Этот звук показался ему знакомым. И вот он увидел ее.

Она ехала на Джесс — и неслась совершенно сумасшедшим галопом. При виде своей любимицы, живой и невредимой, у Эсмонда вырвался вздох облегчения. Они все приближались. Эсмонд на своей гнедой съехал на обочину и, как завороженный, смотрел на всадницу.

Когда она подъехала ближе, он с удивлением увидел, что Магда одета в один из костюмов для верховой езды, принадлежавших его матери. Он сразу его узнал. Это был тот самый костюм, в котором мать позировала для портрета, и Эсмонд запретил доставать его, чтобы не пробуждать печальных воспоминаний.

Костюм хранился как раз в комнате матери, в деревянном сундуке. Наверное, там и откопала его эта умалишенная… По всему, он пришелся ей впору. Любой мужчина залюбовался бы ею в этом голубом с серебряной отделкой жакете и маленькой шляпке, украшенной изящным пером. Но вот что действительно поразило Эсмонда, так это ее манера сидеть в седле. Задрав длинную юбку, так что открывались грубые шерстяные чулки, она скакала по-мужски, обхватив седло ногами.

Темные волосы Магда перевязала красной лентой и, слава тебе Господи, догадалась завесить лицо вуалью. Когда она приблизилась, Эсмонд выехал на дорогу и крикнул:

— Джесс! Эге-ге-гей!

Кобыла тут же навострила уши и, узнав родной голос, пустилась во все лопатки. Ноздри ее дрожали. Глаза вылезали из орбит. С боков срывалась пена.

Эсмонд взял ее за уздечку. При этом он наградил Магду таким демоническим взглядом, что любому стало бы не по себе.

— Чертовка! Как ты посмела взять мою лошадь?

Она выскользнула из седла. Подняв вуаль с ее лица, он увидел, что она раскраснелась и глаза ее горят безумным огнем. У нее вырвался гортанный смех.

— Можешь на меня злиться, если хочешь. Наказывай меня теперь, зато я проехалась верхом. Хоть немного выветрился из ноздрей этот отвратительный запах лекарств и курительных свечей… Иначе еще немного, и я бы сошла с ума, — тяжело дыша, сказала Магда.

Он бросил на нее пристальный взгляд.

— Как ты посмела выйти из своей комнаты?

— Я уже говорила — я тебе не сучка, чтобы держать меня на цепи.

— Как раз наоборот — ты самая настоящая сучка! — рявкнул он.

— Можешь оскорблять меня, мне все равно. Я выбралась из дома и покаталась на лошади.

Эсмонд протянул руку к Джесс и похлопал ее по боку.

— Если ты сделала что-нибудь с моей Джесс…

— Ничего я с ней не сделала, — перебила его Магда, — только устроила небольшую разминку. Это ей полезно — смотри, она уже набирает жир.

Эсмонд задохнулся.

— Да как ты, маленькая дрянь…

— Ей дают слишком много сена, — продолжала Магда, с мрачным упрямством глядя мужу в глаза.

Эсмонд хотел было взорваться, но вместо этого вдруг запрокинул голову и расхохотался. Это уже просто не лезло ни в какие ворота. Кажется, ее злосчастная щека пробудила у него обостренное чувство юмора…

Магда не знала, как ей воспринимать этот смех и что он предвещает. После длительной прогулки ее била дрожь. Конечно, из-за своего постельного режима она была не совсем готова к таким нагрузкам. Хорошо еще, что улучала моменты, когда тюремщиц не было в комнате, и ходила кругами, чтобы хоть немного размять мышцы.

Эсмонд обратился к ней уже в другом тоне:

— Мне сказали, что ты уехала еще до завтрака. Где ты была все это время?

— Ездила по округе. И еще в десяти милях отсюда делала двухчасовую остановку, чтобы передохнуть… — сказала она, пожимая плечами. — Не знаю, как тут называются деревни.

— В десяти милях! Да ты совсем загнала мою лошадь.

Магда снова пожала плечами.

— Я же говорю тебе — она просто в плохой форме.

Эсмонд сдвинул треуголку, и его губы сами собой сложились в кривую усмешку.

— Что ж, может быть, в этом заявлении и есть рациональное зерно. Я слишком часто бываю в отъезде и не даю Джесс достаточной нагрузки.

— Тогда позволь мне на ней ездить, — вдруг вырвалось у Магды, и она устремила на него умоляющий взгляд. — Она такая славная, чуткая. Такой умной лошади я еще в жизни не встречала…

— Верно говоришь. Джесс — настоящая королева среди лошадей, — ворчливо сказал Эсмонд, — но ты не имеешь никакого права на ней ездить, а кроме того, она не любит чужих.

Магда прижалась щекой к мокрому лошадиному носу.

— А меня она любит. Я только пошептала ей немного на ухо и дала пригоршню сахара, которую стащила с подноса, когда мне вечером приносили молоко. После этого она слушалась меня беспрекословно. Я могла делать с ней все, что угодно.

— Ты седлала ее сама?

— Да, да! — нетерпеливо сказала Магда.

Эсмонд прищурился. Это было просто непостижимо. Повернутая к нему здоровой щекой, Магда казалась настоящей красавицей в нарядном костюме его матери. Он сразу вспомнил золотые деньки, когда графиня выезжала с отцом на охоту в окружении целой стаи очарованных ею мужчин. Во всей округе не было наездницы, равной Кэтрин Морнбьюри. И еще он вспомнил свое горькое сожаление от того, что его любимая Доротея совсем не ездила верхом из-за слабого здоровья. И хвастливое заявление сэра Адама о том, что в целом Глостершире не найдется второй такой наездницы, как Магда. Теперь Эсмонду ничего не оставалось, кроме как в это поверить. Если уж она смогла оседлать его Джесс, найти к ней подход и заставить скакать галопом, то, как охотник, он готов преклонить перед ней колена…

Неожиданно Эсмонд сказал:

— Не знаю, разрешу я тебе ездить на Джесс или нет, но обязательно распоряжусь, чтобы по утрам для тебя седлали лошадь.

У нее перехватило дыхание.

— О! Спасибо, спасибо, Эсмонд!

Как будто устыдившись своей слабости, он резко оборвал ее:

— И все-таки ты пошла на риск и ослушалась моих приказаний. Закрой лицо и поедем вместе назад. Ты должна немедленно вернуться в свою комнату.

— Ты не очень на меня сердишься?

Он предпочел не отвечать.

— Я помогу вам сесть в седло, мадам, — сухо сказал он.

Она прикусила губу. Кровь все еще играла у нее в жилах после захватывающей прогулки. Но теперь все кончилось. Она сказала:

— Ну пожалуйста, прошу вас, не надо больше заставлять меня разыгрывать эту комедию с сифилисом!

— Это будет продолжаться до тех пор, пока доктор не разрешит вам снова показываться на людях, мадам.

В одну секунду ее охватила прежняя тоска и боль.

— Вам обязательно так меня называть?

— Скажите спасибо, что не называю вас как-нибудь похуже, — сказал он и не слишком деликатно подсадил ее в седло.

По длинной липовой аллее они ехали молча. Голова Магды была понуро опущена. Эсмонд тоже хмурился. Еще никто, кроме него самого, не сидел на Джесс, и, хотя он не мог не признать, что посадка у Магды отличная, простить это вероломство было выше его сил.

Когда они доехали до лестницы, ведущей в галерею, он коротко бросил:

— Иди прямо к двери, а затем сразу поднимайся к себе в комнату.

— И мы больше с тобой не увидимся? — спросила она.

— Я приду к тебе — попозже, — отрезал он.

Слегка покусав губы, она спешилась, после чего похлопала Джесс по морде и прошептала:

— Красавица ты моя… Ну, прощай… Спасибо тебе за эти сладкие минуты свободы.

Эсмонд не слышал этих слов. Зато видел, как в нескольких окнах замаячили любопытные физиономии слуг. Он сердито позвонил в колокольчик. Лакей открыл двери. Эсмонд сразу послал за миссис Фланель.

Красная как рак и надутая от обиды, экономка подошла к нему, продолжая бормотать свои извинения. Граф оборвал ее на полуслове:

— Инцидент исчерпан. Вас никто не винит. Ее светлости был нужен свежий воздух и небольшая прогулка. Об этом побеге — никому ни слова, а в дальнейшем позаботьтесь о том, чтобы ее комнаты лучше проветривались.

Миссис Фланель не отрывала от него удивленного взгляда. Граф снял перчатки, опустился на стул и продолжал:

— И вот что. Это слишком большая нагрузка для ее светлости — целыми днями лежать в постели. Организм у нее молодой и сильный. Пусть сиделка не запрещает ей одеваться и ходить по комнатам, а также выполняет другие ее пожелания. Слугам объясните, что сегодня утром на прогулку с нею ездил я сам, а если, они будут проявлять излишнее любопытство, найдите способ заткнуть им рот.

— Хорошо, милорд, — вздохнула миссис Фланель.

— И пошлите за доктором Ридпатом, — добавил Эсмонд. — Я хочу уточнить у него, когда ее светлость сможет выходить из своей комнаты, разумеется, под вуалью.

— Надолго вы домой, милорд?

— Только на одну неделю. Потом уезжаю за границу. На войну.

Миссис Фланель едва не поперхнулась. Граф едет за границу? На войну?! Вот это новость!

Она поспешила поделиться ею со своей новой товаркой, Джемаймой Маусли, а заодно предупредила ее, чтобы впредь та была помягче с ее светлостью, так как граф, кажется, переменился к своей калеке-жене.

Затем миссис Фланель разогнала слуг, которые собрались в холле и строили самые нелепые предположения, почему графа с графиней видели сегодня вместе на лошадях. Все просто — ее светлость выздоровела быстрее, чем ожидалось, и теперь достаточно хорошо себя чувствует, чтобы выезжать на прогулки. Вот только болезнь оставила отметины у нее на лице… После этого экономка отослала всех заниматься своими делами.

Поднявшись к себе, Магда сняла костюм для верховой езды и положила его обратно в сундук. До чего было жаль с ним расставаться и снова влезать в ненавистный пеньюар! Не успела Магда одеться, как на нее опять налетела эта противная сиделка и стала с отвратительным брюзжанием загонять «больную» в постель.

Но Магда, разгоряченная прогулкой, принялась огрызаться:

— Да отстаньте вы от меня, ради Бога…

В самый разгар дискуссии в комнату постучался и зашел Эсмонд. Он еще не сменил свой болотного цвета костюм. Магде показалось, что вид у него усталый и озабоченный. Одним движением руки он приказал сиделке идти. Когда они остались одни, строго спросил:

— Где ты взяла одежду моей матери?

— Вот в этом сундуке, — сказала Магда, указывая в угол комнаты.

— Ты не находишь, что это наглость с твоей стороны — нацепить ее на себя?

Тут она гордо выставила вперед подбородок.

— А что же мне еще было одевать, сэр? Не могла же я поехать в ночной рубашке. Я нашла этот костюм и решила его надеть. Разве в этом есть что-то предосудительное?

Губы его дрогнули. Он уже совершенно не злился на нее. Ему были по душе ее сильная воля, ее бесстрашие и нежелание кому-либо подчиняться. Нет, его жена не какая-нибудь зануда и плакса. Она — крепкий орешек! Кроме того, он вдруг понял, что в ней есть какое-то свое, особенное достоинство, которое не позволяет ставить ее в один ряд с такими людьми, как сэр Адам Конгрейл. Видимо, Арчи все-таки был прав, когда утверждал, что она стала всего лишь игрушкой в руках непорядочного человека.

Он сказал:

— Я не хочу, чтобы вы трогали вещи моей матери. Я очень любил и чтил ее.

Магда наклонила голову. Из глаз ее против воли покатились слезы.

— Значит, меня вы не любите и не чтите, сэр?

— Но вы же остаетесь при этом моей женой, — напомнил он ей. — И я приложу все усилия, чтобы вас почитали и уважали, как подобает графине Морнбьюрийской.

— Спасибо вам за это большое, — прошептала она и украдкой смахнула слезинку.

Этот жест почему-то вызвал у него раздражение.

— Что-то слишком поздно вы раскаиваетесь в своем поступке, мадам, — с издевкой сказал граф.

Она подняла голову, и он увидел в ее огромных глазах навеки застывшую печаль. Но все впечатление портила эта противная изрытая шрамами щека!

— Тогда не стоит и раскаиваться, — всхлипнув, сказала Магда.

— Как вам угодно. Мне лично совершенно все равно, кому вы там молитесь — Богу или дьяволу, — сказал он все тем же раздраженным тоном. — Единственное, что я знаю, это то, что я не позволю вам порочить мое имя. Кажется, у нас все неплохо получилось с этой мнимой болезнью, и теперь было бы жаль останавливаться на полпути. Нельзя допустить, чтобы пошли сплетни.

— Обещаю, больше я не буду спускаться по стене, — горестно прошептала она.

Он подошел к окну и посмотрел вниз.

— Ты же могла разбиться насмерть. Лоза не выдержала бы твоего веса — и все…

— Я не так уж много вешу, — сказала она.

Он повернулся и смерил ее взглядом. Голова ее была опущена. Вдруг он заметил среди гущи темных волос белую, как снег, седую прядку. Это выглядело очаровательно…

— И, пожалуйста, не надо больше красить и завивать волосы.

— Как вам угодно.

— К тому же надо бы еще немного поправиться, — как бы нехотя добавил он, словно на самом деле это его совершенно не интересовало.

Нет, он все замечал. Какие худенькие у нее руки, как жалко торчат они из широких рукавов пеньюара, какие у нее глубокие впадины под ключицами… До чего же все-таки она похожа на Доротею! Это и трогало его и вызывало досаду.

— Ты слушаешь меня, Магда? — Его голос сорвался в крик: — Повторяю, ты могла разбиться в лепешку, когда вылезала через окно, как какой-нибудь дворовый мальчишка! Ты подумала о том, какой бы это был скандал?

— Разве моя смерть не стала бы для вас облегчением? — спросила она. — Ради этого можно было пережить и скандал.

Он вдруг смутился, настолько несчастный был у нее вид. Теперь Эсмонд постарался говорить немного мягче:

— Да нет же, Магда. Давай не будем так горячиться. Я вовсе не хочу твоей смерти.

— А я вот, наоборот, приняла бы ее с облегчением… — всхлипнув, сказала она.

— Но почему? — спросил он.

Она ничего не ответила, а только спрятала лицо в ладонях.

Тогда он подошел к ней и, еле прикасаясь, погладил по волосам.

— Ну, будет тебе! Слезами горю не поможешь. Сделанного не воротишь.

Рыдания сами собой вырывались у нее из груди.

— Я не могу так жить, когда меня ненавидят и презирают…

— Но я не ненавижу тебя и не презираю.

— Ненавидишь! Я знаю — ненавидишь! — с детской обидой в голосе возразила она.

— Говорю же тебе — нет. У меня вообще нет к тебе никаких чувств, — сказал он и принялся расхаживать по комнате взад-вперед. Действительно, невыносимая духота! И эта страшная вонь — чем только сиделка Маусли посыпает дрова в камине? Он подошел к окну и настежь распахнул его.

— Да уж, ничего не скажешь, воздух здесь гадкий. Тебе обязательно нужно выходить, — пробормотал он.

Магда ничего не ответила. Присев на край широкой кровати, она тихо плакала. Теперь жена не казалась Эсмонду бессовестной лгуньей. Перед ним сидела несчастная, всеми брошенная девчушка, которая просто устала от бесконечных страданий — как физических, так и душевных. Эсмонд даже сделал невольное движение, намереваясь, подойти и пожалеть ее, но спохватился и отпрянул. Нечего ему показывать перед ней свою слабость. Никаких намеков на постель и любовь. Все. С женщинами в его жизни покончено. Вся эта женитьба — чистейшей воды фарс, так пусть фарсом и останется. И Магда пусть останется Магдой, обманом занявшей свое место в Морнбьюри-Холле.

Он сказал:

— Скоро ты долго не увидишь своего мужа, моя дорогая, так что тебе следует научиться достойно исполнять роль графини Морнбьюрийской в мое отсутствие.

Она вскинула голову. Он невольно отвел взгляд от ее лица, теперь еще и залитого слезами.

— Но почему… куда вы уезжаете? — обреченно спросила она.

— За границу, и уже через неделю, — отрезал он.

Он рассказал ей о своей встрече с Честерманом из министерства иностранных дел и о том, что ему предложили быть в числе лиц, сопровождающих герцога Мальборо во Фландрии.

У Магды разом высохли слезы. Она выпрямилась и все время, пока он говорил, сидела не шелохнувшись, лишь изредка сцепляя и расцепляя свои тонкие руки. Речь шла о серьезнейшем положении, в котором оказался великий военачальник, а также о том, что королева одобряет и приветствует решение Эсмонда отказаться от праздной жизни дома и предпочесть ей службу на благо родной страны.

— Впрочем, что тебе говорить о внешней политике, ты все равно ничего не поймешь… — добавил он, хмуря брови. — А между тем это очень и очень серьезно. Король Швеции заключил союз с Францией, а он — весьма опасный враг, один из гениальных полководцев нашего времени…

Неожиданно она перебила его, глаза ее возбужденно блестели.

— Я знаю. Я всегда читала сэру Адаму на ночь газеты. А еще мы обязательно обсуждали положение в мире с моим учителем… вернее, с учителем моих братьев. Мне кажется, сейчас самое главное, чтобы герцог Мальборо не допустил союза короля Швеции Карла с Германией.

Эсмонд изумленно уставился на девушку.

— Тебе так много известно?

— Просто я представляю, каковы будут последствия, если шведскому монарху удастся осуществить то, что он задумал. Не так ли, сэр?

— Все так, — согласился Эсмонд, немало удивленный. — Французы одержали слишком много побед в Испании, а это нам совсем ни к чему. Теперь еще Швеция…

— Куда, ты говоришь, едешь, — во Фландрию? Насколько я знаю, Гент и Бруджес — две самые опасные точки на карте, — сказала Магда, на время забыв о том, кто она такая. Географические карты были с детства ее страстью, она всегда внимательно изучала их вместе с учителем мистером Беконом, жадно впитывая его рассказы по древней и современной истории. Потом Магда взахлеб пересказывала услышанное своим братьям, при этом щедро добавляя подробности, взятые из головы, и собственные соображения о том или ином событии. Она жалела о том, что родилась девчонкой, — была бы парнем, обязательно пошла воевать…

Эсмонд, который привык, что женщины обычно только и делают, что кокетничают и болтают о всякой ерунде, слушал ее рассуждения, открыв рот. С ней можно было разговаривать так же, как с мужчиной. Один раз, когда она в чем-то ошиблась, он поправил ее. И все же не мог не признать, что Магда отлично разбирается в сложившейся ситуации и располагает глубокими знаниями. По всему, это была необычная девушка. Просто в глуши, где она жила, ее ум и способности оказались невостребованны.

Он сказал:

— Я как раз собираюсь присоединиться к герцогу Мальборо в Бруджесе. Ты права, там действительно опасно. Но что касается реального столкновения, то оно, вероятнее всего, произойдет в Оденарде. Впрочем, я не собираюсь принимать участия в военных действиях, я ведь не солдат.

— Но в случае внезапного нападения вас могут захватить в плен, как часто случается с людьми из верховного штаба…

Это заявление настолько его умилило, что он засмеялся в голос.

— Хм! Ты прямо как любящая жена, которая печется о безопасности своего господина. Ну к чему, право, это лицемерие…

Магда покраснела и отвернулась. Разве она лицемерит? Ведь она действительно не хочет, чтобы Эсмонд уезжал из Морнбьюри на войну. Как бы там ни было, но Магда на самом деле его жена. И он остается для нее тем же благородным принцем Эсмондом, которому так хотелось отдать всю свою любовь… Боже, ну почему, почему у нее такое лицо, что его противно любить и целовать? Мысль об этом отравляла ее.

Она так сильно прикусила губы, что на них выступила кровь и пришлось стереть ее тыльной стороной руки. Больше перед ним плакать нельзя.

Она вдруг спросила:

— Когда же ты… когда ты едешь?

— Я уже сказал тебе — через неделю.

— А как ты представляешь себе мою жизнь?

Он стоял перед камином и, хмуро глядя в огонь, барабанил пальцами по каминной полке.

— Ты останешься здесь и будешь вести себя, как обычная жена в отсутствие мужа. Когда объявят, что ты полностью выздоровела, сможешь вдоволь кататься верхом или выезжать в фаэтоне. Я распоряжусь, чтобы слуги выполняли все твои пожелания.

— Миссис Фланель не любит меня, — сдавленным голосом сказала Магда. — Я не хочу, чтобы она мне прислуживала.

— А моей матери она нравилась. Послужит теперь и тебе, — холодно ответил Эсмонд. — Доктор… э-э-э… старик Ридпат знаком с одним хирургом-голландцем, который готов осмотреть твое… м-м-м… лицо. — Он кашлянул и нахмурился, устыдившись того, что напомнил ей об ее увечье. — Я очень хочу, чтобы ты познакомилась с ним и доверилась его опыту. Он попробует уменьшить последствия несчастного случая.

— Хорошо, — прошептала Магда.

— Не забывай носить вуаль, куда бы ты ни пошла. Пусть все думают, что у тебя оспины.

— Как скажете.

Она поморщилась.

— Будет лучше всего, если ты не станешь встречаться с моими старыми друзьями. Пусть лучше все они считают тебя слабой и болезненной.

— Значит, у меня совсем не будет друзей? И не с кем будет поговорить? — обреченно спросила она.

Он принялся кусать губы. Что ей можно было ответить? Скрепя сердце Эсмонд сказал:

— Если даже ваша жизнь будет уединенной, мадам, то пусть это послужит вам уроком, который вы вполне заслужили. Займитесь вышиванием, клавикордами, чтением. В Морнбьюри прекрасная библиотека.

— Читать я люблю, а вот рукоделием никогда не занималась, да и в музыке ничего не смыслю.

— Придется подучиться. Найму для вас учителя музыки и мастерицу-швею, — строго сказал он. — Даме вашего положения надлежит разбираться в подобных вещах. Вы что, в вашем Страуде, все время бездельничали, и никто не занимался вашим воспитанием?

Она ничего не ответила. Да и стоило ли рассказывать ему о том, как ей с утра до ночи пришлось заниматься самой тяжелой и грязной работой? Ведь он только называется ее мужем, а на самом деле ему совершенно нет до нее дела. Ну, поговорили немного о политике, о войне… Вот и все его доброе отношение. Что теперь ее ждет? Унылая, одинокая жизнь без любви, без мужа, который как уедет в чужие края, так неизвестно, когда вернется. Страшно сознавать это, когда тебе всего лишь семнадцать лет…

Он вдруг почувствовал себя неуютно под пронзительным взглядом ее огромных глаз. Резко повернувшись, Эсмонд направился к двери.

— Желаю всего хорошего, мадам, — сказал он.

— Всего хорошего, — еле слышно ответила она.

Когда граф ушел, Магда скользнула под одеяло и едва не разрыдалась снова, теперь уже от злобы и досады на свою жалкую судьбу. Затем что есть силы зазвонила в колокольчик. Тут же появилась сиделка Маусли и увидела, что госпожа сидит на постели, щеки ее горят огнем, а все тело бьет дрожь.

— Принесите мне тарелку горячего супа, — сказала она. — А потом опустите шторы и больше меня не беспокойте.

— А как же мыться, миледи… — начала было сиделка Маусли.

— Делайте, что я вам сказала, — перебила ее Магда таким тоном, каким никогда в жизни не разговаривала даже с Тамми.

Поперхнувшись от удивления, служанка подчинилась. Она сразу же побежала в комнату экономки и сообщила миссис Фланель, что ее светлость чересчур сильно разошлась и направо-налево раздает приказания.

— Советую тебе делать все, что она скажет, — прошептала ей на ухо миссис Фланель, — по крайней мере, до тех пор, пока не уедет его светлость, — если, конечно, не хочешь потерять хорошую работу. Господи, хоть бы эта уродина и впрямь заболела…

Но ни в этот вечер, ни в последующие никто больше не смел ослушаться приказаний леди Морнбьюри.

9

Несколько дней Эсмонд приводил в порядок свои дела: обсуждал с управляющим состояние его ферм и угодий, пригласил своего адвоката, чтобы сделать новую приписку к завещанию. По его мнению, Магда была права, когда говорила об опасности, — хоть он и не являлся офицером королевской армии, сама близость к Мальборо уже означала опасность. Что ж, если он умрет, так хоть умрет не зря…

Временами его охватывала тоска — так было жаль расставаться со своей страной, а особенно с Морнбьюри. К дому в Сент-Джеймсе он не испытывал сентиментальных чувств, а вот Морнбьюри любил.

Он-то хотел, чтобы у него была любимая жена, сын, который унаследует его титул и владения… А эта дерзкая девчонка — разве может она стать матерью его детей? Разве это возможно — близость с такой калекой?

Он все думал и думал свои мрачные думы, пока в конце концов у него совсем не испортилось настроение. Домочадцы сразу почувствовали это и избегали с ним пересекаться. В доме теперь стояла напряженная тишина. Эсмонд был бы и рад немного развеяться, пригласить кого-нибудь на стаканчик вина, но боялся, как бы не вскрылась случайно правда о его новой жене.

Пару раз его посещали мысли об очаровательной Шанталь Ле Клэр, но он их отгонял. Пусть ему будет хуже!

В последний вечер перед отъездом он поднялся в комнаты Магды.

Доктор Ридпат официально разрешил ей встать с постели и ходить одетой по своим комнатам.

Эсмонд застал ее сидящей за секретером. Глаза его невольно задержались на ее стройной узкой спине. Темные волосы были забраны сзади и украшены голубым бантом. Она не слышала, как он вошел, — вероятно, из-за того, что увлеченно что-то писала, склонившись над листом бумаги.

Некоторое время Эсмонд молча стоял и хмурил брови. Он только что сытно пообедал и выпил своего любимого кларета. Но даже вино ничуть его не развеселило. Мысли, против воли, возвращались и возвращались к недавним событиям. С одной стороны, ему очень хотелось ехать завтра на континент. А с другой — он чувствовал острую щемящую тоску оттого, что покидает Англию. Его охватывала безжалостная ностальгия по прошлым временам, когда в этом доме царили веселье, музыка и смех. Когда он просиживал целые ночи в клубах и игральных домах, устраивал попойки со своими друзьями и дрался на дуэлях… Ах, какие чудесные это были дни, какая полнокровная жизнь! Его любили при дворе, сама королева Анна баловала красавчика крестника и по юности прощала ему многие ошибки. Да и потом, когда он сам, по своей воле распростился с грехом и раскрыл объятия навстречу добродетели и обручился с самой красивой девушкой во всей Англии…

Как же это получилось, что жизнь его дала трещину? Все началось со смерти Доротеи. Потом это злосчастное падение с лошади… Потом проклятый день его венчания…

А теперь он стоит здесь, за спиной у Магды, и думает, как сложится дальше его непутевая жизнь… Эх, если бы можно было выйти один на один со своей судьбой и померяться силами — он заставил бы ее подчиниться…

Какая все-таки у нее тонкая, совсем девичья спина. А что, интересно, она там пишет? Обычно женщин не часто застанешь с пером в руках или над книгой.

Больше она не спускалась из окна по лозе, но каждое утро Эсмонд следил, чтобы Магда выезжала на прогулку верхом. Сам он ехал с нею рядом. Нет, на Джесс она больше не садилась, зато Эсмонд подобрал для нее подходящую чалую кобылу, с которой они сразу же нашли общий язык. Любо-дорого было посмотреть, как Магда с ней управлялась. Выезжала она обычно под густой вуалью и была подчеркнуто сдержанна в разговорах. Больше в течение дня они не встречались.

Сегодня утром они вообще не выезжали на прогулку из-за сильного тумана, и Эсмонд почувствовал странную пустоту. Вероятно, и она тоже. Он уже сказал Магде, что с завтрашнего дня она будет ездить в сопровождении двух грумов, которых он знает давно и которым вполне можно доверять.

Теперь он не увидит ее несколько месяцев, а может, и лет, а может, и вообще не увидит. При мысли об этом Эсмонд не испытывал особой горечи, только смутное беспокойство, которое не оставляло его ни на минуту в эти последние несколько дней.

В комнате горела свеча, было уютно и жарко натоплено. Когда он подошел к жене поближе, то почувствовал легкий запах духов, которыми она стала пользоваться лишь с недавних пор.

— Что это ты здесь кропаешь? — громко спросил граф.

Она подпрыгнула от неожиданности, после чего схватилась за сердце.

— О Боже… Я не слышала, как вы вошли…

— Дай посмотреть, — сказал он.

Она покраснела от смущения и навалилась на стол, закрывая написанное локтем.

— Да нет… это… там ничего особенного. Уверяю вас… ничего, что было бы вам интересно.

— И все-таки позволь я посмотрю сам.

— Но это мои личные бумаги, — сказала она, покрываясь пунцовыми пятнами.

— У моей жены не может быть ничего личного, — сказал Эсмонд, вне себя от гнева и любопытства. — Извольте, мадам, давайте мне ваши писульки.

Магда попыталась порвать бумаги, но, прежде чем успела это сделать, он изловчился и перехватил ее тонкое запястье, да так сильно сжал его, что бумаги сразу посыпались на пол. Когда Эсмонд нагнулся за ними, она снова крикнула:

— Это недостойно джентльмена…

— Э-э-э! — перебил он с дьявольской усмешкой. — Нам ли с вами рассуждать о приличиях? Все, что можно нарушить, мы уже и так нарушили…

Бледная и беспомощная, она теперь смотрела, как он внимательно изучает ее записи. Магда вела дневник, отражая свои чувства и переживания с того дня, когда покинула Котсвольдс. Часть бумаг лежала в ящике стола. Но эти, последние, меньше всего были предназначены для глаз Эсмонда. Она смущенно следила за тем, как бегают по строчкам его глаза, потому что знала, что он прочтет в каждой из них.

Эсмонд прочитал всего несколько абзацев злосчастного дневника. Он был написан так искренне и открыто — настоящий a cri de coeur[13], что это и удивило, и насторожило его. Все было подлинным и настоящим — и ее глубочайшее раскаяние, и тяжкое бремя ее одиночества.

«Еще рано, я лежу в постели и вижу сквозь щелку в балдахине, как за окном начинается рассвет. Здесь, в Морнбьюри, все так красиво и так… печально. Невозможно понять, в аду ты или в раю. Кажется, не видно конца моим страданиям. Зачем я только согласилась на обман?.. Теперь уже ничего не исправить.

Когда-то Эсмонд был прекрасным рыцарем, которого боготворила кузина Доротея… И для меня он тоже был идеалом. Когда он, еле живой, лежал в монастыре, меня так и тянуло к нему, сама не знаю, почему. Я начала писать ему без всякой задней мысли, просто так. А может, полюбила его… Но теперь он стал таким грубым и жестоким, что мне хочется умереть. Лучше лежать в могиле, чтобы Эсмонд не видел меня, и никто больше не видел… Завтра он уезжает, бросает меня на растерзание всем этим гадким слугам, которые хихикают за моей спиной. Нет, я никогда не смогу этого забыть! Господи, ну почему я не умерла еще тогда, когда меня сбросила лошадь? Зачем мне жить — чтобы сносить ненависть собственного мужа? Да, судьба распорядилась мной ужасно и несправедливо. Но то, что сделал со мной Эсмонд Морнбьюри, не поддается описанию. Он просто зверь. Самый настоящий зверь. Если бы я была мужчиной и могла сразиться с ним на дуэли, я рассекла бы ему щеку и сделала уродом — таким же, как я. Он стал бы пугалом, посмешищем для всех и навсегда забыл бы о том, что на свете существует любовь.

Я теперь сама, как мертвец, я осталась здесь, чтобы плясать на костях его несостоявшейся жены, моей любимой кузины Доротеи, да простит мне Господь такие слова. Нет, я ненавижу его. Ненавижу…»

На этом запись обрывалась. Последние два слова были густо заштрихованы фиолетовыми чернилами. В конце строчки красовалась клякса, видимо, перо дрогнуло в ее руке, когда он вошел.

Это письменное откровение потрясло его. А некоторые фразы так просто больно уязвили: «То, что сделал со мной Эсмонд Морнбьюри, не поддается описанию…»

Как она смеет? Что, что он ей такого сделал, в чем виноват? Что по неведению и природной лени женился на девушке, которой даже не видел? Его щеки вспыхнули. Он вспомнил, как был с ней груб в день свадьбы. Как она лежала, распластанная, на кровати, прикрыв рукой свое изувеченное лицо… Как он демонстративно отказался от нее, открыто дав понять, что она слишком безобразна, чтобы к ней прикасался мужчина…

Глаза его горели, тонкие ноздри подрагивали от гнева. Дневник словно жег ему руки. Эти строчки показались бы ему просто трогательными и милыми, если бы Магда так открыто не обвиняла его во всех своих несчастьях. Теперь с его глаз словно спала пелена. Нет, он не собирается становиться перед ней на колени! Это она, а не он, виновата во всех их бедах.

Эсмонд Морнбьюри всегда был эгоистом. Только одной женщине удалось пробудить в нем лучшие чувства, но теперь она лежала в склепе замка Шафтли.

Внезапно он разорвал ее дневник надвое и швырнул ей в лицо.

— Вы только попусту тратите время, кропая подобную чушь, мадам! — прорычал он. — Даже если вы ненавидите меня, меня это совершенно не волнует, уж поверьте.

Белая как мел, за исключением порозовевших рубцов, она вскочила и выбежала в соседнюю комнату.

— Я всегда буду вас ненавидеть! — прокричала она ему оттуда. Надежда и желание пробудить в нем нежность сразу потонули в захлестнувшей ее волне неприязни. Как же он ее ненавидит!

Эсмонд прошел следом за ней в спальню. Он с трудом разглядел ее, так как в комнате царил полумрак. Магда лежала ничком на кровати, спрятав заплаканное лицо в подушках. Она лежала молча, словно в оцепенении, платье ее примялось, голубая лента в волосах развязалась.

Эсмонд подошел к кровати.

— Вообще-то я пришел проведать тебя и попрощаться, — грубовато сказал он, — завтра утром, когда ты проснешься, я уже уеду.

Она повернулась, уже не заботясь о том, как выглядит ее лицо.

— Ну и уезжай… уезжай… мне все равно. Я не собираюсь о тебе горевать.

— Что ж, прекрасно, — он натянуто засмеялся. — Кажется, наша ненависть вполне взаимна.

— Лучше бы я вернулась к своему мерзкому отчиму в Страуд, чем осталась в этом доме! — с трудом подавив слезы, сказала она.

— Тем не менее вы останетесь здесь, — сухо сказал он. — Вы — леди Морнбьюри и должны помнить об этом и вести себя соответственно. Мало вы уже причинили мне вреда и неприятностей? Я…

— А я? Вы обо мне хоть раз подумали? — спросила она, сдувая волосы с разгоряченного лица.

— Нет, мадам. Я предпочитаю думать только о себе, — искренне сказал он. — Впрочем, не будем углубляться. Уже слишком поздно. Ограничусь лишь тем, что дам вам кое-какие наставления. После моего отъезда доктор Ридпат привезет в имение голландского хирурга. Попрошу вас подчиняться им обоим и делать все так, как они сочтут нужным.

Она безрадостно засмеялась.

— Вы так жаждете вернуть мою красоту?

— Не подумайте — не для себя. Только чтобы избежать лишних расспросов, когда я вернусь и мы будем жить вместе…

Она на некоторое время примолкла. Потом вдруг словно очнулась:

— Но я имею право отказаться от этих новых мучений. Может, я не верю, что докторам под силу исправить мое лицо.

— Это уж им решать. Если вы откажетесь от их помощи, поверьте, вы об этом горько пожалеете, — угрожающим тоном сказал Эсмонд.

Она снова расхохоталась и сверкнула на него глазами.

— Меня уже невозможно заставить о чем-либо пожалеть. Однажды я уже раскаялась, что помогла обмануть вас. Я просила у Господа прощения за то, что позволила выдать себя за девушку с портрета. Но теперь мне все равно. Я буду даже рада, если причиню вам страдание. Вы — точно такой, как я написала в своем дневнике, вы — зверь. Вы страшнее самой смерти… Я рада, что Доротея умерла, не успев назвать вас своим мужем… Слышите — рада!..

Магда осеклась, почти не соображая, что говорит. А уже через секунду она в ужасе отпрянула, потому что увидела, каким диким огнем загорелись его глаза. Она даже подняла к лицу руки, словно готовясь отразить его удар.

Но он лишь глухо прорычал:

— Я никогда не прощу тебе этих слов.

Тогда она спрыгнула с кровати.

— Позвольте мне уехать… Позвольте мне покинуть этот дом… Я больше не могу…

Тут он поймал ее за руку и притянул к себе. Завязалась борьба — Магда царапалась, кусалась, пинала его ногами. Он тоже не оставался в долгу — как видно, дал себя знать выпитый алкоголь. Он встряхивал ее щуплое тело так, будто пытался приструнить не на шутку разыгравшегося котенка. Но не так-то уж слаба она была, как могло показаться. Ее отчаянное сопротивление вынудило его пойти на принцип — кто кого? Ни одна женщина еще не смела говорить ему таких вещей и так с ним обращаться. Это ей даром не пройдет, пусть и не надеется. Слишком уж далеко она зашла…

Накидка Магды слетела. Взгляду его открылась девственная красота ее грудей с торчащими вверх розовыми сосками. Седая прядь волос упала на увечную щеку и закрыла рубцы. Эсмонда вдруг поразила одна простая мысль: ведь это его жена. Его законная жена. И как мужчина, он имеет над ней законную власть! Все его рыцарское отношение к слабому полу мгновенно улетучилось — теперь им владела только грубая страсть, приперченная к тому же злобой. Схватив Магду на руки, он бросил ее на кровать.

— Ты не посмеешь мне отказать и впредь будешь делать только то, что я тебе говорю. Заруби себе на носу: Эсмонд Морнбьюри — твой муж и господин, — сказал он. — Не ты ли пару месяцев назад поклялась любить меня, уважать и слушаться? Так что будь добра выполнять все три условия… и точно по моей команде.

Она в ужасе притихла. Эта внезапная вспышка злобы пополам со страстью напугала ее.

Он задул свечи, и комната погрузилась в темноту, не считая красного отблеска от камина. Затем Эсмонд задернул тяжелый балдахин над кроватью.

Он взял ее тело неистово, жадно, при этом впиваясь ей в губы безжалостными поцелуями. Она не противилась. Но вдруг Эсмонд осознал, что по щекам ее нескончаемым потоком текут слезы. Гнев его сразу прошел. Он встал и снова зажег свечи, затем оделся. Налил себе воды из графина и залпом выпил. Как же это могло произойти? Как мог он уподобиться простому неотесанному мужику? Эсмонд посмотрел на себя в большое зеркало и почувствовал отвращение. Его охватили мучительные угрызения совести.

Магда лежала без движения, лицо ее припухло от слез, в голове шумело. Сквозь полуприкрытые веки она настороженно смотрела на Эсмонда — а вдруг он снова обернется зверем и набросится на нее? И все-таки, что бы он сейчас ни сделал, эта ночь останется в ее памяти навсегда — ночь, когда она лежала в его объятиях… Пусть его грубые поцелуи только добавили рубцов в ее душе. Пусть они убили в ней всю красоту любви, о которой она мечтала еще в детстве.

Она тихо и безутешно плакала.

Он подошел к ней, склонился и дотронулся рукой до ее волос. Еще несколько минут назад прикосновение к ней вызвало бы в нем нервную дрожь. Но сейчас он видел лишь ее огромные глаза, полные бездонной печали, и глаза эти смотрели прямо ему в душу. Она уже не казалась ему обычной уродиной.

Он тихо сказал:

— Знаешь, я был не прав. Но когда… когда ты сказала про Доротею, я просто помешался.

— Не надо мне было… — прошептала она.

— Сделанного не воротишь. Давай больше не будем друг друга мучить, — сдавленно продолжал он. — Завтра я уеду. Возможно, мы никогда больше не увидимся. Прошу тебя об одном: сохрани мое имя и мою честь в людских глазах.

Она уткнулась лицом в подушку и всхлипнула.

— Я обещаю. Но… ах, Эсмонд… умерь свою ненависть… Я так устала от ненависти.

Он прикрыл рукой глаза.

— Я постараюсь, детка, постараюсь. Я могу просто пожалеть тебя, ведь тебе нужна моя жалость…

Магда не верила своим ушам. Это были первые слова нежности, которые ей пришлось от него услышать.

— Нет, я не прошу у тебя жалости, — сказала она, — Я прошу только, чтобы ты меня простил.

— Я прощаю тебя, Магда, но и ты прости меня за то, как я с тобой только что обошелся.

Она повернулась к нему и, взяв в ладони его большую руку, прижалась к ней горячей щекой.

— Нет, это я первая причинила тебе боль вместе со своим отчимом. Когда-нибудь я, может, расскажу тебе, как все это было, и ты сможешь меня понять.

Эсмонд почти не слушал ее. Высвободив пальцы из ее рук, он сказал:

— Как ты можешь целовать руку, которая нанесла тебе такой жестокий удар? Не надо…

— Когда ты уедешь, я останусь совсем одна, — сказала она.

— Занимайся тем, чем я тебе сказал, и жди моего возвращения. Надеюсь, нам удастся выпутаться, — тихо сказал он. — А я… я иногда буду писать тебе, — добавил Эсмонд и отвернулся.

Он не видел, как в ее заплаканных глазах блеснул крохотный лучик надежды.

— Прощай, Магда, — сказал Эсмонд.

Она села в постели. Сердце ее бешено колотилось, а душу вдруг охватила такая тоска, что ей было уже все равно, что он только что с ней сделал, — казалось, она готова была умереть.

— Эсмонд… Эсмонд… — простонала Магда.

Но он ушел.

Она снова легла и поглубже зарылась в одеяла. Огонь в камине уже потух, и в комнате стало холодно. Магда никак не могла уснуть, все ее тело ныло, сердце едва не выпрыгнуло из груди, а голова была полна беспорядочных мыслей. Когда же наконец ей удалось хоть немного забыться, сквозь пелену сна она услышала далекий голос сиделки Маусли, который звал ее:

— Миледи! Миледи!

Магда вскочила. Кровь забилась у нее в висках. Она вспомнила про их с Эсмондом ночной разговор. В следующую секунду ее бросило в жар. Она старалась не встречаться взглядом с вездесущей женщиной-мышью, как вдруг заметила у нее в руке какое-то письмо.

— Что это?

— От его светлости, миледи.

— А где он?

— Он уехал, миледи, уже два часа назад. Сначала в карете до Лондона, а потом — на континент. Вот, просил вам передать.

— Уехал… уже уехал… — обреченно прошептала Магда.

Пока сиделка суетилась, раскрывая шторы, Магда сломала сургучную печать и быстро пробежала письмо глазами. Оно было коротким, но впечатляющим.

«Магда, воспоминание об этой ночи долго еще будет вызывать у меня краску стыда. Еще раз именем твоей милой кузины прошу твоего прощения, хотя сам уже простил тебя. Пусть прошлое останется в прошлом. Ты — моя жена. Веди себя так, как я тебе говорил. Что ждет нас впереди, когда я (и если) вернусь из Фландрии, одному Богу известно.

Хорошо бы все получилось с твоей операцией. Миссис Фланель я оставил наказ выполнять каждое твое желание вплоть до моего возвращения, иначе она будет уволена. Можешь, когда тебе захочется, ездить в Годчестер. Пока меня нет, присматривай за Джесс и каждый день устраивай ей разминку. Тебе я ее доверяю. Надеюсь, ты не посрамишь мою фамилию, ставшую теперь и твоей. Ну ладно, прощай.

Твой муж (и не только на словах)

Эсмонд Морнбьюри»

— Эсмонд… мой муж — Эсмонд… — все шептала она.

Сзади к ней подкралась Джемайма Маусли.

— Миледи, вы же простудитесь. Идите в кровать.

— Нет, не простужусь, — обернулась к ней Магда. — Ни за что. Я крепкая. Скажите на конюшне, чтобы седлали для меня Джесс, и приготовьте костюм для верховой езды.

— Но, миледи, скоро должны приехать врачи… — начала было сиделка.

— Ничего, подождут, — сказала графиня Морнбьюри с незнакомым доселе выражением надменности и уверенности в себе. Письмо она прижимала к груди.

Сиделка Маусли тут же побежала к миссис Фланель докладывать обстановку. Та уже была в расстроенных чувствах. Как же, хозяин пригрозил, что уволит ее, если она не удовлетворит хоть один каприз молодой графини. Разве может миссис Фланель его ослушаться? Но более всего ее возмутило, что ее лучшую подружку Маусли собирались уже сегодня утром отправить домой, а для Магды нанять новую горничную.

— Она говорит, чтобы мы приказали на конюшне седлать для нее Джесс! — фыркнула сиделка.

— Ах, Джесс! — взвизгнула миссис Фланель. — Ишь чего захотела. Его светлость никому не разрешает на ней ездить. Это уж слишком…

Она поднялась в комнату Магды и, стараясь говорить как можно вежливее, спросила, не согласится ли ее светлость оседлать чалую кобылу, на которой она ездила до этого.

— Миледи, — жалобно промямлила она, — его светлость никому не разрешает ездить на Джесс в его отсутствие, кроме старшего грума.

Магда, которая сидела за туалетным столиком, повернулась и сердито бросила ей:

— Как вы смеете обсуждать мои приказы, миссис Фланель? Вот, он сам мне пишет… — Она взяла со столика его письмо. — Он пишет, что именно я буду теперь ездить на Джесс.

Миссис Фланель пришлось проглотить эту пилюлю и удалиться. Она не понимала, что произошло. Первое, что пришло ей в голову: леди Морнбьюри — колдунья. Наверняка она наслала на его светлость какое-нибудь заклятье…

Через час Магда в новом синем с золотой отделкой костюме, который граф спешно заказал для нее, выехала из ворот Морнбьюри на серой Джесс.

Лицо ее скрывала вуаль, но подбородок был высоко поднят и держалась она прямо и гордо.

Следом за ней на некотором расстоянии ехали два грума, которым граф приказал сопровождать ее во время прогулок. Время от времени они обменивались улыбками и перешептывались. Графиня прекрасно сидит в седле и явно умеет ладить с лошадьми. И как это ей удалось так быстро излечиться от сифилиса? Чудеса да и только! И после такой тяжелой болезни она совершенно свободно ездит верхом… А вот интересно, что стало с ее лицом? Еще никто во всей округе его не видел. Даже молоденькой горничной, которая следит за огнем в камине в спальне ее светлости, ни разу не довелось его видеть, потому что в ее присутствии госпожа не снимает вуали…

Колючий морозный ветер обдувал сквозь вуаль ее щеки, и все равно эта утренняя прогулка была ее маленьким личным счастьем. Сегодня она ощущала себя по-настоящему женой графа Морнбьюри — неважно, любимой или нет. Он ее признал. Теперь между ними хотя бы не будет вражды.

Когда Магда вернулась с прогулки, два доктора уже прибыли и ждали ее. Первый раз она почувствовала себя хозяйкой этого дома, графиней Морнбьюри. С бьющимся сердцем пригласила гостей пройти в библиотеку и позвонила, чтобы им принесли вина. После прогулки у нее было отличное самочувствие и цветущий вид. Доктор Ридпат взглянул на нее с некоторым удивлением — как могло случиться, что его давнишняя пациентка словно по мановению волшебной палочки из вялой и апатичной особы превратилась в полную достоинства госпожу? С ним она поздоровалась, как со старым другом, а со знаменитым голландцем церемонно раскланялась.

— Вы приехали, чтобы сделать из меня красавицу, сударь? — весело спросила она.

Голландец оказался низеньким полным человеком, одетым во все серое, за исключением тоненькой полоски белого воротничка и напудренного парика. Он много слышал об этой необычной пациентке от доктора Ридпата, и случай представлялся ему любопытным. Однако и он был весьма сильно поражен, когда маленькая графиня, такая изящная и очаровательная, подняла вуаль и показала свое истинное лицо. Она улыбалась. Однако из-за кривого рта ее дерзкая улыбка выглядела жалкой, а в глубине больших глаз притаились искорки страха.

— Ничего, видимо, нельзя сделать, — произнесла она, учащенно дыша, — вы сейчас скажете, что прошло слишком много времени…

Последовало короткое молчание. Доктор Ридпат заложил руки за спину и кашлянул. Минхер Дик подошел к ней поближе. Лицо его ничего не выражало, и только маленькие пронзительные глазки под лохматыми бровями с пристальным вниманием изучали изувеченное лицо девушки.

— Ach, gott, — обращался он мысленно к своим богам, — что за мясник тут поработал… Страшное, страшное несчастье! Бедное дитя!

Сначала он осмотрел одну сторону и оценил чистую красоту неиспорченного профиля. Большим пальцем правой руки слегка оттянул уголок рта — так осторожно, точно это было крыло бабочки. Затем точно так же очертил маленькие рубцы, припухлости и длинные глубокие шрамы. Потом отодвинул темные локоны и осмотрел уши. И только после этого несколько раз кивнул и отошел.

Магда закрыла глаза. Как ни напускала она на себя безмятежность, на самом деле душа ее замерла в томительном ожидании приговора. Все тело била дрожь, под ложечкой неприятно сосало, а рука невольно сжимала и разжимала рукоять кнута, оставшегося у нее после прогулки верхом. Она вдруг вспомнила об Эсмонде, о вчерашней ночи и о его грубой мужской страсти. Вспомнила обо всех жестокостях, которые ей пришлось перенести за свою короткую, но бурную жизнь. О невыносимых детских страданиях, связанных с ее злополучным падением, о бесконечных насмешках и уколах сверстников, которые стали с тех пор ее уделом. Перед глазами ее вновь возникло скованное маской ужаса лицо Эсмонда в день их свадьбы… Ах, если бы он вернулся со своей войны и увидел ее, но не в облике девушки с портрета, а в своем, настоящем облике, какой и должен быть у Магды! Она с трудом удержалась от того, чтобы не броситься на колени и не начать умолять знаменитого хирурга, ради всего святого вернуть ей прежний вид…

Но тот вдруг заговорил сам, как-то гортанно, хотя и вполне доброжелательно, при этом слегка коверкая английские слова:

— Ви давно иметь несчастный слючай и дофольно сильно поранились. Но мне прихотилось видеть и похуже, поферьте.

Магда вскинула голову, сердце ее колотилось как сумасшедшее.

— Вам приходилось видеть и похуже? — еле слышно спросила она.

— Хораздо, хораздо хуже. Например, госпоша Мевроу из Хегью, молодая красафица, перефернулась в карете… — Дик обвел рукой свое пухлое лицо и закивал. — Да, да, у нее фсе било хораздо хуже, чем у фас, графиня. А сейчас она есть счастлива со сфоим мужем. И это я, Питер Дик, ее вилечить.

Магда уронила кнут на ковер. Сердце ее забилось еще сильнее.

Обхватив обеими руками горящее лицо, она умоляюще посмотрела на старого доктора.

— Но как, как? Как вам это удалось?

Он издал короткий смешок и переглянулся с коллегой.

— Как я это сделать? А-а-а! Зачем же я есть видавать сфои секреты, ферно, минхер Ридпат?

— Ну конечно, сударь, конечно, — поддакнул тот, тоже посмеиваясь.

От волнения на глазах у Магды выступили слезы и побежали по щекам. Забыв о том, что она графиня Морнбьюрийская, Магда ледяными пальцами вцепилась в руку всесильного голландца.

— Пожалуйста, прошу вас, сударь, скажите, ведь вы можете что-нибудь для меня сделать? Я с радостью стерплю любую боль, любое мучение, если только это поможет вернуть мне мое лицо…

Его умные глаза светились подлинной добротой. Совсем по-отечески он похлопал ее по плечу и сказал:

— Бедное дитя! Бедное мое дитя! — На этот раз он произнес эти слова вслух. — Это есть занять много фремени и причинять сильный боль. И стоить много денег для фашего мужа, — со смехом добавил он. — Но насколко я понял, граф не жалеть на это денег. Хотя, даже если он совсем не платит, я иметь удоволствие делать для фас эту работу.

Теперь она уже плакала, не стесняясь. Он усадил ее на стул и дал немного вина, чтобы она успокоилась.

Затем сказал, что его способ лечения совершенно новый и содержится в секрете. Он не сомневается, что уже в недалеком будущем им овладеют все хирурги и эти операции будут и дальше совершенствоваться. Чудес не обещает, потому что работает не волшебником, а врачом. Но посвятил этой работе всю жизнь и стал единственным во всей Европе, кто использует скальпель, иглу и нитки для этих целей.

Шрамы не исчезнут бесследно, но станут почти незаметными. Кроме того, он берется поднять опустившийся угол рта. Придется использовать такие мелкие стежки, что увидеть их невооруженным глазом невозможно. Раньше Дик работал с одним итальянским хирургом и дополнительно узнал от него кое-какие секреты, а именно — рецепты чудодейственных мазей, которые использовались еще со времен династии Борджиа и Екатерины Медичи. Теперь он сможет применить все это для лечения графини Морнбьюри.

— Уже через код ви себя не уснаете, — закончил он.

Магда ничего не ответила. Тогда доктора, которым было что обсудить, тихонько прошли в дальний угол комнаты и тактично оставили ее одну переживать свою боль и радость.

10

Это был день летнего солнцестояния 1709 года.

Королева пребывала в своей резиденции в Виндзоре.

Золотистые лучи зажигали свежую зелень листвы раскинувшихся вокруг замка лесов. Но, несмотря на хорошую погоду, королева оставалась в постели. Она отказалась видеть своих министров, так как в эту ночь плохо спала.

Ноги ее распухли сегодня особенно сильно — вообще водянка отнимала у нее в последнее время все больше сил и здоровья. Она решила, что никого не будет сегодня принимать, кроме Абигайль Хилл, своей ближайшей подруги и фаворитки.

Абигайль, миссис Масем, сидела возле огромной королевской кровати и зачитывала ей письмо, которое только что принес специальный курьер. Королева отвернула свое бледное дряблое лицо к окну и с тоской уставилась на голубое небо. Казалось, ей было тесно и неуютно в своем громоздком и больном теле. Она знала, что медицина сделала для нее все, что могла. Теперь ей суждено до конца своих дней сносить муки от подагры и водянки.

Анна была рада, что с ней Абигайль, а не ее старая подруга Сара, графиня Мальборо, с ее вечными страстями и интрижками, которые она заводила везде, где только появлялась. Достопочтенная, спокойная и заботливая миссис Масем устраивала Ее Величество гораздо больше. Прозрачно-голубые глаза королевы выражали полную скуку, пока миссис Масем, близоруко вглядываясь в бумагу, продолжала читать письмо.

Это была депеша от герцога Мальборо из местечка Турнаи во Франции.

Королева Анна недолюбливала Мальборо, не говоря уж о том, что упрямо отказывалась идти на примирение с его супругой Сарой. И все-таки она не могла не признать значения этого великого человека для Англии и в силу своего королевского долга испытывала благодарность по отношению к нему.

После сражения при Оденарде и поражения в Лилле, Мальборо блестяще осадил Турнаи, откуда и прислал известия для королевы.

Помимо прочего, в письме герцог с удовольствием (он знал, что Ее Величеству это будет приятно) сообщал ей о том, что ее крестник, граф Морнбьюри, прекрасно проявил себя во время осады многих городов и, несмотря на чересчур своенравный и неуживчивый характер, а также пристрастие к азартным играм, прочно вошел в его окружение.

«Не сомневаюсь, что обрадую Ваше Величество, — писал Мальборо, — когда скажу, что с тех пор, как он прибыл в Брюссель, граф не терял времени даром. После легкого ранения, полученного при захвате Минорки, когда Эсмонд сопровождал моего офицера связи к адмиралу Лику, он оставил все мысли об отъезде назад, в Англию. Теперь, пока в нем будет нужда, граф от нас не уедет.

Я очень им доволен и рекомендую его к награде — какой именно, пусть решит Ваше Величество. Но, увы, есть и плохие новости. Считаю своим долгом сообщить Вам, что сейчас граф лежит в госпитале с очень серьезным ранением. Жизнь его вне опасности, но он может потерять зрение».

Затем следовал краткий пересказ обстоятельств, при которых был ранен Эсмонд.

Анна, тяжело дыша, приподнялась с подушек. Умиленная улыбка на ее лице сменилась беспокойством.

— О Господи — зрение!

— Бедный мальчик! — воскликнула миссис Масем, которая всегда испытывала нежность к красивому, хотя и не отличавшемуся высокой нравственностью, юноше. Пусть он часто расстраивал свою крестную матушку королеву, обаяние его личности всегда брало верх…

— Графиня уже знает? — спросила королева.

— Не знаю, мэм.

— Надо бы ей сообщить, дорогая. Читайте же дальше.

Однако рассказ Мальборо был весьма сух и сдержан. Несчастье случилось в тот самый день, когда англичане вошли в Турнаи. Эсмонд вместе с военным атташе ехал в штаб и вез какие-то важные документы. Они попали в засаду, которая была быстро устранена. Эсмонд оказался единственным, кого ранили в этой заварухе, — он получил удар саблей по бровям, который, видимо, и ослепил его.

Королева приказала принести нюхательные соли и большой носовой платок.

— Ну надо же — ослеп! Такой красавец… Бедные родители этого не пережили бы. Надо сейчас же написать его жене.

Миссис Масем тут же послала одну из прислужниц за письменными принадлежностями.

— Вы хотите, чтобы графиня прибыла сюда для аудиенции с вами?

Королева, может, и хотела, но покачала головой.

— Нет, пусть лучше она дождется известий у себя. Может быть, Мальборо преувеличивает опасность, и, когда мальчик вернется в Англию, окажется, что рана не настолько серьезна…

Это решение несколько расстроило Абигайль. Она, как и многие другие придворные дамы, мечтала хоть одним глазком посмотреть на графскую жену. Ни для кого не было секретом, что эта красивая молодая леди переболела сифилисом и болезнь до неузнаваемости обезобразила ее лицо. Однако нашелся некий чудесный врач-голландец, который вернул ей утраченную красоту.

В Лондоне графиню никто не видел. Она вела тихую и скромную жизнь в Годчестере. Королева любила детей и, сама по трагическим обстоятельствам лишенная возможности их иметь, лелеяла мечту, что молодая графиня подарит своему мужу прелестного мальчика. Однако, насколько ей было известно, графиня не ждала ребенка, а теперь, в связи с тем, что супруги долгое время пребывали в разлуке, это и не предполагалось. Писать своей рукой королеве не доставало сил, поэтому она решила продиктовать послание. В нем она выражала надежду на скорейшее воссоединение супругов Морнбьюри, а кроме того, расщедрилась на похвалу:

«Не стану отрицать, что порой Эсмонд доставлял нам беспокойство, но, в конце концов, всегда оправдывал нашу любовь и доверие к нему. Его имя не раз упоминалось в депешах как имя героя, и доблесть его достойна наград».

Письмо было запечатано королевской печатью и в тот же вечер доставлено в Морнбьюри-Холл.

В белой с золотом гостиной Магда принимала гостей — Арчибальда Сент-Джона и его молодую жену. Арчи женился на своей ненаглядной Элисон в начале года. Свадьбу они справили в Эдинбурге. Там Арчи и познакомил свою невесту с Магдой, и они сразу же подружились.

Стоял жаркий день, вернее, уже почти вечер — друзья собрались на вечернее чаепитие. Настроение у всех было прекрасное. Сидя перед открытым окном, они любовались игрой света в струях воды, бьющих из пасти каменного коня, и яркой россыпью цветов на клумбах, особенно роз, которые росли прямо перед террасой.

Арчи никогда еще не видел Магду такой веселой. Единственное, пожалуй, что омрачало их посиделки, это подозрительно долгое молчание Эсмонда — с конца мая от него не было ни строчки. Но Магда не слишком беспокоилась на этот счет, потому что знала, что, несмотря на успешный для англичан ход войны, дел у Эсмонда ничуть не убавилось, а, наоборот, даже прибавилось, потому что французы всеми силами пытаются взять реванш.

Когда она говорила о муже, в ее голосе слышалась такая гордость, что у Арчибальда теплело на душе.

Он обязательно пишет ей каждые две недели — почти без пропусков… И уже совсем поправился после того ранения в плечо…

— Раньше Эсмонд просто впустую прожигал жизнь, Арчи, — сказала Магда. — Он же совершенно не создан для праздного времяпрепровождения… А теперь, там, за границей, наконец-то нашел себя. Он доволен своими успехами и тем, что в жизни появился какой-то смысл.

— Я всегда был убежден, что из Эсмонда получился бы прекрасный воин, — подтвердил Арчи. — Помимо того, что он храбр, так еще и великолепно владеет оружием. Ты права, Магда, только теперь ему представилась возможность проявить свои способности на благо общества.

В разговор вмешалась его молодая жена, миссис Сент-Джон.

— Ах, Арчи, если бы ты уехал воевать с французами, я жила бы в постоянном страхе за твою жизнь, — сказала она, влюбленно глядя на мужа.

— Иногда жалею, что я не вместе с Эсмондом, дорогая, но это сразу проходит, как только вспоминаю, что у меня есть ты, — сказал он.

Магда бросила на них лукавый взгляд. Она полюбила Арчи прежде всего потому, что это был самый близкий друг Эсмонда, и точно так же стала относиться к миссис Сент-Джон. Элисон была года на два старше Магды. Рыжеволосая, зеленоглазая, с очаровательными веснушками на вздернутом носике, она слегка картавила, когда говорила, но это лишь придавало ей особое обаяние.

Арчи был женат на ней уже полгода и за это время ни разу не пожалел о сделанном выборе. Но больше всего он радовался за Эсмонда. Какой удивительный сюрприз ждал его по возвращении из-за границы! Ему предстояло увидеть результат долгой и искусной работы минхера Дика — новое лицо Магды.

Ей пришлось проявить необыкновенное мужество и выносливость, и, надо отдать ей должное, доктор не услышал от нее ни одной жалобы. Зато теперь она стала такой красивой, что даже Арчи с трудом верил, что перед ним та самая Магда, которую он видел в день их свадьбы.

Он знал (Магда писала ему), что она проходит особое лечение. Знал и о том, что они расстались с Эсмондом друзьями и регулярно переписываются. Но такого он не ожидал: гений Питера Дика сделал из нее женщину, способную покорить сердце любого мужчины. Она была гораздо красивее, чем та злополучная девушка с овального портрета. И даже при таком ярком солнечном свете…

Одному Богу известно, как это голландцу удалось добиться такого эффекта, но на изувеченной щеке остались лишь слабые тоненькие полоски. Линия рта стала нежной и изящной, бледная кожа словно засветилась изнутри. Магда научилась улыбаться, она словно заново родилась. Если бы только Эсмонд видел ее сейчас в этом легком розовом платье! Видимо, пытаясь по-своему отдать дань кудеснику-голландцу, она носила прическу в голландском стиле, без парика — черные, как вороново крыло, волосы были забраны со лба назад и мягкими локонами струились по стройной шее. Она была удивительно молода, свежа и очаровательна.

Да, Эсмонду надо торопиться домой, — этот прелестный бутон едва раскрылся и словно ждет поцелуев солнца… Прямо Божья благодать сошла на нее!

Наконец Магда познала, что такое счастье. Вся ее жизнь теперь переменилась.

Сначала она очень сильно переживала его отъезд, но когда от него стали приходить письма, боль ее потихоньку улеглась. Нет, он не писал ей, что она любима и желанна. Эсмонд лишь пересказывал в письмах события своей новой жизни. Но ей было достаточно сознавать, что муж стал для нее другом и больше не держит на нее зла. Это было хорошее начало. Главное, что он простил ей тот жестокий обман.

Она писала ему даже чаще, чем он ей. Это были длинные послания, полные забавных историй из жизни обитателей поместья и рассказов про его любимицу Джесс.

На прошлое Рождество Джесс заболела. У нее случилась колика. Магда, испугавшись, что серая красавица умрет, всю ночь просидела с ней рядом прямо в стойле. Она гладила ее и утешала до тех пор, пока не убедилась, что приступ миновал.

Эсмонд писал ей потом: «Ты спасла Джесс жизнь, и теперь я перед тобой в огромном долгу…»

На что она ему ответила: «Ты не можешь быть передо мной в долгу, Эсмонд, потому что я сама в неоплатном долгу перед тобой…»

Стараясь упускать излишние подробности, она рассказала ему о долгих днях, неделях и месяцах, проведенных под наблюдением минхера Дика, но ни слова не писала о своих переживаниях. О том, как нестерпимо больно ей было, когда доктор трудился над ее лицом с ножом и иголкой, почти без обезболивания. Нет, об этом она не писала, так же, как и о бессонных ночах, проведенных в страхе перед неизвестностью, — а вдруг ничего не получится? И о долгом, бесконечном ожидании, пока заживут одни рубцы, потом — следующие… О том, что она почти целый год не выходила из дома — только изредка, да и то одна, под вуалью.

Пришлось даже отказаться от удовольствия кататься на Джесс — до тех пор, пока не затянулись швы и доктор Дик не разрешил ей подвергать себя тряске. Скука и одиночество стали ее привычными спутниками. Но вот что правда, то правда — за это время она прочно утвердилась в звании графини Морнбьюрийской и теперь даже миссис Фланель сменила к ней свое отношение. Соседи всегда писали ей и присылали приглашения, хотя она их ни разу не принимала.

Родственники ее матери, семейство Шафтли, все еще жили в Италии. Леди Шафтли была больна, и доктора предписали ей оставаться на вилле у моря. Значит, с ними Магда видеться тоже не могла.

Но вот наконец наступила развязка всего этого, и выяснилось, что игра стоила свеч! Теперь Магда могла спокойно, без привычного болезненного страха смотреть на себя в зеркало… Она даже могла собой любоваться… И он, Эсмонд, тоже будет любоваться ею, когда приедет. Скорее, скорее бы он вернулся!

— Наверное, нам пора, дорогая Магда, — сказала Элисон после того, как они посидели на солнышке еще полчаса.

Сент-Джон добавил:

— Ну да, конечно, нам еще надо заехать к генералу Коршаму.

При звуке этого имени губы Магды чуть заметно дрогнули.

— А скажи, Арчи, мадемуазель Ле Клэр все так же живет с ними?

— Думаю, да.

И Магда рассказала им, как однажды утром поехала кататься верхом, тогда еще под вуалью, и встретилась с этой юной француженкой, тоже на лошади. Обе остановились, чтобы обменяться дежурными любезностями. Шанталь, разумеется, принялась сочувственно охать — ведь в округе все верили в эту историю с сифилисом и последующим излечением. Знали люди и о частых визитах в Морнбьюри минхера Дика с помощником.

— Я тогда сказала мадемуазель, что скоро ей больше не придется тратить свое сочувствие, — пояснила друзьям Магда, — на что она ответила мне, что да, было бы неплохо, если бы усилия врачей не оказались тщетными, — ведь, насколько ей известно, дражайший Эсмонд большой любитель и ценитель женской красоты. Так и сказала.

Элисон зацокала языком.

— Какая наглость! Да она самая настоящая стерва.

— Что делать, — с улыбкой сказала Магда, — зато она красива. Я знаю, что она нравится Эсмонду.

Теперь уж вмешался Арчи:

— Но ты ему понравишься еще больше, любезная Магда.

Глаза ее заискрились, и она скромно опустила ресницы.

— Я еще не привыкла к комплиментам.

— Но твое лицо, правда, не может оставить мужчину равнодушным, — галантно отпарировал Арчи.

— Ах, Арчи, если бы ты знал, как я жду его возвращения! — вздохнула Магда, стиснув пальцы. — Ведь он помнит и знает меня только такой, какой я была больше года назад, а не такой, как сейчас.

— Это будет самый приятный сюрприз в его жизни, — сказала миссис Сент-Джон.

В комнату вошел лакей и принес на серебряном подносе почту. Магда тут же воскликнула:

— Боже! Неужели пришло письмо от Эсмонда! Я так долго его ждала. Останьтесь, я прочту вам главные новости.

— С превеликим удовольствием, — согласился Сент-Джон.

Магда отослала слугу, вскрыла сургуч и вдруг, разглядев его поближе, прижала руку к губам.

— О Господи! Да тут королевская печать. Это письмо не от Эсмонда, а от самой королевы.

— От королевы! — в ужасе отозвалась Элисон.

Сент-Джон обхватил жену за талию и преданно заглянул ей в глаза.

— Ну и что? Ее Величество довольно часто отправляет послания в этот дом, моя прелесть.

И вдруг Магда издала страшный крик и разом переменилась в лице. Лицо ее смертельно побледнело. Когда она подняла глаза, в них стоял ужас.

— Ослеп! О Господи Боже мой, только не это!

— Магда, дорогая, скажи, что, что там произошло? — воскликнула Элисон.

— Кто ослеп? — ничего не понимая, спросил Арчи.

Магда протянула им письмо.

Пробежав его глазами, Сент-Джон на несколько секунд буквально оцепенел. Тяжело ранен в голову и может навсегда потерять зрение! Это же катастрофа!

Он услышал осипший от горя голос Магды:

— Неужели он никогда больше не увидит этот мир… Он так молод, так любит жизнь, красоту, движение… И такому человеку теперь навсегда остаться слепым и беспомощным! Господи, хоть бы все это оказалось неправдой!

Арчи взял ее за руку.

— Магда, милая, успокойся. Королева прислала это письмо с новостями от Мальборо, потому что Эсмонд пока не в состоянии написать тебе сам. Но ведь в письме не говорится, что он ослеп на всю жизнь, возможно и временное ухудшение.

Магда закрыла лицо руками. Ей казалось, она сейчас рухнет без чувств на пол. Первая ее мысль была о нем, об Эсмонде. Какая страшная участь его ждала…

Для человека его темперамента это просто немыслимо — дрожащими руками ощупывать предметы перед собой, спотыкаться, падать…

— Эсмонд! Мой бедный Эсмонд! — рыдала она.

Миссис Сент-Джон, шотландская кровь которой позволяла ей смотреть на мир более философски, пыталась всячески успокоить Магду — ничего ведь пока доподлинно неизвестно, может, рана и не настолько опасна… Глядя поверх ее склоненной головы на мужа, Элисон прошептала:

— Господи, наша бедная Магда и без того столько пережила… Куда же ей еще?

Магда подняла на нее глаза, полные слез.

— Вы только подумайте… — всхлипывая, сказала она, — подумайте… Ведь теперь он никогда не увидит этого чуда… — Она дотронулась рукой до щеки. — Он не увидит меня такой, какая я теперь стала, и будет думать обо мне той, которая ему совсем не нравилась…

Это настолько взволновало Элисон, что она тоже заплакала. И только Сент-Джон старался сохранять оптимизм.

— Ну-ну, успокойтесь, давайте не будем предрешать все заранее. Завтра я вернусь в Лондон и сразу опрошу всех друзей, которые вхожи в военные круги. Я уверен, у них есть самые свежие новости обо всем и об Эсмонде тоже. И очень возможно, я узнаю, что он едет домой.

Магда вытерла слезы и принялась отчаянно трясти головой.

— Нет, нет, нет! Избави меня Господи, чтобы он вернулся домой слепым! Я, конечно же, буду изо всех сил за ним ухаживать, да, но только избави меня Боже, избави меня Боже…

Когда семейство Сент-Джонов уехало из Морнбьюри-Холла, Магда почти успокоилась и приготовилась ждать известий от Арчи, который обещал прислать письмо как можно скорее. Оставшись одна, она предалась раздумьям и вскоре вспомнила, что однажды зрение Эсмонда уже подвергалось опасности. Это было еще до их женитьбы, когда он упал с лошади по дороге домой. Тогда благодаря заботливым рукам монахов он полностью выздоровел. Она молила Бога, чтобы в этот раз все обошлось так же хорошо.

Фебе, ее новая служанка, милая и воспитанная девушка, не идущая ни в какое сравнение с Аннет, помогая Магде раздеться ко сну, тоже утешала ее. Свистя одышкой, в спальню поднялась и миссис Фланель:

— Ах, миледи, мы все, все будем молиться, чтобы наш господин выздоровел и смог увидеть вас и родной дом, когда вернется!

Фебе поддержала ее. Она только что причесала темные блестящие волосы ее светлости и теперь любовалась их красотой.

— Ах, это будет такая чудовищная несправедливость, если его светлость никогда не увидит вас такой, миледи, — печально сказала она.

Щеки Магды покраснели. Ей не хотелось думать об этом сейчас.

— Все мы должны молиться об этом, детка. А теперь иди — спокойной ночи.

«Детка»! Да ведь Магда была одного возраста с Фебе! Но теперь она ощущала в себе столько достоинства, так сознавала свое высокое положение и так гордо носила свою красоту, что ей казалось, будто она намного старше.

Перед тем как ложиться в свою большую кровать, Магда постояла у окна, любуясь на цветы. Просторы Морнбьюри тонули в млечной дымке июньской ночи. В деревне еще не смолкли вечерние песни. Сегодня утром она ездила в Годчестер и была на рыночной площади. Деревенские жители приветливо с ней здоровались, они любили молодую графиню и были очень рады, что она столь чудесным образом излечилась от «чумы».

Магда знала, что сегодня ночью сна ей не будет. Она принялась ходить взад-вперед по комнате, полная мыслей об Эсмонде. Господи, когда же она успела так полюбить его? Затем — уже в который раз — выпотрошила из ящика стола все его письма и стала перечитывать их при свете свечи. В них говорилось о несомненных достоинствах герцога Мальборо, о славе Англии, о счастливой возможности служить отечеству и королеве… А еще в них была тоска. Тоска по родному Морнбьюри, по зеленым лесам и холмам, его окружавшим. Все письма были подписаны одинаково: «Твой верный и преданный муж».

Разве преданность — не лучшая награда, которую она вправе от него ждать, ведь раньше он и вовсе считал, что она загубила все его надежды и мечты.

Последнее письмо Магда любила больше всего. Особенно то, что говорилось в самом конце:

«Очень меня порадовало письмо от Арчи. Кажется, он действительно не ошибся в выборе жены. Как ни жаль мне отдавать друга в объятия женщины, памятуя о том, что все мы, мужчины, печемся более всего о своей свободе, я вижу, что Арчи вполне доволен своей Элисон. И он пишет, что я тоже останусь доволен, когда снова взгляну на свою жену. И не только потому, что ты сильно изменилась внешне. Ты стала совсем по-другому себя вести, как настоящая красавица. Впрочем, ничего другого я и не ожидал от женщины, которая носит мою фамилию. Не скрою: я мечтаю, я просто жажду скорее вернуться домой. Даже несмотря на то, что, увы, положение в Европе по-прежнему остается тяжелым и война с Францией вряд ли скоро кончится…»

Магда вновь и вновь перечитывала эти драгоценные для нее слова. Чего еще ей осталось желать, если Эсмонд всей душой рвется домой, в Морнбьюри?

На глаза ее выступили слезы, которые, сбегая по глянцевым щекам, падали прямо на строчки его письма.

— Господи, ну неужели он ослеп?! — прошептала она. — Нет, я этого не вынесу!

11

Июнь подошел к концу, а Магда все еще не знала ничего толком о ранении Эсмонда. Она получила коротенькое письмо от Арчи, который уверял ее, что, согласно последним депешам из штаба, лорд Морнбьюри находится в госпитале и поправляется, но о состоянии его глаз там ни слова не говорится. И все-таки, как пытался успокоить ее Арчи, в них не было и прямых доказательств того, что Эсмонд навсегда потерял зрение.

Теперь дни и ночи казались Магде бесконечно длинными. Она получала множество приглашений со всей округи, но неизменно отвечала на них отказом. Как и прежде, большую часть времени проводила в доме. Кажется, только и делала, что читала и училась. Свято помня о том, что говорил ей на прощание Эсмонд, обучилась играть на клавикордах. Путем ежедневных упражнений она достигла достаточного мастерства, чтобы усладить мужа музыкой, когда он вернется. Занималась Магда и рукоделием, вышивала гобелен специально для его гостиной. Желая угодить ему, изобразила на гобелене батальную сцену.

Но сейчас она не могла ничего делать. Пока не узнала точно, что с Эсмондом, все валилось у нее из рук.

В самый последний вечер июня, когда Магда уже легла спать, но еще не уснула, а сидела в кровати и читала, за окном вдруг послышался стук копыт и поскрипывание кареты. Книга выпала у нее из рук. Она тут же соскочила с кровати и прислушалась. Кровь стучала у нее в висках. Это Эсмонд! Боже мой, неужели это он?!

Ночь выдалась теплая. Она накинула прямо на рубашку свободный пеньюар из индийского муслина и выбежала из спальни.

Один из лакеев, который еще не лег спать, уже открывал входную дверь. Магда с бьющимся сердцем замерла на середине лестницы… Вот сейчас! Как он войдет — сам? Или его приведет поводырь, беспомощного и с забинтованными глазами?

Больше Магда ничего не успела подумать. В дверях показался некто высокий, в коричневом, до боли знакомом, дорожном плаще. В холле уже зажгли свечи, и, когда Магда увидела лицо вошедшего, ее охватило самое горькое разочарование.

Это был Адам Конгрейл. Ее ненавистный отчим. Вот уж кого она меньше всего хотела видеть! И зачем это он, интересно, прибыл — да еще в такой час?.. С тех пор как она последний раз видела его в день своей свадьбы, прошло полтора года.

Все это время она почти не получала известий из Уайлдмарша. Только пару писем от матери со скудными новостями — леди Конгрейл никогда не любила писать письма. По ее словам, не было ни дня, чтобы она чувствовала себя хорошо, но в целом жизнь в поместье улучшилась по сравнению с теми временами, когда здесь жила Магда. Агенты Эсмонда приезжали в Котсвольдс и проверили состояние дел, после чего сэр Адам получил от зятя какую-то поддержку. Но ему, разумеется, показалось этого мало, он, оказывается, рассчитывал на большее. Наверное, поэтому, когда бывал дома, все по-прежнему страдали от его дурного характера.

И все-таки Адам, старший сын, поступил в классическую школу, а старого мистера Бекона сменил более молодой и способный учитель, который учил теперь младших.

Тамми умерла прошлой зимой. Леди Конгрейл тяжело переживала эту потерю. Даже Магда слегка прослезилась, когда узнала о ее смерти, старуха ведь не была особенно злобливой.

Но зачем сэр Адам приехал в Морнбьюри сейчас?

Когда он расстегнул плащ и уставился на нее со своей волчьей ухмылочкой, она вдруг почувствовала, как откуда-то со дна ее души поднялся давно уже осевший страх. Вслед за этим Магда услышала знакомый ненавистный голос:

— Что — поздновато? Сломалось колесо перед последней заставой. Ну, птичка моя, что же ты не приглашаешь своего отчима в дом?

Магда не могла выказывать перед слугами своего истинного к нему отношения.

— Ну конечно, — сказала она, — проходите. — Магда повернулась к одному из лакеев: — Приготовьте для сэра Адама вино и закуску и скажите экономке, чтобы ему постелили в одной из гостевых комнат.

Сэр Адам снял треуголку, поправил съехавший парик и радостно потер руки.

— Вот спасибо, вот спасибо, моя птичка.

Магда отвернулась от него, пытаясь унять дрожь. Странным образом она вновь перевоплотилась в несчастную щуплую девочку, которую он всегда мучил, и особенно тем, что издевался над ее матерью. Ей не хотелось пускать его в дом, но возникло опасение, что, если выгнать его в такой час, могут пойти всякие ненужные толки.

Она извинилась и ушла в свои комнаты, где переоделась в пышное платье из синего набивного шелка, украшенное золотом. В нем она выглядела особенно высокой и стройной. Голову Магда покрыла легким прозрачным шарфом, так как волосы ее были не уложены, а Фебе уже спала и не хотелось ее будить.

Она нашла отчима в библиотеке. Он уже уселся и по своей привычке громко прихлебывал вино, что сразу напомнило ей о временах Уайлдмарша, когда, полуживая от усталости, Магда читала ему газеты, до тех пор, пока отчим не начинал храпеть.

— Зачем вы приехали, сэр? — холодно спросила она.

Сэр Адам прищурил один глаз и хитро посмотрел на нее другим.

— Чтоб мне провалиться! Наша малышка Магда стала настоящей гранд-дамой и, без всякого преувеличения, красавицей. Мать рассказала мне, какие чудеса проделал с твоим лицом какой-то искусник-голландец. Его можно поздравить и тебя заодно, моя птичка.

— Лесть из ваших уст мне неприятна, сэр, — сухо сказала Магда.

— Неужели ты не испытываешь ни капли привязанности к тому, кто вырастил и выпестовал тебя едва ли не с пеленок?

— Выпестовал? — повторила она, задохнувшись от возмущения. — К чему это лицемерие, сэр?

Он омерзительно хохотнул, затем отпил еще вина и, причмокнув, облизал губы.

— Ты можешь быть и графиней Морнбьюри, и самим Господом Богом, но ты еще и моя дочь.

— Да нет, сэр, Бог милостив, в моих жилах нет ни капли вашей крови. Я была вам дочерью только потому, что моя бедная мать имела несчастье соединить с вами свою жизнь.

Сэр Адам громогласно расхохотался.

— Посмотрите-ка, какой важной дамой стала наша пигалица Магда!

— Не будете ли вы любезны сообщить мне, зачем вы приехали, сэр? — нетерпеливо спросила она. — Если вам просто надо переночевать по пути в другое место, то я велю приготовить для вас одну из гостевых комнат. Но если это не так, то извольте… Мы с вами, кажется, никогда не водили дружбу…

Он налил себе еще вина. После длительного путешествия и истории с колесом к нему пришло не лучшее расположение духа. Кроме того, совсем недавно сэр Адам получил письмо от графских адвокатов с предупреждением о том, что доход, который он получает от графа, перестанут выплачивать, если деньги не будут тратиться по назначению, то есть на семью и поместье. Им стало известно, что в последнее время он слишком много денег оставлял в лондонских игорных домах и тавернах, а также тратил на содержание любовниц в ущерб законной жене.

Внезапно улыбка сошла с его лица, а вместо этого в глазах появилась угроза.

— Смотри, я ведь не собираюсь терпеть такое отношение ни от тебя, ни от агентов твоего мужа. Женитьба-то оказалась всем на руку, так что граф должен еще благодарить меня, а не смотреть зверем, как раньше, когда он думал, будто я сыграл с ним злую шутку.

— Никакой благодарности он к вам не испытывает, сэр, — вспыхнула Магда, — и, если бы я открыла ему всю правду обо всех ваших происках по отношению ко мне и моей матери, он навсегда выгнал бы вас из этого дома.

Сэр Адам резко вскочил на ноги, так что на жилетку ему выплеснулось вино.

— Ах ты, сопля! Да как ты смеешь так со мной разговаривать!

Она совсем не испугалась его, а только еще больше разозлилась:

— Нет, это я должна вас спросить — на каком таком основании вы смеете разговаривать так со мной, сэр Адам? Я вам не какая-нибудь забитая полуголодная девчонка, которую вы вправе считать своей рабой и над которой можно насмехаться, так же как над ее матерью…

— Вот именно — матерью. Ведь леди Конгрейл еще жива. И осталась такой же немощной дурой, какой была, — добавил сэр Адам с ехидным смешком.

Магда задохнулась от гнева.

— Еще слово в таком тоне, и я попрошу разрешения у своего мужа забрать мою бедную мать в Морнбьюри-Холл, где она сможет наконец обрести мир и покой. А кроме того, я позабочусь, чтобы о вашей жестокости узнало как можно больше народу…

Сэр Адам запрокинул голову и раскатисто захохотал.

— А может, вы заодно расскажете им всем веселую историю про сифилисную невесту? Или, может, подсобить вам в этом — поведать миру о том, как самая знатная карга и уродина во всей Англии ловко обвела вокруг пальца достойного дворянина и ему ничего не оставалось, как с этим смириться? Учти, если ты поднимешь руку на меня, то я тут же подниму руку на графа Морнбьюри!

Магда с трудом говорила — ее душил гнев.

— Господи, столько времени прошло, а вы остались таким же гадким и злобным!

Он переменил тон разговора.

— Ну ладно, давай не будем ссориться. У тебя, случайно, нет каких-нибудь драгоценностей? Нет ничего такого, что я мог бы продать, у меня ведь кончились деньги, моя цыпочка, — заскулил он.

— Моя жена не имеет привычки делать подарки мужчинам, — раздался вдруг из-за двери властный голос. — Тем более типам такого сорта, как вы.

Магда обернулась, а вместе с ней и отчим. Оба стояли в дальнем от двери конце комнаты. В запале разговора они не услышали, как во двор въехала вторая карета, а затем тихонько открылась входная дверь. Это был уже второй ночной гость Морнбьюри-Холла.

Магда закричала:

— Эсмонд! Эсмонд!

Она не верила своим глазам: это был он — грязный, уставший, в шапке военного образца и с повязанной головой. Как он похудел! И как постарел… Глубокие морщины пролегли возле рта. Глаза запали, веки распухли. Но было ясно одно: он видит. Она заметила множество мелких порезов и царапин у него на лице, но, главное, глаза его были зрячими.

Спотыкаясь, Магда бросилась к нему.

— Эсмонд! Муж мой! — снова воскликнула она.

Сэр Адам весь сжался, стараясь остаться в тени, и вид у него был довольно испуганный. Меньше всего он рассчитывал, что граф вернется домой именно в эту ночь. Однако пока что Эсмонду было не до сэра Адама — он поедал глазами свою обновленную жену. Обняв ее правой рукой, Эсмонд нежно притянул ее к себе и прошептал:

— Магда! Ну наконец-то! Как видишь, с Божьей помощью я вернулся живой и даже могу взглянуть на твою красоту.

Задыхаясь от радости, Магда схватила его большую ладонь и изо всех сил прижала ее к своей щеке.

— Ах, Эсмонд! Эсмонд! — только и могла сказать она.

Как зачарованный, смотрел он на ее нежные, точно нарисованные, губы.

— Давай побыстрее все решим… — шепотом сказал он и увлек ее за собой по направлению к сэру Адаму.

— Вы не слышали, как я вошел сюда, сэр Адам, — сухо сказал он, — а я вот кое-что слышал. Слышал, какие гадкие, ядовитые слова вы изрыгали тут своим поганым ртом.

Сэр Адам испуганно хихикнул.

— Но я же только шутил, Эсмонд, дорогой зятек… — начал он.

Но Эсмонд его оборвал:

— Да нет, ты был вполне серьезен, жалкое отродье, и если бы не я, то неизвестно, как бы все это кончилось для Магды — возможно, так же плачевно, как это случалось в ее далеком детстве… Да-да, теперь я обо всем знаю и собираюсь заклеймить вас позором.

Сэр Адам ничего не ответил, а только шумно сглотнул, при этом его свинячьи глазки забегали по сторонам, будто он искал лазейку, в которую можно улизнуть. Пусть даже с бинтами, пусть раненый, но Эсмонд совсем не походил на инвалида войны… Походка его осталась такой же пружинистой, а правая рука, как всегда, покоилась на рукояти шпаги.

Эсмонд продолжал:

— Я весь день провел в дороге, чтобы приехать в Годчестер засветло. Значит, я ехал по вашим следам. Еще на заставе мне сказали, что в Морнбьюри направляется карета. Я так торопился, так предвкушал — вот сейчас приеду домой, в родные стены… И тут вдруг выясняется, что здесь вы.

Неожиданно вмешалась Магда:

— Эсмонд, милый, твои глаза… Твой лоб — тебе еще больно?

— Это все терпит, — с усмешкой сказал Эсмонд. — Мне просто нужно немного отдохнуть, но сперва я должен разделаться с этим ублюдком.

Сэр Адам скороговоркой забормотал:

— Ну что ты, ей-Богу, зятек, ну, не бери в голову, ну, погорячился я немного, с кем не бывает?..

— Не смей меня так называть, — взорвался Эсмонд. — Пока я жив, я ни за что не признаю родства с тобой, жалким ублюдком. Ты не отец моей жены. Пока я был за границей, наслушался рассказов о твоих «подвигах». И как только сразу не догадался, на что пойдут денежки, которые я тебе ссудил…

Сэр Адам опять что-то залепетал и указал пальцем на Магду:

— Она тебе что — не нравится? Я ведь оказал тебе услугу, а не подложил свинью, как ты думал раньше…

Эсмонд оглянулся и бросил быстрый взгляд на Магду. Да, долгие месяцы и искусные руки Дика сотворили с ней настоящее чудо! Жалкая худенькая калека превратилась в чистейшей воды красавицу. В обрамлении тонкого шарфа ее лицо выглядело обворожительно. И снова эти золотистые, как мед, глаза! А какая округлая линия груди, какая тонкая талия под синим шелком! Только теперь он понял, как соскучился по ней и какими близкими друг другу стали они за этот год разлуки, переписки и ожидания…

Сэр Адам, подумав, что Эсмонд отвлекся, решил этим воспользоваться.

Одним прыжком он достиг боковой двери, которая вела в гостиную. Этой дверью редко пользовались, но, на его счастье, она оказалась открытой. Проскользнув, он сразу же ее захлопнул.

Эсмонд метнулся следом за ним. Магда крикнула:

— О Боже, осторожнее! Ты же ранен! Оставь его!

— Я убью его за все, что он тебе сделал, — сказал Эсмонд.

Задыхаясь, она побежала за ним.

— Нет, Эсмонд, нет. Хватит уже смертей. Ты же поклялся. Адам Конгрейл не стоит того, чтобы пачкать из-за него руки и душу.

Эсмонд скинул дорожный плащ. От злости он даже скрежетал зубами. Глаза его сузились в щелочки. Это был тот, прежний Эсмонд, забияка и гордец.

— Теперь я не могу дать ему уйти просто так, теперь-то я знаю, как он обошелся с тобой тогда…

— Ну пожалуйста… — рыдая, сказала Магда.

— Жди меня здесь, — оборвал он ее и, выбежав из библиотеки, закрыл за собой дверь.

В ту ночь ярко светила луна. Тяжело дыша, Эсмонд оглянулся по сторонам и тут же увидел одинокую фигуру, сбегающую по террасам к озеру. Издав злобное рычание, он бросился за своим врагом.

— А ну, иди сюда, трусливая шавка! — крикнул он на ходу. — Что — не хочешь со мной драться?

Нет, конечно, нет, Адам Конгрейл совсем не хотел с ним драться. Это с ним-то — с лучшим дуэлянтом во всей Англии? Он все бежал и бежал, пока не добежал до стены, после чего попытался влезть на нее и упал. Когда он поднялся, Эсмонд был уже рядом. И все-таки Конгрейл отпрыгнул и побежал дальше, теперь уже не разбирая дороги, — полы его плаща развевались, как крылья летучей мыши… При этом он вопил:

— Помогите! Помогите! Убивают! Спасите!

Они были уже на берегу озера. По зеркальной воде среди камышей скользили лебеди. Как долго мечтал Эсмонд снова оказаться здесь, среди этой удивительной красоты… Морнбьюри… Родной дом… И его милая жена — добрая, веселая и теперь такая прекрасная… Внезапно Эсмонд засмеялся и вынул из ножен шпагу.

— А ну, ты, ублюдок, выходи вперед и защищайся!

Теперь сэру Адаму было уже некуда отступать. Он стоял спиной к воде. Вытянутыми вперед руками он словно пытался отмахнуться от шпаги Эсмонда.

— Я еще не старик… Я отчим твоей жены… Подумай о своей репутации… Если ты убьешь меня…

— Мне действительно пора подумать о своей репутации, когда такой грязный ублюдок, как ты, протянул к ней свои липкие ручонки… — ответил Эсмонд.

— Я беру назад все, что сказал… Я больше ничего не скажу… Ничего не сделаю, что было бы для тебя…

— Нет уж, ты будешь сам защищать свою жизнь, здесь и сейчас, — прорычал Эсмонд.

Сэр Адам едва не задохнулся от ударов собственного сердца. Кровь застывала у него в жилах, глаза сами собой закатывались. Месяцы беспробудного разгула и пьянства не прошли для него даром. Молодой человек с повязкой на голове начал расплываться у него перед глазами, словно ангел мщения. Конгрейл уже решил, что стоит перед вратами смерти. И снова завопил:

— Отпусти меня, Эсмонд, отпусти, дорогой зятек…

Это слово, снова сказанное в его адрес, привело Эсмонда в ярость. Он бросился на противника. Между тем сэр Адам так сильно испугался, что попятился назад и тут же упал в озеро, подняв целое море брызг. Его долгий пронзительный вопль услышала даже Магда.

Эсмонд уронил шпагу. Одно дело, сражаться на дуэли, победить в честном бою, и совсем другое — наблюдать, как тонет изрядно пьяный человек. Эсмонд наклонился, чтобы протянуть утопающему руку и вытащить его на берег.

Но, как видно, час Адама Конгрейла уже пробил. Он еще раз вынырнул на поверхность, что-то выкрикивая и отплевываясь, а потом камнем пошел на дно. Видимо, от страха и холодной воды у него отказало сердце. Больше он уже не всплыл. Эсмонд увидел лишь пузыри и круги на воде в том месте, где еще раз блеснула его лысина, — парик уже давно плавал рядом.

Эсмонд обернулся и увидел, как по террасам в развевающемся платье к нему бежит Магда.

— Все кончено, — сказал он. — Сэр Адам больше тебя не побеспокоит.

Магда дрожащими руками закрыла лицо.

— О Господи, какой ужас!

— Иди обратно в дом, моя любовь, и пришли мне двоих мужчин из прислуги, чтобы помогли его выудить.

Магду передернуло. Она снова заплакала, но не из-за отчима, который так отвратительно с ней обращался, а просто из-за дикости всего происшедшего. Из-за того, что серебристое лебединое озеро, которое она так любила, теперь было безнадежно испорчено и осквернено.

Магда вернулась в библиотеку и сказала слугам, чтобы пошли и помогли хозяину. В поместье уже давно никто не спал. Фебе встречала госпожу со стаканом успокоительного и теплой шалью.

— Вы же можете простудиться, миледи. Хотя сейчас и лето, но утренние сквозняки очень опасны…

— Утренние? — рассеянно переспросила Магда. — Разве уже утро?

— Да, миледи, только раннее. Сейчас около двух часов.

Магда выпила успокоительное и с благодарностью посмотрела на девушку.

— Спасибо. А теперь иди спать. Тебе надо отдохнуть, детка, — сказала она.

Фебе присела в реверансе, а потом добавила, покраснев как рак:

— Я прямо так рада, так рада за вашу светлость, что их светлость домой вернулся…

— И, слава Богу, Фебе, наш господин видит. Слава Богу…

— Мы все так за вас рады, миледи.

Магда приложила руку к щеке. Случившееся настолько поразило ее, что не укладывалось в голове. Ведь между приездом ее отчима и возвращением Эсмонда прошло совсем немного времени, всего несколько минут. Всего несколько минут… между жизнью и смертью. Теперь, когда тело ее отчима достали из озера и перенесли в часовню, она могла спокойно обдумать происшедшее.

Сэр Адам умер. Теперь никто не станет угрожать их с Эсмондом счастью. И ее бедная мать сможет провести остаток своих дней в мире и благодати…

Мысли одна за другой проносились в воспаленном мозгу Магды.

Надо попросить у Эсмонда разрешения пригласить ее бедную мать к ним на праздник. А может, он позволит приехать и ее братьям… Ведь Эсмонд такой добрый, такой благородный, разве он откажется дать этим несчастным забитым детям то, чего они были лишены в этой жизни?

Она услышала в холле мужские голоса. Ну вот, Эсмонд вернулся! Метнувшись к освещенному канделябром зеркалу, она еще раз взглянула на свое лицо, поправила волосы. От волнения ее глаза стали еще больше, а все тело била крупная дрожь.

Дверь библиотеки открылась, вошел Эсмонд. Вид у него был усталый и мрачный. Магда бросилась к нему навстречу:

— Как твои глаза?

— Болят, — сказал он. — А так — ничего. Меня сильно ранили, но в госпитале со мной были очень внимательны, и я быстро поправился. Меня лечил личный хирург герцога.

— Королева писала. Она так боялась, что ты ослепнешь!

— Какое-то время я и сам боялся, — сказал со смешком Эсмонд, — но это продолжалось недолго, а тот, кто отправлял домой новости, просто перестарался. Ранение было гораздо легче, чем когда я упал с лошади.

— Ах, если б ты только знал, как я переволновалась, сколько выстрадала! — всхлипнула она.

Он повернулся спиной к камину, в котором недавно зажгли огонь. Его знобило, но не от холода, а от предельной усталости. Однако стоило ему бросить взгляд на ее тонкие черты, как тепло словно вернулось к нему.

— Нет, это просто восхитительно! — прошептал он.

Она слегка покраснела.

— Я тебе нравлюсь? Минхер Дик очень постарался для меня.

— И для меня тоже, — сказал Эсмонд и посмотрел на нее так, что у нее невольно участилось дыхание.

— Слава Богу, на этот раз ты не будешь разочарован, — прошептала она.

— Мне ужасно стыдно, что когда-то я тебя не ценил, — тихо сказал он.

— Но тебя вполне можно понять! — воскликнула она. — Не думай, я знаю, какая я тогда была. Тебя просто обманули…

— Ш-ш-ш… Хватит об этом.

— Как ты думаешь, получилось? — Она дотронулась рукой до своей когда-то изувеченной, а теперь здоровой щеки.

— Не то слово, Магда.

Она подбежала к столу, где лакей только что поставил вино, наполнила кубок и подала его Эсмонду.

— Пожалуйста, выпей. У тебя такой усталый вид, — вздохнула она.

— Заботливая ты моя женушка, — сказал он и с благодарностью отпил вина, а затем добавил: — Да, пожалуй, я действительно устал, надо бы ночку поспать. Ах, Магда, ты не представляешь, как это здорово — вернуться домой, увидеть снова родной Морнбьюри-Холл… Там, во Франции, была совсем другая, тяжкая жизнь и, боюсь я, кровопролитию еще не скоро придет конец.

— Для меня важно только то, что ты цел и невредим и вернулся ко мне, — сказала она.

Он поставил стакан.

— А я теперь, когда снова тебя увидел, пожалуй, останусь здесь навсегда и буду жить с тобой в мире и согласии… да что там — в любви! — добавил он.

У нее перехватило дыхание.

— Я столько пережила в своей жизни, Эсмонд, и для меня слышать эти слова… — Магда запнулась, готовая снова заплакать.

— Иди сюда, — сказал он и распахнул для нее объятия.

Она подошла к нему с горящими глазами, и он крепко прижал ее к своему сердцу. Сцепив пальцы на его шее, Магда подняла на него влюбленный взгляд.

— Я знаю о тебе больше, чем ты думаешь, — продолжал он. — Я ведь специально занимался расследованием подробностей, которые ты от меня скрыла.

— Каких еще подробностей?

— Мои агенты выведали у людей в окрестностях Страуда, что ты и твоя мать жили в скотских условиях, а все твое детство прошло в мучениях и издевательствах.

— Я вспоминаю это как дурной сон, Эсмонд.

— Но главное, что теперь я понял: ты совершенно не виновата в этом гнусном трюке с женитьбой. Это он, только он во всем виноват!

Она крепче прижалась к Эсмонду, как будто боялась, что он отстранит ее от себя.

— Нет, это я. Я должна была стоять на своем и оказываться… Но он угрожал моей матери… Говорил, что запрет всех в доме и подожжет…

— А теперь, — мрачно сказал Эсмонд, — теперь он сам будет гореть в аду.

Почувствовав, как ее хрупкое тело дрожит в его руках, он прижал ее еще крепче и дотронулся губами до ее нежного лба.

— Я узнал и кое-что еще, — прошептал он. — Минхер Дик прислал мне письмо, в котором искренне восхищался твоим мужеством. Ты отказалась от опиума и терпела страшную боль, и все ради меня, как сказал он. Когда боль была особенно сильной, ты шептала мое имя…

Она кивнула и опять покраснела.

— Я очень полюбила тебя. И хочу, чтобы ты был счастлив, — сказала она.

— Я тоже хочу, чтобы ты была счастлива. Я, конечно, не ангел и не герой. Большую часть своей жизни я растратил впустую. Когда умерла Доротея, я думал, что жизнь моя кончилась, но она передала свою роль тебе, и, я знаю, ее святая душа сейчас с нами…

Магда подняла на него полные слез глаза.

— Скажи мне теперь, что ты не думаешь, будто я обманом заняла ее место.

— Ты заняла свое собственное место в моем сердце, — сказал он.

— А я еще кое-что сделала для тебя за эти месяцы, — продолжала она. — Завтра я покажу тебе свое рукоделие и сыграю на клавикордах. И ты увидишь, как хорошо я ухаживала за Джесс…

— Завтра утром я сам поеду на ней, дорогая. Мы снова поедем вместе, — сказал он.

Внезапно Эсмонд забыл об усталости — его охватила страсть. Он приник к ее губам долгим горячим поцелуем. Пальцы его ласково перебирали ее волосы. Наклонившись к самому ее уху, он прошептал:

— Только сегодня будет наша первая брачная ночь, моя любовь, только сегодня… Забудь все, что было раньше.

Что она могла ему ответить?

А Кэтрин Морнбьюри улыбалась им со стены в своем голубом с серебром костюме, словно в знак одобрения того, что ее сын наконец-то ступил на праведный путь…

1

Одна из старейших привилегированных частных средних школ в Англии.

2

Девяносто пять килограммов.

3

Сто три градуса по Фаренгейту соответствует тридцати девяти градусам по Цельсию.

4

Королевская резиденция на берегу Темзы.

5

Курорт в графстве Сомерсет с развалинами римских бань.

6

Кальвинизм — одно из направлений протестантизма. Основано Ж. Кальвином в XVI веке.

7

«Уайтс» — старейший лондонский клуб консерваторов.

8

Головной убор (фр.).

9

Очарована (фр.).

10

Зд.: с удовольствием (фр.).

11

Маусли от англ. mouse — мышь.

12

Народный праздник, отмечается в первое воскресенье мая танцами вокруг майского дерева и коронованием королевы мая.

13

Крик души (фр.).

Content

Деннис Робинс
Негасимое пламя. Танцы в пыли

Негасимое пламя

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

Танцы в пыли

Часть первая

1

2

3

4

5

Часть вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

1