Розалинда Лейкер

Танцы с королями. Том 1

ГЛАВА 1

Стояло прекрасное солнечное утро мая 1664 года. В небольшую деревушку Версаль под Парижем, распугивая гусей, которые с диким гоготом, захлопав крыльями, разлетелись в разные стороны из-под копыт, на всем скаку ворвались четверо всадников. Все они были молоды и отличались привлекательной внешностью и атлетическим телосложением, а на их головах красовались шляпы с перьями кармазинного, изумрудного и пурпурного цвета, развевавшихся на ветру.

— Мы здорово запоздали, господа! — прокричал своим спутникам Огюстен Руссо, резко осадив своего коня. Остальные последовали его примеру, и вся четверка принялась обозревать открывшуюся их глазам картину. — Все лучшее жилье наверняка уже занято, судя по тому, что здесь творится!

И действительно, грязные деревенские улочки были переполнены элегантной, пышно разодетой спесивой знатью, которой куда больше подобало бы прогуливаться по Парижу, откуда прибыл Руссо со своими друзьями, нежели расхаживать среди жалких, покосившихся лачуг местных крестьян. Тяжелые кареты, блестя на солнце позолотой и вздымая облака пыли, с разных сторон медленно двигались проселочными дорогами к Версалю, переваливаясь с боку на бок из-за многочисленных рытвин и ухабов. Шестьсот дворян самого знатного происхождения были приглашены принять участие в первом большом празднестве, которое должно было состояться в близлежащем охотничьем поместье, принадлежавшем королю. Небольшой особняк, естественно, не был предназначен для такого количества гостей, и там разместились только лица, пользовавшиеся особым расположением монарха.

— А не попытать ли нам счастья на постоялых дворах? — предложил один из спутников Руссо, когда они тронули, наконец, с места усталых, распаренных от жары и долгой скачки коней и поехали шагом, озираясь по сторонам в поисках местечка, где можно было бы отдохнуть.

— Насколько мне известно, здесь раньше было три таких почтенных заведения для путников вроде нас, — поддержал его идею другой молодой человек.

— Боюсь, что теперь у нас уже нет ни малейшего шанса разместиться там даже на чердаке или на полу, Леон. Посмотри! Заняты даже эти жалкие хижины, похожие больше на свинарники. — И Огюстен раздраженно махнул рукой в перчатке в сторону старых, сложенных из валунов домишек, мимо которых они проезжали. Лощеные придворные щеголи, нога которых еще ни разу не переступала порог таких жилищ, с высокомерной брезгливостью входили внутрь, а их слуги вносили за ними багаж, состоявший из многочисленных корзин и сундуков. — Ого! Нам еще повезло. Тем, кого мы опередили, вряд ли удастся найти себе место хотя бы в курятнике.

Огюстен вел себя непринужденно. Он был душой и заводилой этой дружной компании, а познакомились и подружились четверо юношей в течение первого года их службы в первой роте королевских мушкетеров. Все новички, мечтавшие сделать хоть какую-то карьеру при дворе, обязаны были начать именно с этой ступени. Огюстену не было еще и двадцати. Родившийся в семье банкира-гугенота, имевшего огромное влияние в мире ростовщиков и прочих денежных воротил, он отличался мощным телосложением, прямой, гордой осанкой и открытым лицом, выражавшим бесстрашие.

Как и большинство молодых дворян того времени, Огюстен презирал парики и довольствовался собственной шевелюрой. Густые, вьющиеся волосы по тогдашней моде доставали до плеч и были настолько черными, что отливали синевой. Они обрамляли продолговатое, словно высеченное из камня, лицо с квадратной, выдающейся вперед челюстью и прямым носом, которые придавали ему весьма решительный и мужественный вид и являлись фамильными чертами всех мужчин рода Руссо. Из-под кустистых, густых бровей остро поблескивали узкие зеленые глаза, а широкий рот выдавал в нем человека, умеющего брать от жизни все ее радости. И каждый раз, когда он оказывался в компании своих закадычных друзей — Леона Пастиля, Франсуа Эсконде и Жака Фреснея — не оставался без внимания ни один повод поразвлечься. Весь путь до Версаля они старались не скучать, то зубоскаля с кучерами карет, то устраивая бесшабашные скачки друг за другом по дороге, круто обрывавшейся по сторонам, петлявшей среди холмов, то напропалую флиртуя с обитательницами карет, чьи хорошенькие, лукавые личики обещали им массу удовольствий.

— Неплохо бы сначала остановиться и промочить глотки винцом, вымолвил Франсуа, засунув руку в перчатке за обрамленный кружевами ворот своей рубашки и ослабив его. Его веснушчатое лицо было обильно усыпано крупными каплями пота.

— Уж это точно! — согласился Жак, светловолосый юноша, чертами лица напоминавший ястреба, и сделал несколько глотательных движений, имитируя смертельную жажду. — У меня все внутри пересохло от этой проклятой жары и пыли. Посмотрите, разве это не кабачок впереди?

— Нам пока еще нельзя останавливаться. — Огюстен обернулся и знаком приказал своему слуге подъехать к нему. Следует указать, что за четырьмя мушкетерами ехала и кавалькада их слуг вместе с запасными лошадьми, на которых были навьючены сумы с одеждой и съестными припасами. — Купи в лавке несколько бутылок самого лучшего вина, какое только здесь продается, и догоняй нас, — распорядился он.

Вино оказалось слишком терпким и густым, но пришлось как нельзя кстати, когда поиски пристанища не принесли результатов. В то время как слуги продолжали стучать в двери хижин, Огюстен и его друзья осушали серебряные походные кубки, что оказало свое воздействие наряду с нещадным полуденным зноем. Лицо Леона стало почти такого же цвета, как и вино. Все возлияния сопровождались бурным изъявлением чувств, поскольку окружавшая друзей обстановка воспринималась ими во все более юмористическом свете. И в самом деле, как было не улыбнуться при виде разодетых парижских красавиц, изящные ножки которых, обутые в атласные туфельки, то и дело ступали в коровьи лепешки, незаметные из-за осевшей на них пыли, и женщины, поскользнувшись, теряли равновесие и разражались потоками брани, не уступая в этом искусстве представителям менее утонченных слоев общества. Раздраженные придворные давали выход злости, дубася почем зря слуг, которым не удалось найти для своих хозяев пристанища на ночь. К этому времени заняты уже были все помещения, имевшие хоть какую-то крышу.

Из сочувствия к женщинам местный священник предоставил в их распоряжение свой дом и тут же, подобрав полы сутаны, пустился вприпрыжку, словно мальчишка, к церкви, построенной еще в двенадцатом веке. Он хотел поскорее запереть дверь, дабы никто из придворных не вздумал совершить святотатство и осквернить дом господень. Ему было ясно, что королевский праздник неизбежно будет сопровождаться пьяным разгулом и дебошами. Войдя в раж, эти лизоблюды и подхалимы были способны на любую подлость. Огюстен, заметив священника, спускавшегося со ступеней церковного крыльца, рассмеялся и, подъехав на вороном скакуне, добродушно предложил ему отведать доброго вина из своего кубка. Священнослужитель испуганно выставил перед собой пухлые белые ладони с таким видом, словно его искушал сам дьявол, и засеменил назад к своему дому.

Постепенно поиски жилья переместились из центра деревни на ее окраины. Ведь что ни говори, а Версаль, стоявший на главном тракте, соединявшем Париж с Нормандией, располагал лучшими возможностями для приюта путешественников, нежели близлежащие деревушки. Однако некоторые придворные, вконец отчаявшись, направили свои стопы в Кланьи, Сен-Сир и Трианон в надежде хоть там найти себе место. Однако им не было известно, что в этих дотла разоренных селениях положение обстояло еще хуже, чем в Версале.

С трудом выскочив из-под колес одного из таких отъезжавших экипажей, слуга Огюстена, который шел с той стороны улицы, где в длинный ряд расположились грязные домишки из неотесанных булыжников, запыхавшись, доложил:

— Все комнаты уже заняты. Лишь в конце есть один дом, где рожает женщина, и поэтому там никто не решился остановиться.

Огюстен недоверчиво поднял брови:

— Ты хочешь сказать, что места там хватает, но нас не желают впускать?

— Но эта женщина вот-вот родит!

— Прочь с дороги! — Огюстен ловко соскочил с коня и, повернувшись к троим спутникам, повелительно взмахнул рукой. — Вперед, мои друзья! Даже если бы в жилах роженицы текла Королевская кровь, никто не отнял бы у нас законного права присутствовать при родах, не говоря уже о какой-то простой крестьянке!

Он направился к указанной хижине. Заулюлюкав и завопив, словно бросаясь в атаку на вражеские укрепления, троица соскочила наземь и бросилась вперед за своим предводителем. Дверь была закрыта на щеколду, но Огюстен молодецким ударом ноги распахнул ее; друзья следовали по пятам. Шпоры их сапог цокали о каменные плиты, которыми был выложен пол лачуги. Они оказались посреди единственной, не слишком просторной комнаты, в которой и спали, и ели, и готовили пищу, и отправляли ночью естественные потребности. Мебель явно не отличалась разнообразием и изысканностью стиля и состояла из грубо сколоченного стола, большого ларя и широких скамеек. В помещении стояла невыносимая духота, ибо окна были наглухо закрыты. Около кровати в дальнем углу хлопотала повивальная бабка в запачканном фартуке. Рукава ее блузы были закатаны выше локтей. При виде непрошеных гостей ее лицо исказилось от гнева. Она тут же закрыла простыней широко расставленные и задранные кверху голые ляжки женщины, которая издавала непрерывные стоны. Воинственно подбоченившись, повивальная бабка произнесла тоном, не терпящим возражений:

— Господа! Вы должны немедленно уйти! Мадам Дремонт не в состоянии принять постояльцев. Вам здесь не место.

Раздался душераздирающий вопль роженицы, и акушерка вынуждена была срочно вернуться на свой пост и оставить попытки выдворить молодых людей. Ее подопечная, корчась в предродовых схватках, чуть приподняла голову с подушки и с трудом проговорила:

— Кто пришел?

Повивальная бабка протянула было руку с намерением задернуть прикроватный полог, но ее движение запоздало. В глазах Жанны Дремонт появился панический ужас, когда она увидела четырех дворян, медленно приближавшихся к ее кровати. Она начала истерически визжать и, отпустив веревку, натянутую поперек ложа, судорожно вцепилась в руку акушерки.

— Прогоните их! Неужели я и так недостаточно настрадалась сегодня?

Огюстен откинул до конца полог, державшийся на кольцах, и посмотрел на роженицу. Жанне Дремонт было около тридцати пяти лет, но выглядела она значительно старше. Ее старило худое, костлявое тело. Выцветшие, кое-где рыжеватые волосы потемнели от обильного пота, струившегося по всему телу, а душевные и физические муки были столь велики, что роженица до крови прокусила нижнюю губу. Сострадание к несчастной тронуло сердце мушкетера.

— Не тревожьтесь, мадам, — участливо заверил ее Огюстен, в действительности бывший совсем не злобным, добродушным человеком. — Нам вовсе не нужна ваша постель. Несколько чистых простыней и по охапке чистой соломы — вот и все наши потребности.

Жанна со свистом втянула в себя воздух и попыталась ответить, но тут острая боль пронзила ее тело. Ей начало казаться, что она находится в центре какого-то страшного кошмара. Откуда-то сверху на нее наплывали мужские лица, корчившие издевательские рожи и смеявшиеся сатанинским гулким смехом, улюлюкая и подбадривая ее, словно лошадь, которая мчалась к победному финишу. Она не знала, что даже королеве Франции приходилось терпеть точно такой же позор, публичных родов. Времени для препирательств не оставалось, и потому повивальная бабка, растолкав зрителей, встала у края постели, приготовившись принять младенца. В этот момент все приличия были отброшены в сторону. Простыня, которой бабка пыталась было прикрыть роженицу, слетела на пол. Жанна закричала так, что у нее самой заложило уши. В последнем титаническом усилии ее тело изогнулось дугой, и вместе с безумной болью она почувствовала толчок, а затем некоторое облегчение. Сначала показалась голова ребенка, а затем с губ Жанны сорвался крик, больше похожий на вой волчицы, и в этом шуме под аплодисменты четырех мушкетеров роженица окончательно исторгла из себя младенца. Один из дворян, которого все называли Огюстеном, сообщил ей эту новость раньше повивальной бабки:

— Это девочка! У вас родилась прекрасная дочурка, мадам!

В изнеможении Жанна опустилась на перину из гусиного пера. Ее глаза закрылись, а на губах появилась блаженная улыбка. Теперь ей было безразлично все на свете. Младенец вдруг издал мощный рев, который показался Жанне нежной мелодией. После нескольких неудачных родов, когда дети появлялись на свет мертвыми, и выкидышей, ей, наконец, удалось родить живого ребенка.

— Подайте ее мне, — радостным шепотом умоляла она.

Повивальная бабка перерезала пуповину и завернула младенца в кусок чистого холста. Когда она собиралась подать ребенка матери, Огюстен вдруг вырвал у нее из рук этот сверток и поднял высоко в воздух, произнося при этом ласковые слова.

— Вы похожи на нераспустившийся маленький цветок, мадемуазель! — пошутил он, закружившись с младенцем по комнате.

Друзья обступили его со всех сторон и стали дурачиться, громко хохоча и толкая друг друга. Жанна Дремонт, беспомощно лежавшая на кровати, в безмолвной мольбе протянула к ним руки. Она опасалась, что молодые люди начнут перекидывать ее дочку друг другу, как мяч.

— Отдайте ее мне, сир, умоляю вас!

Огюстен не обращал на ее жалобные призывы никакого внимания, продолжая обращаться к младенцу, который уставился на него своими бессмысленными глазами, часто моргая чуть припухшими веками. Из легких девочки время от времени вырывался протяжный рев.

— Цветок, выросший на хорошо унавоженных лугах Версаля, — вот кто ты такая, моя крошка! Маргарита — это имя подошло бы тебе больше всего. Да, я называю тебя Маргаритой! — Друзья бурным ликованием встретили это известие. Жанна едва не вскочила с постели, но повивальная бабка удержала ее. — Через семнадцать лет, — смеясь, продолжал Огюстен. — Жак, Франсуа, Леон и я вернемся и будем ухаживать за тобой. Не обращай на них внимания! Только я смогу подарить тебе счастье. А пока вот тебе в знак моей привязанности. — И, достав из кармана луидор, он вложил его в крохотную ручку малютки, и наконец-то опустил ее вниз и предоставил заботам матери. — Посмотрите, как она вцепилась в эту монетку, мадам! Да, когда настанет время, мужу будет нелегко содержать ее.

Жанна, по лицу которой уже потекли горячие слезы от испуга, поспешила загородить дочурку плечом и с тревогой взглянула на не в меру развеселившегося дворянина, но тот лишь отвесил им обеим церемонный поклон, задернул полог и удалился, оставив мать и дочь на попечение повивальной бабки.

Когда вечером Тео Дремонт спешил после работы домой, его обуревали тревожные мысли о жене: «Как она там?» Он почти не питал надежды на то, что ее тяжелые, мучительные предродовые схватки, начавшиеся еще ночью, могли, наконец, благополучно завершиться и что в их семье появится ребенок. Ведь столько раз он оказывался обманутым в своих ожиданиях… После каждой неудачи Жанна все больше замыкалась в себе, и ее странное поведение временами вызывало у Тео серьезные опасения. Казалось, что разум ее помутился, и тогда Тео приходилось брать в руку палку и вколачивать в жену здравый, смысл. Причем вся эта процедура повторялась слишком часто и не доставляла ему никакого удовольствия, но он вовсе не хотел, чтобы по деревне поползли неприятные слухи о помешательстве Жанны или о том, что в нее вселился бес. Муж, не умевший призвать жену к порядку, не пользовался уважением в глазах соседей. После нескольких месяцев постоянных побоев Тео удалось-таки вправить жене мозги, и о том, что после каждых неудачных родов с Жанной творилось что-то странное, знал только он и никто больше. Не успел он переступить порог своей лачуги, как у него в изумлении отвисла челюсть. Такого зрелища Тео никогда в своей жизни не видел и не думал, что увидит. Соседки, которая должна была приготовить ему обед и присмотреть за женой, не было и в помине. Вместо нее у стола хлопотали двое расфранченных слуг, одетых в камзолы и короткие, до колен, штаны. Вокруг пояса у них были повязаны фартуки. Слуги упирали остатки гигантского пиршества, если судить по невероятному количеству пустых бутылок из-под вина и горы обглоданных куриных костей.

Все окна были открыты настежь, а под ними на охапках соломы были приготовлены четыре постели, причем одеялами служили дворянские плащи с атласными подкладками. Неподалеку находились вьюки, сумы и короба разных форм и размеров, а вдоль стены выстроились в ряд сиявшие зеркальным блеском сапоги для верховой езды. С подмостков, где Тео вел кладку большого амбара для богатого крестьянина, была хорошо видна суматоха, царившая в Версале весь день, виновниками которой являлись знатные дворяне, похожие на стаю пышных павлинов, спустившихся на деревенские проулки. Однако Тео надеялся, что его дом никому не захочется занимать, и поэтому его первой реакцией на увиденное был вопрос:

— Что здесь происходит?

Оба слуги с наглой снисходительностью посмотрели на него. Только что они помогли своим хозяевам надеть их лучшие одежды и, убедившись, что те отбыли в королевскую резиденцию, устроили себе роскошный ужин из привезенных с собой господских припасов. Несмотря на свое крестьянское происхождение, они занимали привилегированное положение в иерархии слуг и испытывали презрение к этому мужлану-ремесленнику с тупой физиономией и корявыми, мозолистыми руками, одетому в грязные, испачканные глиной обноски, которые сразу же выдавали в нем каменщика. Слуга повыше ростом небрежным жестом показал на кожаный кошелек, лежавший на подоконнике:

— Это тебе плата за постой, и ты получишь еще, когда наши хозяева соберутся уезжать.

Тео жадно схватил кошелек и высыпал его содержимое себе на ладонь. Его глаза заблестели алчностью. Совсем неплохо, если бы эта королевская охота, или что там еще затеял король со своим двором, продолжалась подольше. Пересыпав монеты назад в кошелек и спрятав его в карман своих рваных штанов, Тео вдруг вспомнил о причине, заставившей его спешить домой. Он бросил взгляд туда, где стояла кровать. Полог был задернут, и не слышалось ни звука. С печальным вздохом он повернулся к стене, собираясь повесить на крючок свой колпак, но обнаружил, что вся вешалка была занята дорожными плащами и шляпами гостей, и тогда он просто кинул колпак на пол. Подойдя к кровати, Тео откинул полог, ожидая, как всегда, увидеть в глазах жены боль и разочарование. Его резкий вздох разбудил роженицу. Она открыла глаза, и на губах ее появилась улыбка. Тео еще ни разу не видел на лице своей жены такое кроткое, умиротворенное выражение. Это встревожило его.

— У нас дочь, Тео. Ее зовут Маргарита. Красивое имя, как ты думаешь?

Все тревоги Тео как рукой сняло. Ну вот оно, наконец-то это случилось! Следующей его мыслью было то, что, доказав свою способность к деторождению, она могла бы подарить ему сына, который носил бы его имя. Ну да ладно! Лучше дочь, чем ничего. Пусть себе называет ее как заблагорассудится. Упершись рукой в кровать, он перегнулся через Жанну и дотронулся до щеки спящей малютки указательным пальцем.

— Маргарита, да? У нее сильные легкие?

— Подожди, скоро ты сам услышишь.

— Тебе, наверное, тяжело пришлось?

В ответ Жанна опустила веки. Если рассказать ему о поведении этих молодых знатных повес, то он придет в ярость, но злобу выместит на ней. Никудышней была бы она женой, если бы не могла предсказать после всех этих лет, прожитых с Тео, какой на него может накатить приступ неукротимой, мстительной ненависти. Повивальная бабка, добрая и сострадательная женщина, пообещала умолчать об обстоятельствах, при которых появилась на свет Маргарита.

Он не поцеловал ни ее, ни дочь, но Жана удивилась бы, если бы он сделал это. Такие мужчины, как Тео, ограничивали внешнее проявление нежности периодом ухаживания, а после свадьбы сразу же воротили нос и распускали руки. Ее удел был таким же, как и у большинства женщин в этой деревне, и все же она ощущала, что во многом отличается от них. Что-то в ее натуре, что было неподвластно ее разуму, пыталось найти выход, и это постоянно приводило Жанну в замешательство. Даже сейчас это чувство не давало ей покоя, подчиняя себе все большую часть ее души и обещая новые, неизведанные радости и огорчения. Ей казалось, что в дочери найдут свое выражение все ее тайные страсти и стремление к лучшей жизни.

— Я забыла про все плохое, как только это маленькое существо очутилось в моих руках, — уклончиво ответила Жанна.

— Хорошо…

И Тео даже снизошел до того, что как бы исподтишка, стыдясь самого себя, похлопал жену по обнаженному плечу. Присутствие чужаков в доме заставляло Тео следить за своими словами и поступками, хотя слуги занимались делами и совершенно не замечали его. Тео чувствовал себя скованно, и это раздражало его. Вообще-то в глубине сердца он был робким, не желавшим никому зла человеком, мечтавшим о спокойной размеренной жизни, и именно неспособность претворить эти мечты в действительность и была причиной его жестокого обращения с Жанной. Он злился на самого себя и срывал эту злость на ней. И в то же время Тео по-своему любил Жанну не меньше, чем она его.

— Что все-таки случилось с моим обедом? — поинтересовался он, вернувшись к тому, что больше всего занимало его в данный момент. В животе у него начало громко урчать, и чувство голода взяло верх над всеми остальными.

— Эти слуги принесли мне поесть, и я попросила их оставить что-нибудь в горшке и для тебя.

Он снова задернул полог, и у Жанны вырвался вздох облегчения. Она получила возможность побыть наедине с ребенком в этом убежище несколько лишних часов. Никогда больше не удастся им вот так смотреть друг другу в глаза и не думать ни о чем без опасения, что это состояние блаженства и покоя будет кем-то грубо нарушено. Ей очень хотелось помечтать о будущем этого младенца, о том, чтобы брак Маргариты не оказался похожим на ее, Жанны, унылое замужество, состоявшее из побоев, тяжелой повседневной работы и постоянно витавшей над ними угрозы голода, когда Тео оказывался без работы или валялся дома со сломанной ногой. До сих пор у него не проходила хромота, несмотря на лубок, который сделал ему плотник, и Жанна постоянно беспокоилась, как бы Тео не свалился с подмостков.

Повернув на подушке голову, она посмотрела на щель между камнями в стене, куда спрятала золотой луидор. Его дали Маргарите, и, значит, только она, и никто другой, должна воспользоваться им в случае крайней нужды, каким бы отдаленным сейчас это время не казалось. Жанна не солгала Тео, сказав, что забыла о том, как ей пришлось рожать. Этот кошмар начал уже бледнеть, стираться из памяти и казался теперь неестественным видением, порожденным тяжкими муками. Она отчетливо помнила лишь молодого человека в отделанном кружевами камзоле из тонкой, дорогой ткани, человека, которого она теперь знала под именем Огюстен Руссо и который произносил комплименты ее дочери. Его глаза светились добротой, она видела это. Кто говорит, что его обещание вернуться через семнадцать лет нужно воспринимать как шутку? Эта мысль поможет ей надеяться на лучшее для Маргариты в моменты самой беспросветной нужды, когда в их желудках будет совсем пусто.

Огюстен предложил дать коням отдохнуть и пройтись до места празднества пешком, на что его компаньоны ответили охотным согласием. Это была дружная четверка, в которой редко возникали разногласия по какому-либо поводу, но уж если дело все-таки доходило до ссоры, то она носила бурный характер, ибо все четверо обладали сильной волей и необузданным темпераментом. Их дружба была скреплена тем кодексом чести мушкетеров, который свято соблюдался всеми, кому выпала почетная обязанность служить королю Франции в их рядах. Однажды, еще в пору их знакомства, произошел случай, когда, заспорив из-за женщины, они обнажили шпаги. И тогда молодые люди, вовремя опомнившись, дали друг другу торжественную клятву никогда не ступать на чужую территорию, на которую уже ранее были заявлены притязания одним из четверых. Поскольку все они восприняли понятия о чести и благородстве вместе с молоком матери, это соглашение никогда не нарушалось, какой бы напряженной не оказывалась ситуация. А следует отметить, что хорошеньких, соблазнительных женщин, из-за которых можно было вскипеть и потерять голову, в ту пору при королевском дворе было хоть отбавляй. И тем не менее, их дружба выдержала это испытание на прочность.

Они шли не спеша, вразвалочку; на их могучих плечах красовались небрежно накинутые короткие плащи с блестящей шелковой подкладкой, что придавало им несколько вызывающий вид. Возможно, такая походка выработалась в результате долгого ношения кавалерийских сапог с раструбами, но даже и в модных туфлях с пряжками, какие были на них сейчас, эти молодые дворяне ходили с таким видом, словно им принадлежал весь мир. Это отражало и настроения в обществе, ибо Франция тогда была самым сильным и процветающим государством в Европе, единство и мощь которого олицетворяла абсолютная королевская власть.

Все четверо пребывали в исключительно хорошем расположении духа, несмотря на злоключения, связанные с поиском пристанища, и поэтому без умолку смеялись, шутили и добродушно поддевали друг друга. Они чувствовали себя отдохнувшими и полными сил.

Перед тем как отправиться в резиденцию короля, они разделись и, войдя в ветхий сарайчик, примыкавший к хижине Дремонтов, окатили друг друга водой, после чего вернулись в дом и обсохли. Затем они надели чистое, благоухавшее свежестью и пряными ароматами нижнее белье, облачились в модные штаны с застежками и длинные, почти до колен, шелковые камзолы. На широкополых шляпах в такт шагам надменно и лениво покачивались пышные плюмажи. Несколько шрамов на подбородках и скулах придавали их облику суровость и мужественность. В довершение ко всему каждый прихватил с собой причудливо раскрашенную маску, изготовленную из атласа и прикрепленную к ручке из слоновой кости. Наличие маски было необходимым условием для участия в празднике под названием «Удовольствия Волшебного острова». Вся феерия устраивалась в честь Луизы де ла Валер, любовницы короля, но при этом все происходившее должны были почтить своим присутствием жена и мать короля. Таковы были нравы того времени.

Вскоре показались ворота королевского охотничьего домика, и в голове Огюстена промелькнули воспоминания о том единственном случае, когда ему довелось побывать здесь. Это было три года назад, в начале лета 1661 года; погода тогда стояла такая же знойная, как и сейчас, и король решил поразвлечься здесь с компанией близких друзей в возрасте от восемнадцати до двадцати трех лет (столько было самому королю). Огюстен, которому тогда исполнилось всего лишь шестнадцать, был поражен тем, что его, молокососа и новичка, пробывшего при дворе всего несколько недель, включили в число приглашенных. Самым правдоподобным объяснением было то, что за месяц до этого отец Огюстена выручил короля из серьезного финансового затруднения и вместо Руссо-старшего, жившего далеко, в Гавре, в знак признательности пригласили сына. К тому же банкир Руссо был известен своими строгими нравами и привычками, граничившими с аскетизмом, и совершенно не подходил по возрасту.

Охотничье поместье, куда, не особенно торопясь, можно было добраться верхом из Парижа за час с небольшим, принадлежало лично королю и находилось на небольшом возвышении, откуда открывался вид на деревню и близлежащие окрестности.

Особняк, выстроенный из красно-коричневого кирпича и желтого камня и увенчанный серо-голубой черепичной крышей, выглядел довольно непритязательно и скромно. Первоначально он предназначался для развлечений покойного короля Людовика XIII. Отсюда монарх и его друзья-охотники выезжали рано утром и сломя голову мчались по лугам и перелескам, по полям и дорогам, продирались сквозь лесные чащобы, получая огромное удовольствие, когда им удавалось при помощи многочисленной своры собак загнать лося или затравить лису, которых в то время в здешних окрестностях водилось очень много, как, впрочем, и другой бегающей, плавающей и летающей дичи. Еще не зная, что его подстерегает близкая смерть, король выразил желание передать управление государством сыну, как только тот достигнет совершеннолетия, а самому удалиться сюда и посвятить себя исключительно духовному самосовершенствованию и спасению души, однако, когда он испустил дух, наследнику, новому королю Франции, было всего лишь пять лет от роду.

Единственной чертой, унаследованной Людовиком XIV от отца, была всепоглощающая страсть к охоте, давшая о себе знать в лесах, окружавших Версаль, когда ему было двенадцать лет. В остальном он вырос совершенно другим человеком, с иными предпочтениями и привязанностями, деля свое время поровну между развлечениями и государственными делами. С охотничьим поместьем Людовика XIV связывали приятные воспоминания о счастливых и беззаботных днях его юности, проведенных в этом особняке и окрестностях. Данное обстоятельство и натолкнуло его на мысль превратить это владение в большой дворец, где можно было бы предаваться развлечениям так же, как и в Париже, в компании фаворитов — блестящих, остроумных придворных, привыкших ловить каждое его слово, и безумно красивых женщин. Именно сюда можно было приглашать супругов в разное время, чтобы они не встретились на относительно небольших по размаху неофициальных празднествах. Это давало королю возможность оставлять очередную фаворитку в Париже и погружаться в водоворот кратковременных удовольствий, лелея иллюзорное чувство свободы и заражая им других в своем любимом поместье в Версале.

Многое о дворе и его нравах стало известно Огюстену в тот раз. Все три дня и три ночи были насыщены богатым чувственным разнообразием, которое возбуждало и подстегивало любопытство юноши и его желание отличиться, показать себя с лучшей стороны; этому способствовало щедрое гостеприимство короля, увлекательная охота и пылкость молодости. Он преуспел и в любовных делах, но старался соблюдать приличия и хранил молчание. Впрочем, так же поступали и другие, и ничто не омрачало гармонию отношений, установившуюся под крышей небольшого особняка и везде, где бы ни устраивались пирушки и балы: ведь в самом охотничьем домике не было достаточно большого зала, способного вместить всех.

Хотя с тех пор Огюстена больше не приглашали на подобные развлечения для избранных (очевидно, потому, что король рассчитался с отцом по своим обязательствам), его интерес к этому месту не угас, и он снова с вожделением мечтал о том времени, когда сможет вновь побывать там и увидеть все происшедшие изменения. По мере того, как он и трое его приятелей приближались к месту проведения праздника, все громче становились звуки музыки, которая приветствовала поток прибывающих гостей. Особняк был обнесен аккуратной оградой. По обе стороны от простиравшейся впереди аллеи, которая вела от ворот к крыльцу, находились площадки полукруглой формы, как бы обнимая каждого входящего; ворота располагались между двумя маленькими павильонами, построенными из такого же красно-коричневого кирпича и желтого камня, как и особняк. Выходивший фасадом на восток, он имел весьма гостеприимный вид, окружая с трех сторон небольшую площадку, вымощенную квадратными плитами из белого и черного мрамора, которая называлась Кур де Марбр.

Огюстен был просто поражен, увидев роскошно украшенный интерьер особняка. Свыше полутора миллионов ливров — целое состояние — было потрачено на перепланировку и переделку всех помещений, а также на разбивку новых парков и садов. Вся ажурная чугунная решетка балкона, проходившего над главным входом и вдоль окон второго этажа, была позолочена — так же, как и другие лепные, резные и литые орнаменты, еще больше усиливавшие впечатление от этого великолепия. Позолота настолько ярко отсвечивала, ослепляя гостей, что казалось, король Франции нарочно решил уподобить внешний вид своей охотничьей резиденции лицу Аполлона, бога Солнца, и похитил у него лучи с тем, чтобы отныне они исходили из его страны.

Танцы в саду были уже в полном разгаре. Веселье царило повсюду. Впрочем, гости вовсе не обязаны были танцевать до упаду. Они могли просто стоять и слушать музыку или же пойти играть в карты. Для проголодавшихся были накрыты столы с разнообразными напитками и яствами. Собственно, сам сад, благодаря умелой планировке, напоминал помещение без крыши, где стены представляли собой аккуратно подстриженные декоративные кустарники. Ветви цветущих деревьев, переплетаясь вверху, образовывали изящные арки, откуда свисали фантастические фигуры. Каждая такая «комната» была увешена гобеленами, а вход в нее задрапирован шелковыми занавесками. Длинная прямоугольная лужайка вела к озеру, ослепительно блестевшему на солнце.

Опустились сумерки, и тогда зажглись тысячи свечей и факелов, образовывая причудливые сочетания отсвета дрожащего пламени и теней различной плотности. И везде танцевали, бегали, ходили и веселились люди, а драгоценности и позолоченные и посеребренные позументы их камзолов и платьев то и дело поблескивали на свету, отчего гости казались похожими на светящихся, летающих насекомых. Атлас, шелк и парча отливали тусклым, ровным блеском, контрастируя с пышными, искрящимися фонтанами. Те, кто участвовал в этом замечательном представлении-маскараде, которое изображало жизнь вымышленного волшебного острова, были одеты в экзотические головные уборы и фантастические костюмы. Почти каждый держал перед собою блестящую маску, такую же, как у Огюстена и его спутников, однако эти маски вовсе не скрывали личности их владельцев, а играли символическую роль. Обменявшись приветствиями со знакомыми и окунувшись в гущу этого огромного людского муравейника, четверо товарищей вскоре разошлись по сторонам и, выбрав себе партнерш, закружились в вихре танца.

Из вежливости Огюстен сначала пригласил любовницу короля. Еще будучи нескладным юношей, не успевшим приобрести придворный лоск, он был представлен Луизе де ла Валер во времена своего первого приезда в Версаль. Фаворитка не запомнила его с той встречи: при дворе было слишком много молодых дворян, чтобы знать их всех в лицо или по именам. Однако она улыбалась и без умолку щебетала, пока они кружились в гавоте. Ее пышная серебристо-зеленая юбка колыхалась, как морские волны. Прическа Луизы ничем не отличалась от причесок других дам: каштановые, отливавшие золотом волосы были разделены ровным пробором пополам и спадали до плеч с обеих сторон бесчисленными мелко завитыми локонами. Один длинный тонкий локон, называвшийся «локоном любви», опускался с правой стороны на грудь и раскачивался в танцевальных па.

— Какой прекрасный вечер, не правда ли? — сказала Луиза. — И в довершение ко всему, скоро появится луна, яркая, как серебряный шар…

Огюстен старался в меру своих способностей поддерживать этот малозначительный великосветский разговор, с удивлением спрашивая себя, знает ли она, что король, ненасытный пожиратель женских сердец, хранил ей верность не больше, чем королеве Марии-Терезе. Луизе де ла Валер явно не следовало переоценивать свое влияние на короля в качестве его фаворитки. У нее были изогнутые брови над большими лазурными глазам, и казалось, что она вся переполнена радостным ожиданием и согласна с любым желанием своего партнера. Нижняя губа ее небольшого и чувственного рта имела посредине соблазнительную ямочку. Трудно было в тот раз определить, чему отдавал предпочтение в своем сердце король — Луизе или же охотничьему поместью, потому что уже тогда этот маленький особняк, украшенный позолотой, привлекал его самое пристальное внимание. Именно в ту пору у Людовика XIV возникла мысль превратить этот домик в огромный дворец, жемчужину своих владений.

В поле зрения Огюстена попал король, щеголявший в золотом шлеме с огненно-красными перьями. Это был молодой человек, державшийся с достоинством и величием, производившими впечатление на окружающих. Его фигура была исполнена драматизма даже тогда, когда он был одет в повседневный, скромный наряд. А сегодня он выступал в роли Роджера, легендарного героя, и расхаживал в камзоле из золотой ткани, а на груди его ослепительно блестело солнце — серебряный диск, усыпанный бриллиантами.

Король наслаждался весельем, бившим через край. Гедонистическая сторона его сложной и во многом противоречивой натуры постоянно искала выхода и находила его в обществе галантных кавалеров, хорошеньких фривольных женщин, в пышных балах и церемониях. Но, совещаясь со своими министрами или решая важные государственные дела, он превращался в полную свою противоположность и был суров, жесток и хладнокровен. Он не щадил себя в работе, а в сражениях всегда находился на острие атаки.

Его внешность свидетельствовала о недюжинной физической силе. У него был типичный нос Бурбонов, тонкий и длинный, с чувствительными, чуть подрагивающими ноздрями; верхнюю губу украшала тонкая полоска черных усов. От его поблескивающих глаз с тяжелыми веками не ускользало ничего: по крайней мере, так казалось вельможам, чьи интриги и хитроумные комбинации он разгадывал и разрушал. Когда-то они воображали, будто он станет податливым, как воск, правителем, которого нетрудно будет водить за нос, но вскоре Людовик XIV показал, что думать так бесполезно и даже опасно. Этот король не доверял никому.

Отсутствие должного уважения с их стороны дошло даже до открытого вызова, который бросила ему вся эта спесивая знать, решившись на прямую конфронтацию, известную под названием Фронда. Эта обида как заноза не давала ему покоя со времен детства. И теперь Людовик был преисполнен решимости никогда снова не дать возродиться этой угрозе французскому трону со стороны высшей аристократии. Париж в его памяти всегда ассоциировался с теми неприятными событиями, и из всех дворцов он менее всего любил Лувр. Да и вообще города в его глазах не обладали особой привлекательностью. Лучше всего он чувствовал себя на природе, особенно здесь, в этом поместье, где можно было скакать на коне, преследовать дичь и охотиться, сколько душе угодно. Он мысленно уже создавал на этом месте новый центр власти вдали от старых интриг и горечи неудач, которыми были пропитаны не только Лувр, но и Сен-Жермен, Фонтебло, Венсенн и Шамбуа.

Людовик заметил, что Луиза закончила свой танец с единственным сыном Жерара Руссо и ее уже ведут к нему. Улыбаясь, он по-королевски снисходительно кивнул Огюстену и, протянув руку, забрал в нее миниатюрные пальчики своей любовницы:

— Я искал тебя, Луиза. Прошел уже час, как мы с тобой танцевали. Теперь моя очередь.

На глазах благодарной Луизы показались крупные, как жемчужины, слезы любви. Она могла так же легко плакать от радости, как и от печали. Слезы ручьем струились из ее глаз в самые неподходящие моменты. Именно эта черта Луизы особенно растрогала короля в начале их знакомства и заставила его воспылать к ней еще большей страстью. И теперь он был тронут слезами, чувствуя, как им постепенно начинает овладевать теплая эротическая атмосфера празднества. Он забыл недавние времена, когда поведение Луизы стало вызывать у него нечто похожее на раздражение, и повел ее, бережно держа за руку, в первом туре медленного менуэта, отличавшегося особой сложностью исполнения. Но король был отменным танцором, без преувеличения — лучшим во всей Франции, и легко выделывал всевозможные причудливые па. Луиза составила ему достойную компанию; все расступились и, как зачарованные, наблюдали за танцем этой непревзойденной пары — танцем, похожим на полет двух лебедей. Король, правда, еще успевал выхватывать взглядом из толпы лица особенно хорошеньких женщин, но делал это так незаметно, что Луиза ни о чем не догадывалась.

После того, как окончилось вечернее зрелище, представлявшее собой средневековый турнир, участники которого бились при свете хрустальных канделябров, все шесть сотен гостей во главе с королем уселись за длинные банкетные столы. За каждым креслом стоял слуга в маске и диковинной одежде, похожий на персонаж со сказочного острова, и держал украшенный зеленью серебряный канделябр. Огюстена посадили рядом с веселой, остроумной красавицей его возраста, чьи меткие замечания в адрес многих известных личностей заставляли его покатываться со смеху. Прежде чем лакеи унесли остатки первого блюда, молодые люди, казалось, уже были знакомы давным-давно. А после того, как приступили к третьему, неистощимая на шутки маркиза больно вонзила острый каблучок своей красной туфельки в ногу Огюстена, давая ему тем самым знать, что она уже готова улечься с ним в постель в королевском особняке. Банкет продолжался еще долго, но это лишь придавало особую утонченную прелесть взаимному предвкушению любовных утех, которые не замедлили последовать ночью. Маркиза в любовном экстазе высоко изгибала свое тело, тесно прижимая к себе Огюстена обеими руками и по-кошачьи царапая его спину острыми ноготками. А когда ее наслаждение достигло своего пика, она испустила крик, который наверняка был слышен в нескольких смежных комнатах.

Внизу, в деревне, уставшие за день труженики уже спали глубоким и безмятежным сном, но Жанна бодрствовала и услышала первые хлопки фейерверка, и сквозь прорехи в дряхлом пологе на ее ложе пролился розовый и серебряный свет. Осторожно, стараясь не пробудить спящую крошку, она села на кровати и отдернула занавеску. Увиденное поразило ее. Вся хижина была заполнена каким-то странным многоцветным свечением, быстро менявшим оттенки. Происходило настоящее волшебство. Жанна осталась одна. Перед этим к ней приходила соседка, которая перестелила постель, вымыла посуду и приготовила ужин, Слуги постояльцев улеглись спать на сеновале. Тео был с ними. Он не решился настаивать на своем праве спать под крышей собственного дома, в одном помещении с четырьмя дворянами. Когда радужные отблески фейерверка погасли, Жанна опять откинулась спиной на подушки и попыталась заснуть. Это оказалось не таким уж простым делом, поскольку бурные события только что закончившегося дня постоянно будоражили ее память.

Однако усталость взяла свое, и Жанна погрузилась в приятное забытье. Сон ее оказался недолгим; вскоре вернулись два постояльца, Жак и Франсуа, и разбудили Жанну своим бесцеремонно громким хохотом, разговорами и топотом ног. Проснулась и заплакала Маргарита, успокоить которую удалось, лишь дав ей грудь. Через дырку в пологе Жанна, к своему удивлению, увидела Леона, который уже вернулся и спал на своем ложе из соломы. Она по достоинству оценила деликатность этого человека, который постарался не потревожить сон ее и дочери. Однако именно Огюстену обязана была Жанна внезапно пробудившимся в ней ожиданием уготованных судьбой перемен.

В ту ночь он так и не вернулся. Она не увидела его до самого утра, когда Огюстен стал, шумно фыркая, мыться, сидя в корыте. Затем его подстриг слуга, и, надев свежее белье и камзол, он опять удалился вместе со своими друзьями в королевское поместье на целую ночь. Похоже, такое времяпрепровождение вошло у этих господ в привычку. В хижине Дремонтов они больше не ели, поскольку пиршества на празднике продолжались непрерывно, начиная с завтраков и кончая поздними ужинами, затягивавшимися далеко за полночь. Они частенько вели себя в доме Жанны так, словно ее и не существовало; их примеру следовали и слуги: откровенные обсуждения самых интимных подробностей ночных похождений могли бы смутить многих женщин. Но Жанна слушала с жадным любопытством, желая узнать как Можно больше об обычаях, удовольствиях и приключениях тех, кто принадлежал к кругу избранных. От ее внимания не ускользнуло то, что Огюстен стал более спокойным и сдержанным по сравнению с остальными. Никто из его товарищей, казалось, не замечал перемены, происшедшей в нем, но Жанна, привыкшая уже наблюдать за ним, видела, как часто он забывался в своих раздумьях, не обращая ни малейшего внимания на скабрезную болтовню приятелей.

Для Огюстена этот праздник обернулся поисками. Он не сказал ничего своим друзьям, избавившись тем самым от беззлобных, но однообразных насмешек, которые уже наскучили ему. Они бы, разумеется, не поняли его — ведь вокруг было столько красивых женщин, готовых отдаться по первому зову, — но перед Огюстеном постоянно мелькало одно девичье лицо, которое никак не исчезало из памяти. Юные, искрящиеся весельем темные глаза с длинными ресницами и невинный, бесхитростно доверчивый взгляд безошибочно изобличали в их обладательнице девственницу.

Это случилось во второй вечер во время спектакля по пьесе Мольера — экстравагантного зрелища, в котором король играл роль Роджера, любовь которого к героине перекликалась с его собственной страстью к Луизе де ла Валер. Место для этого зрелища было специально выбрано в маленькой ложбинке между холмами с тем расчетом, что опоздавшие к началу представления не будут пробираться вперед и мешать зрителям и актерам, а разместятся на травянистых склонах, где для них уже были приготовлены большие подушки и персидские ковры.

Огюстен, сидевший с приятелями на одном из таких ковров у края рощи, имел возможность наблюдать сверху за реакцией многих зрителей. Аплодируя актерам после удачно сыгранной сцены, он случайно скользнул взглядом вдоль одного из рядов кресел и заметил ее. Освещенная отблеском факелов, горевших над театральным помостом, увлеченная игрой короля, девушка подалась вперед и восторженно смеялась, не переставая аплодировать; пальцы ее были унизаны дорогими перстнями. Затем она уселась поудобнее и продолжала с неослабевающим интересом следить за разворачивающейся на сцене драмой, не зная, что Огюстен не мог оторвать от нее глаз.

Судя по внешнему виду, девушке было лет шестнадцать-семнадцать, то есть она была всего лишь года на два младше Огюстена. Ее профиль поражал безупречностью линий, но особенно понравились ему ее роскошные светло-каштановые волосы. Огюстен решил сразу же после окончания спектакля подойти к девушке и под любым предлогом завести с ней беседу.

Однако, когда актеры отвесили публике последний поклон и сотни зрителей стали пробираться из своих кресел к выходу, Огюстен не смог в этом столпотворении пробиться к цели. Находясь от нее в нескольких шагах, он смог рассмотреть девушку как следует и пришел к выводу, что вблизи она выглядела не менее очаровательно. И тут же послышался ее чистый, похожий на звон серебряного колокольчика, голосок, которым девушка обращалась к мужчине средних лет, заботливо оберегавшему ее от толчков:

— Я так рада, папа, что ты позволил мне посмотреть этот спектакль! Пьеса была превосходна, не правда ли?

Несколько секунд спустя совершенно неожиданно, словно повинуясь какому-то наитию, девушка повернула голову и, посмотрев на Огюстена, похоже, сама удивилась своему поступку. Он мог заключить из этого, что, несмотря на очень сильное впечатление от спектакля, девушка каким-то чудом поняла, что за ней наблюдают. Так это было или нет, но их взгляды встретились и они довольно долго смотрели друг на друга. Причем глаза девушки открывались все шире, а взгляд Огюстена становился все более напряженным. Ее щеки покрылись румянцем, и она поспешила отвернуться. К досаде Огюстена, между ним и девушкой образовалось препятствие в виде плотного скопления зрителей и в этом людском водовороте они стали удаляться друг от друга. И все же девушка еще раз посмотрела на него, и на ее губах мелькнула озорная улыбка, а затем, отодвинутый еще дальше новой волной зрителей, Огюстен совершенно потерял ее из виду.

С тех пор он искал ее повсюду. Но в этой круговерти, когда повсюду были толпы гостей, постоянно переходивших от одного вида развлечений к другому, это было все равно что искать иголку в стоге сена, и его поиски пока так и не увенчались успехом. У него не было ни малейшего представления о том, кто она и откуда родом, поскольку он никогда раньше не видел ее отца, однако она затронула в его сердце струну, которая доселе молчала, и теперь его снедало беспокойство и отчаянное желание увидеть ее снова.

Наконец, наступил третий, последний вечер празднества. Тщетно вглядываясь в лица танцующих, Огюстен побродил некоторое время среди них, а затем, пройдя через многие «комнаты» на открытом воздухе, спустился на берег озера, куда к этому времени начинали стекаться все гости, чтобы увидеть последний акт представления знаменитой легенды. Раздался гром аплодисментов, и по воде на середину озера, словно лебедь, величаво выплыл Дворец Волшебницы, поблескивающий серебряными башнями и выглядевший, действительно, как в сказке.

Под звуки фанфар на позолоченную сцену ступил король, также в золоченой одежде. Он предстал перед Волшебницей в ее собственной резиденции. Король раскинул руки, и зарокотали барабаны. Музыка становилась все громче, и вот наступила кульминация: волшебный дворец поглотило пламя, а над головами зрителей с сухим треском рассыпались первые снопы фейерверка, и вскоре все небо превратилось в океан из многоцветных звезд.

Огюстен вскарабкался на пьедестал одной из статуй, и при свете фейерверка стал всматриваться в лица зрителей. И наконец-то он увидел ее. Его душа возликовала, однако очень скоро радость уступила место разочарованию, ибо он понял, что девушка уходила.

Теперь самое интересное было позади, и отец быстро уводил дочь туда, где стояли небольшие открытые экипажи, в которых обычно совершались прогулки по парку.

Огюстен спрыгнул с пьедестала. К тому времени, когда он пробрался через толпу к стоянке экипажей, интересовавшая его коляска уже резво катила по безупречно ровной аллее, успев отъехать на значительное расстояние. Огюстен бросился догонять. Люди, которых он расталкивал на бегу, смотрели на него, как на сумасшедшего. Кое-кто даже смеялся и улюлюкал вслед. Он знал, что у него нет шансов догнать коляску, но не терял надежды на то, что ему удастся разузнать имя девушки, прежде чем экипаж минует главные ворота.

Огюстен опоздал. Когда он, запыхавшись, вбежал во внутренний двор, прогулочный экипаж уже был пуст и его убирали со стоянки, а за оградой виднелся верх тяжелой кареты, покачивавшейся на рессорах. Огюстен стал расспрашивать форейторов и привратников, но никто ничего не знал. Это означало, что отец девушки редко появлялся при дворе. Скорее всего, он приехал откуда-то издалека. Огюстен испытывал огорчение из-за того, что имя девушки так и осталось неизвестным. Ее прелестное личико глубоко отпечаталось в его памяти, и Огюстену оставалось лишь надеяться на то, что в будущем судьба опять сведет их.

К концу праздника гостеприимство короля приняло формы, обычные для таких сборищ. Утром все выезжали на охоту, а день был посвящен игре в карты, танцам, музыке и различным спектаклям, в которых играли придворные и их жены или пассии. Иногда выступали и бродячие артисты. На этот раз сцену заняла труппа Мольера.

Жанна уже привыкла к своим четверым постояльцам и их слугам, бесцеремонно вторгшимся в ее дом. Огюстена, за которым она не переставала наблюдать, временами посещало грустное настроение, и в такие моменты он уходил в себя; однако он продолжал вместе с друзьями участвовать во всех развлечениях королевского двора.

После утренней охоты они обычно возвращались в хижину Дремонтов, чтобы переодеться и принять ванну, для чего использовалось корыто, а затем облачались в роскошные камзолы, украшенные позументами и кружевами. То, что они постоянно мылись, крайне удивляло Жанну, которая до сих пор считала, что знатные люди прибегают к помощи воды и мыла не чаще, чем бедные крестьяне, хотя и могли позволить себе плескаться в горячей воде в любое время суток. Теперь она убедилась в обратном. Ее котлы вскипятили уже столько воды, сколько никогда до этого не бывало в них за все время их существования, еще с тех пор, когда ими пользовалась свекровь. Слуги то и дело бегали с ведрами и бадьями к колодцу, стоило лишь их молодым господам захотеть смыть с себя пот после всего, что требовало физических усилий.

К этому времени она уже покинула кровать, оправившись после родов, и опять на нее навалились бесчисленные домашние заботы, среди которых ей удавалось иногда выкраивать час-другой на изготовление вееров для одного из парижских магазинов, владелец которого снабжал ее необходимыми материалами. Конечно, за эту кропотливую, требующую особых навыков работу Жанна получала гроши, но и они частенько оказывались существенной добавкой к скудному заработку Тео. Обычно вееры изготавливались из шелка, атласа или пергамента, если их необходимо было разрисовывать. Жанна не занималась вышивкой, и часто заготовки ей поставляли уже вышитыми другими мастерицами. Затем эта заготовка закреплялась на палочках из слоновой или другой кости или из ароматического дерева и плиссировалась перед окончательной сборкой вместе с лентами и кисточками.

Стараясь побыстрее наверстать упущенное за то время, когда ей пришлось лежать в кровати, Жанна решила, тем не менее, сделать веер по своему выбору из остатков шелка и мелочей, которые ей удалось сберечь от прошлых заказов. Она использовала каждую свободную минуту, которую можно было улучить между кормлением и пеленанием ребенка и выполнением работы по дому. Ей хотелось во что бы то ни стало закончить этот веер до отъезда Огюстена. Слава Богу, она не должна была готовить обед, поскольку слуги делились с ней и Тео обильными остатками с господского стола. С ней они были куда приветливее, чем с ее мужем, который не скрывал своей неприязни к ним, хотя сгибался в непостижимом поклоне чуть ли не до пола всякий раз, когда какому-либо благородному постояльцу случалось проходить мимо.

Оставаясь со слугами, избавленными от присутствия своих господ, Жанна пользовалась их расположением, чтобы узнать побольше подробностей о жизни королевского двора. Без особого удивления встретила она рассказ о том, что браки в аристократических кругах заключаются только по расчету и во внимание принимаются не чувства, а богатство, титулы и владения. Обычным явлением было то, что после свадьбы каждый из супругов продолжал оставаться свободным, в том числе и в интимной жизни. Да и вправе ли мы винить их за это? И все же ее брови изумленно поднялись, когда слуги рассказали ей о вельможе, который случайно забрел в беседку, окруженную кустами роз, в саду дворца Фонтебло и застал там жену, совокупляющуюся в обнаженном виде с любовником. Единственное, что его встревожило и тот момент, так это то, что кто-нибудь еще может обнаружить нежившуюся парочку. Оказаться в центре сплетен и скандала считалось дурным тоном. Вот почему придворные дамы пускались во все тяжкие, лишь бы скрыть свои беременности — следствие прелюбодейства. За многие десятилетия и даже века двор выработал свои правила поведения и этикет, и нарушать их значило бы навлечь на себя бесчестие, грозившее зачастую отлучением от двора.

— А как же король? — спросила Жанна, добавив с помощью кисточки немного голубого цвета: она рисовала на веерном шелке, растянутом булавками на столе. — Вдруг королева обзаведется любовником?

На этот вопрос ответил слуга Огюстена:

— Строго говоря, в любой стране насмешки над королем приравниваются к государственной измене. Что касается данного случая, то несмотря на то, что брак короля заключался в первую очередь из политических соображений, королева Мария-Тереза влюблена в короля Людовика и навряд ли будет помышлять о каких-то посторонних развлечениях.

— Да, но он…

— Это совсем другое дело. Даже церковь признает за королем право иметь титулованную любовницу, и к ней относятся почти так же, как к королеве.

Жанна решила оставить свое мнение при себе. Этот мир был миром мужчин, и кому, как не ей, было лучше знать, что женщины существовали на земле лишь в качестве послушных исполнительниц их воли. Не в их власти было оспаривать эту двойную мораль: «то, что позволено мне, — нельзя тебе».

— А что происходит с любовницами богатых людей, когда страсть к ним угасает?

Жанна наблюдала из-под ресниц за тем, как слуги переглянулись, ухмыляясь так, словно им было известно нечто весьма забавное на эту тему. И опять ответил слуга Огюстена:

— В таком случае дамы получают в подарок драгоценности, а незамужним женщинам не столь высокого происхождения вручают сумму вполне достаточную, чтобы на них пожелал жениться какой-нибудь лавочник или хозяин трактира.

Это было то, что она хотела узнать. Все эти сведения глубоко отпечатались в ее памяти. Жанна была вполне удовлетворена и больше не задавала вопросов. Закончив рисунок на шелке, она захотела написать на нем слово «Маргарита» и, будучи, как и все крестьяне, неграмотной, обратилась за помощью к священнику, который иногда навещал ее и малютку. Под его руководством Жанна красивой вязью перерисовала на шелк все буквы. Когда же и эта часть работы подошла к концу, она спросила его о том, что в это время беспокоило ее больше всего.

— У нас на постое сейчас четыре дворянина, святой отец, и я слышала, как об одном из них, мсье Огюстене Руссо, слуги пару раз отозвались как о гугеноте. Что это значит?

Лицо аббата приняло сумрачно-серьезное выражение.

— Гугеноты, мое дитя, — тяжело вздохнув, начал он, — протестанты. Происхождение этого слова неизвестно, но оно употребляется французской римско-католической церковью применительно к нашим заблудшим братьям и сестрам, которые исповедуют так называемую реформированную веру. Ты, случаем, никогда не слышала о том, что творилось в ночь накануне дня Святого Варфоломея?

— Нет, святой отец.

— Это было страшное время, но король не мог поступить иначе. Он должен был призвать к порядку зарвавшихся вождей гугенотов, которые тогда уже имели под своим началом целые армии. Религиозная междуусобица разрывала Францию на части. В ту ночь было предано смерти свыше тридцати тысяч мужчин, женщин и детей… — аббат заметил, как в глазах женщины промелькнул ужас, и успокаивающе положил руку на ее плечо. — Это прошло давным-давно, дитя мое. Благодаря великодушию Генриха IV, дедушки нынешнего короля, который принял Нантский эдикт, защищавший протестантов, они могут теперь свободно исповедовать свою веру и уравнены в гражданских правах с французами — приверженцами истинной церкви.

«Однако очаги недовольства гугенотами продолжали тлеть то здесь, то там, — размышлял про себя священник, — но надеюсь, что никогда больше не будет сделана попытка подавить протестантов силой оружия. Однако этими тревогами не стоит сбивать с толку разум простой крестьянки», — подумал он и решил прекратить дальнейший разговор на эту тему, встав из-за стола и собравшись уходить.

Жанна проводила его до двери, сделала почтительный реверанс, когда он вышел за дверь. Вернувшись в комнату, она села за стол и погрузилась в глубокие раздумья. Для нее было большим потрясением узнать, что Огюстен не принадлежал к лону римско-католической церкви, в то время как ее маленькая дочь уже приняла крещение. Затем она вполне разумно утешила себя мыслью о том, что так или иначе, а формальный брак между Маргаритой и Огюстеном все равно не состоится в силу неравенства их социального положения. Это лишь в сказках принц женился на служанке-замарашке. Строя планы на будущее для Маргариты, она исходила из того, что узнала от слуг, и видела свою дочь любовницей Огюстена. В этом статусе Маргарита должна была пребывать до тех пор, пока не получит приличное приданое от любовника и не сможет выбрать себе подходящего жениха из числа буржуа; возможно, случится так, что они затем полюбят друг друга.

Опять взявшись за кисточку, Жанна закончила роспись на шелке и подождала, пока не высохнет краска. Этот процесс не отнял у нее много времени, после чего она принялась за сборку веера на палочках из слоновой кости.

Празднества закончились в тот же час, когда и начались, после полудня. Вскоре после церемонии закрытия улицы Версаля запрудили кареты и всадники, спешившие попасть домой засветло. Огюстен был единственным из четырех дворян, который учтиво попрощался с Жанной. Он последним покидал ее хижину; остальные уже скакали по дороге в направлению к Фонтебло, куда должен был переместиться королевский двор. Планы Огюстена были иными. Он намеревался отбыть в поместье своего отца, находившееся вблизи Гавра, процветающего морского порта на побережье Нормандии.

— Желаю вам и вашей дочери отменного здоровья, мадам, — сказал он Жанне. — Мое почтение вам обеим.

Огюстен уже совсем было повернулся уходить, но Жанна остановила его:

— Мсье Руссо! Одну минуточку, пожалуйста, — и с этими словами она подала ему свой веер. — Я дарю это вам на память о королевском празднике в Версале.

Огюстен с улыбкой принял подарок из ее рук.

— Вы хотите, чтобы этот веер я передал избраннице своего сердца?

— Возможно, мсье. Если вам так будет угодно. — Жанна наблюдала за тем, как он открыл веер белого шелка, сделав это чисто по-мужски. Он взялся за крайние палочки и растянул их в разные стороны. Женщина распустила бы веер в мгновение ока, одним грациозным движением руки. Первой реакцией Огюстена было удивление:

— Вы настоящая художница! Какой прекрасный пейзаж! — На рисунке было изображено королевское охотничье поместье, причем не в его теперешнем виде, с позолотой и украшениями, а так, как оно выглядело первоначально. Именно таким видел его Огюстен в свой первый визит сюда три года назад. Залитое яркими солнечными лучами на фоне нежно-голубого утреннего неба в начале лета, оно было увито с обеих сторон гирляндами тубероз, жасмина и лилий. Вглядевшись повнимательней, он заметил еще одну интересную деталь. Внутри гирлянды из маргариток, располагавшейся в центре рисунка, стояло имя ее дочери. Его словно пронзило ударом ножа. Вспомнив о своем опрометчивом обещании, сделанном под влиянием винных паров, он со свистом втянул в себя воздух — так обычно выражалось его крайнее изумление. Да, в честолюбии и хватке этой женщине нельзя было отказать. Любой из его приятелей от такой наглости просто рассвирепел бы и влепил ей такую затрещину, что она рухнула бы в беспамятстве на пол, а веер выкинул бы прочь, но Огюстен был достаточно уравновешенным человеком и понимал, что и он вел себя предосудительно, дав повод для подобных заблуждений на свой счет. А потому молодой человек без лишних слов сложил веер и спрятал его в просторный карман своего камзола. Отстегнув кошель с деньгами от пояса, которым была завязана куртка для верховой езды, он положил его на стол.

— Это все, что у меня есть взамен, мадам.

— Благодарю вас, сир.

С легкой душой он покинул лачугу Дремонтов. Огюстену казалось, что ему удалось откупиться от этой женщины и теперь не в чем упрекнуть себя. Жанна взяла кошель со стола и, прижав к груди, подошла к окну. Она увидела, как Огюстен сел на своего жеребца и галопом поскакал прочь. Лицо Жанны еще долго сохраняло странное задумчивое выражение, и Тео, заговорив с ней впервые после рождения дочери, чувствовал себя как-то неловко. Однако это состояние, как он подумал, не было похоже на приступ одержимости какой-то идеей, как это иногда бывало с Жанной.

Как только Огюстен скрылся из вида, Жанна повернулась спиной к окну и посмотрела на кошель. Он был довольно увесистым и трудно было сказать, сколько денег содержалось в нем. В любом случае их следовало приберечь, пока Маргарита не станет взрослой женщиной и не будет нуждаться в красивых нарядах. Жанне даже на секунду не пришло в голову, что этими деньгами Огюстен пытался приглушить голос своей совести: совсем наоборот, для нее кошель был еще одним символом, доказательством правоты ее предположений. Он как бы подчеркивал неоспоримость данного обещания, ведь все знали, что настоящий дворянин всегда держал слово.

Однако, что касается самого Огюстена, то он, не успев еще покинуть пределов Версаля, уже и думать забыл об этой досадной промашке. Когда стемнело, он остановился переночевать в придорожной таверне. Сопровождавший его слуга подобрал брошенную на пол комнаты пыльную одежду, вычистил ее и аккуратно сложил. Пока он этим занимался, Огюстен заснул крепким сном. Обнаружив веер, торчавший из кармана камзола, слуга тут же правильно определил его происхождение и предположил, что хозяин купил его из жалости, желая помочь той женщине-крестьянке, которая явно находилась в очень стесненных обстоятельствах. Это был красивый веер, и, если бы не написанное на нем имя «Маргарита», он вполне сгодился бы в качестве подарка для любимой женщины.

Слуга положил веер в одно из отделений кожаного саквояжа, по форме напоминавшее кармашек; там ему и суждено было оставаться еще много лет забытым и невостребованным ни хозяином, ни слугой. Он совершил много переездов и путешествий, пока, наконец, не настало время, когда о нем вспомнили и извлекли на свет Божий.

ГЛАВА 2

Жанна не оставляла своих надежд. Наоборот, они окрепли в ней до такой степени, что крестьянка временами даже смеялась вслух, зачарованная чудесными видениями. Тео несколько раз жестоко избил жену, будучи выведенным из себя ее необъяснимыми смешками и бегающими огоньками в глазах. Это злило его не меньше, чем ее постоянный плач после неудачных родов в прошлом. Он позвал аббата в страхе, что дьявол, возможно, уже овладел разумом его жены. К счастью для Жанны, добрый священник всегда с участием относился к тяжкой доле крестьянок своего прихода.

— Оставь свои опасения, сын мой, — посоветовал он Тео, — ибо неисчислима благодать, ниспосланная тебе Богом. Какая женщина не будет испытывать ликования, если после стольких бесплодных попыток, приносивших горькое разочарование, у нее появился сильный и здоровый ребенок?

И в самом деле, Жанна не могла нарадоваться, глядя на свое крепкое и быстро растущее дитя. Темные младенческие волосы сменились вьющимися, рыжевато-золотистыми кудряшками. Именно такого оттенка были волосы Жанны, прежде чем их тронула преждевременная седина. От матери унаследовала девочка и большие, круглые глаза, цветом похожие на голубой сапфир.

— Ты у меня будешь раскрасавицей, — часто ворковала Жанна над колыбелью Маргариты, когда Тео не мог слышать ее слов. — Когда-нибудь я найму человека, чтобы он научил тебя читать и писать. О да, уж на это у меня есть деньги. Вот увидишь!

Счастье Жанны было бы полным, если бы не беспричинный страх, который омрачал его и от которого она никак не могла избавиться: она боялась, что может умереть еще до того, когда ее дочь станет взрослой, и тогда все эти чудесные надежды рассыплются в прах и жизнь Маргариты ничем не будет отличаться от ее собственной. Поскольку новые беременности представляли самую серьезную опасность для ее жизни, Жанна поверила свои заботы старой знахарке, которая также жила в Версале, и после этого ей уже не пришлось заботиться на этот счет. Если Тео и желал иметь сына, то вслух он никогда не заводил разговоров на эту тему, а Жанна тем более избегала их. И все же мысль о ранней кончине продолжала черной тенью омрачать ее существование, возникая в сознании женщины в самые неожиданные моменты, когда она была к этому совершенно не готова. И тогда, подстегиваемая мрачным предчувствием, Жанна решила, что с самого раннего детства дочери, как только Маргарита будет обладать достаточной сообразительностью, станет воспитывать в ней неукротимое желание подняться любой ценой из этой грязи, нужды и беспросветных нищих будней и готовить ее к тому, что было предсказано при рождении. Тогда у девушки появится шанс добиться своего, даже если она окажется слишком рано лишенной материнской заботы.

Все внимание, весь интерес Жанны, помимо ее ребенка, сосредоточились теперь на королевском поместье. Это была единственная осязаемая нить, связывавшая ее с Огюстеном, и потому за жизнью этого особняка необходимо было наблюдать как можно пристальнее, ведь все, что происходило в его стенах, могло в той или иной степени отразиться на будущем ее дочери. Родившись и прожив в этой местности все свои годы, Жанна постоянно видела перед собой королевский особняк; вот почему она смогла так точно изобразить его на веере, подаренном Огюстену. Ей не составило большого труда нарисовать здание по памяти, не упустив при этом никаких, даже самых мелких деталей.

Еще ребенком ей довелось много раз видеть старого короля, и вид Людовика XIV, скачущего на коне, тоже был Жанне привычен. Она могла припомнить, как он подростком часто охотился с борзыми в компании кардинала Мазарини, который готовил его к исполнению королевских обязанностей. Бессчетное количество раз за все прошедшие годы Жанна с завистью голодного человека наблюдала за тем, как егеря несли туши оленей и кабанов; прочные палки, продетые сквозь связанные ноги убитых животных и покоившиеся на плечах этих простолюдинов, прогибались под тяжестью туш, мерно раскачивавшихся в такт поступи носильщиков. Жанна только вздыхала, думая, как несправедливо устроен мир. Мясо несут в дом, обыватели которого и так сыты, в то время как вокруг так много умирающих от голода людей. Иногда егери несли пернатую дичь. Они были обвешаны ею с головы до ног и казались одетыми в пышные, мохнатые шубы. Правом на охоту обладало только дворянство. И если какой-то бедняк попадался на том, что ловил в силки птичку, чтобы сварить ее в горшке и утолить голод, то закон предусматривал лишь одно наказание за браконьерство — смерть. Именно таким был конец ее отца, который пытался спасти от голодной смерти себя и свою семью. Неудивительно, что мало кто осмеливался посягать на дичь в этих лесах и она водилась там в изобилии.

Жанне не составляло большого труда оставаться в курсе событий, происходивших в охотничьем особняке. Королевский управляющий часто был вынужден нанимать местных крестьян то на копку канав, то на прополку огородов. Они же косили траву в саду и обрезали весной сучья фруктовых деревьев, пилили и кололи дрова. Многие из них были добрыми друзьями, знакомыми или соседями Жанны и с удовольствием судачили с ней, пересказывая самые свежие сплетни королевского двора. Сейчас вся деревня гудела, как разбуженный улей. Через несколько дней после окончания большого праздника в Версале появились королевские архитекторы, которые взяли пробу грунта, сделали съемку местности и произвели изыскания на предмет обнаружения новых источников воды. Кстати, вода в деревне всегда была проблемой: колодцев не хватало, да и те немногие, что были, в жару пересыхали; кроме того, вода отличалась неприятным привкусом. Вскоре по деревне пошли слухи, что предстоят грандиозные перемены.

Часто приезжал король, чтобы на месте посоветоваться со своим главным архитектором мсье Лево, работой которого он восхищался. Все деревенские, впрочем, так же, как и высшая знать, ожидали, что особняк снесут, а на его месте построят совершенно новое здание. Старожилы Версаля припоминали, что такой случай уже имел место в истории местечка. Покойный король нашел вдруг, что первый охотничий домик, построенный в 1623 году, был слишком мал и не удовлетворял даже его скромным запросам, и заменил его теперешним очаровательным, маленьким особнячком, сооружение которого закончилось за несколько лет до рождения нынешнего короля.

Однако через пару недель стало известно, что Людовик XIV вовсе не собирался сносить особняк. Наоборот, его должны были расширить, добавив огромные пристройки с трех сторон.

«Если бы стихийное бедствие или пожар уничтожили бы особняк моего отца до основания, — произнес однажды король, — то я отстроил бы его заново точно в таком же виде».

Тео, который знал толк в строительном деле, долго чесал у себя в затылке. Должно быть, король помешался на этом доме, раз приказал расширять его там, где почва была непригодная, зыбкая и мог произойти оползень. Тео искренне сочувствовал архитекторам, перед которыми стояла неимоверно сложная задача.

И все-таки Лево, не теряя времени, энергично принялся выполнять королевскую волю. К тому времени, когда Маргарита сделала свои первые неуверенные шаги, в поместье установили огромный насос и высокую водонапорную башню, и проблема водоснабжения была решена. Территорию, где должен был вырасти новый дворцовый комплекс, разметили на участки и стали копать землю под фундамент, и рыли до тех пор, пока не последовал удовлетворительный кивок Лево. Теперь все было готово к началу строительства того, о чем уже говорили как о загородном дворце короля.

Но несмотря на возбуждение, вызванное потоком снующих туда-сюда архитекторов и инженеров, мало что сдвинулось с места в строительстве, пока король не устроил в поместье еще одно шикарное празднество, которое по размаху далеко оставило за собой предыдущее. У Жанны возникла надежда на появление Огюстена, однако, хотя деревенские улицы и были переполнены каретами, а дома — дворянами, так же, как и в 1664 году, большая часть гостей предпочла каждодневные поездки из Парижа в Версаль и обратно ночлегам в изобиловавших клопами и прочими насекомыми крестьянских жилищах. Трехлетней Маргарите надолго запомнилось, как однажды поздно вечером мать вывела ее на пригорочек, откуда хорошо были видны грандиозные фейерверки, озарявшие окрестности на много лье вокруг. А в самом конце феерии в небе над верхушками деревьев вспыхнуло двойное золотое «L», означавшее «Людовик-король — солнце».

— Посмотри! — вскричала Маргарита, показывая вверх своим маленьким пальчиком. — Король пишет на небе!

Все вокруг нее засмеялись, а Жанна тесно прижала к себе дочурку и поцеловала ее, назвав умной девочкой.

Не прошло и месяца после этого, как жизнь в Версале резко переменилась. Каждому физически здоровому мужчине, не имевшему стабильного источника доходов, предоставлялась возможность получить работу на строительстве новой резиденции короля. Тео был в числе первых, кто поспешил наняться, увидев в этом шанс надолго обеспечить своей семье средства к сносному существованию. Для такого искусного ремесленника, как он, там всегда находилось дело. На обширном открытом пространстве перед воротами поместья, о котором уже говорили как о Плац-де-Арм, возникли десятки мастерских, и в Версаль хлынули тысячи мастеровых со всей Франции. Были доставлены лебедки, блоки, краны с ручными воротами и ступальными колесами, а сам красно-желтый особняк густо облепили строительные леса. В чистом поле за околицей деревни выросли сотни лачуг-времянок, где проживало огромное количество строителей всех специальностей. Там же находились и кухни, готовившие им пищу; стряпухами же были наняты крестьянки из Версаля и окрестных деревень, которые варили, пекли и жарили почти круглые сутки.

Большая часть десятников, мастеров и инженеров предпочитала жить отдельно от рабочих, в Версале, став на постой к местным жителям, которые были рады лишним деньгам. Несмотря на тяжелые налоги, в жизни этих людей наметились кое-какие перемены к лучшему, особенно тех, кто был занят на строительстве в Версале и в Лувре, где также проводилась коренная реконструкция. Говорили, что королем владели две страсти. Если он не воевал, то на него нападала строительная горячка, потому что даже Париж не избежал этой волны перестроек и перепланировок. По замыслу короля, великая нация должна была иметь подобающую ее статусу столицу, и в самом центре города началась прокладка нового, широкого проспекта, прославившегося затем на весь мир как Елисейские поля.

Жанне было на руку то, что Тео стал работать на строительстве дворца. Будучи чрезвычайно занятой изготовлением вееров, хозяйственными хлопотами, а больше всего воспитанием дочери, она, тем не менее, получала теперь сведения о жизни и нравах королевского двора из первых рук. Довольно скоро всем стало очевидно, что идет не просто расширение уже имеющегося особняка, но создание нового, грандиозного по своим масштабам дворцового комплекса. У местных жителей теперь вошло в привычку после воскресной мессы прогуливаться на стройку и оценивать успехи строителей, достигнутые за истекшую неделю. Среди них всегда находилась и Жанна, державшая на руках Маргариту. Они ходили одни, без Тео, который говорил, что стройка осточертела ему за ту неделю, что он там гнул спину, и удалялся в деревенскую харчевню, чтобы поболтать с друзьями за стаканчиком.

Как только Маргарита научилась твердо стоять на ногах без посторонней помощи, Жанна позволила ей подбирать все, что случайно падало с длинного стола, за которым она делала вееры. Девочка играла с поломанными палочками и тряпичной куклой, которую она таскала за собой повсюду.

Когда она немного подросла, то научилась смешивать составные части клея, изготовлявшегося по рецепту, хранившемуся в глубокой тайне и доставшемуся Жанне от ее бабушки, которая также занималась этим ремеслом. При правильном применении он не оставлял никаких следов на самой тонкой ткани, когда она прикреплялась к палочкам. Горшок с варившимся клеем стоял на жаровне, и от него исходил противный запах, контрастирующий с изящным искусством веерщицы. Иногда Жанне доставляли коробку с очень красивыми причудливыми палочками, покрытыми лаком, с просверленными внутри отверстиями, куда нужно было продевать ленточки или шнурки. У Маргариты были ловкие пальчики, и в неполных шесть лет она неплохо управлялась с этой работой.

Близился шестой день рождения Маргариты. Эта дата пришлась на рабочий день недели, но, поскольку Жанна выполнила все заказы и уже отправила их, а новые заготовки еще не поступили, у нее оказалось немного свободного времени! Тогда Тео предложил Жанне сходить с Маргаритой в зверинец, находившийся в парке дворца, где Тео работал на строительстве нового вольера. Туда недавно прибыла очередная партия диковинных зверей из заморских стран. Короля в версальской резиденции не было, но даже если бы он и был, лицам из третьего сословия не возбранялось наслаждаться прогулками по замечательному, ухоженному парку. Все, что от них требовалось, — не создавать помех рабочим, которые трудились над перепланировкой парка под руководством известного проектировщика Ленотра.

Посещение парка всегда доставляло Жанне удовольствие. Причем больше всего ее привлекали не скульптуры, не фонтаны, которые включались только тогда, когда в резиденции находился король, и не дорогие апельсиновые деревья, стоявшие в кадках с особой землей, а цветники и клумбы разнообразных форм и размеров, которые напоминали сложные вышивки, сделанные искусными мастерицами. Каждый цветок гармонировал с растущим рядом. Говорили, что Ленотр мог распознать, где был посажен не на свое место цветок анютиных глазок или случайно пропущен листок, когда подстригали декоративные кустарники, словно этот листок был веткой дерева, выступившей из кроны. Маргарита была очарована вечнозелеными деревьями, имевшими пирамидально-коническую форму, которые располагались ровными рядами, как солдаты по стойке «смирно», вдоль тропинок, пересекавших цветники. В этот день она затеяла с мамой игру в прятки.

Спустя некоторое время они вышли на тропинку, которая проходила по искусственному ландшафту, имитировавшему настоящий лес, и заканчивалась у берега озера, поверхность которого ослепительно сверкала под яркими лучами солнца. Именно там находился зверинец, вольеры которого занимали значительную площадь. Тео, которому вместе с несколькими работниками поручили временно приглядывать за зверями, в этот момент сделал перерыв на обед. Он провел жену и дочь перед всеми клетками, одновременно уплетая за обе щеки ломоть хлеба с сыром.

На Жанну произвели большое впечатление красивые, удобные вольеры, где важно разгуливали слон, дюжина верблюдов, несколько страусов и, сбившись в плотную кучу, стояли какие-то животные, по виду похожие на овец. Она медленно следовала за мужем, который нес Маргариту на руках, чтобы та не испугалась необычных животных по ту сторону решетки из железных прутьев с позолоченными шишками. Однако его опасения оказались напрасными. Маргарита проявила исключительный интерес и часто задавала вопросы.

Она радостно взвизгнула при виде слона, а перед клеткой, где содержались разноцветные экзотические птицы, притихла и, встав на цыпочки, долго разглядывала фламинго, туканов и райских птичек, попугаев (австралийских и обычных) и колибри. Маргарита решила, что если ей удастся стать такой же мастерицей, как и мать, то на ее веерах всегда будут красоваться эти прелестные птички, в полете или на ветке цветущего дерева.

Будучи ребенком, она предпочитала делать вееры для детей. Она сидела рядом с матерью за столом, болтая в воздухе ногами и сосредоточив все внимание на работе. Маргарита никогда не испытывала зависти к маленьким девочкам из более обеспеченных семейств, для которых предназначались вееры. Какое-то странное чувство, нечто вроде ожидания чуда, воспитанное в ней матерью, пронесло ее через все разочарования и неприятности детства и отрочества. Маргарита не могла выразить свои ощущения словами, но ей казалось, что все это — мелочи, которые не могут помешать следовать предначертанным свыше путем. Она все время чувствовала, что находится на расстоянии шага от чего-то прекрасного и неизвестного. Инстинкт подсказывал ей, что со временем мать раскроет этот секрет, но пока эта высокая и волнующая тайна укрепляла и обогащала их взаимную привязанность.

Несмотря на прилежание в работе, Маргарита отличалась сложным и непокладистым характером. Частенько наружу пробивались упрямство и своеволие, унаследованные от обоих родителей. Жанна уделяла огромное внимание длинным каштановым волосам дочери, без конца мыла и расчесывала их. Кроме того, она постоянно мыла в корыте и саму Маргариту, хотя, как было известно девочке, никто в деревне не заботился так о чистоте своего тела. Эти нудные процедуры время от времени приводили ее в бешенство.

— Если бы ты была дамой при королевском дворе, то тебе пришлось бы принимать такие ванны ежедневно, — таков был обычный ответ ее матери. — Мыться раз в неделю зимой и два раза летом — не слишком часто для маленькой девочки, живущей под этой крышей.

Маргарита стала замечать, что мать то и дело ссылается на обычаи королевского двора. Казалось, эта огромная масса камня, медленно вздымающаяся вверх, околдовала ее. Никто из деревенских подружек Маргариты не ходил так часто смотреть на строящийся дворец со своими родителями, как она с Жанной. Однако эти воскресные прогулки в королевское поместье никогда не утомляли ее, хотя с другим ребенком дело, возможно, обстояло бы иначе. И причина была в том, что каждый раз Жанна рассказывала ей какую-нибудь новую легенду или предание, связанное с этим местом, или историю, основанную на последних слухах. Иногда в своем сочинительстве она использовала свежие сплетни, принесенные Тео. Несмотря на полное отсутствие какого-либо образования, Жанна обладала подлинным даром слова, и созданные ею образы были достаточно яркими, чтобы воздействовать на воображение маленькой Маргариты. Этот дар был сродни ее прирожденной способности к рисованию, позволявшей изображать пейзажи с убедительной достоверностью. Прирожденный талант Жанны к живописи находился в зачаточном состоянии, а при иных обстоятельствах, получив должное развитие, он мог бы решительно изменить жизнь этой женщины, принеся ей славу и материальное благополучие.

— Король одержал великую победу на войне. Его воины прошли по всей Фландрии и с честью пронесли королевские знамена, — сказала она однажды, «пройдясь» двумя пальцами по руке дочери от плеча до кисти, словно имитируя поступь этих солдат. — Он без труда покорил бы Голландию, если бы голландцы не открыли шлюзы на плотинах и не затопили свою страну. Король не мог проследовать дальше, потому что даже рыбы разозлились, оказавшись на мелководье, и стали в бешенстве высоко выпрыгивать из воды.

Маргарита любила слушать рассказы о золотоволосом юном дофине, который был всего лишь несколькими месяцами старше ее. Он был единственным ребенком Людовика XIV, поскольку никому из братьев и сестер дофина не удалось пережить испытания младенческого возраста. В Версальском дворце для него всегда были приготовлены покои из нескольких комнат. Помимо собственных покоев, он обладал и белым пони для верховых прогулок. Однако Маргариту совершенно не интересовало то, что король завел себе новую любовницу из придворных дам, Атенаис де Монтеспан, и даже брал ее с собой на войну. А когда его прежняя пассия, Луиза де ла Валер, последовала за ними, он отослал ее прочь, и та не смогла сдержать чистых, как утренняя роса, слез, которые оросили всю траву под ее ногами.

Развлекая дочь подобными рассказами, Жанна иногда пыталась оценить примерную стоимость всего, что было использовано для строительства этого огромного дворца, но подобная задача была для нее так же непосильна, как определение расстояния между Солнцем и Луной. Единственным человеком, кто знал точный ответ на это вопрос, был Жан-Батист Кольбер, министр королевского правительства, которому, было поручено изыскивать необходимые средства, и он делал это путем увеличения и без того слишком высоких налогов. Он оставил все попытки обуздать экстравагантные расходы короля после того, как узнал, что тот стал прислушиваться к советам известного финансиста Жерара Руссо — советам совершенно противоположного свойства, потакавшим разорительным причудам монарха, не любившего возражений. Почувствовав, что кресло под ним зашаталось, Кольбер поспешно изменил точку зрения и никогда больше не перечил своему суверену. Хотя министр предпочел бы истратить эти деньги на ремонт дворца в Лувре, все же любые архитектурные излишества Версаля оплачивались им беспрекословно.

С самого начала король дал ясно понять, что Версальский дворец должен быть возведен исключительно из французских материалов. То же касалось и его внутренней отделки. С юга в Версаль потянулись подводы с красным, розовым, серым, черным и белым мрамором. Туда везли и серебряную посуду, изготовленную знаменитыми мастерами-ювелирами, и несравненной красоты вышитые бархатные полотна и гобелены, изображавшие созидательную деятельность Людовика XIV и его ратные подвиги, а так же другие сюжеты. Много денег ушло на покупку канделябров из ослепительно блестевшего французского хрусталя. Всеми работами по внутреннему убранству дворца руководил художник Лебрюн, привлекший лучших живописцев и скульпторов, поставив перед ними задачу создать интерьер, который бы поражал воображение ценителей прекрасного с самым взыскательным вкусом. И на первом месте среди материалов, использованных при отделке интерьера, стояло золото, солнечный металл, доминировавший над всем остальным.

На дверях, ставнях и литых решетках появилось сияющее лицо Аполлона и инкрустированный золотом вензель из двух букв L, означавших «Людовик — король-солнце». Потолки были отданы во владение богам и богиням, а на стенах, обклеенных знаменитыми лионскими шелками, висели в позолоченных рамках шедевры европейской живописи.

Естественно, что для интерьера многих помещений потребовалось большое количество зеркал. Здесь-то и возникли серьезные затруднения, поскольку монопольным производителем зеркал непревзойденного качества являлась Венеция, хранившая секрет их изготовления как зеницу ока. Чтобы не раздражать короля, который никак не мог взять в толк, почему французские зеркальщики не могли достичь такого совершенства, Кольбер пошел на рискованное предприятие, тайно переправив восемнадцать венецианских зеркальщиков во Францию. Все было сделано с помощью французского посла в Венеции, который рисковал при этом жизнью. Ведь если бы операция была раскрыта, то послу просто-напросто перерезали бы горло и бросили в море. Однако то ли эти мастера на самом деле не так хорошо разбирались в производстве зеркал, как хвастались, то ли не хотели выдавать всех секретов, но особых улучшений качества французских изделий не замечалось. И что еще хуже, французы продолжали покупать венецианские зеркала до тех пор, пока король не выпустил особый указ, запрещавший их ввоз. Это причинило Кольберу дополнительные хлопоты, потому что зеркала стали доставлять во Францию контрабандным путем, минуя таможни, и казна лишилась одного из источников поступления доходов от пошлин, которыми ранее облагались эти товары.

На лице Кольбера, которого всегда бросало в дрожь от известий о новых тратах, появилось очень печальное выражение, когда ему вручили очередной план работ по расширению Версальского дворца. Его отчаяние достигло предела, когда он узнал, что, помимо этих работ, Ленотру поручено на месте старой деревни заложить совершенно новый город, где каждое здание будет произведением архитектурного искусства. Великий дворец не должен был находиться в окружении жалких хижин и лачуг. Широкий главный проспект, известный под названием «авеню де Пари», даст возможность любоваться им издалека, а по обеим сторонам проспекта должен был вырасти новый город. К авеню де Пари под прямым углом должны были примыкать два прямых, как стрела, проспекта. Благодаря такой планировке дворец и парк вокруг него становились центром, символом элегантности и красоты.

С обеих сторон Плац-де-Арм, которая всему бесчисленному рабочему люду была знакома прежде всего как место, где под открытым небом располагались мастерские, планировалось построить взамен теперешних две огромные конюшни, рассчитанные на несколько тысяч лошадей и десятки экипажей для разъездов короля и его приближенных. В старину говаривали, что все дороги ведут в Рим, а теперь казалось, что по велению короля все дороги вели в Версаль; по крайней мере, во Франции так оно и было.

Когда власти начали сносить деревенские хижины, Тео и Жанну это не очень взволновало, казалось, что до них очередь не дойдет, ведь, они жили на самой окраине, и кто это вышвырнет их из своего дома? Что же касается новых обитателей Версаля, владельцев роскошных, просторных особняков, которые уже строились, то все они принадлежали к категории банкиров-ростовщиков, коммерсантов или состоятельных дворян, так или иначе связанных со двором. Вскоре облик Версаля должен был совершенно измениться.

Незадолго до Пасхи 1671 года тринадцати беднейшим семьям Версаля была оказана особая честь. Тринадцать маленьких девочек были приглашены в дворцовую церковь на богослужение, состоявшееся в святой четверг, и Маргарита оказалась одной из них. Жанна, которая в своих ожиданиях была готова уцепиться за любой повод для радости, усмотрела в этом факте обнадеживающий признак. Она убедила себя в том, что решающую роль в выборе Маргариты якобы сыграла рекомендация Огюстена. Разумеется, это предположение было ошибочным, поскольку список приглашенных детей составлял священник, но, поскольку подробности этой процедуры так и не были оглашены, мечта, взлелеянная Жанной, приняла вполне осязаемые очертания.

Не помня себя от радости, Жанна принялась стирать и гладить лучшее платье Маргариты из тех, что она носила повседневно. Новое платье в данных обстоятельствах совершенно не подходило, тем более, что Дремонты оказались бы единственной семьей, способной позволить себе такую роскошь.

— А с чего это королева вдруг станет мыть мне ноги? — тут же спросила Маргарита.

— Она следует примеру нашего Господа, — сияя блаженством, ответила Жанна, — когда он омыл ноги своим ученикам.

Впоследствии, когда это событие было далеко позади и стало стираться из памяти, некоторые его подробности продолжали стоять у Маргариты перед глазами, словно все происходило только вчера. Солнечный свет, щедрым потоком вливавшийся в часовню, играл сменяющими друг друга бликами на великолепных фресках и резных украшениях, покрытых золотом. Его тепло контрастировало с прохладой, исходившей от мраморного пола, на котором стояли маленькие, босоногие девчушки. Затем в памяти Маргариты всплывало приятное ощущение мягких бархатных стульев, на которые их усадили в ряд, и биение ее сердца, готового вот-вот выпрыгнуть из грудной клетки, когда королева-испанка становилась на колени перед каждой девочкой и скоро должна была наступить и ее очередь. С близкого расстояния королева казалась очень молодой, почти юной, несмотря на мрачное, черное платье. Король стоял в алом, длинном, до пят одеянии, покрытом серебряными блестками. У королевы были нежные белые руки с изящными миндалевидными ногтями. Губы королевы раздвинулись в улыбке и открыли неровные, желтые зубы, среди которых было и несколько гнилых. И все же, несмотря на этот недостаток, ее сердечная и добрая улыбка расположила к ней сердце даже самой робкой и замкнутой девочки.

В дворцовой церкви не нашлось места для родителей девочек: туда набилось столько придворных, что яблоку некуда было упасть. Жанна, ожидавшая конца церемонии, чтобы забрать Маргариту, жадно всматривалась в лица всех, кто выходил из церкви, надеясь увидеть Огюстена, но он так и не появился. Это не поколебало ее уверенности в том, что здесь не обошлось без его участия, и еще более укрепило ее в намерении предпринять первые шаги на пути получения Маргаритой образования. Она предполагала встретить упорное сопротивление со стороны Тео, но тот оказался более сговорчивым, чем ожидалось. В качестве главного аргумента она ссылалась на их возросшие заработки, из которых можно было кое-что выкроить на оплату учителя. Кроме того, в новом городе всегда найдутся лавочники и коммерсанты, для которых жена, умеющая читать, писать и вести приходно-расходную книгу, будет ценным приобретением. Тео любил свою дочурку скрытой, непоказной любовью, и при условии, что любая экономия не скажется на его обычае регулярно пропускать рюмочку в харчевне, он не имел ничего против этих планов.

— Очень хорошо, жена, — согласился он. — Делай, как знаешь.

К его удивлению, Жанна вмиг вскочила с лавки, на которой сидела, и, обхватав его обеими руками за шею, крепко расцеловала в порыве чувств, чего она уже не испытывала многие годы. Это взволновало его, и на короткое время все то, что они чувствовали друг к другу, вырвалось наружу, словно они вернулись в дни молодости со страстными объятиями и поцелуями. Дальнейшие их отношения с этого момента носили отпечаток спокойной нежности и доброжелательности, хотя в силу своей природной сдержанности оба они избегали упоминаний об этом случае.

Жанна сходила к священнику, который некоторое время назад удалился на покой и больше не справлял никаких церковных обрядов. Он крайне болезненно переживал то, что по плану Ленотра его небольшая церковь подлежала сносу. Внимательно выслушав женщину, старый аббат одобрил ее начинание и порекомендовал в качестве учительницы некую мадемуазель Принтемпс. Ранее ему самому случалось иметь учеников, но семьдесят лет едва ли являлись тем возрастом, когда можно было браться за такое беспокойное дело.

— Она приходится родственницей семейству де Гранжей, которые переехали сюда из Парижа в один из недавно сооруженных особняков.

Жанна опешила:

— Ваше преподобие, да ведь если я осмелюсь обратиться к кому-либо, кто живет там, меня просто выставят за дверь и разговаривать не станут!

«Да, — подумал аббат, — эта женщина права». Так оно и произойдет, если ей не встретится сама Мари Принтемпс, бедная родственница, у которой за душой не было не гроша, волею обстоятельств ставшая приживалкой у своей кузины, жены мсье де Гранжа. Мари можно было лишь посочувствовать, потому что супруги де Гранж слыли ужасными скрягами. Это занятие внесет в ее жизнь необходимую струю оживления и новизны и даст возможность заработать немного денег на карманные расходы.

— Если я правильно тебя понял, дочь моя, ты хочешь, чтобы я поговорил с мадемуазель Принтемпс от твоего имени?

Жанна с благодарностью приняла это предложение. Кроме того, аббат, зная, что де Гранж ни за что не разрешит крестьянской девочке переступить их порог, предложил для занятий комнату в своем доме, поскольку для Марии Принтемпс было равно неприемлемо ходить в дом к Дремонтам.

С самого начала Мари понравилась Маргарита, и чувство это было взаимным. Несмотря на свою звучную благородную фамилию, Мари была сухощавой женщиной с серой, неприметной наружностью и давно миновала пору своего расцвета. Однако ее манера поведения привлекала спокойствием и обходительностью. Мари сразу сумела найти подход к Маргарите, потому что щедро отдавала ей всю теплоту души и являла собой саму доброту. Хотя они занимались всего раз в неделю (остальное время Маргарита была обязана помогать матери делать вееры), дела шли довольно успешно. Девочка училась охотно и все схватывала на лету. Вскоре из ее речи исчезли грамматические ошибки; когда слуга аббата приносил им обед, Мари показывала ученице, как следует правильно есть и обращаться со столовыми приборами.

Если на улице бывало тепло и сухо, Мари всегда говорила: «Сегодня будем заниматься в парке», полагая, что Маргарите полезно проводить побольше времени на открытом воздухе, ведь ее ученица с утра до вечера сидела за столом в лачуге, помогая матери. Да и сама Мари получала огромное удовольствие от этих мимолетных часов свободы, находясь среди величественных деревьев и сказочно красивых цветов.

Она так никогда и не познакомилась с родителями Маргариты, поскольку роль посредника в их отношениях взял на себя добрый аббат, который извещал Жанну об успехах дочери и передавал от нее плату мадемуазель Принтемпс, избавив таким образом обе стороны от попадания в щекотливую ситуацию. Мари и Маргарита вместе досконально изучили огромный парк и узнали все его закоулки и потайные уголки.

Каждый раз они садились на новую каменную скамью. Радуясь неослабевающему интересу Маргариты к обучению, ее жажде новых знаний, что было во многом обусловлено пылким воображением, вспыхнувшим благодаря неустанным внушениям Жанны, Мари занимала девочку пересказами сюжетов из древнегреческой мифологии, и перед ней оживали многочисленные скульптуры богов, расставленные по парку.

Прекрасные мраморные фонтаны, в центре которых стояли позолоченные статуи Латоны, возвышавшиеся у подножия широкой лестницы, спускавшейся от водных цветников, приобрели иное значение, когда Мари объяснила, что Латона была матерью Аполлона. Покрытый золотом фонтан Аполлона извергал пышные струи в самом дальнем конце прямой аллеи. Оба этих божества символизировали прямую связь небесных сил с царствованием короля-солнца, лучи которого светили из Версальского дворца.

Людовик между тем не терял времени, проводя его в разнообразных дорогостоящих развлечениях. И хотя строительные работы были в полном разгаре и еще далеки от завершения, король не мог побороть искушения и все чаще посещал Версаль, куда его тянуло, как магнитом. С утра до ночи по всей округе разносился стук молотков, визг пил, удары топоров, в воздухе постоянно висела пыль от штукатурных работ, под ногами хлюпала грязь, повсюду валялись кирпичи, камни, доски, бревна, высились штабеля леса и балок. Но, несмотря на это, парижская знать всеми правдами и неправдами старалась получить приглашение на празднества, устраивавшиеся в новой королевской резиденции. Разумеется, этих тщеславных и стремившихся к богатству людей влекли туда не любовь к прекрасному, да и к самому Версалю они если не испытывали ненависти, то были в лучшем случае безразличны. Они никак не могли понять, почему из всей Франции, богатой живописными ландшафтами, холмами, долинами и горами, поросшими могучими лесами, королю для своей новой резиденции вздумалось выбрать это унылое, нездоровое место с часто стелющимися по земле туманами и топкими низинами.

Среди рабочих отмечались случаи заболевания особым видом лихорадки, причиной которой были попадавшие в их легкие вредные болотистые испарения из ям, выкопанных под фундамент. Некоторые придворные тоже часто жаловались на то, что в Версале их преследовали постоянные болезни, но ни им, ни кому другому не приходило в голову отказаться от приглашения на приемы, балы, карнавалы и прочие увеселительные мероприятия. Они могли ворчать по поводу примитивных неудобных жилищ, которые к тому же приходилось делить с другими приглашенными. Многие должны были искать пристанища вне строящегося дворца, в деревне. Однако при всех этих лишениях пребывание в Версале стало символом успеха в обществе. Дворяне, не приглашенные туда на какое-то особое тожество, частенько прикидывались больными или изобретали какой-нибудь предлог, дабы объяснить свое отсутствие и избежать унижения.

Людовик XIV, которому климат Версаля и теплые, влажные ветры, дувшие с возвышенности Сатори, шли только на пользу, с затаенным интересом наблюдал за этой суетой. Его глаза, прикрытые тяжелыми веками, светились триумфом. Использовав тщеславие знати, желавшей всегда поспеть за последними веяниями моды и политики, он манипулировал этими людьми, как марионетками, заставляя плясать под свою дудку. Именно поэтому Версаль становился все более дорог и близок его сердцу, как свидетельство еще одной одержанной победы, благодаря которой в его руках сосредоточилась огромная власть. С другой стороны, он и без того обладал абсолютной властью, какой не было, пожалуй, ни у одного европейского монарха. Однако ему в голову часто приходила мысль о том, что если бы его путь к вершине только начинался, одного Версаля хватило бы для полного успеха. Иногда он признавался сам себе в том, что любит этот дворец более страстно, нежели какую-либо женщину.

«Я, наверное, очень слаб телом, потому что не могу противиться соблазнам плотской любви, — сказал он однажды своей матери незадолго перед ее смертью, когда та отчитывала его за приверженность к развратному образу жизни, — но мой мозг — это сама Франция. Он крепок, как железо, всегда мне послушен и устоит перед любым искушением». Это говорилось в то время, когда казалось, что Атенаис де Монтеспан полностью завладела его сердцем.

Но король не кривил душой. Особенностью его характера было то, что любая зависимость от кого бы то ни было, любое подчинение вызывали у него стойкое отвращение. Это касалось даже любовных дел. С каждым уходящим годом его величие начинало казаться все более недосягаемым, словно верхушка горы, уходящая в заоблачные высоты. В любой момент он внушал благоговейный страх и почтение и мог перепугать до смерти одним движением брови или постукиванием пальцев, похожим на барабанную дробь. Видеть, как весь двор с напряженным ожиданием, открыв рты, ловит каждое его слово и все придворные, спотыкаясь и падая, спешат исполнить любое его желание, доставляло ему ни с чем не сравнимое удовольствие. Несмотря на огромное количество мелких и крупных представителей знати, постоянно толпившихся при дворе, Людовик знал о каждом из них куда больше, чем они могли предполагать. Он проникся глубокой неприязнью к тем, кто предпочитал Париж Версалю и не делал из этого секрета. Он держал в голове список тех, кто проводил большую часть времени вдали от двора. Вместе с тем придворные, способные в учтивой, но твердой форме возразить ему без боязни навлечь на себя монарший гнев или привлечь его внимание к спорному вопросу, пользовались его уважением.

Людовик неизменно прислушивался к их мнению, потому что всегда старался судить обо всем непредвзято и принимать взвешенные решения.

В молодых придворных он прежде всего ценил личную преданность и развитое чувство долга. Огюстен Руссо привлек внимание Людовика тем, что постоянно сообщал ему о всех случаях несправедливости в отношении гугенотов, а также своей ратной доблестью. Порывшись в памяти, король припомнил, что это был к тому же сын Жерара Руссо, чье могущество в финансовом мире могло быть использовано, если в этом возникнет необходимость, как противовес влиянию Жана-Батиста Кольбера, его первого министра и главного советника.

Прошел год, затем другой, и все это время король продолжал наблюдать за Огюстеном. Когда придет пора, ему будут оказаны знаки монаршего благоволения, но пока что у короля хватало других забот, связанных со строительством нового дворца, отнимавших слишком много времени. И везде, где бы ни пришлось ему бывать вдали от Версаля, он постоянно поддерживал оживленную переписку с архитекторами. Он приобрел деревушку Трианон и тут же приказал снести ее, чтобы расширить парк на север. Селение Кланьи, располагавшееся к югу, постигла та же участь. В Трианоне строители уже приступили к сооружению небольшого фарфорового дворца, а в Версале Ленотр уже закончил работы по углублению и расширению озера, превратившегося в длинный канал.

Перед тем, как в очередной раз прибыть в Версаль, король успевал пожить во всех своих резиденциях. Значительную часть жизни он провел, переезжая с места на место, ибо не мог долго находиться под одной крышей. Время между этими переездами было заполнено войнами: одной из главных задач своей жизни Людовик считал укрепление восточной границы Франции. Военная служба и участие в походах давали молодым придворным шанс испытать возбуждение совершенно иного рода. В одной из кампаний Огюстен получил тяжелое ранение в плечо и долгое время провел в постели лазарета при одном монастыре за границей, прежде чем состояние здоровья позволило ему сесть в карету и выехать во Францию. Он надеялся застать двор в Шамбуа, но обнаружил, что все уже возвратились домой вместе с королем после триумфального въезда последнего в сдавшийся Утрехт. Королевская резиденция теперь размещалась в Фонтенбло, где монарх с приближенными проводил время, охотясь на кабанов. После суточного отдыха Огюстен вновь отправился в путь по дорогам и уже тронутым осенью рощам Фландрии. О том, чтобы принять участие в охотничьих забавах, не могло быть и речи, поскольку, хотя рана его затягивалась довольно быстро, все еще требовалось делать ежедневные перевязки и избегать излишнего физического напряжения.

Прибыв в Фонтебло, он встретил там Жака. После долгой разлуки друзья сердечно обнялись. Узы дружбы, связывающие их, стали неизмеримо сильнее после того, как Франсуа был убит в сражении, а раненый Леон скончался от гангрены.

— Как же ты станешь проводить время, пока мы все будем охотиться? — спросил Жак.

— А я и не собираюсь здесь долго задерживаться. Как ты знаешь, все выздоравливающие обязаны, как только позволит их состояние, некоторое время находиться при дворе. Выполнив эту обязанность, я поеду домой в Гавр. Там меня уже давно заждались, да и рану свою я залечу дома гораздо быстрее.

— Когда ты думаешь уехать? — спросил Жак таким тоном, словно у него была особая причина поинтересоваться на этот счет, кроме простого товарищеского участия, но это ощущение сразу прошло, как только Огюстен стал отвечать ему.

— Завтра днем, после того, как получу аудиенцию короля в назначенный час. А пока у меня будет возможность немного поездить верхом. Я уже забыл, когда последний раз сидел в седле и просто умираю от нетерпения.

Как и король, Огюстен старался ездить верхом всегда, когда выпадал подходящий случай. Частенько он присоединялся к королевскому эскорту, сопровождавшему Людовика, когда тот без малейшего следа усталости преодолевал многомильные расстояния между своими резиденциями или городами. Если же королю доводилось путешествовать в карете, то он, как правило, брал с собой двух или трех дам. Решающим критерием при отборе спутниц была их привлекательность, красота и остроумие. Одно место всегда было зарезервировано для его любовницы, если только она не оказывалась беременна. Что касается Огюстена, то он в поездке домой в Нормандию должен был довольствоваться собственной компанией. Он пережил множество кратковременных любовных увлечений, но пока еще на его пути не встретилась такая женщина, которая понравилась бы ему настолько, чтобы ее можно было увезти домой и представить отцу как свою будущую жену.

В тот вечер они с Жаком направились в парадные дворцовые покои, где гремела музыка и были в разгаре танцы. Бок о бок они вошли в широко распахнутые двери и встали, обозревая зал. Эта пара производила внушительное впечатление: темные волосы и смуглые черты лица одного контрастировали с бледностью и русой шевелюрой другого. Много раз такое сочетание помогало им одерживать победы на любовном фронте, но никогда они не выходили за рамки дружеского соглашения, установленного еще в первый год их знакомства, и женщина одного была табу для другого.

Парадные покои представляли собой красочное зрелище. Потолки были украшены красивейшими фресками, а стены увешаны картинами знаменитых художников. Внутри помещения, напоминавшего большой прямоугольный ящик, кружилось в танце несколько десятков пар. В дальнем углу под балдахином стояло кресло для короля. Музыканты находились на галерее; иногда гул голосов тех, кто сидел у стен, настолько усиливался, что было трудно расслышать мелодию. Принцы королевской крови, усыпанные драгоценностями, сидели в парчовых креслах, поставленных в один ряд; принцессы расположились точно в таких же креслах у противоположной стены. Кроме вышеназванных особ, никто не имел права сидеть в присутствии короля, и в перерывах между танцами придворные и гости сбивались в плотную кучу на другой половине зала. Жак указал другу на пожилую женщину с суровым лицом, на которой ослепительно сверкали алмазные подвески. Она стояла немного в стороне от всех.

— Это герцогиня де Вальми. Я должен засвидетельствовать ей свое почтение.

— Ради Бога. — Огюстен знал, что семьи Жака и Вальми дружат вот уже много лет. — Встретимся позже.

Когда Жак оставил его, Огюстен двинулся дальше, протискиваясь сквозь толчею, останавливаясь то там, то здесь поговорить с теми, кто был ему знаком. В перерыве между разговорами, оказавшись предоставлен самому себе, он бросил взгляд в сторону танцующих. Музыканты только что заиграли новый танец, и король во второй или третий раз за этот вечер пригласил королеву; оба августейших супруга были одеты в алое и черное и во всем являли собой великолепную гармонию. Королева, обрадованная этими знаками мужнего расположения, вся светилась от счастья: ведь она никогда не переставала обожать его. Легкая на ногу, она гордилась тем, что составляла ему достойную пару, и король, первый танцор Франции, даже отпустил ей по этому поводу несколько комплиментов. Заработать похвалу короля, танцуя с ним, считалось очень престижным для любой придворной дамы. Между тем взгляд Огюстена перекочевал с королевской пары на молодую женщину, грациозную, как газель, которая, вполне возможно, также заслуживала одобрения монарха.

В его душе пробудились смутные воспоминания. Он был уверен, что где-то уже видел ее. И затем все внезапно прояснилось. Это была та девушка, которую он впервые встретил на королевском празднике в Версале. Теперь она превратилась в ослепительную красавицу с лебединой шеей и узкой талией; зрелые, тугие груди, вздымавшиеся над корсажем, походили на два персика. Ее патрицианскому облику соответствовала и новая модная прическа: волосы были зачесаны назад и стянуты в узел, откуда ниспадали по обеим сторонам волнами пышных завитых локонов. Бледный цвет лица гармонировал со светло-каштановым волосами, а в изящных, словно вырезанных из слоновой кости, миниатюрных ушках грациозно покачивались алмазные серьги-подвески удивительной красоты. В тот миг, когда на нее посмотрел Огюстен, на ее алых чувственных губах появилась обворожительная улыбка, адресованная партнеру. Незнакомка выглядела бесхитростной и наивной, но в то же самое время в ее мерцавших искрами темных глазах угадывалась неизведанная бездна глубоких, а может быть, даже и роковых чувств. Именно эти глаза и запомнились тогда Огюстену больше всего.

Его охватило странное возбуждение. Эта женщина влекла к себе с невероятной силой, точно так же, как и в первый раз. Он теперь неотступно следил за ней взглядом, сконцентрировав в нем всю свою волю, пытаясь заставить ее посмотреть на него. Этот момент настал, когда в танце она оставила своего партнера, чтобы совершить полный оборот, прежде чем снова взяться с ним за руки. Их взгляды встретились и в течение одной-двух секунд не могли разойтись, при этом в его глазах блеснул триумф победы, а в ее — радостное изумление. В следующее мгновение вихрь танца унес ее прочь от того места, где стоял Огюстен. Судя по ее взгляду, она не узнала его; впрочем, он этого и не ожидал. В конце концов, это он пытался найти ее, а не наоборот; она же ни о чем и не подозревала. Огюстен с нетерпением ждал момента, когда в музыке наступит пауза и он сможет пригласить ее на следующий тур. Он был немного знаком с ее партнером, и этого было достаточно, чтобы избежать слишком долгой церемонии представления. Ничто не могло теперь помешать их встрече.

Наконец, смолкли последние звуки музыки. Незнакомка сделала книксен партнеру, и ее юбка из красного атласа разлетелась пышным веером. Финал танца застал ее на другой половине зала, и Огюстен немедленно поспешил туда. Однако не успел он достичь цели, как, к его удивлению, Жак покинул герцогиню и, подойдя к женщине, взял ее за руку. Судя по тому, как они приветствовали друг друга, Огюстену стало ясно, что эти двое знакомы уже давно и находятся в близких отношениях. Но их связывало что-то еще. На лице Жака было выражение, хорошо известное Огюстену. Оно означало, что его друг испытывает к этой женщине не только дружеские чувства. Таким взглядом можно смотреть лишь на возлюбленную. Жак повел свою даму к герцогине, которая уже приветливо улыбалась им.

— Кто эта девушка? — поинтересовался Огюстен у знакомого, стоявшего поблизости. — Вы случайно не знаете?

— Это мадемуазель Сюзанна Левигер.

Огюстен тут же вспомнил это имя. Жак часто упоминал в своих разговорах об этой семье, потому что был знаком с Левигерами так же хорошо, как и с Вальми.

— Давно ли она находится при дворе?

— Недавно. Вне всякого сомнения, она уже была бы принята здесь и смогла бы выйти замуж, если бы ей не приходилось несколько лет ухаживать за больным отцом. Вот уже двенадцать месяцев, как она носит по нему траур. Сейчас ей покровительствует тетка, герцогиня де Вальми, которая представила ее ко двору в Шамбуа.

Огюстена постигло огромнейшее разочарование, потому что он не мог теперь предпринять никаких шагов по отношению к Сюзанне Левигер, пока не выяснится, насколько серьезные чувства испытывает к ней Жак. Причем в этом случае не имело значения, кто такая была Левигер — куртизанка или добропорядочная девушка. Старый уговор все еще не утратил своей силы, какие бы чувства ни испытывал Огюстен. Нельзя было предъявлять претензии только на том основании, что он ее когда-то случайно увидел. Тем более, что Сюзанна, скорее всего, не помнила их первую встречу.

Огюстен наблюдал за тем, как Сюзанна и Жак танцевали. То, что она могла быть для него недоступной, делало ее еще более желанной и привлекательной. Однажды ему даже показалось, что она посмотрела в его сторону. Однако, будучи в возбужденном состоянии, он, скорее всего, выдавал желаемое за действительное, поскольку было совершенно очевидно, что она испытывала к Жаку очень теплые чувства, а тот просто не мог отвести от нее глаз.

Огюстен, боясь потерять терпение, оставил зал и направился к столам для игры в карты, где и провел пару часов перед тем, как уйти на постоялый двор. Не успел он заснуть, как его бесцеремонно разбудил Жак, с размаху севший на кровать Огюстена так, что тот чуть было не свалился на пол. Зажгли свечи, и Огюстен, недоуменно моргая заспанными глазами, уставился на широко ухмылявшегося Жака, который сидел, привалившись к спинке кровати и опустив ноги на пол.

— Поздравь меня сейчас же, мой друг! Я собираюсь жениться.

В Огюстене шевельнулось острое разочарование, грозившее перейти в ярость.

— И твоя счастливая избранница, несомненно, Сюзанна Левигер?

Брови Жака удивленно взметнулись вверх:

— Ах, значит, ты видел нас вместе, не так ли? Очень странно, поскольку я намеревался познакомить вас, но тебя уже и след простыл.

— Я вскоре ушел. Мне сказали, кто она такая, и вдобавок, ты был настолько упоен своим счастьем, что не замечал никого, кроме нее.

Жак, не почувствовав некоторой язвительности в словах своего закадычного приятеля, весело рассмеялся и сказал:

— Я знаком с ней с детства, как ты уже, наверное, догадался. Не то, чтобы я уже тогда имел на нее виды — ведь она младше меня на целых три года… отец привез ее на первый королевский праздник в Версале, но тогда я старался избегать их и проводил время в компании менее достойных женщин. Впрочем, тебе это отлично известно. Затем я увидел ее снова после долгого перерыва на свадьбе своей сестры. Это был самый настоящий сюрприз: Сюзанна расцвела так, что я ее не сразу узнал. Мы стали переписываться, а тут скончался ее отец, и я оказался самым близким для нее человеком, который смог утешить ее в этом горе…

Огюстен притворным жестом поднес руку ко лбу, словно пытаясь напрячь свою память; на самом же деле он хотел унять овладевшую им жгучую ревность.

— Ах, да, я припоминаю, как ты говорил что-то об этом, но как-то невнятно…

— В то время я еще не мог разобраться в том, что происходило между мной и Сюзанной. Все прояснилось, когда ты уже был в отъезде и участвовал в последней кампании. Мы встретились в Шамбуа и сразу же поняли, что любим друг друга. Сюзанна — чудесная девушка, а я — счастливейший из смертных!

— А почему ты не рассказал мне об этом сегодня при встрече?

— Тогда я еще не получил ответа герцогини, и наша помолвка была неофициальной. Я только что из ее покоев, — Жак помотал головой, словно не веря своему счастью. — Ты — первый, кому я сообщил эту весть.

«Ну что ж, — подумал Огюстен, — значит так тому и быть. От судьбы не уйдешь». И, подавив вспыхнувшую было зависть, от души поздравил старого приятеля, протянув руку:

— Прими мои наилучшие пожелания! У тебя прекрасная невеста.

— Спасибо. Я хочу познакомить тебя с Сюзанной как можно скорее. А теперь спокойной ночи!

— Спокойной ночи. — Огюстен опять натянул на себя одеяло, а Жак вышел из комнаты, аккуратно затворив за собой дверь.

Но сон все не шел к Огюстену. При дворе было полным-полно хорошеньких женщин, и, конечно, он сделал глупость, позволив образу Сюзанны опять появиться в его мечтах и затмить всех остальных. В ней было нечто, похожее на магнетизм, притягивавшее Огюстена помимо его воли, и он боялся, что и в будущем не сможет избавиться от этого наваждения. Правый бок у него совсем онемел, и он осторожно заворочался, стараясь не ложиться на раненое плечо. Взбив подушки и приняв полусидячую позу, он заснул, и во сне им овладела страсть к Сюзанне, сжигавшая его все сильнее… Наконец, он проснулся — резко, словно от толчка, весь в обильном поту, но не избавившийся от страсти и теперь продолжавший переживать все наяву.

Когда рассвело, Огюстен кое-как встал, чувствуя себя совершенно разбитым, принял ванну, и, облачившись в халат, позавтракал у себя в комнате. Ему принесли ароматный суп в серебряной супнице и свежий, еще горячий хлеб из дворцовой пекарни. После завтрака слуга сменил ему повязку на ране. Огюстену всегда нравилось тихое, мирное начало дня, и он не завидовал королю, которому приходилось утром одеваться, а вечером раздеваться в своей спальне в присутствии камердинеров, постельничих и прочих придворных. Даже когда у короля возникало естественное желание облегчить желудок или мочевой пузырь и он садился на стульчик, — даже в эти интимные минуты, которые любой, самый ничтожный из его подданных справедливо считал принадлежащими только себе, рядом с ним, согласно дворцовому этикету, находились придворные. Каждый миг своей жизни король проводил на виду у всех и практически был лишен права на личные тайны, даже когда ночью удовлетворял свое сладострастие в объятиях мадам де Монтеспан или любой другой из многочисленных куртизанок.

В половине одиннадцатого Огюстен приказал седлать коня. Выйдя из подъезда, он обнаружил небольшое столпотворение придворных дам, одетых в роскошные костюмы для верховой езды всех цветов и оттенков; на головах у них красовались шляпки с перьями, кокетливо перевязанные ленточками. Дамы собирались совершить прогулку верхом, пока их мужья были заняты королевской Охотой. Некоторые уже были в седлах, другие стояли на ступеньках крыльца, обмениваясь последними сплетнями. Проходя мимо, Огюстен раскланялся с теми, кто ему был знаком, и направился к привязи, где стоял его конь. Сев в седло, он уже собирался было отъехать в одиночестве, как вдруг от группы женщин-всадниц отделилась одна и, слегка ударив свою лошадь хлыстом, подъехала к нему.

— Мсье Руссо! Прошу прощения, что задерживаю вас, но вчера вечером мы упустили случай быть представленными друг другу.

Огромным усилием воли Огюстен заставил себя повернуть голову и посмотреть на Сюзанну Левигер. Случилось то, чего он опасался. Его сердце пронзила острая, невыносимая боль при виде ее прелестного лица в обрамлении пышных локонов и лихо заломленной лаково-красной шляпки с перьями из страуса. Она улыбалась ему мило и доверчиво, совершенно не подозревая о буре чувств, поднявшихся в его душе. От Сюзанны веяло утренней свежестью, которая делала ее не менее привлекательной, чем яркий свет свечей в дворцовых покоях. В этот миг в Огюстене с невероятной отчетливостью ожил его ночной сон, и он, чтобы не выдать этого необдуманно сказанным словом или откровенным взглядом, напустил на себя скучный, сухой вид. Сняв шляпу и прижав ее на мгновение к груди, он произнес:

— Вы делаете мне честь, мадемуазель Левигер. А откуда вам известно мое имя?

— Я узнала вас по описанию Жака. Кроме того, он сказал, что вы не поедете сегодня на охоту. Надеюсь, рана не очень беспокоит вас? По словам Жака, вы не сможете охотиться еще несколько недель…

— Думаю, что мое выздоровление не потребует столь долгого времени, хотя пока ничего определенного на этот счет сказать нельзя, — вежливо ответил Огюстен.

Сюзанна сделала изящный жест рукой, приглашая собеседника следовать за собой:

— А почему бы вам не проехаться сегодня с нами? Я говорю от имени всех присутствующих здесь дам. Мы будем очень рады, если вы составите нам компанию.

Огюстен был застигнут врасплох этим предложением, и сначала даже у него мелькнуло подозрение, что Сюзанна подшучивает. В ее глазах плясали озорные лукавые чертики, да и другие дамы хихикали и перешептывались, подъехав поближе и окружив их с Сюзанной плотным кольцом. Из опыта общения с куртизанками, Огюстен знал, что думает большая часть этих веселых женщин. Пресыщенные и жаждущие новых развлечений, они хотели залучить мужчину в свой круг, чтобы дразнить и обольщать его. Если Сюзанна считала, что он слишком серьезен, чтобы понять шутку, то можно будет принять участие в этом розыгрыше и доказать обратное.

Нахлобучив шляпу, Огюстен, оставаясь в седле, поклонился собравшимся вокруг него дамам.

— Я с превеликим удовольствием буду сопровождать вас! — Его взгляд задержался на Сюзанне. — Прошу возглавить процессию, мадемуазель! Мы последуем за вами.

— Тогда вперед! — без раздумий откликнулась Сюзанна.

Если она и хотела, чтобы Огюстен ехал рядом, то внешне это желание пока никак не проявлялось. Послав лошадь в галоп, Сюзанна вырвалась вперед и задала направление и скорость всему кортежу. Фонтебло в то время окружали густые и местами почти непроходимые леса, и цепочка всадниц растянулась по узкой извилистой тропинке, петлявшей между деревьями. Огюстен замыкал процессию и напропалую флиртовал с дамами, ехавшими последними и с превеликим удовольствием включившимися в эту игру. По всему было видно, что их вовсе не интересовала прогулка на свежем воздухе и они изначально не стремились наслаждаться красотами природы. Вскоре вся эта пустопорожняя болтовня изрядно наскучила Огюстену. Он заметил, что Сюзанна подхлестнула свою лошадь и, оторвавшись от основной группы, поскакала по открывшейся впереди лесной поляне. Пришпорив коня, он устремился за ней вместе с другими участницами прогулки. Из-под копыт во все стороны летели комья грязи и жухлой осенней листвы. Не прошло и минуты, как другие дамы остались далеко позади.

Через непродолжительное время Сюзанна, Огюстен и еще пятеро всадниц вырвались далеко вперед и не сбавляли скорости, пока не преодолели вброд неглубокий ручей, подняв каскад брызг. На опушке рощи Сюзанна натянула поводья и остановила лошадь. Листва на деревьях повсюду рдела багрянцем. На фоне яркой голубизны утреннего неба лес, казалось, пылал огнем. Огюстен оказался в компании пяти женщин, и когда те, возбужденные присутствием единственного мужчины, громко смеясь и улыбаясь, спрыгнули с лошадей на землю, он последовал их примеру. Он уселся напротив Сюзанны, рядом с замужней женщиной, мадам Верморель, сделав вид, что предпочитает ее компанию.

— Нам следовало предварительно послать сюда слуг, чтобы они подготовили все для пикника, — сказала Сюзанна со вздохом, выражавшим одновременно удовольствие и легкое разочарование. Запрокинув голову, она долго следила за полетом птиц. Во время скачки у нее свалилась с головы и потерялась шляпка, и теперь ее спутанные, выбившиеся из прически волосы находились в полнейшем беспорядке, что, однако, было ей очень к лицу. — Здесь просто восхитительное, божественное местечко!

— Так в чем дело? Давайте завтра устроим пикник, — предложила мадам Верморель, сложив ладошки по-детски и поднеся их к подбородку. — Я обожаю покушать на свежем воздухе!

Сюзанна как бы невзначай стрельнула глазами в сторону Огюстена, рассеянно теребя пальцами стебелек травы:

— А вам это подходит, мсье Руссо?

Огюстену не составило бы туда отсрочить свой отъезд и принять предложение, но его положение было весьма щекотливым. Теплое дыхание, исходившее из ее рта, колыхание тугих грудей под застегнутым на все пуговицы корсажем и соблазнительные очертания ее стройных бедер, обтянутых юбкой, привели его в состояние невероятного возбуждения, сдерживать которое становилось все труднее. Огюстен все же взял себя в руки и без малейшей тени видимого сожаления отрицательно покачал головой, давая понять, что никак не сможет присоединиться к дамам.

— Я покидаю Фонтенбло сегодня после обеда. Впервые после нескольких лет у меня появилась возможность съездить домой и побыть там несколько недель.

— А разве это не вызовет недовольство короля? — поинтересовалась одна из женщин.

— Только не в моем случае. Его величеству прекрасно известно, что я был ранен, и он предпочел бы видеть меня только после моего выздоровления. Все присутствующее женщины поняли, что хотел сказать Огюстен. Король страшно не любил людей с физическими недостатками или недомоганиями. Сюзанна вспомнила в этот момент о своей тете, которую при одной мысли о том, что ее могут пригласить путешествовать в одной карете с королем, пробирала дрожь, ибо Людовик XIV отличался крепким мочевым пузырем и не останавливал карету для отправления естественных потребностей. Никто не осмеливался вызвать его крайнее неудовольствие просьбой приказать кучеру остановиться. В результате такая практика часто приводила к нежелательным последствиям, и спутникам короля приходилось менять белье.

— А где ваш дом? — с неподдельным интересом спросила Сюзанна.

— В окрестностях Гавра. Я родился в родовом поместье моего отца в Люнере.

Сюзанна вздрогнула от удивления:

— Но ведь это же один из гугенотских оплотов?

— Да, это так. — Он заметил, что при его словах Сюзанна отвела глаза и опустила ресницы, и догадался, что на ее воспитание сильный отпечаток наложили распространенные антигугенотские предрассудки.

Большая часть католического населения Франции испытывала традиционную неприязнь к гугенотам, не желая признавать, что массовая резня и преследования гугенотов в прошлом дали противоположные результаты. Гугеноты сплотились еще сильнее в решимости противостоять любым посягательствам на их веру. Будучи поставленными в невыгодное положение гонимого религиозного меньшинства, они не чурались никакой работы и проявляли себя с наилучшей стороны в любом деле.

Из них получились прекрасные ремесленники, коммерсанты, лавочники. Многие занялись банковским делом, а также приобрели корабли и стали торговать с заморскими странами. Даже среди тех, кто происходил из старинных, благородных семейств, почти не было людей, признававших праздный образ жизни. В общем-то такая реакция Сюзанны нисколько не удивила Огюстена и не вызвала у него особенного неудовольствия, тем более, что это способствовало возникновению определенной отчужденности и помогало поддерживать некоторую эмоциональную дистанцию, что было для Огюстена сейчас особенно важно. Чем меньше между ними общего, тем лучше для них обоих.

Из задумчивости Огюстена вывело легкое прикосновение пальцев мадам Верморель к тыльной стороне его руки:

— Я нисколько не сомневаюсь, что ваши родители будут вне себя от радости, увидев вас.

Огюстен печально улыбнулся в ответ:

— Вы очень добры ко мне, но, к моему сожалению, я должен сказать, что моя мать скончалась несколько лет назад. К счастью, у моего отца здоровье вполне крепкое.

Сюзанна вновь вступила в разговор:

— А у вас есть братья и сестры?

Он посмотрел на нее так, словно впервые вспомнил о ее существовании.

— Братьев у меня нет, но есть сестра. Она замужем за шотландским коммерсантом и живет сейчас в Эдинбурге.

— Ах… — Сюзанна сочувственно наклонила голову, понимая, что не имея постоянной связи с сестрой, Огюстен уже считает ее почти чужой. Затем вдруг внимание девушки переключилось на какой-то объект, появившийся за плечом ее визави, и она вскочила на ноги. — А вот и остальные!

С помощью Огюстена все пять женщин опять сели на лошадей. Поддерживая Сюзанну он вновь ощутил кружащий голову аромат ее тела. Отвернувшись в сторону, он поспешил вставить ногу в стремя и привычным движением легко забросил свое худощавое мускулистое тело на коня, пропуская мимо ушей обращенные к нему слова благодарности. Вшестером они подождали, пока остальные участницы прогулки не подъедут поближе, а затем двинулись им навстречу. И опять Огюстен поехал замыкающим рядом с присоединившейся к нему мадам Верморель. Он старался казаться предельно вежливым и внимательным, поддерживая беседу с бойко тараторившей женщиной тем, что отвечал на ее вопросы. Однако его глаза были прикованы к Сюзанне, ехавшей далеко впереди. Кто-то по пути нашел ее шляпку, и теперь колыхавшиеся в такт с поступью лошади перья манили его, словно призывный многообещающий жест руки.

После возвращения кавалькады во дворец Огюстен попрощался с Сюзанной точно так же, как и с остальными; в его голосе звучали обычные равнодушно-вежливые нотки. Сюзанна въехала в огромные растворенные ворота манежа и, увлеченная разговором с двумя спутницами, скрылась в его полутьме. Больше он ее не видел. Если она и бросила в его сторону озадаченный и разочарованный взгляд, то Огюстен уже не мог этого заметить, поскольку, в этот момент отдавал распоряжение своему кучеру приготовить карету к отъезду через час.

Прежде чем участники королевской охоты вернулись во дворец, Огюстен уже был в пути. Утренняя прогулка верхом оказалась слишком утомительной и разбередила рану в плече так, что каждый шаг Огюстена отзывался острой болью. Поэтому ему было приятно, сев в карету, откинуться на мягкую обивку сидения и ощутить спиной надежную поддержку. Скоро он будет дома, где его ждет общение с отцом и полноценный отдых.

Родовое гнездо Руссо, известное под названием Мануар, представляло собой старинное каменное здание, когда-то стоявшее далеко от других домов. Будучи построенным на возвышенности и обнесенным крепкой каменной стеной, оно раньше позволяло в случае необходимости надежно укрыться от нападений беспокойных соседей-католиков. Со временем порт Гавра разросся, жилища горожан захватывали все большую площадь и через пару столетий окружили Мануар со всех сторон, так что его строгие, аскетические очертания смягчились и частично растаяли среди многочисленных цветников, обширных садов и фонтанов, которые находились по обе стороны от стен особняка, увитых плющом и глицинией.

Когда-то все банковские дела дома Руссо вершились именно здесь, в Мануаре, но затем дед Огюстена построил большой павильон с двориком внутри, где и стали решаться все вопросы, касавшиеся финансов. Находясь на территории поместья, павильон вместе с тем стоял в значительном удалении от Мануара, и к нему из гавани вела особая дорога с довольно оживленным движением. Именно сюда направлялись оптовые торговцы различными товарами, судовладельцы, капитаны кораблей, знатные дворяне, спустившие все свое состояние за ломберным столиком и находившиеся в отчаянном положении. Бывали здесь и другие категории посетителей, отличавшиеся благоразумием и желавшие умножить свой капитал, вложив его под проценты. Кроме того, банкиры Руссо финансировали различные экспедиции и путешествия в заморские края, что также приносило немалую прибыль и укрепляло и без того значительное могущество и влияние дома Руссо в мире ростовщиков.

Как и ожидал Огюстен, по прибытии он обнаружив отца в огромном главном зале для посетителей, стены которого скрывались за высокими, от потолка до пола, шкафами, где находились сотни старинных фолиантов в кожаных переплетах. Жерар Руссо, происходивший из древнего дворянского рода, обладал немалым интеллектом и представлял собой колоритную, импозантную личность, производя должное впечатление на тех, кто приходил к нему занять денег. Но сейчас мало кто из них мог бы узнать его, настолько изменился его облик при виде единственного и любимого сына. Как всегда, одежда Жерара Руссо была безупречна: парик аккуратно расчесан и завит, а отвороты и обшлага камзола украшены волной накрахмаленных кружев, блиставших первозданной белизной.

— Что привело тебя домой на этот раз, Огюстен? — спросил он после объятий и обмена приветствиями. — Финансы иссякли или рука устала держать шпагу и желает сменить ее на перо банкира?

Между ними это была обычная шутка, за которой скрывалась немалая доля истины. Всякий раз, оказываясь дома, Огюстен с головой погружался в отцовские дела, прерывая это занятие лишь для редких визитов к старым друзьям. Он трудился как обычный клерк за конторкой, с той лишь разницей, что последний вечером уходил домой, а Огюстен продолжал работать допоздна, пока перо не валилось из рук.

И так продолжалось вплоть до последнего дня его пребывания в отцовском доме. Упоминание о нехватке денег было лишено всяких оснований, поскольку часть капитала была переведена на имя Огюстена и доходы, получаемые от нее, могли сравниться с доходам наиболее обеспеченных придворных. Их вполне хватало, чтобы покрыть безумные карточные проигрыши младшего Руссо.

Огюстен улыбнулся:

— Думаю, что тебе должно быть хорошо известно, что в Гавр меня тянет всегда, и причиной тому вовсе не долги.

— Ну что ж! Тем более я рад видеть тебя дома. Этот приезд как нельзя кстати. Вчера пришло известие, что у твоей сестры родился сын, и в честь этого события я устраиваю в Мануаре банкет сегодня вечером.

Огюстен очень обрадовался, узнав, что его сестра благополучно разрешилась. Он очень скучал по ней, ибо разница в годах между ними была не столь велика и они очень дружили, пока брак сестры с шотландцем не вынудил ее сменить место жительства. Жанетта прекрасно понимала, что означала для брата необходимость подчиниться воле отца, в шестнадцать лет покинуть родительский дом и ехать к королевскому двору служить в мушкетерской роте вместо того, чтобы заниматься финансами, к чему Огюстен всегда питал особое, видимо, наследственное пристрастие. Этому делу его обучали чуть ли не с тех пор, когда он научился ходить. Внезапные перемены в судьбе вызвали у Огюстена состояние, близкое к шоку.

— Почему? — бурно возмущался и протестовал он. — Ведь мое место здесь, в финансовом доме Руссо!

Ответ Жерара был короток:

— Когда ты отслужишь год в мушкетерах и еще год повращаешься в высших придворных сферах, именно тогда, и не днем раньше, я объясню тебе свое решение. А пока постарайся извлечь из этих двух лет максимальное удовольствие. Молодому человеку нужно перебеситься. И мой тебе совет — никогда не раскаивайся и не думай, что эти годы прошли зря.

Огюстен постарался полностью выполнить завет отца и брал от жизни полной мерой все, что только можно было взять. Однако при этом где-то в глубине души в нем всегда теплилась надежда, что со временем ему будет позволено вернуться, поскольку у Жерара не было больше никого, кто мог пойти по его стопам. У Огюстена не возникало опасений, что его отец вдруг снова женится и от этого брака родятся другие сыновья, ибо теперь все, чем интересовался Жерар, касалось только интересов его банка.

Одеваясь к праздничному банкету, который давался в честь младенца, появившегося на свет за много лье отсюда, Огюстен припомнил, с каким чувством ожидания вернулся он домой два года назад. Сознание выполненного долга давало ему основания питать серьезные надежды на перемены в будущем. Два года миновало, и он вправе был потребовать у отца объяснений. Они сидели в креслах у камина, в котором весело трещали большие сосновые поленья, а на столе стоял графин с вином.

— Тебе все еще нравится жизнь при дворе? — начал Жерар, разлив вино в хрустальные фужеры.

На губах Огюстена появилась задумчивая улыбка. Разочарования первых месяцев сменились весельем и увлекательными проказами последующих лет, расширивших кругозор молодого человека и в значительной степени обогативших его жизненный опыт. В общем, он был не прочь провести еще годик-другой на королевской службе, прежде чем предаться удовольствиям иного рода, связанным с удачными решениями деловых проблем, часто встающих перед финансистом. И в то же время он хотел быть уверенным в том, что его место не будет занято другим, когда подойдет время оставить двор.

— Жизнь там весела и беззаботна, — ответил Огюстен. — Я знаю теперь все тайные пружины закулисных дворцовых механизмов, обычаи, традиции двора, протокол и сложный этикет. В настоящее время я без ложной скромности могу назвать себя придворным, искушенным во всех этих тонкостях.

— Что ты скажешь о возможности сделать там дальнейшую карьеру?

Глаза Огюстена напряженно сузились, когда он старался дать объективный ответ, чувствуя здесь некоторый подвох:

— Я хотел бы, чтобы меня оценили по действительным моим достоинствам — так, как я хотел проявить себя здесь. Я никогда не буду пресмыкаться перед королем, стараясь каждую минуту попадаться ему на глаза, как это делают почти все лизоблюды, жаждущие титулов, поместий и прибыльных должностей. Они смотрят ему в рот, пытаясь угадать все его желания и завоевать его милость самой грубой лестью. Буквально ползая на коленях, эти люди умоляют его об аудиенции, где им удалось бы изложить в выгодном для себя свете собственные притязания или просьбы членов своей семьи. Весь двор кишит ими, как труп мухами. Их раболепие и подобострастие вызывают у меня тошноту. Король очень терпеливый человек. На его месте я бы вышвырнул всех их вон и запретил бы приближаться ко двору на пушечный выстрел!

— Но ум короля не уступает его терпению! Разве тебе не понятен его мастерский политический расчет? Ведь все они у него на поводке. Людовик — абсолютный монарх. Вся власть сосредоточена в его руках. Если ты добьешься того, что он начнет тебя уважать за подлинные заслуги, то большего и желать нельзя для пользы нашего гугенотского дела.

Огюстена словно пружиной подбросило в кресле. Смысл отцовских слов внезапно открылся ему, и в следующую секунду он стукнул кулаком по столу и вскричал:

— Так вот почему ты послал меня ко двору!

Жерар пытливо посмотрел на него и сказал:

— С момента твоего рождения я хотел, чтобы ты всегда был рядом со мной, стал банкиром и добился еще большего. Любой человек на моем месте желал бы того же самого, тем более, что у тебя обнаружились математические способности, так же, как и дух предприимчивости, и умение идти на необходимый риск. В этом ты был равен мне и твоему деду. Мне было очень нелегко принять то решение и расстаться с тобой. С другой стороны, ты тогда еще не изжил в себе пылкие и необузданные страсти, да и теперь еще не избавился от них полностью. Твоя молодость не позволит тебе стать затворником и уделять все время деловой переписке и бухгалтерскому учету… — старший Руссо сделал глоток вина и опять поставил стакан. — К счастью для твоего поколения, Варфоломеевская ночь отбрасывает на вас куда меньшую тень, чем на нас, стариков. Однако не нужно думать, что угроза протестантам полностью исчезла. История может повториться.

— Но король никогда…

Жерар поднял руку, прерывая сына:

— Несмотря на свою беспутность и распущенность, король в глубине сердца остается крайне набожным человеком.

— Это правда. Перед тем, как выйти из спальни, он каждое утро молится, ежедневно в десять часов посещает мессу и искренне верит в Бога. Ты хочешь сказать, что это религиозное рвение может побудить его выступить против гугенотов?

— Я говорю только о том, что было бы ошибкой впадать в излишнее благодушие и самоуверенность. Мы не находимся в полной безопасности. Вот почему я пожертвовал своими сокровенными мечтами и послал тебя ко двору. Я верил тогда и сейчас верю в твою преданность нашему делу. Пока гугенота будут приглашать в Версаль и часто видеть в обществе короля, мало кто осмелится выступить с прямыми нападками на нас. Сейчас от тебя всецело зависит, сможешь ли ты добиться достаточного влияния при дворе, чтобы служить трону и Франции не только шпагой, но и своим умом. Жизни многих тысяч ни в чем не повинных людей будут зависеть от твоей стойкости и стойкости других гугенотов, подобно тебе служащих королю.

Потупив глаза, Огюстен слушал отца и вертел ножку фужера, держа ее между пальцами. Крепко сжатые челюсти и выдвинувшийся вперед подбородок показывали, что он осознал в полной мере всю ответственность, лежавшую на его плечах.

— Но почему ты не сказал мне об этом прежде? Накануне моего отъезда, например?

— Было бы нечестно взваливать на обычного молодого человека, каким ты был тогда, эту тяжелую обязанность преждевременно. Вот почему я решил выждать.

…Все это было давным-давно. А теперь Огюстен, сдув пылинку с обшитого кружевами обшлага, спустился вниз, чтобы вместе с отцом встречать гостей. За накрытым длинным столом разместилось шестьдесят приглашенных, большая часть которых были кузенами или иными дальними родственниками, а остальные — друзьями семьи. По мере того, как продолжалось празднество, Огюстен заметил, что отец сохранял исключительно приподнятое настроение. У него появилась мысль, не увидел ли старший Руссо в родившемся внуке своего преемника на посту главы банковского дома; возможно, он даже воспринял это как награду, ниспосланную небесами за принесение талантов сына, которого он прочил себе в наследники, в жертву более благородному делу.

На следующее утро поднявшийся спозаранку Огюстен отправился в павильон и, сев за письменный стол, углубился в чтение различных контрактов и прочих документов, которые оставил ему отец, зная об особом интересе сына к этим бумагам. Прошло несколько дней, прежде чем Огюстену удалось проверить справедливость своей догадки относительно места, которое занимал только что родившийся внук в планах Жерара Руссо. Отец пригласил его в свой кабинет, и Огюстен сидел там на специально принесенном для него стуле, слушая беседы отца с клиентами. Наконец ушел последний купец, которому был назначен прием. Пока Жерар запирал документы в письменном столе, Огюстен прошел через всю комнату и встал у окна, устремив взгляд на росшие под окном каштаны.

— Конечно, я горжусь оказанным мне доверием и стараюсь как можно лучше выполнить твои поручения, отец, — задумчиво сказал Огюстен, — но каждый раз, когда я приезжаю домой, мне все труднее становится преодолевать тяготение уз, которые связывают меня с родным гнездом, и возвращаться в Париж.

— Я уверен в том, что ты, в конце концов, справишься с этим чувством. — Жерар захлопнул крышку стола, закрывавшую выдвижные ящики, и повернул ключ. — Тебе ведь отлично известно, что твои корни обрублены…

Огюстен повернулся и встал спиной к свету, в котором ясно обозначились очертания его высокой, широкоплечей фигуры.

— А что, если король не представляет для нас никакой опасности и наши страхи совершенно беспочвенны? Если время покажет, что вся вражда осталась в прошлом, откроешь ли ты передо мной двери этого кабинета, чтобы я занял его по праву наследника?

Жерар встал из-за стола; ключи в его руке звякнули.

— Ты все еще доверяешь Людовику, не так ли?

— Да.

— Дай Бог, чтобы ты оказался прав. И если у тебя будут все доказательства этого в тот момент, когда настанет мой последний час, тогда и только тогда эти ключи перейдут в твои руки.

Эти слова были сказаны тоном, не оставлявшим ни малейших сомнений в том, что следовало проститься со всеми надеждами когда-либо занять место отца. Придерживаясь собственного мнения о намерениях короля в отношении гугенотов, Огюстен должен был испытывать радость, узнав о том, что отец все еще рассматривает его как своего преемника в случае благоприятного стечения обстоятельств. В то же время его душевный покой уже был нарушен мыслями о Сюзанне. Кроме того, среди документов, оставленных отцом, он обнаружил одно сообщение, в котором говорилось о недавних инцидентах в разных концах Франции, в ходе которых раздавались призывы к расправе над гугенотами. Это в основном касалось тех провинций, где Нантский эдикт практически не применялся властями. Огюстен сделал выписки о наиболее вопиющих случаях с целью перепроверки, но уже сейчас в его душу начинали закрадываться сомнения, которые отвлекали его и мешали сосредоточиться на работе. Больше всего он мечтал теперь о скорейшем выздоровлении и часто, сопровождаемый двумя или тремя собаками, подолгу гулял вдоль морского берега, если позволяла погода. Чаще стал он вспоминать и о бутылке с вином. Плечо его, наконец, зажило, но верхняя часть левой руки навсегда осталась неподвижной; в гражданской жизни это не было серьезной помехой, но его военной карьере был отныне положен конец. Огюстен уже собирался возвратиться ко двору, когда ему принесли письмо от Жака.

Он сломал печать и обнаружил, что в письме содержится известие, которое не было для него неожиданностью. Жак и Сюзанна объявляли о дне свадьбы. Хотя Огюстен был готов к этому, ярость ревности пронзила его, и он понял, что втайне продолжал уповать на чудо. Ему страстно хотелось, чтобы этот брак расстроился. В бешенстве он чуть было не скомкал письмо и не бросил его в огонь, но вовремя одумался, дочитал его до конца и похвалил себя за это. Движимый чувством доброжелательства, Жак писал, что король включил Огюстена в число придворных, которым разрешалось последовать за Его величеством в Версаль. Приятель советовал Огюстену немедленно выехать туда, каково бы ни было состояние его раны, поскольку отъезд избранных из Фонтенбло уже начался.

Огюстен немедленно сообщил эту добрую весть своему отцу:

— Это приглашение отличается от всех прошлых коренным образом. Тогда меня звали ко двору в числе многих сотен других придворных, а теперь совсем другое дело! Это означает признание королем моего особого статуса.

— Отлично! — Жерар не мог скрыть своей радости.

— Но это также означает, что я должен отбыть немедленно.

— Да благословит тебя Господь, мой сын.

Так как Огюстен приехал в отчий дом в собственной карете, ему ничего не оставалось, как проделать весь обратный путь в ней же, хотя теперь он чувствовал себя в состоянии покрыть верхом любое расстояние. Он добрался до Версаля, где недавние проливные дожди превратили строящуюся дорогу в сплошное болото, и кучер был вынужден сбавить скорость. Лошади едва плелись, с трудом вытаскивая копыта из густой грязи. К удивлению Огюстена, какая-то крестьянка, отскочившая в сторону, чтобы ее не обрызгало грязью из-под колес кареты, уставилась на него так, словно узнала его. Не имея ни малейшего понятия, кем является эта женщина, он в изумлении посмотрел на нее, в то время как она отважилась ступить ногами, обутыми в деревянные башмаки, в грязь и пошла вперед, пачкая подол юбки. Вцепившись в край окна кареты, она подняла к нему лицо:

— Добрый день, господин Руссо! Я Жанна Дремонт. Вы оказали честь моему дому, остановившись у нас во время первого большого королевского праздника в Версале.

И тогда он вспомнил ее. Ведь за родами этой женщины наблюдали они с Жаком непокойные Леон и Франсуа!.. Для них всех то давнее событие не имело решительно никакого значения, но это существо, кажется, ставило прошедшее себе в заслугу. Карета покатилась быстрее, но женщина продолжала бежать рядом, а на ее худом, запрокинутом лице сияло выражение какой-то полоумной радости, что заставило Огюстена усомниться про себя, в здравом ли уме эта женщина.

— Как поживает ваша дочь, мадам? — Огюстен был воспитан в семье, где учтивому обращению с людьми низшего сословия придавалось первостепенное значение, и никакие дворцовые условности не могли заставить его отказаться от этой привычки, да и к тому же кто, как не сам король, снимал шляпу даже перед кухонной посудомойкой, если встречал ее на улице.

— Очень хорошо, сир! — Она казалась вне себя от радости, услышав этот вопрос. — Я уверена, что вы вспомните, как назвали ее Маргаритой.

— Да, я в самом деле помню об этом, — и Огюстен улыбнулся при этом воспоминании. Ну и напился же он тогда! — Она цветет как маргаритка, не так ли?

— О да! Она очень красивая девочка и уже научилась читать и писать. — Гордость за своего ребенка так и выпирала из Жанны Дремонт. — Ее учат правильной речи и необходимым манерам. Когда придет время, вы в ней не разочаруетесь!

Под колесами экипажа оказалась твердая дорога; лошади, почувствовав это, рванули вперед, и Жанна Дремонт, сделав шаг в сторону, чтобы не попасть под колеса, осталась позади. Поэтому она не увидела, как лицо Огюстена исказилось в брезгливой гримасе, выражавшей одновременно отвращение и изумление. В радостном возбуждении Жанна обхватила себя руками и долго смотрела вслед удалявшейся карете. В ее глазах Огюстен стал еще более красивым, возмужал. Следы мальчишеской несерьезности окончательно стерлись с его лица. Взгляд лишился остатков прежней наивности, глаза смотрели теперь строго и надменно, а рот отличался правильностью линий. Маргарита не сможет не полюбить такого мужчину и не быть любимой им! Закинув голову, Жанна громко засмеялась, словно какая-то часть ее разума взмыла вверх и улетела на крыльях радости. Прохожие, удивленные этим беспричинным весельем, увидели затем, как она бегом бросилась домой, шлепая по грязи деревянными башмаками.

Огюстен же, все еще ехавший в карете, никак не мог придти в себя после неожиданной встречи. Эта женщина, жена почтенного ремесленника, говорила с ним так, будто была сводней, продававшей девушек, и растила собственную дочь, предназначая ее в любовницы именно ему. Но почему? По какому праву она предъявляла эти требования? И постепенно в его памяти всплыли смутные воспоминания о том глупом обещании, которое он опрометчиво дал. И разве ему не дарили веер с именем ее дочери? Кто мог сказать, до какой степени его безумные слова нарушили мирное и безмятежное существование этой крестьянки?

У дворца кучер остановил карету на том месте, которое соответствовало положению его хозяина при дворе. Чем выше был ранг придворного, тем ближе к крыльцу он мог подъехать. В Версале складывался свой этикет, похожий на невидимую паутину, которая по рукам и ногам спутывала каждого вельможу и помогала королю держать их всех под неусыпным надзором.

Огюстен обнаружил, что для жилья ему отвели маленькую комнатку в мезонине. Это очень обрадовало его, ибо перспектива вновь встать на постой в каком-нибудь крестьянском доме и терпеть ужасные неудобства его не очень-то прельщала.

Казалось странным, что эта женщина произвела на него такое глубокое впечатление.

— Не видел ли ты веер среди моих вещей? — спросил Огюстен слугу, который состоял при нем вот уже два года, придя на смену прежнему, уволенному за нерадивость и откровенную леность.

— Да, сир. — Слуга очень гордился своей способностью запоминать местонахождение любой вещи, которая могла понадобиться его хозяину — от коробочки для мушек до сапог с раструбами для верховой езды.

Саквояж был уже открыт; он запустил в него руку и, пошарив в одном из кожаных отделений, извлек на свет Божий веер, который он еще раньше, как только нашел, завернул в кусочек чистого холста. Слуга принял этот предмет за сентиментальный подарок, который должен был напоминать Огюстену о даме его сердца.

Огюстен взял веер и раскрыл его. И вновь изящество линий, ажурный силуэт и невероятное сходство изображения с оригиналом даже в мельчайших деталях поразили его. На губах Огюстена появилась задумчивая улыбка. Каким маленьким и скромным был когда-то охотничий особнячок, который теперь составлял лишь небольшую часть роскошного дворцового комплекса! Это прибежище Людовика XIII в своих основных деталях осталось тем же, окружая с трех сторон вымощенный мрамором двор. Изменения коснулись восточного фасада, где добавились восемь колонн из розового мрамора и позолоченные ажурные решетки. Фронтон же был украшен скульптурами и опять же позолоченными лепными украшениями. Сам старый особняк с трех сторон был окружен величественным зданием в романском стиле, стены которого изобиловали статуями и колоннами, а плоская крыша с орнаментированной балюстрадой представляла собой полный контраст крутым скатам восточного фасада, крытого серо-голубой черепицей. Западная сторона дворца выходила на цветники и фонтаны парка. Оттуда был также хорошо виден Большой канал. Весь западный фасад имел форму террасы, поднимавшейся уступами вверх, и разделялся посередине арками. По обеим сторонам в строгом соответствии с законами симметрии располагались покои короля и королевы.

И даже эти грандиозные пристройки уже казались недостаточно вместительными, доказательством чему служила перенаселенность помещений. Придворные чувствовали себя здесь как селедки в бочке. Из разговоров с ними Огюстен узнал, что вынашиваются новые планы расширения дворца. Похоже было, что дворец стал жить и развиваться, подчиняясь своим собственным законам и прихотям. Он рос, как растет живое существо, и ничто не могло замедлить или остановить этот процесс, как невозможно было помешать распуститься цветам в его великолепных цветниках.

Огюстен сложил веер. Да, эта вещь еще пригодится; она соединяла его с прошлым, и ценность ее будет лишь увеличиваться по мере того, как меняется облик дворца. Он отдал веер слуге, но имя, выведенное не менее изящными буквами, казалось, осталось с ним.

— Смотри, не потеряй этот веер.

Когда Огюстен надевал вечерний наряд, его мысли опять вернулись к Сюзанне и единственному, быть может, шансу обрести свое счастье, который он упустил. Одно было хорошо: Жак и его жена еще не прибыли в Версаль, а к тому времени, когда они окажутся здесь, ему, возможно, посчастливится встретить женщину, достойную его чувств. И вдруг он, следуя причудливой логике своего воображения, подумал о Маргарите. Разве он не сказал, что вернется, когда ей исполнится семнадцать? Путем несложных подсчетов Огюстен определил, что до этого времени осталось около восьми лет. Однако его возбужденное состояние не позволяло ждать даже восьми минут, требуя немедленно пролить бальзам на болезненные раны, нанесенные ревностью. Широко размахивая руками, он вышел из комнаты и последовал по сложному лабиринту переходов и коридоров в парадные покои, где обычно проводились приемы и балы.

Хотелось ему этого или нет, но имя «Маргарита» осталось в его памяти. Звук его вызывал у Огюстена воспоминание об увиденных однажды в юности обширных лугах, усыпанных, словно снегом, белыми маргаритками. Эти луга простирались повсюду, куда хватало глаз. Нетрудно было при желании вообразить, что зеленые стебли поникли под тяжестью снега, припорошенного сверху золотой пыльцой. Сам того не сознавая, Огюстен стал связывать понятие красоты с чем-то неопределенным и расплывчатым, с неким неясным образом женщины, который виделся ему из будущего. Все это было похоже на призрачный сон, и Огюстен начисто исключал возможность встречи с предметом своих фантастических грез.

ГЛАВА 3

Год, когда Маргарите исполнилось тринадцать лет, выдался весьма сумбурным и тревожным. По крайней мере, так она всегда вспоминала о нем впоследствии. А началось все с Мари Принтемпс, которая очертя голову бросилась в любовный омут, увлекшись осанистым, востроглазым венецианцем; он жил у де Гранжей в качестве гостя и находился при Версальском дворе с поручением, касавшимся французских зеркальщиков. Незадолго перед этим, к бурному ликованию короля, французским мастерам удалось открыть способ производства стекла, которое, будучи покрыто с обратной стороны амальгамой, не имело ни единого воздушного пузырька. Это были первые зеркала, к качеству которых совершенно нельзя было придраться. Они отражали предметы без искажений. Людовик заказал огромное количество этих зеркал, отделав ими стены многих помещений Версальской резиденции. Они должны были также стать главным украшением новой аллеи, соединявшей покои короля с покоями королевы и строившейся на месте террасы западного фасада.

И почти сразу же наладились отношения с Венецией, откуда и прибыл посланец, покоривший сердце мадемуазель Принтемпс. Он привез предложения о помощи со стороны знаменитых зеркальщиков Мурано. Однако взамен французы должны были поделиться секретом нанесения покрытия. Никто не знал содержания ответа, данного венецианцу королевскими чиновниками. Несколько недель он протомился в ожидании ответа у лица, отвечавшего за производство зеркал. Дождавшись, наконец, встречи, венецианец буквально через пять минут покинул кабинет и вскоре отбыл на родину, страшно разгневанный. Мари же, телом которой он, не стесняясь, пользовался и днем, и ночью для удовлетворения мужских потребностей, осталась с разбитым сердцем и довольно большим животом. Все эти драматические коллизии привели к тому, что учеба Маргариты закончилась. Де Гранжи отправили Мари в монастырь, где после родов они постриглась в монахини и осталась там на веки вечные. Во всяком случае, шансов выйти оттуда у нее почти не было.

— Ну что ж, ты и так достаточно выучилась, — флегматично заметил Тео, обращаясь к дочери, которая была в шоке и искренне сочувствовала Мари, оплакивая судьбу последней. Маргарита была готова разорвать подлого венецианца на куски, если бы предоставилась такая возможность. Необузданные страсти, долгое время подавлявшиеся родителями и сдерживаемые живым интересом девочки к учебе, рвались наружу открыто и бурно, чего не случалось с ней вот уже много лет.

Маргарита все чаще показывала свой буйный норов и временами даже в присутствии отца становилась совершенно неуправляемой. Несколько раз Тео был вынужден высечь ее прутом за непослушание, пригрозив, что если она не исправится, то применит ремень или плетку. Девочка продолжала, однако, вести себя вызывающе, и тогда Тео пару раз отстегал ее ремнем, и опять-таки безрезультатно. Во время экзекуции на глазах Маргариты не появилось ни слезинки: она закусывала губы и мужественно переносила любое наказание. Стопка книг, подаренных Мари, пылилась на полке, не вызывая у нее ни малейшего интереса. Да и в работе она больше не проявляла усердия, все чаще Жанне самой приходилось переделывать вееры Маргариты.

Жанна сильно переживала все происшедшее. И надо же было случиться этому несчастью с мадемуазель Принтемпс, не позволившему дочери продолжить учебу! У Жанны иногда появлялись опасения, что Маргарита может совсем отбиться от рук и даже сбежать из дома. Не меньшую тревогу вселяло и то, что за девочкой стали увиваться мальчишки, словно взбудораженные какими-то неведомыми флюидами, исходившими от нее, и почуявшие перемены, происходящие в ней: девочка-подросток превращалась в юную женщину. Пока что, находясь под впечатлением коварного поступка венецианца, соблазнившего бедную Мари, Маргарита лишь презрительно задирала нос, гордо шествуя мимо мальчишек, но Жанне уже было ясно, что недалеко то время, когда у Маргариты пробудится интерес к противоположному полу. И тогда кто-нибудь из этих деревенских увальней не преминет воспользоваться этим. Неискушенной молодой девушке не так уж трудно поддаться на льстивые заверения. Жанне оставалось лишь изо всех сил надеяться, что Огюстен Руссо появится еще до того, как момент будет упущен. Маргарита созревала очень быстро и уже была готова предстать перед своим будущим любовником, но дело заключалось в том, что он не был готов к встрече.

Желание Огюстена обладать Сюзанной не только не исчезло, но и росло день ото дня. Свадебная ночь новобрачных давно уже канула в прошлое, но разгоряченное воображение Огюстена еще долго продолжало рисовать всевозможные эротические сцены в спальне супругов Фресней, и он представлял себя на месте Жака. Никогда раньше не чувствовал он такого отвращения к грубым, похабным шуткам и грязным намекам, которыми обычно сопровождался путь новобрачных в спальню. Он с превеликим трудом находил в себе силы, чтобы сдержаться и не покинуть опочивальню Жака, когда орущая, пьяная толпа родственников и друзей, толкая друг друга, чуть ли не на руках понесла жениха, одетого в одну ночную рубашку, к невесте, ждавшей его в постели. Однако Огюстен обязан был вести себя так, как он обычно вел себя на свадьбах друзей, где довелось присутствовать ему и Жаку. Таковы были нравы того времени.

Вплоть до сегодняшнего дня запахи определенных трав постоянно напоминали ему о брачном ложе Жака и Сюзанны, которое в ту ночь было украшено этими растениями, символизировавшими благополучие и блаженство семейной жизни. Перед ним вновь возник образ Сюзанны: бледная и красивая, она сидела, откинувшись на подушки, когда они впихнули упиравшегося Жака в комнату. Хихикавшие служанки лишь усугубляли непристойность наблюдаемого зрелища. Смущение охватило невесту, и ее щеки мгновенно зарделись румянцем, что сделало ее еще более восхитительной и желанной в глазах Огюстена.

Лишь благодаря его вмешательству не в меру развеселившиеся гости не сорвали с Жака ночную рубашку и позволили ему лечь под одеяло рядом с Сюзанной. В обязанности Огюстена как дружка жениха входило задернуть полог, что он и сделал сначала с одной стороны кровати, а потом с другой. Повинуясь какому-то безотчетному импульсу, он чуть замешкался, придерживая полог с обратной стороны, и Жак, содрогавшийся от смеха, не заметил взгляда, которым обменялись его друг и Сюзанна. Ее глаза были полны тоскливого отчаяния. Она явно хотела, чтобы на месте Жака сейчас оказался он, Огюстен.

Свадьба состоялась в замке де Вальми, и после этого он не видел Сюзанну около месяца. Затем они встретились в Венсенне. Сюзанна, одетая в красивое бархатное платье цвета спелых абрикосов, вышла в зал, где играли в карты. Огюстен поднял глаза от карт и встретил ее взгляд. И тут же ему показалось, что между ними сверкнули невидимые искры. На мгновение все ее лицо озарилось радостной и светлой улыбкой, через секунду сменившейся осторожным, безразличным выражением, к которому теперь ему предстояло привыкнуть. Впрочем, это было нетрудно, поскольку он сам носил точно такую же маску высокомерной отчужденности. До этого момента Огюстену не шла карта, и он постоянно проигрывал, но все переменилось, когда вошел Жак, всем своим видом излучавший самодовольство счастливого мужа, и повел жену через весь зал к столику, за которым сидел он, намереваясь поприветствовать старого приятеля и понаблюдать за игрой. И тогда Огюстену невольно пришла на ум старая поговорка о том, что везение в картах означает отсутствие такового в любовных делах.

С тех пор между Огюстеном и Сюзанной возникли странные отношения, которые можно было охарактеризовать как любовь на расстоянии, без пылких признаний и объятий, — отношения, которые возникли вопреки их обоюдному желанию. Они не обменялись ни единым словом, которое можно было бы превратно истолковать, и старались избегать друг друга. Если это было возможно, они никогда не оставались наедине. В среде, где почти все, от короля и до пажа, даже не задумывались о святости брачных уз, Огюстен и Сюзанна, в глубине души мало чем отличавшиеся от них, находились словно в своеобразном вакууме.

При этом никак не приходилось сомневаться в истинности ее глубокой привязанности к Жаку, которая проявлялась по-разному. То они вместе смеялись над секретами, известными лишь им одним, то частенько, незаметно от других, почти по-детски держались за руки, находясь среди прожженных циников, подвергавших осмеянию сентиментальность. Однако эти чувства начали тускнеть, когда присутствие Огюстена стало все сильнее влиять на Сюзанну: более сильное, запретное влечение касалось ее, словно тень, и заставляло глазами умолять Огюстена держаться на расстоянии.

Шло время, и тогда ему казалось, что он превозмог свои чувства к ней. Обычно это случалось, когда он находился под воздействием чар очередной любовницы или когда при дворе появлялась хорошенькая новая девственница, и Огюстена начинали посещать мысли о женитьбе и необходимости произвести на свет наследника. Напряженность несколько спала и в дни, когда Сюзанна удалилась в замок мужа неподалеку от Орлеана, чтобы произвести на свет двойню, Жана-Поля и Катрин. А затем уехал Огюстен, отправившийся с поручением короля в Италию. Когда он вернулся, то увидел Сюзанну лишь мельком, незадолго до того, как она поехала навестить Жака, находившегося с войсками за границей. Многие жены французских офицеров знатного происхождения поступали таким образом. Месяцы, проведенные Сюзанной и Огюстеном друг без друга, помогали им на время избавляться от взаимного влечения или, по крайней мере, сводить его к минимуму.

И все же запретный и недосягаемый плод продолжал дразнить Огюстена. Стоило ему хотя бы случайно взглянуть на Сюзанну, как страсть вновь переполняла его сердце и сжигала огнем чресла. Со стороны любому непосвященному казалось, что круг интересов Сюзанны ограничивался исключительно мужем и детьми, но Огюстен знал по особым признакам, которые бывают известны лишь двоим влюбленным, что страсть, долго не находящая выхода, неизбежно должна была вспыхнуть ярким пламенем. Если бы на его месте оказался Жак, то и он испытывал бы те же чувства, думал Огюстен.

Со времени свадьбы Фреснеев прошло уже три года, и как раз в годовщину этого события Огюстен столкнулся с супругами на бале-маскараде в Версале, куда на лето из Парижа прибыл двор. Все участники маскарада щеголяли в экстравагантных нарядах и масках, лунный вечер был душным, стояло полнейшее безветрие, из кустов, если прислушаться, доносился шепот влюбленных, их частое дыхание и шорох одежд.

Перед этим балом Венецианская республика, предав забвению прошлые распри, решила установить с Францией добрые отношения и подарила Людовику XIV две большие гондолы для его Большого канала в Версале. В общей суматохе случилось так, что Огюстен и Сюзанна были отрезаны толпою от Жака и сели в гондолу без него. Жак же оказался в другой, где находились сам король и мадам де Монтеспан.

Две грациозные гондолы отчалили от пристани и медленно поплыли по длинному каналу. В небе взрывались ослепительно-яркие фейерверки, отражаясь в воде всеми цветами радуги. На позолоченной корме одного из судов под шелковыми парусами играли музыканты. Такие суда всегда были наготове на случай, если королю захочется совершить водную прогулку. Вот и сейчас они, приняв на борт веселых, опьяневших от вина и возбуждения пассажиров, сопровождали гондолы. Сюзанна и Огюстен видели лишь друг друга; экзотическая обстановка, острые, пряные запахи курившихся благовоний и вино, лившееся рекой, усиливали их взаимные чувства, которые соприкоснулись на расстоянии и начали сливаться воедино.

Сюзанна сидела рядом с ним на сидении, обтянутом алой парчой с золотыми узорами; длинная бахрома ткани свисала вниз и доставала до самой воды, тихо плескавшейся о борт. Огюстеном завладела такая страсть, что он не мог вымолвить ни слова, в то время как Сюзанна предприняла отчаянную попытку завязать разговор и преодолеть затянувшееся молчание, которое уже становилось тягостным для них обоих. Огюстен знал, что между ними все осталось неизменным, как и в тот миг откровения, соединивший их в ее свадебную ночь. Он смотрел на ее профиль. Время от времени она подносила к лицу маску, усыпанную звездочками-блестками, которую держала за ручку, и Огюстен понимал, что это делалось, чтобы защититься от его пронзительного тяжелого взгляда, а не потому, что Сюзанна была увлечена бурной атмосферой маскарада. Неяркая луна освещала ее гордую, стройную шею и видневшуюся из декольте округлую упругую грудь, на которой мерцало жемчужное ожерелье. Ее прическа была украшена бриллиантами, образовывавшими своеобразную ауру.

Плавание продолжалось более часа, и когда они сошли на берег, королевская гондола была далеко позади. Сюзанна слабо запротестовала, когда Огюстен увлек ее за собой по тропе, петлявшей в темноте между деревьями. Его рука крепко обнимала ее за талию, и вскоре Сюзанна перестала сопротивляться, безропотно покорившись судьбе. Они шли в рощу Энцелада, которая была совершенно пустынной, если не считать мраморного гиганта, напрягшего все свои мышцы в попытке достичь высот Олимпа.

Огюстен взял у нее из рук маску и бросил на землю вместе со своею. Затем он сжал ее в объятиях и, наклонив голову, стал исступленно покрывать ее рот поцелуями, словно пожирая ее своими ненасытными, горячими губами. Сюзанна отвечала с неменьшим порывом страсти. Стена сдержанности рухнула. Сюзанна задыхалась, изнемогая от желания, дрожь пробежала по всему ее телу, когда Огюстен освобождал из корсажа ее груди и ласкал их искусными руками и языком. Ее охватила сладкая истома, настолько приятная, что голова закружилась, силы покинули Сюзанну и Огюстену пришлось поддержать ее, чтобы она не упала. Жаркая близость их тел и неистовые ласки рук привели к тому, что оба они не смогли больше противиться желанию принадлежать друг другу. Огюстен нежно уложил Сюзанну на ложе из мягкой, густой травы под сенью высоких деревьев. Декоративный кустарник служил им защитой от глаз посторонних, если бы такие появились. Обезумев от страсти, Сюзанна стала срывать с Огюстена одежду. Наконец ее дрожащие, нетерпеливые руки ощутили твердую, напряженную мощь его мужской силы. Огюстен, сжимая в объятиях ее полуобнаженное тело, не думал больше ни о чем. Он вошел в нее, ощущая нежную, горячую плоть, трепетно содрогнувшуюся и охватившую его со всех сторон. Они не уступали друг другу в жажде обладания, и оба подчинились мощному ритму волнообразующих движений. Сюзанна приподнималась навстречу Огюстену, встречая сильные, таранящие удары, доставлявшие ей наслаждение, которого она не знала прежде. Ей хотелось кричать и плакать от радости. Слезы благодарности блеснули в ее глазах. Когда вихрь чувств достиг своей кульминации, она обвила его тело ногами и прижалась к нему изо всех сил, желая, чтобы блаженство продолжалось вечно.

Но вскоре они успокоились и лежали, не двигаясь и тяжело дыша. Сюзанна нежно гладила спину и плечи любовника, а он чередовал нежные поцелуи с ласковыми словами любви. Однако время неумолимо шло, и первой об этом вспомнила Сюзанна. Вместе с этой мыслью к ней внезапно пришел страх:

— В любую минуту нас могут увидеть!

Огюстен помог ей подняться. Сюзанна в отчаянии закусила губу, увидев, что стало с ее прической и одеждой, но воспоминания о незабываемых мгновениях, когда они предались этому сладкому безумию, не покидало ее. Когда она привела себя в порядок, Огюстен, уже успевший заправить рубашку и застегнуть камзол, хотел было вновь заключить ее в объятия, но Сюзанна, ловко избежав их, уселась на парчовые подушки, лежавшие на мраморной скамейке возле скульптуры. Ей нужно было собраться с мыслями.

— Когда мы снова сможем встретиться? — Огюстен сел рядом, повернувшись к ней.

— Никогда, — выдохнула она, и сердце ее тотчас же пронзило горькое сожаление: придется отказаться от того, что они заслужили своей любовью. — Это не должно было случиться, и тем более не должно повториться. Мы рискуем слишком многим.

— Неужели ты считаешь, что нам следует разойтись и сделать вид, что ничего не произошло? — недоверчиво переспросил Огюстен. — Но я мог бы встречаться с тобой в Париже. Или мы смогли бы…

— Нет, — твердо и непреклонно прервала его рассуждения Сюзанна, не понимая, как смогла произнести это слово.

Придя в ярость, он схватил ее за плечи и грубо встряхнул:

— Но почему, черт возьми, ты вышла замуж за другого? Ты должна была быть моей!

Вырвавшись из его рук, Сюзанна резко ответила:

— Если бы в то утро, когда мы ездили верхом в Фонтенбло, ты бы действительно проявил ко мне интерес, как, впрочем, и в предыдущий вечер, то я обязательно сказала бы Жаку, что мне нужно время, прежде чем принять такое решение. Да, он получил согласие моей тети на наш брак, но я уверена, что он понял бы меня.

— Тогда я был бессилен что-либо сделать…

Сюзанна закинула назад голову и презрительно засмеялась.

— О да, я и забыла про тот мушкетерский уговор, который заключили вы с Жаком, когда были еще зелеными юнцами. Он рассказал мне об этом только через несколько месяцев, но было уже слишком поздно.

— Я захотел, чтобы ты была со мной, сразу, как только увидел тебя!

Сюзанна вздохнула и заговорила более спокойно и уравновешенно:

— Я могу сказать то же самое и о себе. Я искала Жака и увидела тебя, когда вы вместе вошли в зал. От возбуждения у меня даже перехватило дыхание. Я не сразу ответила на твой взгляд и старалась, чтобы никто не заметил моих горящих глаз, хотя желание уже сжигало меня изнутри.

— Я даже не догадывался об этом…

Печаль затуманила глаза Сюзанны.

— Мне никогда не доводилось испытывать более острого разочарования, чем в тот момент, когда Жак должен был официально представить меня тебе, а ты уже уехал. И ту прогулку верхом я специально устроила, потому что Жак сказал, что ты отправишься из дворца без сопровождения. Наверное, если бы я призналась ему, что люблю тебя, он освободил бы тебя от клятвы…

— Если бы я знал…

— Однако все это было бы напрасно… — Она любовно провела кончиками пальцев по его губам. — Тетя никогда не позволила бы мне выйти замуж за гугенота. Когда мы отдыхали во время той прогулки и я узнала об этом непреодолимом барьере, меня словно молнией пронзило. Казалось, сердце остановилось. Ты заметил тогда что-нибудь?

— Я помню, что ты отвернулась и перестала смотреть в мою сторону.

— Да, тогда я очень боялась выдать себя даже взглядом.

Рука Сюзанны замерла на мгновение в воздухе, поблескивая перстнями, нанизанными на пальцы, а затем опустилась на обтянутое шелком колено. Где-то за деревьями музыканты играли мелодию Люлли, сочиненную специально для ночных прогулок по каналу. В воздухе звучала нежная, романтическая музыка. Грустно вздохнув, Сюзанна заговорила вновь.

— Разве не странно, что одна и та же причина заставляет нас заботиться о Жаке? И ты, и я знаем, что он — замечательный друг. Для тебя он еще и товарищ по оружию, и закадычный приятель. Вам вместе приходилось бывать в страшных переделках. Он рассказывал, как однажды ты чуть не погиб, спасая ему жизнь…

— Да, дрались мы неплохо.

Сюзанна, заметив, что ее усыпанная блестками маска лежала под ногами, там, куда ее бросил Огюстен, наклонилась и подняла ее. На мраморном основании скамейки запрыгали миниатюрные зеленоватые блики, отражавшиеся от маски, которую Сюзанна стала рассеянно крутить в руках.

— Жак — самый добрый и великодушный человек из всех, кого я знала, — продолжала она. Теперь ее голос окреп и звучал уверенно. — Он стал мне опорой и утешением в то время, когда я нуждалась в этом больше всего, и ни в коем случае я не хочу причинить ему боль. Да и ты, как бы ни любил меня, наверное, не захочешь этого, когда поймешь, в каком положении оказались мы все…

— Этого я не могу обещать.

Он заметил, как Сюзанна, словно испугавшись, закусила нижнюю губу. Тем не менее она сделала отважную попытку скрыть от Огюстена свои сомнения и страхи.

— Мы должны вести себя так, будто ничего не случилось. Не должны ни единым взглядом, ни жестом показывать, что позволили безрассудным чувствам взять над нами верх. Пусть Жак навсегда останется в неведении. Я готова на все, чтобы сохранить его душевный покой. — Сюзанна встала со скамейки, собравшись уходить. Огюстен хотел было последовать за ней, но она повелительным жестом руки удержала его. — Мне лучше пойти без тебя. Сейчас сюда причалит королевская гондола, и я хочу встретить Жака одна.

Он позволил ей уйти, но не раньше, чем они опять обменялись жаркими поцелуями. И в тот момент, когда они стояли, сжав друг друга в объятиях, в небе раздался громкий треск фейерверка и любовную пару залил его серебристый свет.

Вскоре после этого Сюзанна уехала к детям в Орлеан. Вообще-то, наличие детей не являлось помехой для женщин, вращавшихся в высшем свете: дамы не появлялись при дворе ровно столько времени, сколько требовали роды. Перенеся это опасное испытание, женщины оставляли своих отпрысков на попечение нянь и гувернанток в загородном поместье и вновь бросались в водоворот развлечений. Однако Сюзанна поступила иначе. С самого начала она решила, что всегда, когда позволят обстоятельства, будет находиться рядом с детьми, и поэтому Фреснеи поочередно жили то в Париже, то в Орлеане — в зависимости от времени года. Летом города становились опасными, ибо жаркая погода могла быть причиной вспышек лихорадки и других заразных болезней.

Когда же она возвратилась на зимний сезон вместе с Жан-Полем и Катрин, все ее чувства были уже спрятаны глубоко и она научилась владеть ими. Верная обещанию, Сюзанна вела себя так же, как и прежде. Поскольку Огюстену и раньше всегда приходилось бывать в парижском доме супругов Фресней, когда там устраивались приемы, то Сюзанна решила, что так должно продолжаться и впредь. Огюстен иногда ловил на себе ее взгляд, когда Сюзанне казалось, что этого никто не замечает, или смотрел на отражение ее лица в зеркале. Все говорило о том, что ничего не изменилось. Как только Жак снова отправился на войну с Голландией, она тут же уехала в сельское имение, словно желая наверняка избежать соблазна. Задав своей жизни определенный ритм, она ни за что на свете не хотела нарушать его.

В 1678 году Франция заключила, наконец, мир с Голландией. В декабре того же года Жанна собирала хворост в лесу, когда неподалеку проскакали всадники, с гиканьем и улюлюканьем преследовавшие лису. Казалось, сам господь Бог внял ее молитвам. Так подумала крестьянка, увидев Огюстена, который мчался вслед за королем. Доказательством того, что он заслужил еще большее расположение короля, был его наряд — светло-голубой камзол с серебряными и золотыми галунами. Жанна знала, что разрешение носить такие камзолы давалось королем в виде награды и, помимо права участия в королевской охоте, давало и некоторые другие существенные привилегии.

Вечером того же дня, после того, как Тео ушел в трактир, а Маргарита с унылым видом сидела за столом, с раздражением бросив одну из книг, подаренных Мари Принтемпс, Жанна решила, что настало подходящее время раскрыть секрет, который она так долго хранила. Отложив в сторону штопку, она пересела со стула, стоявшего у очага, на скамейку и, положив перед собой на стол изможденные, узловатые руки, пристально взглянула в глаза дочери. Она испытала при этом некоторые внутренние колебания. Хотя ей уже давно не терпелось поверить тайну Маргарите, нельзя было угадать, как отреагирует на ее рассказ девочка, вступившая не в самую спокойную пору отрочества. И все же более подходящий момент трудно было найти. Как всегда, когда она волновалась, нервы Жанны натянулись, а голос повысился почти до писка.

— Маргарита, я должна кое-что тебе рассказать. Долгое время это оставалось тайной. Трудно представить, но все началось с того дня, когда ты родилась…

Вскоре Жанна так увлеклась, что нервозность, испытываемая ею, сменилась радостью. Сама того не сознавая, она стала рассказывать столь же увлекательно, как когда-то описывала Версальский дворец и его обитателей. В прошлом эти истории зачаровывали Маргариту, как зачаровывает сказка или фантазия. Казалось, в словах Жанны заключалась какая-то чудодейственная магия, и она постепенно окутывала ею слушателя, словно ткала некое романтическое полотно из того, что первоначально возникло, как пустопорожнее, пьяное зубоскальство. Ее лицо светилось вдохновением, а глаза — тем необычным блеском, который наверняка привел бы Тео в ярость. Маргарита же никогда не испытывала никаких страхов, если видела мать в таком необычном состоянии. Не было причин пугаться и сейчас, тем более, что отец отсутствовал, и она могла спокойными и ласковыми увещеваниями воздействовать на Жанну и вернуть ее к действительности. Жанна всегда откликалась на слова дочери. Маргарита увлеклась рассказом матери и витала в мире прекрасных грез. Правда, сначала на короткое время ею овладело чувство возмущения: ведь ее судьбу определили без ее ведома еще задолго до того, как она выросла! Но затем романтический образ прекрасного юноши, который дал ей имя и заявил на нее свои права в тот момент, когда она появилась на свет из материнской утробы, покорил воображение Маргариты, и ее гнев рассеялся. Соблазн был слишком велик, чтобы она могла ему противостоять.

— Как его зовут? — спросила она благоговейным шепотом.

— Огюстен Руссо. Он — твоя судьба, дитя мое.

— Это красивое имя. Оно подходит ему?

— Завтра ты сама все увидишь.

Жанна протянула руку и заботливо поправила непослушный локон, выбившийся из прически дочери:

— Он красивее, чем любой из мраморных богов в дворцовом парке.

На следующее утро Жанна постаралась выйти с Маргаритой из дома не слишком рано. Они отправились на место сбора участников королевской охоты и должны были оказаться там в момент наибольшего скопления зевак, среди которых теснились как местные жители, так и дворцовая челядь, и придворные низшего ранга. Жанна хотела, чтобы Маргарита затерялась в толпе и могла наблюдать за происходящим, оставаясь незамеченной. Ведь, в конце концов, ни один мастер не хочет показывать свое творение, пока оно не доведено до совершенства, а девочка пока что была похожа на длинноногого, тощего цыпленка. За три года ее лицо округлится и станет нежным, а фигура потеряет угловатость и резкие очертания.

До сих пор Маргарите еще ни разу не представлялась возможность посмотреть на королевский выезд: Жанна с опаской относилась к лошадям, на которых ездила знать, не без основания считая их слишком норовистыми, ибо однажды ей довелось видеть, как какой-то прохожий сильно пострадал, попав под копыта капризного жеребца. Теперь девочка с волнением ловила каждую деталь динамичной, красочной сцены. Разноцветный кортеж ярким пятном выделялся на фоне зеленой лесной опушки. Подсознательно Маргарита чувствовала, как ее собственное возбуждение, вызванное ожиданием чего-то прекрасного и таинственного, слилось с возбуждением охотников, надеявшихся загнать дичь.

Завтрак, проходивший за длинными столами под голубовато-золотым балдахином, окончился, хотя на фарфоровых тарелках оставалось так много еды, что можно было еще раз накормить столько же человек, сколько уже позавтракало. Серебряное и золотое шитье на куртках охотников переливалось на солнце, пока они садились на коней или, прохаживаясь, беседовали друг с другом, постукивая хлыстами по начищенным до блеска сапогам с высокими голенищами.

Среди участников охоты оказалось и несколько женщин — любительниц острых ощущений. Гончие псы уже нетерпеливо рвались с поводков, резкий лай раздавался среди общего шума и сутолоки. Лошади храпели и перебирали копытами.

И вдруг Жанна, вытягивавшая шею, словно журавль, схватила дочь за руку:

— Вот он! Это Огюстен Руссо!

Маргарита посмотрела в том направлении, куда указывал палец матери. Руссо уже красовался в седле на сером в яблоках коне. Он держался прямо, широко расправив плечи, на которых, как влитой, сидел голубой камзол. Его лицо было озабоченным, он смотрел туда, где стояли придворные дамы и, казалось, взглядом искал среди них кого-то. Маргарита почувствовала, что у нее перехватило дыхание и легкие готовы были разорваться. Она поняла, что отныне с этим человеком ее соединяют невидимые, но крепчайшие узы, и ее жизнь резко и решительно изменится. Очевидно, Огюстену так и не удалось найти ту, которую он искал, и, повернув голову, он рассеянно скользнул взглядом по толпе деревенских простолюдинов, в гуще которых стояла и она, Маргарита. Взгляд его зеленых, отливавших изумрудом глаз задержался на мгновение на ней, а затем двинулся дальше. У Маргариты душа ушла в пятки; она была покорена им. Ее сердце разрывалось от любви к этому человеку. Разумеется, можно было бы поспорить с данным утверждением, сославшись на то, что все было предопределено с рождения и что романтические повествования Жанны и мифы, рассказанные мадемуазель Принтемпс, подготовили благодатную почву для всходов любви и оставалось лишь заронить семя. Вдобавок к этому Маргарита, превращавшаяся из девочки в юную женщину, отличалась излишней эмоциональностью. Однако сама Маргарита и тогда, и много лет спустя считала, что покажи ей тысячу красивых мужчин там, в лощине, ни один из них не внушил бы ей любовь с первого взгляда так, как это сделал Огюстен Руссо.

В ожидании, пока король сядет на коня и возглавит процессию, Огюстен пытался взглядом найти Сюзанну. Накануне вечером между ними произошла случайная мимолетная встреча, которая опять растревожила его душевную рану. Он наблюдал в салоне Аполлона, как она в числе самых стройных и молодых дам участвовала в балете, состоявшем из изящных поз и передвижения по залу под музыку в определенном ритме. Представления давались трижды в неделю по вечерам, когда король и королева общались со своим двором в непринужденной обстановке. Из развлечений, кроме балета, были концерты, спектакли, бильярд, карточные игры и танцы, и все это происходило в великолепных залах. Слаженность движений балерин, их безукоризненное прохождение по залу, повороты, наклоны и реверансы, сопровождавшиеся приятным шелестом длинных юбок из шелка и атласа, не могли не восхищать зрителей. Иногда все платья были одного цвета и отличались лишь оттенком.

Огюстен украдкой взглянул на короля; ему было интересно знать, порадовал ли этот балет, исполнявшийся впервые, взыскательного монарха. Однако Людовик уделял балеринам лишь часть своего внимания. Огюстен находился достаточно близко к креслу под балдахином, чтобы заметить, как задумчивый взгляд Людовика то и дело останавливался на алькове у окна, где сидели, увлеченные беседой, Жак и мадам Франсуаза де Ментенон, хорошенькая женщина с надменным выражением лица и большими прозрачными глазами, успевшая прославиться своим остроумием, редким здравомыслием и глубокой религиозностью. Она еще не покорилась чарам короля, но он начал оказывать ей преувеличенное внимание, таким образом сделав ее соперницей Атенаис де Монтеспан в борьбе за место главной фаворитки. Кроме того, обеим блистательным конкуренткам приходилось зорко следить и за другими дамами, которые поочередно на короткие промежутки времени завладевали благосклонностью повелителя Франции.

Многие придворные уже побились об заклад, что именно мадам де Ментенон суждено стать следующей официальной любовницей короля, ибо звезда Атенаис де Монтеспан медленно, но верно клонилась к закату.

Поскольку его друг и Франсуаза де Ментенон слишком часто улыбались друг другу, Огюстен решил как бы невзначай подойти к ним и прервать этот премилый разговор тет-а-тет, рассеяв тем самым ревнивые тревоги Людовика. При дворе, где флирт считался в порядке вещей и преобладала атмосфера утонченного разврата, обычно не удивлялись тому, что время от времени кто-нибудь давал волю эмоциям. Это случалось даже тогда, когда для подозрений не было никаких оснований, как сейчас в случае с Жаком, который, будучи большим мастером говорить дамам комплименты, был известен своей исключительной верностью любимой жене. Однако король в эти дни почему-то часто гневался по пустякам. Огюстен был посвящен в причины такого ухудшения настроения монарха, на которого оказывалось сильнейшее давление со стороны церкви, чтобы он умерил свои сексуальные аппетиты или предавался этим удовольствиям не так явно. Франсуаза де Ментенон действовала заодно со священниками. Казалось, что Людовик старался изо всех сил продемонстрировать полное пренебрежение к этим увещеваниям и удовлетворял свою невероятную похоть с любой мало-мальски привлекательной женщиной, на которую ему случалось натолкнуться в пустынном коридоре или салоне. Иногда это могли быть даже служанки и горничные его любовницы, если та являлась в свою спальню слишком поздно.

Жак радушно поздоровался с Огюстеном и предложил:

— Присоединяйся к нам, дружище! Мы здесь затеяли интересную беседу о языке цветов. Мадам де Ментенон является в этой области большим авторитетом.

— У вас есть любимый цветок, мсье Руссо? — спросила с глубокомысленным видом де Ментенон.

— Да. Это простая маргаритка.

Смысл этой шутки был ясен ему одному, потому что Жак вряд ли мог вспомнить ту давнюю историю. Да и сам Огюстен удивился, с чего это ему взбрело в голову назвать именно этот цветок.

Его миссия была исчерпана: опасность возбудить монарший гнев миновала. Людовик облегченно откинулся назад в своем кресле и начал притопывать ногой в такт музыке. Через пару минут к нему вернулась и Франсуаза де Ментенон, а Жак и Огюстен ждали, пока Сюзанна закончит выступление в балете. А когда музыка смолкла, запыхавшаяся и разгоряченная супруга Жака объявила, подойдя к ним, что в зале очень душно и после танцев ей обязательно нужно подышать свежим воздухом. Слуга принес им плащи, и Сюзанна аккуратно заправила свои волосы под отороченный мехом капюшон. Все трое уже собирались покинуть дворец через западный выход, как вдруг Жака окликнул один из его сослуживцев.

— Идите без меня, — сказал он Сюзанне и Огюстену, увидев, что они повернули назад.

Впервые они остались наедине с того самого вечера, когда исступленно занимались любовью на траве в роще. Они оба догадывались, что думают об одном и том же, когда шли по просторной террасе и спускались вниз по ступенькам лестницы, направляясь к дорожке, которая вела между замерзших прудов к водным цветникам.

По пути они без умолку болтали о светских новостях, последних событиях при дворе и общих знакомых. Миновав последний лестничный пролет, они оказались у фонтана Латоны, который играл собственную музыку, выводя лирические рулады. Хрустальные струи холодной воды поднимались высоко в усыпанное звездами морозное небо, а мелкие брызги, вспыхивая в свете фонарей, окружавших фонтан со всех сторон, образовывали легкую золотистую вуаль. Они остановились здесь, и Сюзанна с горечью подумала, что любой уголок Версальских садов в любое время суток прекрасен, романтичен и словно создан для любви.

— Сюзанна, — нежно сказал Огюстен. Даже одно это имя, произнесенное в такой обстановке, заставляло трепетать ее сердце.

Когда он взял ее за руку, она повернулась и с удивлением поняла, что не может противиться ему. Огюстен привлек ее к себе и посмотрел в глаза. Затем он сильно, чуть ли не грубо сжал Сюзанну в объятиях; их губы встретились в страстном поцелуе. Вновь вспыхнула страсть, которая постоянно тлела в памяти. В течение нескольких бесценных минут, которые удалось украсть у серого и унылого существования в разлуке с любимым, Сюзанна испытывала безграничное наслаждение, отдаваясь его ищущим, настойчивым губам.

Едва они успели разжать объятия и застыли, неотрывно глядя друг на друга, как в вечернем воздухе прозвучал звонкий, радостный голос Жака, который появился на площадке верхней лестницы и начал спускаться к ним. Сюзанна поспешила навстречу и взяла его под руку, вцепившись так крепко, словно опасалась, что неведомые силы могут оторвать ее и унести.

— Какой превосходный вечер, — заметил Жак, глядя на звезды. — Думаю, мы еще успеем прогуляться, прежде чем Сюзанна должна будет вернуться к ужину.

В этот день ее пригласили к королевскому столу: трапеза обычно начиналась в десять часов вечера в большом приемном зале. В соответствии с древней традицией, бравшей начало в глубине веков, подданные короля имели право видеть его в любое время и подавать ему любые петиции, если на то было серьезное основание. Люди часто приезжали из самых дальних уголков страны; иногда это были целые семьи, проделавшие нелегкий путь, разместившись в нескольких каретах, для того, чтобы попасть в ту или иную королевскую резиденцию и увидеть монарха и его окружение. В целях соблюдения этого древнего обычая на каждый ужин в помещение допускалось несколько простолюдинов, почтительно наблюдавших за тем, как король и члены его семьи поглощают различные яства. Однако большую часть зала все же занимала знать, набивавшаяся туда так плотно, что от дыхания толпы едва не гасло пламя свечей. Почти всегда за стол приглашали нескольких дам. Причем все они обычно сидели на табуретах. Там было лишь одно кресло, обитое красивой красной парчой, и только король имел право занимать его.

Жизнь Людовика XIV следовала строго заведенному порядку, и обедал он всегда ровно в час дня вместе с королевой в присутствии знати и принцев крови. Король отличался аппетитом, сравнимым лишь с аппетитом Гаргантюа, но при этом совершенно не толстел и не нуждался в очищении кишечника, средству, которое королева признавала чрезвычайно полезным для ее организма. Ужин считался легкой едой, и за ним, как правило, подавали три главных блюда с пятью или шестью промежуточными. Длился он сравнительно недолго, что было очень важно для Людовика, поскольку в это время его обычно донимали всякими просьбами. Как только в беседе за столом наступала пауза, всегда находился какой-нибудь придворный, припадавший к королевским стопам и жаждавший привлечь внимание монарха к своей просьбе. Король неизменно проявлял исключительное терпение и во время пережевывания пищи выслушивал челобитчиков до конца. Частенько он откладывал вилку в сторону и отправлял пищу в рот пальцами, в паузах между блюдами тщательно вытирая руки о чистую белую салфетку. В течение всего ужина с галереи звучала скрипичная музыка, специально подобранная для этого случая. Она помогала всем остальным скоротать время. Это было немаловажно, ибо с трудом подавляемые зевки были обычным делом.

Когда ужин закончился, Сюзанна встала со своего табурета одновременно с королем и сделала реверанс — так же, как и другие женщины; их юбки взметнулись и раскрылись, подобно разноцветным лепесткам. Людовик поклонился и улыбнулся им, прежде чем удалиться из зала. Огюстен, стоявший у двери, видел, как Жак подошел к Сюзанне и, почтительно и нежно обняв ее за талию, увел. И опять Огюстен подумал о том, насколько проще была бы его жизнь, не доведись ему встретить Сюзанну.

И все же утром на месте сбора охотников он лихорадочно всматривался в многолюдную толпу, надеясь хотя бы издали увидеть дорогое лицо, и не почувствовал на себе последнего напряженного взгляда рыжеволосой девочки, взгляда, который она бросила через плечо, когда мать, по виду обычная крестьянка, тащила ее за руку прочь.

Маргарита поняла, что с этого момента в ее жизни наступил новый этап. Она постепенно начала мыслить иными категориями, присущими более зрелому возрасту, и занялась самообразованием с помощью книг Мари Принтемпс. Изменилось и ее отношение к работе: вееры сразу стали намного изящнее и красивее. В ней проснулся талант художницы. Казалось, что произошел некий странный толчок, открылась какая-то дверь, и теперь Маргарита вышла и стала, наконец, на ту тропу, по которой ей суждено было идти до конца. Она узнала жизнь и не тешила себя иллюзиями. Слова матери о том, что надежды на брак с Огюстеном Руссо не сбудутся, — по крайней мере, первое время — были выслушаны ею молча. Для нее это не было неожиданностью. Она прислушивалась к разговорам, а по Версалю часто циркулировали разные сплетни. Это воспитало в ней способность к трезвому практичному мышлению. Предупреждением стало и то, что случилось с робкой и доверчивой Мари Принтемпс. Маргарита решила, что у нее все будет иначе, что бы там не нафантазировала за нее мать.

К явному огорчению Жанны, Маргарита за последние три года еще больше вытянулась, а ее внешность (хотя она все время казалась очень милым ребенком) стала довольно необычной и пока еще была далека от общепринятых канонов прекрасного. В ее облике напрочь отсутствовала симметрия, без которой красота немыслима. Нос был слишком длинным, подбородок слишком твердо очерченным, а припухшие губы — такими красными, что можно было заподозрить Маргариту в том, что она водит дружбу с версальскими проститутками. Но самые большие неприятности доставляли волосы, упрямо не желавшие рассыпаться нежными шелковистыми волнами, которые Жанна всегда рисовала в своем воображении. Кудряшки торчали в разные стороны, и их невозможно было расчесать гребнем и привести в хоть какое-то подобие порядка. Что касалось цвета волос, то он был просто ужасен: темно-красный с медным отливом. Зубцы гребней обычно ломались, приводилось пользоваться щеткой, в результате пышное облако из мельчайших локонов и отдельных волосков отказывалось укладываться в аккуратную прическу. За всю свою жизнь Жанне никогда не приходилось видеть человека с такими жесткими волосами и такого странного цвета. Порывшись в памяти, она припомнила, как ее бабушка рассказывала о том, что много лет назад у кого-то в их роду волосы тоже торчали в разные стороны как у ведьмы.

Если раньше Жанна ждала с нетерпением семнадцатого дня рождения своей дочери, то теперь она просто-напросто страшилась его. Ведь она обещала Огюстену Руссо, что в следующий раз он найдет здесь красавицу, а в действительности его постигнет горькое разочарование. Все шло совсем не так, как хотелось Жанне. И ее совсем не утешало то, что у Маргариты не было отбоя от кавалеров. Когда Жанна была молодой, ей точно так же не давали проходу деревенские молодцы. Впрочем, таким Бог создал мужчин, и грех обижаться на них за то, что они выполняют предназначенное природой. Ее больше беспокоило другое. В характере Маргариты стали отчетливее проявляться самоуверенность и этакое высокомерие по отношению к окружающим, что было сродни ее упрямым, непослушным волосам и никак не соответствовало представлениям Жанны о том, как должна выглядеть и вести себя дочь в столь юном возрасте. Казалось, Жанна совершенно забыла о своем желании вырастить Маргариту стойкой и способной преодолеть жизненные невзгоды в одиночку, если так будет угодно Богу.

Прямо перед самым днем рождения Маргариты на семью Дремонтов обрушился сильный удар: Тео получил извещение, согласно которому им в течение шести недель предписывалось покинуть хижину. По плану Ленотра она подлежал сносу.

Королевский город-дворец расширялся. Жанна, давно уже свыкшаяся с мыслью, что их лачуга стояла слишком далеко и не могла помешать всем планировкам и перестройкам, чуть было не упала в обморок, когда Тео сообщил ей эту новость.

— Нет! — протестующе взвизгнула она. — Я не уйду! Я пришла в этот дом еще невестой, да и Маргарита родилась здесь. Почему королю мало того, что уже построено?

— Это должно было случиться рано или поздно, — ответил Тео, обрадовавшийся не больше, чем она, но знавший, в отличие от жены, о тщетности любых попыток протестовать. — А что касается короля, то скажи ему спасибо за то, что он постоянно занимается строительством. Я бы уже давно оказался без работы, если бы он не расширял этот великий дворец.

Однако этот аргумент в защиту короля не успокоил Жанну. Она ругала его последними словами, что в те времена было весьма опасно и могло повлечь за собой серьезные неприятности, если бы ее крамольные высказывания услышал кто-нибудь за стенами хижины. В ней вскипели и старые обиды: когда Жанна вместе с другими крестьянами умирала от голода в неурожайный год, король охотился на их полях в свое удовольствие. Она со слезами напомнила о том, что по приказу отца нынешнего монарха был убит ее отец. Выселяемым предоставлялось другое жилье, но Жанна упрямо противилась королевскому указу, не желая оставлять и свой домик, и небольшой ухоженный огород, и сад, где деревья были выращены ею из саженцев. Ведь этот небольшой клочок земли много раз помогал им пережить голод. Маргарита же рассуждала по-другому: Жанна, считала она, опасалась, что в поисках ее дочери Огюстен не обнаружит их хижины, и никто не сможет подсказать ему, где искать девушку.

В тяжелых переживаниях Жанна провела не одну бессонную ночь, и к тому дню, когда Маргарите исполнилось семнадцать лет, превратилась в комок обнаженных нервов. Она придавала огромное значение этому событию и взвинтила себя до такой степени, что ее руки дрожали, как осиновые листья на ветру, и о сборке вееров не могло быть и речи. Тогда она принялась сортировать веерные палочки, разложенные на столе, и всякий раз, когда мимо домика проезжала карета или слышалось цоканье копыт лошади одинокого всадника, срывалась с места и бежала к окну. Маргарита, поднявшись в то утро с постели, надела голубую юбку и корсаж, приготовленные именно для этого торжественного случая. Заметив необычайное волнение матери, она почувствовала, что должна охладить этот пыл ожидания, даже если ее слова встретят нерадушный прием:

— Сегодня мсье Руссо не придет. Это время еще не настало.

Жанна вскинула голову и резко спросила:

— А ты откуда знаешь?

— Прости, но вчера вечером вместо прогулки я ходила во дворец посмотреть на королевский ужин.

— Что? Я же запретила тебе ходить туда одной!

— Я была не одна, а с Ноэми Гаде.

— Час от часу не легче! Этой хитрой, маленькой распутнице нельзя доверять! — Жанна буквально задыхалась от гнева.

— Ноэми вела себя вполне прилично. Я пригрозила в случае чего отрезать ей уши.

Жанне было невдомек, что уже не в первый раз обе девушки ходили смотреть, как ужинает король. Ворота дворца никогда не закрывались, и единственным условием для входящих была опрятность в одежде. Мужчины должны были для соблюдения этикета брать на время шпагу у швейцара, женщины — снимать фартуки. Эти же правила касались и тех, кто гулял по парку, куда не допускались лишь мелкие торговцы и нищие. Маргарита и ее подружка, облаченные в платья из домотканого холста и накрахмаленные белые шапочки, беспрепятственно прошли в общей массе посетителей.

— Уж, во всяком случае, в одном я точно не ослушалась тебя и никогда не ходила в королевские покои, хотя почти все мои подружки перебывали там, и не по одному разу…

— Хотелось бы надеяться! Глупые девчонки, у которых ветер гуляет в голове, да еще в компании развратников! — Не помня себя от ярости, Жанна двинулась к Маргарите и, ударив кулаком по столу, грозно спросила:

— Зачем ты ходила на королевский ужин?

— Искала Огюстена Руссо. Будь он там, я ждала бы сегодня его прихода. Мне вовсе не хочется тратить столько времени в пустых надеждах. — Ее голос звучал твердо и решительно, но чувствовалось, что девушка не на шутку взволнована. — Я бы не смогла долго вынести все это!

Жанна оторопела и на секунду открыла рот, но быстро пришла в себя и не сдавалась:

— Во дворце крутятся сотни людей, и никто не может поручиться, что мсье Руссо там не было. Ты могла просто не заметить его.

Маргарита распрямила плечи, готовясь возразить матери, хотя знала, что за ее словами может последовать вспышка необузданной ярости:

— Насколько я поняла, он всегда присутствует в тех покоях за ужином.

У Жанны побледнели губы.

— Сколько же раз ты была там без моего ведома?

— Я не считала. Не меньше двух дюжин наверное… — В глазах Маргариты внезапно появилось отчаяние. — Я выжидала целый год, но мне так хотелось увидеть его снова! Я должна была сходить туда…

— Ты когда-нибудь пыталась привлечь его внимание?

Этот вопрос изумил Маргариту:

— Нет, никогда. Я знала, что должна ждать, пока мне не исполнится семнадцать. — Затем, взяв себя в руки и поборов волнение, она высказала то, что ее больше всего пугало:

— А что нам делать, когда мсье Руссо в следующий раз все-таки вернется во дворец и окажется, что он напрочь забыл о своем обещании?

Лицо Жанны побледнело еще больше, став белым как мел, и она поспешно перекрестилась:

— Не говори так! Ты не должна даже думать об этом. Сомневаться в своей судьбе — дурная примета.

По телу Маргариты пробежала дрожь, словно ее накрыла невидимая, зловещая тень. Она инстинктивно протянула руки к матери, и Жанна схватила их. И мать и дочь черпали силы друг в друге, но предчувствие беды казалось почти осязаемым. Когда они опять приступили к работе, Маргарита никак не могла сосредоточиться, потому что Жанна продолжала то и дело вскакивать из-за стола и смотреть в окно при каждом звуке, доносившемся снаружи, и каждый раз это приносило ей новое разочарование. Маленькая стычка между ними еще больше подлила масла в огонь, и возбуждение Жанны достигло предела, вызывая у Маргариты чувство жалости и тревоги. Теперь у Жанны тряслись не только руки, но и голова. Со стороны могло показаться, что ее поразил нервный тик. Она то и дело роняла на пол палочки, пока, наконец, Маргарите это не надоело, и она не предложила ей отложить вееры и заняться выпечкой хлеба, что было одним из любимых домашних дел Жанны. Она начала месить тесто, и это занятие немного успокоило ее.

Стоял полдень. Хижину Дремонтов наполнял аппетитный запах свежеиспеченного хлеба, и в этот момент на дорожке, которая вела к крыльцу, послышались топот копыт и скрип колес. На всей скорости к дому подкатила карета или телега. Жанна в это время чистила морковь к ужину. Ее лицо озарилось радостным предчувствием, когда шум колес затих. Рука Жанны, потянувшаяся за очередной морковкой, повисла в воздухе:

— Должно быть, это он!

Маргарита в напряженном молчании уставилась на дверь, которая вскоре распахнулась, и в комнату влетел, запыхавшись, один из рабочих, трудившихся вместе с Тео. Выражение его лица не предвещало ничего хорошего.

— Поедемте со мной немедленно, мадам Дремонт! — едва успев перевести дух, выпалил он скороговоркой. — И ты, Маргарита, тоже. Произошел несчастный случай: Тео упал с лесов на каменную террасу там, где мы строим новую галерею у западного фасада. Я приехал на телеге.

Не говоря ни слова, Жанна бросилась к двери. Нож, которым она чистила морковь, оказался в кармане ее фартука. Она мигом сорвала с крючка платок и набросила на плечи. Маргарита последовала за ней и тоже вскарабкалась на телегу. Соседи, почувствовав неладное, уже спешили от своих лачуг к их хижине, но увидели лишь, как мимо них промчалась телега, в которой сидели мать и дочь, а возница нещадно нахлестывал лошадь.

— Тео… сильно разбился? — с трудом выдавила из себя Жанна.

Мсье Дюма отвечал, не поворачивая головы:

— Все, что я могу сказать, — это то, что он был жив, когда я поехал за вами. Готовьтесь к худшему. Он зацепился ногой за веревки и, падая вниз, сильно ударился головой о леса.

Жанна застонала и в отчаянии приникла к дочери, которая крепко обнимала ее обеими руками. Добравшись до дворца, мсье Дюма промчался через главные ворота; телега сильно подпрыгивала на стыках больших каменных плит, которыми была вымощена площадь перед дворцом. Наконец, они достигли обширной террасы, располагавшейся перед западным фасадом. Маргарита спрыгнула с телеги и первой подбежала к месту происшествия. Жанна, тяжело дыша, бежала следом. Работа на строительстве остановилась, и внизу под лесами собралась толпа. Увидев бегущих женщин, все расступились и дали им дорогу. Один из десятников задержал их на секунду, чтобы подготовить к тому, что их ждало.

— Прошу прощения, мадам и мадемуазель, но ему уже ничто не могло помочь…

Тео лежал на спине; голова была накрыта курткой. Жанна рухнула на колени рядом с телом мужа и открыла его лицо. Оно было на удивление чистым, лишь из одной ноздри и уголка рта тянулись узкие полоски засохшей крови. Судя по неестественно вывернутым рукам и ногам, он переломал себе конечности о нижние леса еще до того, как ударился о землю. Жанна прижала к груди его голову и, убитая горем, зарыдала, стирая следы крови с лица Тео уголком фартука.

— О, мой бедный Тео! — безутешно причитала она, гладя его волосы, прямой, грубо вылепленный подбородок и пытаясь зачем-то поправить на его шее сбившийся при падении платок. Так прошло довольно много времени, прежде чем Маргарите, у которой слезы текли ручьем, удалось убедить мать встать и дать четырем рабочим, друзьям Тео, поднять его и отнести на телегу. Жанна едва стояла на ногах, и распорядитель работ вместе с Маргаритой поддерживали ее с обеих сторон, следуя за рабочими, несшими тело.

Они почти дошли до телеги, когда неподалеку послышался взрыв смеха. Жанна содрогнулась, приведенная в ярость этим кощунством, нарушавшим покой последних мгновений, которые ее мертвый муж должен провести в месте, где трудился всю свою жизнь. Повернув голову в том направлении, откуда раздавались раскаты здорового, заливистого хохота, она сквозь пелену слез увидела группу придворных, поднимавшихся по ступенькам террасы; среди них находился и король. Пробормотав что-то невразумительное, бедная женщина вырвалась из рук дочери и распорядителя и повернулась к подошедшим, испепеляя их безумным взглядом.

Людовик, любимым занятием которого было демонстрировать гостям красоты своего чудесного парка и в особенности его замечательные фонтаны, возвращался во дворец вместе с английским послом и другими именитыми гостями после одной из таких экскурсий. Как всегда, его сопровождала свита из нескольких придворных. Обычно гости знакомились с окрестностями дворца из открытого экипажа, что позволяло увидеть немало достопримечательностей, но в этот раз послу захотелось прогуляться пешком, и они успели лишь дойти до фонтана Аполлона и вернуться назад. Когда произошло несчастье с Тео, они были еще слишком далеко и ничего не видели и не слышали, поскольку шум водяного каскада, искрившегося на солнце, заглушил крики и поднявшуюся суматоху. Людовик уже собрался вести гостей в северный цветник, но в это время кто-то из гостей отпустил хлесткую остроту, и он, сам большой любитель пошутить, запрокинул голову и громко засмеялся.

Внутри Жанны что-то сломалось. С безумным криком она бросилась к королю; ее черный платок развевался на ветру и хлопал по плечам, словно вороньи крылья. Маргарита, до смерти перепугавшись, закричала ей вслед:

— Мама! Вернись!

Она сделала попытку броситься за ней, но распорядитель работ вовремя успел схватить девушку за руку и удержать — для ее же пользы. Он почувствовал, что сейчас должно произойти нечто не менее ужасное, чем та трагедия, которая только что случилась, и уже никто не в силах предотвратить это. Король остановился и пристально смотрел на бежавшую к нему Жанну. На его лице отразились недоумение и досада. Резкий, громкий голос женщины, проклинавшей монарха и не стеснявшейся при этом в выражениях, был слышен повсюду:

— Ты — дьявол! Ты — хладнокровный, бессердечный убийца! Тебе наплевать на то, что случилось, потому что у тебя вместо сердца — камень!

Жанна подбежала к королю и остановилась в нескольких шагах. На нее магически подействовала аура, исходившая от него, и зрелище его великолепного наряда — роскошного сапфирно-голубого камзола с золотым шитьем, поверх которого была надета такая же куртка, шляпы с бриллиантовой пряжкой и огромным пером и черного, отливавшего синевой, напудренного парика. Она не испытывала никакого страха: это чувство полностью исчезло у нее вместе с остатками помутившегося разума. Лицо женщины перекосила гримаса ненависти:

— Тебе мало того, что ты отнял наш дом и маленький клочок земли, который спасал нас, когда мы по твоей милости умирали с голоду! А теперь погиб и мой муж! И все это для того, чтобы насытить твою утробу, ради твоей славы. Ты чудовище! Гнусный развратник! Все это знают! Я плюю на тебя!

Ее голова дернулась, и плевок попал на носок правой туфли Людовика, который тут же ощутил приступ гнева, настолько сильный, что лицо короля исказила гримаса, а грудь раздулась. Он стал необыкновенно спокоен, как случалось всегда, когда у него случались страшнейшие припадки бешенства. Это спокойствие окутало его, словно покрывалом, и охрана, подбежавшая, чтобы увести потерявшую разум женщину, в страхе оцепенела. Людовик ткнул указательным пальцем в направлении Жанны и бесстрастным голосом отдал суровый приказ:

— Эту женщину следует высечь и бросить в тюрьму. Никогда больше не увидит она света дня.

Когда ее схватили, он повернулся к гостям, с отвращением наблюдавшим за этой жесткой сценой, и непринужденным тоном, словно не произошло из ряда вон выходящего, заговорил об узорах из цветов, которые им сейчас предстояло увидеть. Однако внутри Людовика все кипело яростью. Уже одно то, что инцидент произошел в присутствии именитых гостей, было ужасно, хотя его королевское достоинство не пострадало. Король гордился любовью, которую испытывал народ к его персоне; ему доставляло огромное удовольствие наблюдать, как толпы верноподданных стекались повсюду, где он появлялся — в городах ли, которые он посещал, или на дороге, когда возвращался домой с войны, в очередной раз покрыв славой боевое знамя Франции. Он был подобен божеству и внушал трепет и благоговение всем. Ни у одного правителя не было резиденции, которая могла бы столь ярко олицетворять королевское величие, как у него, властителя самой могущественной страны в Европе. Ему было особенно приятно видеть, какое внушительное впечатление Версаль произвел своим размахом и великолепием на представителя страны, бывшей когда-то врагом Франции.

А тут откуда ни возьмись появилось это нелепое существо, которое все испортило!.. Со времени ненавистного восстания Фронды, которым была омрачена его юность и которое служило причиной его неприязненного отношения к Парижу, несколько дней находившемуся во власти мятежной знати и ее приверженцев из числа крестьян, не приходилось ему терпеть таких унизительных оскорблений. Эта женщина заставила ожить химеры прошлого, от которых его тошнило. Она явилась из того давнего времени, как отвратительный призрак, напомнила о ночных кошмарах, от которых прошибал ледяной пот, и ему снова показалось, что его жизни угрожает смертельная опасность. Ну что ж, из подземной темницы, куда бросят эту презренную тварь, ей никогда не удастся выйти, и он больше не услышит о ней.

Когда Людовик возглавил процессию и прошествовал дальше, рассуждая о цветах, которые он любил видеть повсюду, от его внимания ускользнуло, что один из придворных незаметно отстал, а затем и совсем покинул свиту. Это был Огюстен. Он быстро подошел к деревянным подмосткам, на которых уже начали трудиться рабочие. Их лица выражали явное недовольство жестоким приговором помешавшейся от горя вдове их умершего друга.

— Что здесь случилось? — спросил он ближайшего рабочего. — Почему та женщина подбежала к королю и набросилась на него с ругательствами?

Когда ему рассказали подробности происшествия, он поспешил за Жанной, движимый состраданием и отчасти ответственностью, поскольку узнал ее, хотя их знакомство носило довольно странный характер. Несчастной уже не было видно; охрана уволокла ее, отбивавшуюся и сопротивлявшуюся, в дворцовую тюрьму. Завернув за угол здания, Огюстен нагнал медленно ехавшую телегу, в которой лежало накрытое куском холста тело покойного. Подняв глаза, он успел мельком увидеть Жанну, которую вталкивали в дверь тюрьмы. И тут же эта дверь с лязгом захлопнулась перед девушкой, пытавшейся войти вслед за арестованной и ее конвоирами.

Замедлив шаг, Огюстен наблюдал за тем, как она стала в отчаянии барабанить кулаками в двери. Можно было почти не сомневаться, что эта девушка и была та самая Маргарита. В схватке со стражником с нее слетела шапочка, и волосы растрепались во все стороны, свисая пушистой волной до самого пояса. Убедившись в тщетности своих попыток, она уронила голову в ладони и замерла у тюремной двери, отрешенная от всего. Затем она медленно опустилась на колени; ее плечи содрогались от рыданий. Неподалеку остановилась телега, и Огюстен махнул вознице, чтобы тот подождал. Затем он поднялся на крыльцо, где на коленях стояла девушка, и дотронулся до ее плеча.

— Мадемуазель Дремонт?

Она подняла заплаканное лицо, и он вздрогнул, пораженный ее невероятным очарованием. Несмотря на мокрые глаза и скривившийся рот, эта девушка обладала удивительной привлекательностью. Она казалась безобразной, пока тому, кто смотрел на нее, не приходила в голову мысль взглянуть с другой стороны, и тогда перед ним представала красивейшая в чувственном отношении женщина с кожей алебастрового оттенка. Ее тонкие брови изгибались, словно желали улететь от ресниц, похожих на бахрому на прикроватном пологе. Когда она заморгала, вглядываясь в Огюстена сквозь пелену слез, с ее губ сорвался возглас, свидетельствовавший о том, что она узнала его. И сразу же девушка охватила руками его колени, умоляя о помощи:

— Помогите моей матери, умоляю вас, мсье Руссо! Она была не в себе, когда наговорила кучу глупостей королю. Смерть моего отца повредила ее разум!

— Вы знаете меня? — у Огюстена возникло почти непреодолимое желание запустить свои пальцы в восхитительную массу ее непослушных волос.

— Я видела вас много раз. — Она уткнулась лицом в край его парчовой куртки; залитые слезами щеки тотчас же оставили мокрые следы на ткани. — Мне больше не к кому обратиться за помощью. Ради всех святых, откликнитесь на мою мольбу!

В этот момент к ним подошли два швейцарских гвардейца, которые по давней традиции охраняли королей Франции. Они приготовились оттащить в сторону простолюдинку, досаждавшую своими нелепыми просьбами знатному господину, но Огюстен отрицательно покачал головой и знаками показал, чтобы они занимались своими делами. Затем он наклонился и, приподняв Маргариту, поставил ее на ноги. При этом он почувствовал, какая сильная дрожь сотрясала тело девушки. Маргарита оказалась выше, чем он предполагал; ее подбородок был вровень с его плечом, и ему понравилось, что она старалась изо всех сил не падать духом и смотрела ему в глаза.

— Я знаю, что случилось, и понимаю, что твоя мать вряд ли поступила бы так, если бы у нее не помутилось в голове от горя. Но все равно, я мало чем могу помочь. Король будет занят с гостями до конца дня, и мне не представится возможность поговорить с ним. К тому же лучше не тревожить короля, пока не уляжется его гнев.

— Но ведь мою мать могут тем временем высечь? — У девушки от нетерпения раздувались ноздри, что свидетельствовало о страстном темпераменте.

— Здесь такие приговоры не исполняются. Уж это я знаю точно.

И в самом деле, в стенах Версаля Людовик не позволял ни казнить, ни подвергать заключенных еще каким-либо серьезным наказаниям. По старинной традиции французские короли не могли жить в месте, отмеченном печатью смерти, и во избежание неприятностей, связанных с ее нарушением, никому, за исключением членов королевской семьи, не было позволено умирать во дворце и на прилегающей к нему территории. Тех, кого разбивал паралич или настигала любая другая болезнь с вероятным смертельным исходом, власти обычно спешили немедленно убрать за пределы Версаля.

— И скорее всего, это произойдет не раньше, чем завтра, в назначенное время и в той тюрьме, куда ее доставят из Версаля.

— И куда же ее отвезут?

— Я выясню это и сделаю все, что от меня зависит, чтобы отменить приговор, вынесенный королем. Но помните, мадемуазель, я ничего не могу обещать вам наверняка!

— Все равно, я благодарю вас от всего сердца, сир! — Она схватила его руку и, поднеся к губам, поцеловала в порыве благодарности.

— А сейчас примите мой совет: отправляйтесь домой и займитесь похоронами вашего отца.

Девушка, стараясь изо всех сил вести себя мужественно, кивнула в знак согласия. Она совершенно не подозревала, что ее выдержка тронула сердце Огюстена.

— А как мне узнать о матери?

Проще всего Огюстену было бы ответить, что он уведомит ее с нарочным. Но вместо этого, зачем-то усложняя себе задачу, он неожиданно для самого себя сказал:

— Я сам доставлю вам известия, неважно, хорошими они окажутся или плохими.

Оставив Огюстена на крыльце тюрьмы, Маргарита подошла к телеге и, вскарабкавшись на нее, заняла место рядом с возницей. Они снова миновали ту самую арку, под которой телега пронеслась, отчаянно гремя колесами, еще совсем недавно. Маргарита смотрела вперед невидящими глазами. Про себя она твердо решила: хватит лить слезы. Теперь, пока не выпустят из тюрьмы мать, все хлопоты, связанные с похоронами отца, неизбежно ложились на ее плечи. У нее теплилась слабая надежда, что мать успеет попрощаться с отцом, прежде чем его тело опустят в могилу. Ей не верилось, что король не смягчится и не сменит гнев на милость, когда ему объяснят суть дела. Единственным же человеком, на которого можно было положиться, был Огюстен Руссо. Она вбила себе в голову выдуманную страсть, и все последние годы ее девичества были полны этим чувством, но, как ни странно, сейчас оно вдруг исчезло, испарилось, а его место заняли скорбь, страх и благодарность к Огюстену за его своевременное появление. Она даже не знала, почему так произошло. Его фигура возвышалась над ней во всем своем великолепии, когда она упала на колени, и он вполне мог быть просто добрым самаритянином. Возможно, не только судьба свела их вместе, а была и другая причина, по которой в этот день он вошел в ее жизнь. Ясно, что он старался не столько ради нее, сколько ради Жанны. И все же Маргарита видела в этой встрече награду за верность, хранимую в течение долгого времени, и за те напрасные ожидания, которым все равно не суждено было сбыться.

Как только телега скрылась из виду, Огюстен властно постучал тростью в дверь, которая захлопнулась перед Маргаритой. Она открылась, и тюремный служитель, подобострастно кланяясь, немедленно провел влиятельного придворного к начальнику дворцовой охраны.

От этого офицера ему стало известно, что узница проведет здесь ночь, а затем на рассвете ее переведут в крепость Пиньероль, где должна была состояться экзекуция.

— А почему в Пиньероль?

— Потому что она нанесла личное оскорбление королю.

Вот оно что… Огюстен не знал, сколько людей содержалось здесь за преступления вымышленные, а сколько за настоящие, но один случай запал ему в память. Когда Огюстен только прибыл ко двору, министром финансов был Николя Фуке, только что построивший чудесный дворец Во-ле-Виком, более грандиозный, чем любая из резиденций короля. Безмерно гордясь своим новым владением, Фуке поступил необдуманно. Он устроил шикарный бал, на который были приглашены шестьсот самых родовитых дворян Франции. Все женщины получили в подарок бриллиантовые украшения, а мужчины — превосходных породистых лошадей. Людовик, который сам был почетным гостем, пришел в ярость из-за того, что кто-то посмел этой вызывающей роскошью возвыситься над ним, абсолютным властелином страны. Фуке схватили и заточили в тюрьму, а все его состояние и имущество было конфисковано в пользу королевской казны. Поговаривали, что именно тогда, на балу у Фуке, завистливому Людовику пришла в голову мысль перестроить Версальскую резиденцию и создать такой дворец, с великолепием которого не смогло бы тягаться ни одно сооружение подобного рода во всей Европе. И вскоре после этого самые именитые архитекторы, строившие дворец в Во-ле-Виком, создавшие его замечательный интерьер и красивые парки и сады, — Лево, Лебрюн и Ленотр — получили приказ короля отправиться в Версаль и преобразить скромный охотничий особняк в дворец, который размерами и великолепием теперь действительно затмил все замки и поместья Франции.

Когда Огюстен покинул кабинет начальника дворцовой охраны, то впервые подумал о том, что его безграничная вера в короля в значительной мере пошатнулась с тех пор, как в Мануаре у них с отцом состоялся разговор на эту тему. Постепенно ему удалось распознать в характере Людовика неискренность и двуличие. Сегодня он еще раз имел случай убедиться в непредсказуемости поведения монарха, который в течение нескольких предшествовавших месяцев отличался здравостью суждений, принимал взвешенные решения и вдруг сорвался, совершив вопиющую несправедливость, свидетельствующую о его мстительности.

Шагая по Королевской площади, Огюстен не переставал надеяться на то, что Жанне Дремонт не придется так же долго томиться в тюрьме, как несчастному Фуке. Можно попытаться подать королю прошение о помиловании. Огюстен еще ни разу не просил короля ни о чем. Но добиться аудиенции было делом непростым, и требовалось запастись терпением. Однако нужно было действовать безотлагательно: время неумолимо приближалось к той черте, за которой Жанну Дремонт ожидали мучения и позор. Самым простым выходом, который напрашивался сам собой, было подойти к королю во время ужина. Но в этом случае Огюстену пришлось бы пробиваться сквозь толпу придворных, роившихся вблизи стола, как райские птички, расталкивая локтями этих разряженных подхалимов и казнокрадов, чтобы привлечь внимание монарха. Это считалось признаком дурного тона и влекло за собой нежелательные последствия. Да и в любом случае, трудно ходатайствовать за несчастную женщину, в то время как король будет за обе щеки уплетать дичь в винном соусе или поглощать компот.

Наконец, Огюстен решил обратиться к королю, когда тот выйдет из дверей опочивальни. Все знали, что задерживать короля, когда он спешит к своей любовнице, предвкушая плотские утехи, было делом рискованным, но Огюстен тоже понимал, что выбрал не лучшее время для обращения к Людовику, но у него не оставалось другого выхода.

Когда ужин близился к концу, Огюстен вышел из зала и занял свой пост у королевской опочивальни. Однако не успел он провести там и нескольких минут, как показался один из придворных, граф, которого Руссо хорошо зал. Граф смотрел по сторонам, словно искал кого-то. Заметив Огюстена, он поспешил к нему:

— А, вот вы где! Вы назначены присутствовать при отходе короля ко сну. Я уже боялся, что не найду вас.

Это назначение было как нельзя кстати. Оно считалось очень почетным и его добивался каждый придворный, но в спальню короля допускалась лишь высшая знать: нетитулованные дворяне приглашались туда только в особых случаях. Огюстен быстро сообразил, что этой чести он удостоен за недавнее успешное путешествие в качестве посланника. Его быстрое возвращение сегодняшним утром порадовало Людовика, хотя надменное и властное лицо короля не изменило выражения.

При появлении короля придворные, как всегда, засуетились. Людовик прошествовал в спальню, и Огюстен, соблюдая требования протокола, которые в таких случаях были обязательны к исполнению, присоединился к процессии последним, и за ним двери опочивальни закрылись.

Помещение это производило потрясающее впечатление. Все здесь было покрыто толстым слоем золота, ибо король-солнце не имел права даже во сне забывать о своем отличии от простых смертных. Стены были обтянуты роскошным алым шелком, привезенным из Лиона. Казалось, что они постоянно пылают. В отделке мебели и, в особенности, королевского ложа преобладали бархатные и атласные ткани. Огромный балдахин, увенчанный позолоченным лепным орнаментом в виде воинских доспехов, был украшен длинными белоснежными перьями страуса, почти достигавшими потолка. Инкрустированная золотом балюстрада отделяла кровать от остальной части комнаты, и никто не допускался туда, за исключением короля.

Хотя при отходе Людовика ко сну Огюстену довелось присутствовать впервые, обстановка спальни не была ему незнакомой. Он неоднократно являлся сюда по утрам среди придворных и членов королевской семьи, чтобы наблюдать за тем, как король одевается, не пошевелив при этом и пальцем. В некоторых официальных случаях он принимал послов и других важных лиц, сидя на своей знаменитой кровати, ибо высшей честью считалось получить аудиенцию короля в его спальне.

Все принадлежности были разложены в строгом порядке. Поперек кресла лежала мантия с золотым шитьем и отворотами, отделанными кружевами, а на полу стояли такие же ночные туфли.

В другом кресле находилась ночная рубашка из лионского шелка, украшенная замечательной вышивкой, а на балюстраде — подушка из золотой ткани, на которой лежал ночной колпак и носовой платок.

Людовик, остававшийся в полном бездействии во время церемонии раздевания, так же, как и во время утреннего одевания, бросил взгляд в сторону Огюстена, который стоял в дальнем углу спальни:

— Вам разрешается держать свечу, мсье Руссо.

«Ого, — подумал Огюстен, — почести сыплются на меня сегодня как из рога изобилия». Никто не ведал, почему держать в руке золотой подсвечник со свечой при отходе монарха ко сну считалось знаком его особой милости, но так уж повелось, что придворная знать добивалась этой привилегии больше, чем любой другой. Огюстен отвесил низкий поклон, а затем снял перчатку и принял свечу из рук главного камердинера. Ему вспомнился рассказ, услышанный когда-то от Жака. Страх, внушаемый Людовиком, был таков, что один из пажей упал в обморок: ему показалось, что он опалил свечой парик короля. Подняв свечу повыше, Огюстен решил воспользоваться этими драгоценными минутами и обратиться к монарху сейчас же, а не ждать конца долгой процедуры, как он предполагал первоначально.

— Могу ли я просить Ваше величество выслушать меня по важному делу?

Людовик кивнул в тот момент, когда с него снимали кушак. Он уже привык, что с утра до ночи все осаждали его просьбами. Один домогался продвижения по службе или оказывал протекцию какому-нибудь родственнику, другой просил снять с него налог, взимаемый Кольбером.

— Подойдите ближе, мсье Руссо. О чем вы хотите меня попросить?

Огюстен стал громким и внятным голосом излагать суть своего прошения. Присутствовавшие подумали, что из него наверняка бы вышел хороший адвокат, поскольку он говорил очень убедительно и логично. В то время как Людовик бесстрастно слушал, его продолжали почтительно раздевать, готовя ко сну. Набрякшие, низко опущенные веки помогали скрывать истинные мысли. В тускло поблескивающих глазах нельзя было прочитать ту неумолимую ненависть, которую он испытывал к существу, грубо оскорбившему его сегодня. Когда его полностью раздели, он кивнул герцогу, державшему ночную рубашку. Честь подавать этот предмет туалета всегда принадлежала лицу, обладавшему наивысшим титулом среди всех, кто присутствовал в спальне. Рубашку аккуратно надели через голову короля и завязали шелковые шнурки, после чего он ледяным взглядом посмотрел сквозь Огюстена, словно тот был пустым местом, и вымолвил:

— Ваша просьба не может быть удовлетворена, мсье Руссо.

Это означало полный крах всех надежд Огюстена помочь несчастной женщине и ее дочери. Людовик выслушал его и вынес свой вердикт, сделав это, как всегда, в вежливой форме, однако только слепой не заметил бы, что королю не понравился характер петиции. Всем остальным была глубоко безразлична судьба жалкой, невежественной крестьянки. Степенно выходя по очереди вперед, они низко кланялись королю и излагали свои просьбы. Ни один из них не встретил отказа, что еще больше расстроило Огюстена.

Будучи самым младшим по рангу среди присутствовавших придворных, он должен был первым покинуть королевскую спальню, пятясь спиной к двери и кланяясь. Находиться в ней было столь почетно, что наиболее титулованная знать оставалась там дольше всех вместо того, чтобы, как было заведено при других европейских домах, выйти оттуда первой. Переступив порог, Огюстен понял, что у него остался лишь один-единственный путь — подкупить начальника конвоя, который повезет Жанну Дремонт в Пиньероль, и тогда наказание будет чисто формальным: женщина получит один-два удара розгами, и на этом все кончится. Что касается ее освобождения из тюрьмы, то здесь все обстояло гораздо сложнее. Ей придется отбывать наказание до какого-нибудь особого случая — выигранной битвы или свадьбы одного из принцев королевской крови, когда король объявлял амнистию некоторым преступникам, не представлявшим опасности.

Камердинер Огюстена разбудил своего хозяина незадолго до рассвета, как тот и приказывал накануне. Огюстен спешил и решил пренебречь утренним туалетом. Одевшись, он тут же покинул свою комнату, которая располагалась в огромном новом крыле, построенном специально для размещения придворных. Это крыло поражало своими размерами и само по себе могло считаться дворцом в любой другой стране. Повсюду сновали полотеры и уборщицы, которые обычно оставались не замеченными никем, кроме другой дворцовой челяди, также вынужденной подниматься спозаранку. На долю некоторых из них выпадали специфические и не совсем приятные обязанности.

Дело было в том, что хотя туалетов вполне хватало, располагались они на значительном удалении от этого крыла, выходившего фасадом на королевскую площадь. Учитывая грандиозные размеры дворца, добраться до них не всегда представлялось возможным. Разумеется, те, кто жил здесь постоянно, обладали преимуществом, поскольку всегда могли забежать в свою комнату и воспользоваться ночным горшком. Однако гостям дворца подчас приходилось нелегко. В критический момент эти бедняги, как правило, искали местечко поукромнее, где-нибудь в пустынном, полутемном коридоре или на лестнице. Иногда они устраивались даже в оконных нишах, предоставляя случайным прохожим сомнительное удовольствие обозревать снизу их голые ягодицы. В результате такой недоработки архитекторов люди мочились, опорожняли желудки и извергали содержимое кишечников прямо в здании. Тот же, кто находился под воздействием алкоголя, вообще не обращал внимания ни на кого и ни на что и справляли нужду даже на глазах у проходящих дам. Однако благодаря усилиям уборщиц наутро дворец вновь блистал чистотой. Чтобы оценить по-настоящему их труд, необходимо добавить, что за день на полу скапливались пыль, грязь и комки глины, принесенные тысячами подошв, и все это тоже нужно было подмести и убрать.

В данный момент уборка была в полном разгаре, и в коридорах еще стоял резкий запах человеческих испражнений и рвотных масс. Огюстену оставалось пройти еще по двум коридорам и спуститься с трех лестниц, и тут ему не повезло. Там, где коридор делал поворот под прямым углом, от противоположной стены падала тень, и, не разобрав ничего в потемках, Огюстен с ходу наступил прямо на кучу фекалий, которая, противно чавкая, расползлась у него под сапогом. Он поскользнулся и, отчаянно замахав руками, с трудом удержал равновесие. Зажимая нос надушенным платком, Руссо бегом пустился к выходу, теперь не забывая смотреть под ноги. Выскочив на улицу, он с наслаждением, которого давно не испытывал, втянул свежий утренний воздух. День обещал быть замечательным. Большие каменные плиты, которыми была вымощена Королевская площадь и плац для военных смотров, уже розовели в лучах поднимающегося солнца. Когда Огюстен добрался до двери, в которую накануне в бессильном отчаянии стучалась Маргарита, то обнаружил, что она была открыта, а на улице стояла карета с зарешеченными окнами, предназначенная для перевозки арестантов. Эта часть территории не просматривалась из окон главного корпуса дворца, что подходило Огюстену, ибо случайно брошенный взгляд мог привести к нежелательным пересудам и, возможно, даже повредить тому делу, ради которого он сюда явился в столь ранний час. Кроме денег — для взяток тюремщикам, — Огюстен прихватил с собой кошелек, туго набитый золотыми луидорами, намереваясь передать его Жанне. Ведь деньги в тюрьме могли обеспечить сравнительно спокойное существование. Надзиратели за плату охотно соглашались покупать узникам еду и вино.

Огюстен вошел в кабинет начальника охраны и застал его в тот момент, когда тот, смачно зевая, широко открыл рот. Смущенный начальник поспешно оставил свое «занятие» и, встав со стула, снял шляпу и отвесил учтивый поклон.

— Я хочу повидаться с арестованной вчера Жанной Дремонт! — тоном человека, привыкшего повелевать и не терпящего возражений, произнес Огюстен. — Мне хотелось бы переговорить с ней без свидетелей.

— Рад вам услужить, сир. Сейчас ей как раз понесут завтрак.

Огюстен последовал за надзирателем, который нес кружку с вином, изрядно разбавленным водой, и несколько ломтиков хлеба. На поясе у него висела огромная связка ключей, ритмично позвякивавших на каждом шагу. Судя по распахнутым дверям камер, Жанна была здесь единственной узницей. Наконец они оказались перед нужной дверью, и надзиратель, натужно сопя, вставил ключ в массивный замок, который был способен противостоять натиску дюжины силачей, не говоря уж о женщине довольно хрупкого телосложения, какой была Жанна.

— Я передам еду, — сказал Огюстен, и надзиратель сунул ему хлеб и кружку, после чего Руссо вошел в мрачную Камеру и услышал за собой скрип запираемой двери. Поставив кружку и положив хлеб на стол, Огюстен объявил о своем присутствии:

— Не бойтесь, мадам Дремонт! Вы знаете меня. Я… — и тут его голос прервался. Женщина сидела, опустив голову на колени, на узкой кровати у стены, где под потолком виднелось маленькое зарешеченное оконце, пропускавшее тусклый, безрадостный свет. К ужасу Огюстена, Жанна была вся в крови. Кровью оказалась залита и вся кровать.

— О, Боже! — едва слышно вскрикнул Огюстен, придя в отчаяние. Несчастная вскрыла себе вены…

Он бросился к ней, но тут же увидел, что женщина была мертва уже несколько часов. На полу у кровати валялся небольшой ножик, которым хозяйки обычно чистят овощи. И в самом деле, подобрав его, Огюстен обнаружил на ручке несколько прилипших морковных очисток. Он вздохнул и печально покачал головой, подумав о Маргарите, которая теперь потеряла не только отца, но и мать. Постояв немного рядом с телом покойной, Огюстен решил действовать и постучал в дверь. Надзиратель немедленно открыл ее. Постаравшись загородить собой мертвую Жанну, Огюстен попросил старого служаку пригласить в камеру начальника охраны.

Когда он явился, Огюстен, по-прежнему стоявший у порога, попросил его отослать подчиненного в коридор, чтобы тот не подслушал разговор. Выполнив это пожелание гостя, начальник охраны вернулся в камеру со связкой ключей в руке.

— Слушаю вас, сир, — не скрывая своего удивления, произнес он. И тогда Огюстен, не говоря ни слова, отошел в сторону. Некоторое время глаза начальника приспосабливались к полумраку камеры, а затем в них появилось смятение. — Вот уж никогда бы не подумал, что эта женщина способна на такой поступок!

Огюстен взорвался:

— Вы плохо исполняете свои обязанности! Этот нож наверняка находился в кармане ее фартука. Почему вы не обыскали арестованную и не удостоверились, что у нее нет острых предметов, которыми она могла бы поранить себя?

— Если бы с ней случилась истерика, то я приказал бы забрать у нее фартук и чулки, но как только ее отвели в камеру, она успокоилась и стала тихой, как мышка… — Обидевшись на Огюстена, начальник повысил тон и стал размахивать руками. — Кроме того, насколько мне известно, здесь еще никогда не случалось ничего подобного. Обычно мы держим тут воров, да и то временно, до их отправления в другую тюрьму, или какого-нибудь пьянчужку-крестьянина, который начал буйствовать в парке. Я сам заглянул в камеру и видел эту женщину вчера вечером, перед тем, как идти домой. Она сидела спокойно, сложив руки и уставившись в стену.

— Вы настоящий болван! А теперь слушайте меня и запоминайте, что вы должны сделать. Пошлите за какой-нибудь женщиной, не очень болтливой, на которую можно положиться. Пусть она подготовит тело к погребению и уберет в камере. Никто больше не должен знать, что случилось. Я устрою так, что сюда привезут гроб в закрытом фургоне к одиннадцати часам. Эту женщину заберут и похоронят вместе с покойным мужем.

— Я не могу допустить этого! Самоубийц не положено хоронить на общем кладбище. Это святотатство! Ее закопают на тюремном дворе. Мне придется самому найти ей место.

Лицо Огюстена побагровело от гнева, а губы сжались в тонкую полоску.

— Жанна Дремонт лишилась разума. Она не знала, что делала. Ее душа невинна. Сделайте так, как я говорю. Запишите в вашей книге учета арестованных, что смерть этой женщины последовала от естественных причин.

— Я не могу сделать это…

— Мне кажется, вы ошибаетесь! — голос Огюстена зазвучал угрожающе. — Подумайте как следует, ведь ответственность за происшедшее лежит исключительно на вас, — в наступившей паузе явно крылась угроза, — и если вы откажетесь выполнить мою просьбу, я уведомлю о вашем промахе самого короля. Надеюсь, вы не забыли о том, что в этом дворце никому не позволено умирать, за исключением королей и их родственников? Это касается и вашей тюрьмы!

Начальник охраны побледнел от ужаса. Он не забыл…

— А что, если явится священник из ее прихода и станет спрашивать о причинах ее смерти?

— Вы можете сказать ему, что тело покойной, умершей от сердечного приступа, было вывезено тайно, чтобы не огорчать короля.

— Хорошо, сир. — Стражник понял, наконец, что вся его дальнейшая карьера оказалась под угрозой. — Все будет исполнено, как вы сказали. Я отошлю подчиненных обходить дворцовые окрестности и останусь здесь один.

— Еще одна предосторожность: прибейте крышку гроба гвоздями, и тогда уж вряд ли кто-нибудь узнает об этой ужасной трагедии.

Огюстен послал своего слугу нанять фургон и приказал ему затем ехать в тюрьму и помочь начальнику охраны вынести и погрузить гроб так, чтобы их никто не видел. Если кто-нибудь из стражников поинтересуется насчет арестованной, то ему ответят, что она внезапно скончалась и что по известной всем причине ее тело было вывезено из тюрьмы как можно скорее. Они наверняка одобрят такое решение, ибо ревностно заботятся о своей репутации и не захотят попадать в немилость к королю.

К хижине Дремонтов Огюстен отправился загодя, потому что нужно было попасть туда раньше, чем привезут гроб с телом Жанны. Огюстена переполняла жалость к девушке, которой он должен был сообщить о том, что она потеряла еще и мать. Он хотел утешить ее и смягчить боль утраты, но не знал, как.

Маргарита, должно быть, давно уже высматривала его, потому что не успел спешиться, как она открыла дверь и встала у порога. На ней было черное платье. Волосы, зачесанные назад, венчала черная шапочка, из-под которой выбивались непослушные локоны. Прекрасные глаза, вновь поразившие его своей прозрачной голубизной, были отмечены печатью скорби и горя. Взглянув на нее, Огюстен понял, что прошлой ночью она не сомкнула глаз.

— Что вы узнали о моей матери? — сразу же спросила Маргарита. При виде печального лица Огюстена в сердце девушки шевельнулось дурное предчувствие и ее голос задрожал.

Не отвечая, он прошел мимо нее в хижину, и Маргарита, затворив за ним дверь, осталась стоять на прежнем месте, словно любое движение с ее стороны могло сделать еще более ужасным то, что должно было сейчас прозвучать из его уст. На столе посреди комнаты стоял гроб с телом Тео, а рядом с ним горела свеча. На крышке гроба лежал скромный букетик полевых цветов, которые Маргарита нарвала в поле за их домиком. Переступив порог, Огюстен снял широкополую шляпу и, положив ее на лавку, повернулся и посмотрел на девушку.

— Соберись с духом, Маргарита, — мягко проговорил он. — Я принес тебе печальную весть. Мне не удалось добиться смягчения участи твоей матери. Потрясение, которое она пережила, оказалось слишком сильным для ее сердца, и она освободилась от всех земных тревог иным путем…

Смысл сказанных Огюстеном слов, наконец, дошел до сознания Маргариты. Она не упала в обморок, как ожидал ее благодетель, но щеки ее покрылись смертельной бледностью.

— Моя мать мертва… — прошептала она голосом, в котором чувствовалась беспредельная боль. — Значит, эти приступы помешательства были предсмертными?

— Думаю, что так оно и было.

Маргарита судорожно вздохнула.

— Где она?

— Власти выдали ее тело, и сейчас его везут сюда. Вы увидите, что гроб уже заколочен. Пусть все так и останется. Помните ее такой, какой она была в жизни.

— Она сама хотела бы этого…

Губы девушки непроизвольно задрожали, и она закрыла их тыльной стороной ладони, пытаясь взять себя в руки и не разрыдаться. И тут Огюстен поступил так, как, говорил он себе впоследствии, поступил бы всякий сострадательный человек на его месте: его руки как бы сами собой раскрылись навстречу девушке, и с приглушенным всхлипыванием она уткнулась лицом ему в плечо, цепляясь за него так, будто он был единственной опорой и прибежищем в бушующем житейском море невзгод.

Прижав ее к груди, Огюстен ощутил, как его сердце затопила теплая волна. Он не испытывал ничего подобного с тех пор, как влюбился в Сюзанну. Ему теперь самому не верилось, что он смог проделать все это для почти незнакомой девушки. Он рисковал впасть в немилость к королю, призывая того проявить милосердие к ее матери; он склонил начальника дворцовой охраны к служебному преступлению, тайно вывезя тело покойной из тюрьмы, и, наконец, он нарушил все церковные заповеди, как католические, так и протестантские, устроив самоубийце христианские похороны на освященной земле. Однако Огюстен совершенно не раскаивался в содеянном.

Слегка повернув голову, он прикоснулся щекой к ее волосам. Его рука передвинулась с плеча девушки под ее шапочку и утонула в пышных волосах. Маргарита, доверчиво воспринявшая эти жесты как знаки утешения, еще крепче прижалась к нему, в тихих рыданиях изливая свое горе. Его сильные, надежные руки казались ей раем. И так они стояли, пока на окно не упала тень подъехавшего фургона с гробом Жанны.

ГЛАВА 4

Если бы за ту крестьянку вступился кто-нибудь другой, а не Огюстен, то, скорее всего, Людовик постарался бы забыть о существовании этого человека. Инцидент в парке и сразу последовавшее за ним заступничество одного из наиболее ценимых королем придворных расстроили его больше, чем могли предполагать даже те, кто хорошо знал характер монарха. Однако, зная Огюстена как постоянного защитника всех обиженных и угнетенных и полагая, что в данном случае дело касается принципа, а не личности, он в душе простил его и даже проявил поистине королевское великодушие, как-то вечером пригласив Огюстена в салон Дианы поиграть в бильярд. Поединок шел на равных и был очень упорным, поскольку оба они слыли превосходными игроками, и тем приятнее показалась победа Людовику, выигравшему с небольшим перевесом.

Огюстен не присутствовал на похоронах супругов Дремонт, потому что это было бы по меньшей мере странным. Выждав три недели, он навестил Маргариту, но когда постучал в дверь хижины, ответа не последовало. Затем появилась соседка, беспрестанно кланявшаяся и приседавшая в реверансе, будто перед ней был сам король.

— Маргарита вышла, чтобы отправить ящик с веерами. Один ее знакомый поедет на повозке в Париж, вот она и решила воспользоваться случаем, — сообщила соседка Огюстену и добавила:

— Она долго не задержится, если этот человек уже собрался.

Огюстен вежливо поблагодарил женщину и уже хотел было отправиться на розыски Маргариты, как вдруг увидел ее в конце переулка. Она шагала быстрой, легкой походкой, и у него промелькнула мысль, что, пройдя должное обучение, эта девушка могла бы выступать в вечерних балетах не хуже профессиональных танцовщиц. Когда Маргарита подошла поближе, Огюстен заметил, что тяжелая утрата — смерть родителей — не прошла для нее бесследно: глаза глубоко запали, черты исхудавшего лица заострились.

— Добрый день, мсье Руссо, — ответила она на его приветствие. — Как мило с вашей стороны навестить меня!

— Я хотел узнать, как вы поживаете.

Он надеялся, что девушка обрадуется, увидев его, и теперь убедился в этом, несмотря на ее явную сдержанность по сравнению с их последней встречей.

— Пожалуйста, простите меня за страшный беспорядок в доме, — сказала она, входя в комнату впереди него. — Я собираю вещи и готовлюсь к отъезду. Эту хижину будут сносить.

— Значит, строители добрались и до этих мест… Да, сейчас город не узнать: ничего общего с тем, что я видел, когда впервые приехал сюда. Это была захолустная деревушка…

— Здесь было красиво? Сколько я помню, здесь ни на один день не прекращались строительные работы. — Она поставила один деревянный ящик на другой, чтобы дотянуться до полки, где стояла фляжка. — Позвольте предложить вам вина?

— Благодарю вас. Что касается деревни, не могу вспомнить ничего особенного.

Маргарита налила вина Огюстену и себе, не упоминая о весьма сомнительном качестве напитка, ибо решила, что, несмотря на благородное происхождение и статус придворного, Огюстену наверняка приходилось бывать на войне, и уж там-то люди пьют все, что попадется под руку. Стало быть, ему не привыкать к грубому деревенскому вину. Их простые, обыденные отношения, когда она вела себя с ним на равных, а он принимал это как само собой разумеющееся, удивляли ее, хотя еще раньше она решила обращаться с ним именно таким образом. Конечно, она знала от матери, какая роль отводилась ей в их отношениях, и это накладывало на них определенный отпечаток уже сейчас. Смерть родителей многое изменила. Романтический герой, которым она восхищалась издалека в зале, где проходила вечерняя королевская трапеза, имел мало общего с красивым, стройным мужчиной в цвете лет, который сидел сейчас напротив за столом и поднимал в ее честь глиняную кружку с вином.

Если бы не недавняя трагедия, внимание, оказываемое Маргарите Огюстеном, вскружило бы ей голову. Как ужасно, что потребовалась смерть двух самых дорогих для нее людей, чтобы развеялись все глупые иллюзии, которыми она себя тешила… Здравый смысл и реализм взяли, наконец, в ней верх, и последняя мечта покойной матери развеялась, как предрассветный туман. Она стала сама собой, но этого никогда не произошло бы, если бы она сменила уют и защиту материнского крыла на покровительство любовника, как этого хотелось Жанне.

— Где вы теперь будете жить? — поинтересовался Огюстен. — Мне бы хотелось изредка навещать вас.

— Я сняла квартиру над шляпной мастерской. Это недалеко от плаца для парадов. Вход под аркой, а напротив — лавка, где торгуют тесьмой и прочими галантерейными товарами. Я хочу открыть собственное дело по производству вееров. Я выполнила все старые заказы, отослала их и теперь вольна поступать как мне вздумается. Я всегда думала, что моя мать напрасно растрачивает свой талант, работая на посредников за жалкие гроши и давая им возможность наживаться на ее труде. Однако ей этого было достаточно. А я совсем другая и не боюсь рискнуть.

— Этому вполне можно поверить, — подумал Огюстен. А вслух произнес:

— У меня есть веер вашей матушки, на котором написано ваше имя.

Маргарита не выказала удивления:

— Да, мама говорила, что подарила его вам на память. А тот кошелек с золотыми монетами, который вы вручили взамен, дал мне возможность получить кое-какое образование, и в нем еще осталось достаточно, чтобы я открыла свою мастерскую.

Огюстена изумило то, что его деньги нашли достойное применение и их не растратили впустую. То давнее благодеяние позволяло девушке не нуждаться в финансовой поддержке, которую он мог бы оказать сейчас, и даже делало ее ненужной. Он понял, что Маргарита знала о подаренном веере, а значит мать рассказала ей и обо всем, что при этом происходило. Огюстен опять вспомнил, как был поражен, услышав, какое значение придавалось подарку и как пытался освободиться от этих обязательств, дав деньги.

— А где вы будете сбывать свой товар?

— Сначала я создам запас вееров, а затем возьму лучшие образцы и постараюсь продать их в вестибюле, откуда ведет лестница в покои королевы. Там разрешается продавать такие товары.

Огюстен знал, что выбор Маргариты не случаен. Придворная знать любила приобретать изящные, дорогие безделушки, и торговля у Маргариты в этом бойком месте могла бы пойти весьма успешно. Но если бы он не опасался услышать отказ, то предложил бы ей иное будущее, поскольку теперь весьма охотно представлял Маргариту в роли, к которой все эти годы готовила дочь Жанна Дремонт — и не только дочь, но и его самого. Им овладело страстное желание взять эту девушку с собой в Париж в качестве любовницы и, сняв для нее модно обставленную квартиру, проводить там все свободное время, пока ему это не наскучит. А затем, когда его страсть угаснет, она получит приличное приданое и найдет себе добропорядочного мужа, как и предполагала ее покойная мать. Немалый опыт говорил ему, что Маргарита быстро познает все тонкости искусства любви. Чувственное выражение лица и стройная, в меру полная фигура свидетельствовали о том, что эта девушка создана для земных радостей. Естественным и соблазнительным покачиванием своих крутых бедер она могла вызвать восхищение у любого взыскательного ценителя женской красоты. Огюстен решил прощупать почву с расчетом на будущее, не торопя событий, и спросил:

— Если вы знаете о веере, который я взял с собой из этой хижины, и о золоте, оставленном мною, значит, вы должны знать и о том, что должно было произойти между нами…

— Вам не удастся поймать меня на этом, — слегка смутившись, ответила Маргарита. — Теперь, когда моя матушка умерла, любое заключенное ею соглашение недействительно.

— Я понимаю это и не хочу ничего брать из прошлого. Только то, что вы сами захотите подарить мне в будущем… — Его проникновенный голос обладал обезоруживающей теплотой, способной растопить даже камень.

Маргарита стояла, потупив взгляд, и не решалась посмотреть на него. Ее девичье простодушное увлечение героем детских грез исчезло, и в сердце теперь образовалась пустота, кровоточащая, как незаживающая рана. Бремя утраты тяжелым грузом давило на душу. Впервые в жизни она оказалась в положении дерева, лишенного корней. Все узы семейного родства были безжалостно обрублены судьбой, ей не к кому было обратить свою любовь и привязанность и никто теперь не мог отплатить за эти чувства родительской заботой. И тем не менее Маргарита понимала, что не должна позволять безысходному одиночеству завладеть ее душой. Конечно, было бы нетрудно проникнуться глубоким чувством к этому сильному и доброму человеку. Могло случиться и так, что в будущем она откроет свое сердце для настоящей любви, которой ей еще не довелось испытать, но она хотела большего, нежели просто вызывать влечение у мужчин.

Маргарита подняла глаза и, словно бросая вызов, ответила:

— Задайте мне снова этот вопрос, когда научитесь любить меня.

Огюстен спокойно встретил ее взгляд. Ни одна женщина не была способна вытеснить из его сердца Сюзанну, но кто знает, возможно, необычная красота Маргариты и дразнящий дух независимости, исходивший от нее, будут своего рода лекарством, которое подействует на него лучше и дольше, чем все те, к которым он прибегал ранее. Ее ответ не застал Огюстена врасплох: от девушки с таким сильным характером этого и следовало ожидать. Оперевшись обеими руками о стол, он пристально всмотрелся ей в глаза.

— Хорошо, я понял ваш намек и, в свою очередь, не даю никаких обещаний. Пусть время покажет, как нам быть дальше.

Маргарита задумчиво кивнула.

— Вы часто намереваетесь навещать меня?

— Все время, пока буду в Версале.

— А как же дамы из вашего окружения?

— У меня нет постоянных привязанностей.

— Почему вы до сих пор не женились?

Огюстен не собирался признаваться в том, что женщина, на которой он хотел бы жениться, являлась супругой его ближайшего друга, и потому ответил уклончиво:

— Брак по расчету не очень привлекает меня. Он ограничивает свободу мужчины и мешает ему в полной мере наслаждаться жизнью при дворе. Конечно, рано или поздно я женюсь. Но вы должны помнить, что это никак не повлияет на те отношения, которые, возможно, возникнут между нами.

Маргарита задумалась. Она еще не была влюблена в него, поэтому рассуждала здраво и решила, что сможет делить его с женщиной, которая будет довольствоваться лишь формальной стороной дела.

— А что, если вы женитесь по любви? — она встрепенулась. — Ко двору часто прибывают родители в сопровождении хорошеньких дочек. Вдруг вы влюбитесь в одну из них и все разом переменится?

— Что заставляет вас думать, что мужчина не в состоянии любить двух женщин одновременно? — Поймав испуганный взгляд Маргариты, Огюстен поспешил успокоить ее:

— Если мне выпадет судьба полюбить вас, то никто другой уже не сможет встать между нами. И мое сердце будет принадлежать только вам.

— Но обстоятельства могут измениться. — Маргарита упорствовала, не сводя с него откровенного взгляда кристально-чистых глаз. — Я никогда не соглашусь на то, чтобы мужчина делил свою любовь между мной и какой-то другой женщиной. Это невозможно!

Огюстен наклонил голову в знак того, что принимал ее условия:

— Я буду помнить об этом. Вы девушка серьезная и слов на ветер не бросаете, как я убедился. Однако пока что все опасения на этот счет безосновательны, потому что я готов поспорить хоть на собственную жизнь, что на моем пути не встретится женщина, которую я бы полюбил. У меня есть вы, и этого достаточно. Помните, что наши судьбы были связаны слишком долго, чтобы их можно было внезапно разделить.

До Маргариты вдруг дошло, что они оба разговаривали так, будто в глубине души понимали, что им суждено быть вместе, и теперь, — не таясь, обсуждали лишь практическую сторону дела. Требовалось выяснить все, чтобы потом никогда больше не возвращаться к этому вопросу.

— И как я узнаю, что вы полюбили меня?

— Я найду такой способ доказать это, который не оставит у вас никаких сомнений. — Его взгляд был неотразим. — Это будет тогда, когда взамен я попрошу вашу любовь.

Спокойным и решительным голосом Маргарита ответила:

— Иного и быть не может.

Огюстен опять поднял кружку, жестом показывая, что пьет за ее здоровье, и она ответила тем же, как бы скрепляя их соглашение. Когда они поставили пустые кружки на стол, Огюстен медленно улыбнулся ей, вызвав у нее ответную улыбку. Между ними воцарились гармония и согласие, походившие на затишье перед битвой; никому не было ведомо, каков будет ее исход, но пока будущее виделось им в розовом свете.

Через неделю Маргарита переехала в квартиру над шляпной мастерской, обставив ее скудной мебелью, привезенной из хижины. Новое жилище состояло из трех комнат. Туалет был во дворе. Самую большую комнату она превратила в мастерскую, поставив старый стол так, чтобы на него падало побольше света из просторных окон, типичных для зданий, строившихся в новом Версале, который возник на месте деревни.

В первый же день на новом месте девушка принялась за работу. Всем необходимым для производства вееров она предусмотрительно запаслась еще до переезда и теперь трудилась за столом с раннего вечера до поздней ночи. Поскольку она работала умело и быстро, то вскоре смогла заполнить несколько ящиков уже готовыми веерами, причем каждый отличался особым неповторимым узором: ведь придворные дамы предпочитали разнообразие как в нарядах, так и в модных мелочах. Однажды к ней зашел Огюстен. Он поднялся по крутой лестнице и появился на пороге; дверь Маргарита специально оставила открытой, чтобы в комнату проникал свежий воздух.

— Какое славное июньское утро! — объявил он с доброй улыбкой. — Оставьте работу и проведите этот день со мной!

Маргарита отрицательно покачала головой, едва сдерживая желание выскочить из-за стола и пойти с ним. Но нет, слишком много зависело от того, с какой последовательностью и настойчивостью она будет воплощать в жизнь свой замысел. Для этого нужно было трудиться не покладая рук и не предаваться никаким соблазнам. Прежде чем продавать, ей хотелось сделать как можно больше вееров.

— Мне нужно работать. Я взяла за правило не вставать из-за стола, пока не сделаю положенное количество. И так каждый день.

— Вы никогда не делаете исключений из правил? — изумленно воскликнул Огюстен.

— Только тогда, когда требует здравый смысл. — Про себя девушка подумала, что он может истолковать такой ответ по-своему.

Огюстену это не понравилось, и он нахмурился; раздражение и досада, исходившие от него, казались почти осязаемыми. Маргарита поняла, что, несмотря на прямой и беззлобный характер, Огюстен не любил, если что-то мешало ему достичь своей цели, какой бы незначительной она ни была, и когда он насупился и ушел, не вымолвив больше ни слова, в ее сердце шевельнулся страх. А что, если он обиделся и больше не захочет видеть ее? К тому же между ними лежала пропасть из сословных предрассудков. Она будет страстно желать его возвращения, но не осмелится нарушить равновесия в их отношениях. Каждый должен был пройти свою часть пути. Уговор нельзя было нарушать ни в коем случае.

Через несколько дней посыльный доставил большой букет цветов с красной, еще не распустившейся розой в середине. Никакой записки не было, но Маргарита догадалась о значении этого своеобразного письма на языке цветов, и ее подавленное настроение вмиг сменилось безоблачной радостью.

Когда весь угол комнаты был заставлен ящиками и корзинками с готовыми веерами, которых должно было хватить на несколько дней торговли, Маргарита решила, что пришло время сделать следующий решительный шаг в ее предприятии. Она не ожидала легкой жизни, будучи уверенной, что старые торговки постараются избавиться от новой соперницы. Многие из них унаследовали свое занятие от матерей и бабушек и торговали при дворе всю жизнь, следуя за ним от дворца к дворцу, от замка к замку и устраиваясь со своими лотками в отведенных им местах. Стараясь избежать слишком пристального внимания этих женщин и действовать как можно более незаметно, пока она не добьется законного права занять одно из таких мест, Маргарита решила надеть большой чепец, чтобы скрыть свои волосы, которые делали ее внешность легко запоминающейся. Когда она проходила по улице, мужчины всегда смотрели ей вслед, словно их головы кто-то дергал за веревочку. Такое неотразимое впечатление на них производили ее волосы, рассыпавшиеся множеством локонов и эффектно перевязанные цветной ленточкой. Сегодня ни один локон не должен был выбиться из-под чепчика. Положив вееры в неглубокую корзину, выстланную изнутри белым холстом, Маргарита отправилась во дворец. Стоявшие у ворот часовые спокойно пропустили ее, узнав, что девушка собирается заняться торговлей в вестибюле между главной лестницей на половине королевы, а не в парке, где гуляющим предписывалось соблюдать тишину и спокойствие и любая торговля была запрещена.

Она быстро шагала по слегка поднимавшейся под углом Королевской площади. Небольшой особняк, когда-то одиноко стоявший на вершине холма, за эти почти два десятка лет значительно разросся за счет внушительных крыльев, пристроенных с обеих сторон. Приблизившись к восточному фасаду, отделанному розовым мрамором с позолотой, за состоянием которого тщательно следили, Маргарита повернула налево и прошла мимо тройных арок с распахнутыми решетчатыми воротами, также украшенными позолотой. Этот путь вел в вестибюль, где она и намеревалась продавать свои вееры. Именно здесь король и члены его семьи обычно выходили из своих карет. Три арки с решетками находились перед Посольской лестницей, по которой поднимались те, в честь кого она была так названа, а также другие лица высокого ранга.

Маргарита зашла в просторный вестибюль, пол которого был выложен красивой черно-белой мраморной плиткой. Он походил на гигантскую шахматную доску. Из глубины вестибюля вверх вела широкая лестница королевы с массивными перилами из темно-зеленого мрамора. На верхней площадке, сверкая, как золотой медальон, висел барельеф, символизировавший свадьбу короля и королевы. Поскольку эта лестница вела в покои королевы, по ней беспрестанно в обе стороны сновали придворные. Если лестница представляла собой оживленную магистраль, то вестибюль был как бы рыночной площадью при ней.

Все это не удивляло Маргариту. Ей приходилось бывать здесь и раньше со своей покойной матушкой. Тогда они ходили и восторженно глазели на все это великолепие. Над лотками возвышались элегантные навесы из зеленой, голубой или розовой ткани. Торговцы и торговки были одеты в новую, чистую одежду. Здесь действовали строгие правила, учитывавшие эстетическую взыскательность аристократов — обитателей Версальского дворца. В вестибюле продавалось множество самых разнообразных товаров. В основном это были предметы роскоши, которые предназначались для состоятельных людей, но и посетители низшего сословия, гулявшие по парку и иногда заходившие сюда, могли найти что-нибудь по вкусу и по карману. На лотках лежали рулоны шелковых и атласных тканей, стояли сосуды с ароматным, выдержанным вином; здесь же можно было увидеть картины, гравюры, эстампы. Молодые щеголи могли приобрести модные тросточки, золотые перстни с драгоценными камнями и различные ожерелья, кулоны и подвески для своих жен и любовниц. Сюда поставляли изделия лучшие ювелиры и золотых дел мастера всей Франции. Разумеется, в изобилии имелись кремы и лосьоны, пудры и румяна, белила, синяя и черная краска всех оттенков, хрустальные флаконы с ароматической туалетной водой, имевшей запах цветущего апельсинового дерева. Король, отличавшийся тонким обонянием, запретил пользоваться на территории Версаля туалетной водой с другим ароматом. И поскольку он не переносил, когда от женщины пахло дымом или нюхательны табаком, то в продаже полностью отсутствовали изящные фарфоровые табакерки и резные курительные трубки, которыми в то время увлекались многие женщины высшего света.

Разносчицы с маленькими, плоскими корзинами, такими же, как у Маргариты, стояли в отдельном углу и предлагали покупателям менее ценные предметы: травы и приправы, сладости, носовые платки, зеркальца, кошельки и всякую всячину. К великому облегчению Маргариты, среди этих корзинщиц, которые представляли для нее большую опасность, чем лоточницы, не оказалось ни одной торговки веерами. На нескольких лотках лежали исключительно дорогие вееры, но узорами и отделкой они явно уступали изделиям Маргариты, которая, убедившись в этом, воспрянула духом. Она выбрала себе местечко неподалеку от позолоченных решетчатых ворот, рядом с дородным продавцом шпаг и рапир, торчавших перед ним из высокого кожаного футляра в форме конуса. Сильно выдававшийся вперед живот этого господина служил подпоркой для этого футляра.

Он подозрительно покосился на девушку с корзинкой:

— Что-то я не видал тебя до этого. Здесь мое место! — он растопырил локти, вынудив Маргариту отступить на шаг в сторону. — А у тебя есть разрешение?

Маргарита встревожилась. Разрешение? Ей ничего не было известно о том, что для торговли здесь требовалось специальное разрешение. Возможно, он просто запугивал ее, чтобы заставить уйти. Ну что ж, ему придется попотеть. Она так просто не сдастся!

— Я имею полное право, как и любой житель Франции, предложить королю товары на продажу. Никто не сможет помешать мне в этом!

Она раскрыла один из своих самых прелестных вееров, на котором были изображены туберозы и жасмин. Дама, следовавшая мимо в сопровождении пажа, который вел на поводке маленькую собачку, с интересом взглянула на веер, но не остановилась. Торговец шпагами, упустивший двух выгодных покупателей как раз перед приходом Маргариты, считал, что виной этому была нехватка места, не позволявшая демонстрировать достоинства его товара. Озлобившись, он набросился на Маргариту.

— Ах, так? Никто тебе не помешает? Ты — наглая тварь! Убирайся отсюда и очисть законное место тем, кто уже давно торгует здесь!

И с этими словами, разойдясь не на шутку, зловредный толстяк пнул ногой корзину Маргариты. Вееры высыпались оттуда прямо на пол. На глазах девушки гибли плоды ее многочасового, напряженного труда, с хрустом ломаясь под ногами толпы. Возмущению Маргариты не было границ. Она подскочила к толстяку и ударила ногой по футляру со шпагами, который со звоном упал. Несколько блестящих шпаг выскочило из ножен и заскользило по гладкой поверхности пола. Это вызвало крайний переполох; женщины завизжали, а мужчины принялись бранить отборными ругательствами оружейника за опасную халатность. Маргарита тем временем быстро подобрала с пола все уцелевшие вееры и, сложив их в корзинку, смешалась с толпой у подножия лестницы.

Здесь ей повезло куда больше. Она нашла место и за несколько минут продала три веера посетителям из числа состоятельных буржуа, державших в руках путеводители по Версалю. Следующим ее клиентом оказался скромный молодой человек в одеянии студента. По его сентиментальной улыбке Маргарита догадалась, что веер куплен для возлюбленной. После этого ее подозвала к себе лотошница, продававшая шали из тончайшей дорогой ткани. Она не стала придираться к девушке, а просто купила понравившийся ей веер с узорами из павлиньих перьев, который Маргарита держала в руках в качестве образца.

— Я никогда не видывала еще таких вееров, — заметила женщина, уплатив назначенную сумму. — Ты говоришь, что сама придумала этот узор? Ну что ж, мне повезло купить эту штуку по дешевке. Продавай их подороже. Клиенты, на которых ты рассчитываешь, презирают дешевые вещи.

— Спасибо за совет!

Торговка шалями сочувственно посмотрела на девушку.

— Я приметила тебя с той самой минуты, как ты вошла сюда. Видишь ли, когда-то я начинала точно так же. Меня здесь вовсе не ждали. — Она подалась вперед и, понизив голос, доверительно произнесла:

— Существует один малоизвестный закон. Если новичок вроде тебя успеет продать хоть что-то какому-нибудь аристократу прежде, чем его выставят отсюда, он получает право остаться здесь и торговать постоянно при условии, что все его товары будут высокого качества. Обычно мы, лотошницы, стараемся помалкивать об этом, но твои вееры очень симпатичные и почему бы тебе не попытать счастья? Ты заслуживаешь этого своим трудолюбием!

Маргарита поблагодарила добрую женщину и вернулась к своему занятию. Случайно бросив взгляд в сторону, где стоял продавец шпаг, она заметила, что толстяк с возмущением доказывал что-то человеку в черном камзоле и белом парике, по виду похожему на чиновника. У Маргариты не было сомнения, что речь шла о ней и что очень скоро на основании жалобы продавца шпаг ее выставят отсюда. Что же делать? И тогда она передвинулась ближе к лестнице, по которой в обоих направлениях двигался поток придворной знати. Однако никто не покупал у нее вееров. Дворяне были увлечены разговорами между собой и не обращали внимания на вееры, которые она распускала и собирала. А курьерам, спешившим выполнить свои поручения, и подавно не было до нее никакого дела. Внезапно кто-то грубо схватил ее за руку повыше локтя. Это был толстяк-оружейник, который подкрался незаметно и застал Маргариту врасплох.

— Вот ты где! Теперь не отделаешься так легко! Я все рассказал, и тебя вышвырнут отсюда как шелудивую собаку и никогда больше не пустят назад!

Вдруг он вздрогнул и с воплем отпустил руку Маргариты. В воздухе блеснула шпага, и конец ее уперся прямо в узел платка, повязанного на шее толстяка. На лестнице стоял Огюстен и сурово смотрел через балюстраду на обидчика Маргариты.

— Думаю, вы поторопились с таким суждением, мсье, — сухо произнес он. — Эта девушка не причинила никому никакого вреда, насколько я могу судить.

Багровое лицо оружейника покрылось обильным потом.

— У нее нет разрешения торговать здесь, сир. И кроме того, вы не видели, как она разбросала по полу все мои шпаги.

Маргарита обрадовалась неожиданному появлению Огюстена и его заступничеству, но с огорчением подумала, что теперь ей ничто не поможет. Чиновник в черном пробирался в толпе вслед за торговцем шпагами и находился уже почти рядом. Выхватив из корзины первый попавшийся веер, она встала на цыпочки и протянула его через балюстраду Огюстену, лицо которого выразило недоумение.

— Купите это у меня! Прошу вас! Быстрее!

Огюстен улыбнулся, достав из кармана луидор, бросил его в корзину.

— Этого хватит?

— Более чем достаточно! — радостно воскликнула она. — Теперь я могу и сама подать жалобу на этого грубияна за то, что он опрокинул мою корзину, и несколько вееров поломалось.

Разрешение тяжбы между Маргаритой и ее обидчиком не отняло много времени. Чиновник здраво рассудил, что обе жалобы взаимно аннулируются и вынес обоим жалобщикам порицание за недостойное поведение в общественном месте. Затем он отвел Маргариту в приемную дворцового коменданта, где ей пришлось подождать, пока ее вееры проверялись особой комиссией. Вскоре она получила их назад, и при этом чиновник кивнул головой в знак одобрения. Ее имя было занесено в список торговцев, а на руки ей выдали бумагу с перечнем правил торговли. После этого Маргарите разрешили вернуться в вестибюль и приступить к торговле веерами. Огюстен все еще ждал ее.

— Все окончилось благополучно?

— Да, я очень благодарна вам.

— Вы позволите мне навестить вас попозже? Тут есть одно местечко, куда мне хотелось бы сводить вас.

Его предложение заинтриговало Маргариту. Огюстен заехал за ней в двухместной коляске, заботливо помог сесть и устроиться поудобнее, а затем хлестнул лошадей, и те резво понеслись. О цели их путешествия пока не было сказано ни слова. Маргарита радостно похвасталась тем, что торговля у нее пошла успешно, и после того, как он ушел, ей удалось распродать почти все вееры.

— А тот толстяк? Он больше не причинял вам хлопот?

— Нет. Мы с ним заключили молчаливое соглашение держаться друг от друга подальше, — объявила она с облегчением.

— Как же вы собираетесь совместить изготовление вееров и их продажу? — поинтересовался Огюстен.

— Если мой товар будет пользоваться спросом, то вскоре я смогу нанять помощницу. Правда, ей придется очень стараться, потому что мои вееры должны быть лучше всех, ведь каждый веер уникален. Позднее я буду расписывать их, как художник свое полотно, но сейчас для этого еще не настало время. Не все сразу.

Коляска свернула с главного проспекта и, проехав по окрестным улочкам, очутилась на сельском тракте. Все время, пока они ехали, Огюстен рассказывал о своем доме в Нормандии, о своей матери, умершей, когда он был еще ребенком, об отце, который так больше и не женился, и о тетушке, заменившей ему мать. Насколько мог видеть Огюстен, ему удалось полностью завладеть вниманием Маргариты. Она слушала жадно, то и дело задавая вопросы. Очевидно, ей хотелось узнать о нем как можно больше. Что касается Огюстена, то ему очень не хотелось уступать Маргариту какому-нибудь молодому увальню, который может внезапно ворваться в ее жизнь. Это было все равно, что ловить сетью маленькую птичку. В таком деле требовалось искусство, хорошая наживка и деликатное обращение. С каждой их встречей она значила для него все больше. Ослепительная молодость, жизнерадостность, какое-то особенное упрямство решительно отличали Маргариту от всех женщин, которых Огюстену приходилось когда-либо добиваться. Он с нетерпением ждал того времени, когда Маргарита забудет об амбициях и стремлении добиться успеха, сделаться независимой и самостоятельной, и вместо этого появится одно желание — доставить ему удовольствие. Огюстен подумал, что ему не так уж редко приходилось делить любовницу с мужем, который ничего не подозревал или которому это было совершенно безразлично, но никогда еще в роли его соперника не выступало женское честолюбие.

Маргарита сидела как на иголках, заинтригованная неизвестностью. Она могла лишь строить догадки относительно конечной цели их поездки. Огюстен, скорее всего, хотел устроить ей какой-нибудь сюрприз. Пока что она не могла разобраться в своих истинных чувствах к нему. Здравый смысл, которого у нее было предостаточно, советовал быть осмотрительной, предостерегал от слишком поспешного увлечения этим человеком. Следовало узнать его получше, прежде чем связывать с ним свою судьбу. Маргарита решила, что их близости (если это все-таки произойдет) должен предшествовать длительный период ухаживания. Она надеялась, что Огюстен понимает это и не будет форсировать события.

Версаль исчез из вида. Они проехали еще немного и достигли того места, где дорога делала довольно резкий поворот вправо. Глазам Маргариты предстали новенькие железные ворота. Окрашенные в зеленый цвет и позолоченные вверху, они были распахнуты, а за ними начиналась прямая, как стрела, дорожка, вымощенная каменными плитами. Эта картина вызвала у Маргариты некоторую тревогу. Она выпрямилась и застыла в напряженном молчании, в то время как коляска промчалась мимо ворот и направилась к большому особняку, стоявшему несколько поодаль.

— Мы приехали в гости? — с изумлением спросила девушка. Вопрос был задан не без умысла. Собираясь на прогулку, она надела новый корсаж и юбку из нарядного набивного ситца, который производился во Франции и по цене был доступен почти всем. Для простолюдинки ее одежда выглядела более чем прилично, однако появиться в ней на приеме в доме знатного вельможи означало выставить себя на посмешище, и Маргарита, которой никак нельзя было отказать в трезвости суждений и практической сметке, прекрасно это понимала.

Огюстен на мгновение успокаивающе сжал руку девушки, словно догадываясь о причине ее беспокойства.

— Это мой новый дом, Шато Сатори. Я еще не переехал сюда окончательно и единственный человек, которого мы встретим здесь, это Лорент Пикард. Я должен с ним обсудить кое-какие подробности, касающиеся интерьера. Пикард — барон, родом из старинной дворянской семьи, но кое-кто из его предков слишком пристрастился к карточной игре. Последнее имение было проиграно его отцом. У Пикарда, к счастью для него, проявился иной талант. Он стал проектировать и строить прекрасные здания, а не проигрывать их, и успел сколотить приличное состояние честным, напряженным трудом.

Маргарита мысленно поблагодарила свою учительницу Мари Принтемпс за уроки хороших манер, принятых в приличном обществе. Однако если Огюстен не придавал никакого значения тому, какое платье было надето на ней, шелковое или ситцевое, то, значит, не стоит и волноваться. Успокоившись, она начала осматривать окружающий пейзаж. Работа по обустройству имения была в полном разгаре. Повсюду высились кучи свежевыкопанной земли. Цветники уже были разбиты, но цветы еще не высажены. Парк прочерчивала правильная сеть дорожек, пока еще не посыпанных гравием. Вдали виднелся мраморный фонтан, в центре которого еще предстояло установить скульптурную группу. В соответствии с замыслом архитектора, солидный особняк, и без того весьма броский и импозантный, должен был выглядеть еще более великолепно среди красивого, ухоженного ландшафта. Они быстро приближались к дому, построенному из песчаника цвета слоновой кости и сиявшему множеством высоких окон. Здание венчала крыша с ажурной балюстрадой в типично французском стиле.

— Почему вы решили строить именно в этом месте? — спросила Маргарита, восхитившаяся недавно возведенным особняком. Она уже успела разглядеть впечатляющий парадный вход в обрамлении светло-зеленых мраморных колонн. Тяжелые двойные двери уже были открыты настежь в ожидании приезда владельца.

— Все очень просто: мне хотелось побольше простора.

Брови его спутницы изогнулись, выражая удивление и недоверие:

— Но ведь специально для придворных было возведено это огромное новое крыло! Неужели для вас там не нашлось места?

— О, да! Согласен, оно действительно велико, но там уже яблоку негде упасть. И, кроме того, оно еще не достроено. Иногда по его коридорам невозможно пройти: они заставлены портшезами, в которых изнеженные вельможи-сибариты путешествуют из одного конца этого громаднейшего дворца в другой. Высшая знать, естественно, располагает просторными апартаментами, чего не скажешь об остальных. Наши каморки похожи на собачьи конуры. У моей комнаты есть одно преимущество: ее окно выходит во внутренний двор, а во многих помещениях вообще нет окон. Однако я заработал привилегию иметь собственный дом долгой службой Его величеству. Зато теперь я буду жить с полным комфортом, когда бы мне ни пришлось бывать в Версале.

— Король проводит здесь все больше и больше времени. Похоже, вы поступили очень дальновидно и благоразумно.

— Уже многие придворные обзавелись в Версале и его окрестностях собственными домами. Мне очень повезло: все лучшие земли вокруг Версаля уже раскуплены.

Огюстен остановил коляску у входа. Там уже стояло ландо, которое, как догадалась Маргарита, принадлежало архитектору. Хозяин дома и его гостья поднялись по ступенькам и вошли в просторный зал с полом из мраморной плитки, посреди которого красовалась большая зеленая звезда. Маргарита сразу же побежала туда и, встав в центре этой звезды, быстро закружилась, раскинув руки. Огюстен подошел и остановил ее, удержав за тонкие запястья.

— Ты принесешь этому дому счастье, Маргарита, — впервые он обратился к ней на «ты».

Для нее это был момент пробуждения; слова Огюстена вызвали в ее сердце настоящую бурю чувств. Смущало и то, как он по-особому смотрел на нее задумчивыми, серьезными глазами. Она уже почувствовала себя на краю пропасти, готовая вот-вот упасть в пучину, где бушевали неистовые любовные страсти. Ее будущее отныне было связано с этим домом, который был спроектирован и построен задолго до их знакомства, но теперь гостеприимно распахнул перед ней двери. В глазах Огюстена она прочла, что именно здесь он полюбит ее, под этой крышей они познают друг друга, когда условия их странного соглашения будут выполнены. Ее чуть не бросило в дрожь при мысли о том, что все это могло быть потеряно, если бы ей не удалось преодолеть своего первого детского увлечения им.

— Я надеюсь на это, — ответила она охрипшим от волнения голосом, догадавшись, что Огюстен собирается поцеловать ее. Однако Маргарита считала, что время для поцелуев еще не пришло: сейчас это лишь могло зажечь в ней огонь страсти, и она бы полностью утратила власть над своими чувствами. — А теперь давайте осмотрим ваш дом.

Из дверного проема, в котором был виден салон, раздался чей-то голос:

— Я счел бы за честь стать гидом для вас обоих.

Там стоял молодой человек плотного телосложения с пышными светлыми вьющимися волосами, свободно ниспадавшими на плечи и обрамлявшими широкое, приятное лицо. Однако его никак нельзя было назвать красавцем по причине тяжелой и слишком выдававшейся вперед челюсти, орлиного носа и множества складок в уголках темно-серых глаз, которые придавали ему чрезвычайно добродушный вид. Что касается возраста, то Маргарита могла бы с уверенностью сказать, что ему не было еще и тридцати. Огюстен приветствовал молодого человека:

— Добрый вечер, мсье барон! Мы заставили вас ждать?

— Ни в коем случае, сир, — учтиво ответил архитектор приятным бархатным баритоном, который, казалось, исходил из глубины его естества. — Консьержка впустила меня лишь несколько минут назад. — Он сделал шаг вперед и Огюстен представил его Маргарите. Барон вел себя так, словно перед ним стояла благородная дама, хотя ее одежда должна была бы убедить его в обратном.

— Вы построили превосходный дом, — с искренним восхищением произнесла Маргарита. В присутствии этого человека она почему-то сразу почувствовала себя легко и непринужденно. — Я уверена, что внутри он так же красив, как и снаружи, судя по тому, что я вижу здесь. — И она показала на лестницу из мрамора с позолоченными перилами и куполообразный потолок, на котором было изображено летнее небо с летящими птицами.

Ответная улыбка барона означала, что он по достоинству оценил похвалу спутницы своего заказчика.

— К счастью, это было не так уж трудно: место выбрано весьма удачно, к тому же мои архитектурные пристрастия и пожелания моего патрона совпали.

Маргарита подумала, что этот барон совсем не похож на заносчивого, надменного аристократа.

— А когда же сюда завезут мебель и все остальное?

Насколько она могла видеть, во всех помещениях, двери которых выходили в приемные покои, царила пустота. Нигде не было ни единого стула.

— Очень скоро. Все вещи — от гобеленов до мебели — заказаны у лучших французских мастеров. Ничего иностранного. Все будет так же, как в Версале.

— Кроме одного: вы строите быстрее, чем король, — пошутила она.

Лицо архитектора буквально расплылось в улыбке:

— Ну уж нет! Мне тоже пришлось хлебнуть лиха. Даже король понимает, что это такое, когда заказанные двери оказываются не того размера и приходится ждать новые. Сколько времени было потеряно из-за нерадивости мастеров и плохого качества некоторых деталей! Однако все закончилось хорошо.

Энергичный и искренний архитектор вызывал у девушки большую симпатию. Она почувствовала ее еще до того, как они встретились, услышав лестный отзыв Огюстена. В этом человеке не было ни малейшего следа самодовольства, хотя строительство этой загородной резиденции было несомненным достижением. Наверное пережитые невзгоды не только воспитали в нем деловую хватку и предприимчивость, но и научили трезво оценивать свои заслуги, что было свойственно и ей. Возможно поэтому она чувствовала, что этот человек чем-то ей близок, словно они были одной породы. Огюстен, стоявший рядом, дружески улыбался и одобрительно кивал.

— Так давайте же пройдем и осмотрим весь дом, а дела обсудим потом.

Осмотр дома доставил Маргарите огромное удовольствие. Никогда в жизни ей еще не было так интересно. Залы и салоны были выдержаны в строгих, гармоничных пропорциях: высокие потолки и просторные помещения. Стены отделаны лионскими шелками разных оттенков. Наверху располагались многочисленные спальни, и каждая из них имела свою ванную из мрамора или специальное место, где тоже можно было вымыться. Она вспомнила слова отца о том, что в Версальском дворце насчитывалось двести пятьдесят ванных комнат. Тогда это глубоко поразило ее и мать, однако теперь, услышав о перенаселенности дворцовых помещений, предназначенных для придворных, она поняла, что такого количества было явно недостаточно и особенно должны были страдать те, кто из чистоты своего тела сделал культ, подражая королю, принимавшему ванны несколько раз в день.

Огюстен и архитектор спустились вниз для делового разговора, а Маргарита вернулась в одну из спален, которая очаровала ее с первого взгляда. В этой комнате должна была жить женщина. Ее стены были отделаны светло-розовыми деревянными панелями и обтянуты шелковыми тканями с узорами из серебряных нитей. Из окон, выходивших на южную сторону, виднелись аккуратные лужайки и круглый летний павильон из мрамора, из-за которого выглядывали верхушки деревьев. Для кого же предназначалась эта спальня? Возможно, первоначально Огюстен хотел «преподнести» ее невесте в качестве свадебного подарка, когда дом еще только закладывался? Но нет, Огюстен никогда не допустит, чтобы здесь жила другая женщина!

Распахнув окно, Маргарита полной грудью вдохнула нежный аромат раннего вечера. Заходившее солнце окрасило все предметы в спокойный золотистый цвет. В этот волшебный вечер ей осталось лишь пожелать, чтобы ее свадьба состоялась именно здесь. Но это было несбыточной мечтой, в которую так приятно поверить на несколько мгновений, закрыв глаза, но затем придется разом стряхнуть с себя сладкие грезы… Маргарита вовсе не собиралась тратить ни минуты своей жизни на бесплодные фантазии, которые никогда не сбудутся. Куда уж лучше иметь синицу в руках, чем журавля в небе и благодарить судьбу, если ей будет ниспослана любовь Огюстена. И тогда она сможет придти сюда, в Шато и жить здесь вместе с ним. Большего ей никогда не удастся достичь. Пусть он потом женится, если так будет нужно, на аристократке и оставит ее в Гавре производить на свет и воспитывать потомство, но кладезем его любви станет лишь она, Маргарита.

Решив, что разговор между Огюстеном и Лорентом Пикардом уже завершился, она спустилась вниз. Однако там было пустынно и тихо. Она переходила из зала в зал, из комнаты в комнату, но нигде не находила мужчин. Затем внезапно до нее донеслись голоса из небольшой прихожей, через которую она только что прошла. Это изумило Маргариту, ведь они не могли зайти туда через дверь, не столкнувшись с ней. Разговор велся в приглушенных, доверительных тонах. В тишине все слова звучали отчетливо, и собеседники даже не подозревали, что кто-нибудь может услышать их.

— Как вы уже могли убедиться, — говорил Пикард, — я следовал тому же плану, по которому был построен дом вашего отца. Даю слово, что никто не узнает от меня, что находится за этой стеной.

— Благодарю вас, — сказал Огюстен. — Для меня жизненно важно, чтобы это осталось тайной. — Он не знал, что Маргарита, которая уже хотела было сообщить о своем присутствии, быстро изменила это намерение.

— Именно по этой причине я и не стал нанимать местных рабочих, а механизм смонтировал сам.

Маргарита, находившаяся в соседней гостиной, бесшумно выскользнула, закрыв за собой двери. Она не хотела, чтобы ее заподозрили в подслушивании. Когда-нибудь в будущем она признается Огюстену в том, что слышала его разговор с Пикардом; к тому времени он поймет, что ей можно доверять любые тайны. Прошло еще несколько минут, прежде чем Огюстен, в свою очередь, обеспокоенный ее долгим отсутствием, начал искать ее и обнаружил за четыре комнаты от потайного помещения — в библиотеке с пока еще пустыми полками.

— А, вот ты где! — воскликнул он. — Барон Пикард хочет попрощаться с тобой.

Маргарита вернулась к ним в зал, миновав на пути прихожую. И хотя она искоса бросила взгляд сначала налево, а потом направо, ей не удалось найти никаких знаков потайного входа, через который они могли пройти.

— Мне не хотелось уезжать, не попрощавшись с вами, мадемуазель Дремонт!

— Прощайте, сир, — вымолвила она, когда Пикард припал к ее руке. — Возможно, мы еще встретимся в не таком уж далеком будущем.

— Я счел бы весьма лестным для себя продолжить наше знакомство.

Она наблюдала за тем, как Пикард прощался с Огюстеном. Он наверняка принял ее за любовницу своего патрона и сам был не прочь приударить за ней. Какими прозрачными были намерения этих мужчин! Женщина всегда могла угадать их самые потайные мысли, как бы они их ни маскировали, подтверждением чему служило поведение барона.

— У меня есть для тебя еще один сюрприз, — объявил Огюстен, как только они остались наедине. — К этому времени он должен быть уже готов.

Маргарита подумала, что он хочет посвятить ее в тайну скрытой двери, и мысль о том, что она пользуется таким безграничным доверием с его стороны, чрезвычайно обрадовала ее. Вместо этого Огюстен провел ее в розовый будуар, виденный ею прежде. Но теперь все изменилось. Там, где раньше было лишь пустое помещение, находился складной стол, накрытый к ужину; на камчатой скатерти лежали столовые приборы из серебра и стояла хрустальная посуда. За окном уже стремительно сгущались сумерки, и поэтому свечи в канделябрах были зажжены. У стола стояли два табурета с бархатными подушечками.

— Все это приготовили невидимки? — весело предположила Маргарита, догадавшись, что стол накрыла консьержка. Однако ей так хотелось поверить, что здесь не обошлось без колдовства, ибо это означало продолжение мистического настроения, радостного ожидания чуда, которое овладело ею, когда она бродила по верхнему этажу.

— Ты правильно догадалась, — ответил Огюстен в том же духе. — На закате сюда являются привидения и служат обитателям этого дома.

За едой царило приподнятое настроение. Под снятыми Огюстеном серебристыми салфетками оказались разнообразнейшие холодные и горячие закуски; мясо домашних животных, птица, дичь, рыба в вареном и копченом виде, заливное, буженина и прочие деликатесы. В великолепных блюдах и кувшинах севрского фарфора были салаты, соусы, компоты, желе и засахаренные фрукты. Еще никогда в жизни не приходилось ей пробовать таких тонких, ароматных вин, которые скользили в горле как божественный нектар. Остаток вечера после ужина проходил словно в некой золотистой дымке. Маргарита помнила, что она танцевала с Огюстеном в пустом бальном зале при свете пары канделябров, которые он захватил с собой со стола и поставил на камин из розового мрамора. Находясь в состоянии эйфории, девушка кружилась в вихре деревенского танца, знакомого с детства. Высокая тень, отбрасываемая ею, металась по стенам, обтянутым парчой, на короткие мгновения затемняя мерцание золотых нитей. Огюстен отбивал ладонями ритм, а она напевала мелодию, эхо которой, отдававшееся под сводами зала, напоминало пение посаженного в клетку жаворонка. И вдруг у нее закружилась голова, и она остановилась посреди зала. Ее многочисленные нижние юбки и ситцевое платье, развивавшиеся ниже колен, взметнулись в последний раз и опали.

— Тебе нехорошо? — с тревогой спросил Огюстен; его фигура неясно маячила перед ней в потоке мягкого, теплого света свечей, наплывавшего, словно туман. Маргарита посмотрела на него сквозь ресницы и почувствовала, что он все больше и больше оказывается в ее власти. Еще несколько шагов, и он встретится с ней на троне любви. Это можно было легко определить по его глазам, в которых ярко пылал огонь желания. Ни один мужчина в мире — так, по крайней мере, ей казалось — не обладал таким страстным взглядом. Решив подразнить его, она не стала отвечать, а, увернувшись, начала танцевать медленный курант, которому ее обучила Мари Принтемпс, негромко напевая мелодию. В течение нескольких чарующих минут Огюстен наблюдал за Маргаритой, а затем присоединился к ней; правое плечо выдвигалось вперед после шага правой ноги, затем точно такое же движение делали левая нога и плечо, и все это сопровождалось грациозными поклонами в ту и другую сторону поочередно, а руки партнера покоились на изящной талии партнерши. Все их движения были удивительно гармоничны. Их тени то соединялись в одну, то скрещивались, а затем расходились, и на полу, стенах и потолке возникали причудливые узоры. В конце концов, Маргарита сделала реверанс, изящно описав полукруг ногой, но, не удержавшись, села на пол. Весело засмеявшись, она подняла глаза и посмотрела на Огюстена:

— У меня ноги подкашиваются от вина. Похоже, я так и останусь на этом месте, и никакая сила на свете не сдвинет меня отсюда.

Довольный удачным вечером, Огюстен сел рядом с ней, облокотившись на колено:

— Лучшего я и не желал бы. Если бы ты осталась здесь, я имею в виду…

Она поддразнила его, отведя глаза в сторону, а лицо при этом приняло глубокомысленное выражение. Со стороны можно было подумать, что она колеблется и раздумывает. Наконец, последовал уклончивый ответ:

— Давайте не будем пока об этом говорить.

— Кто научил тебя танцевать?

— Учительница, о которой я вам рассказывала.

— Она знала свое дело. А что ты скажешь, если мы с тобой потанцуем в Версальских садах? В следующем месяце намечено устроить несколько грандиозных балов и гуляний с фейерверками. — Предвидя отказ, причина которого была очевидна, он добавил: — Но тебе придется позволить мне купить для тебя подходящее платье, иначе нас обоих попросят выйти вон!

Еще раньше, обдумывая это обстоятельство, Огюстен пришел к выводу, что будет лучше, если Маргарита почувствует себя в роли благодетельницы, милостиво соизволившей принять платье в силу необходимости, нежели он предложит ей подарок, от которого она, скорее всего, откажется. И не важно, какие слова при этом прозвучат — результат будет одинаковым. Лучшего момента для приглашения выбрать было нельзя, ибо Маргарита сейчас витала в облаках, находясь под воздействием винных паров. Огюстен видел, что его слона упали на благодатную почву.

— Ни за что на свете я не хотела бы поставить вас в неудобное положение! — взволнованно воскликнула Маргарита.

— Ну что ж, значит, договорились. Я попрошу одну из придворных дам порекомендовать хорошую портниху и пришлю ее к тебе.

У Маргариты возникло смутное ощущение, что она слишком быстро уступает поле битвы, однако это почему-то нисколько не тревожило ее. Этим вечером происходили чудеса, и казалось, вместо крови ее артерии были переполнены волшебными золотыми воздушными пузырьками, которые лопались и снова возникали из источника счастья, природа которого была ей неизвестна. Маргарита подняла руки над головой и медленно, словно ее постепенно увлекали за собой чьи-то невидимые руки, опустилась на спину и распростерлась на полу, мечтательно глядя в потолок.

— Во всей Франции нет такого дома, который мог бы сравниться с этим великолепием…

— И женщины, хоть отдаленно напоминающей тебя… — Огюстен наклонился, всматриваясь в ее лицо. Легче всего было бы соблазнить ее прямо сейчас, но он хотел, чтобы она почувствовала истинное желание и любовь и осознавала свои действия. Было бы нечестно и несерьезно воспользоваться состоянием полусонной эйфории, в котором она сейчас находилась.

— Уже поздно. Я отвезу тебя домой.

Бережно поддерживая, Огюстен поднял ее и поставил на ноги. Маргарита на мгновение приникла к нему и жадно, словно в каком-то забытьи, потянулась к его рту губами, но затем опомнилась и отвернулась. В последнем всплеске энергии она раскинула руки и торжествующе закружилась по залу, словно ребенок, стремящийся продлить приятное ощущение, а затем легкими, танцующими шагами пересекла зал и сбежала по ступенькам крыльца к ждавшей их коляске, в которую уже были запряжены свежие лошади. На обратном пути Маргарита все время тихо напевала — для себя и для него.

Они расстались у каменной лестницы, которая вела к двери ее квартиры и располагалась позади шляпной мастерской во внутреннем дворике, вымощенном плиткой.

— Спокойной ночи, Огюстен! Сегодняшний вечер я запомню надолго, — произнесла она, стоя на верхней площадке.

— Это всего лишь начало. Таких вечеров у нас будет еще много.

Продолжая улыбаться, Маргарита медленно поднялась еще на несколько ступенек, но внезапно повернулась и бросилась вниз. Огюстен вдруг почувствовал прикосновение горячих, мягких губ и в следующий момент уже крепко сжимал ее в объятиях. Она сделала слабую попытку вырваться, заранее обреченную на неудачу. В этот момент ее девичий, не слишком умелый поцелуй претерпевал изумительные превращения. Огюстен, завладев ее языком, втянул его в свой теплый, влажный рот, и только тогда она узнала, каким должен быть поцелуй. Маргарита прижалась к нему всем телом и почувствовала, как высокая, прекрасная волна поднимается в ней. Это было доселе неведомое ей ощущение, которое бессознательно подавлялось и пряталось где-то в глубине все эти долгие недели, однако теперь ее душевные раны залечила любовь, и оно вырвалось, наконец, на поверхность.

Огюстен разжал объятия и отпустил ее. Маргарита глубоко вздохнула, не сводя с него глаз. Он осторожно, едва прикасаясь, провел рукой по ее щеке и тихо произнес:

— Иди спать, Маргарита, а то я отнесу тебя на руках…

Задыхаясь от волнения, она отпрянула от Огюстена и, путаясь в юбках, стремглав побежала вверх по лестнице. Захлопнув дверь и закрыв ее на засов, девушка вбежала в спальню и бросилась на кровать. Сердце отчаянно колотилось у нее в груди, и все тело изнывало в какой-то сладостной истоме, особенно самые интимные его части. Слова Огюстена заставили ее опомниться и вызвали смятение в душе. Она испугалась неудержимого желания ощутить прикосновение его рук к своей обнаженной плоти и познать его ласки. Слишком рано! Он еще не любит ее! Она не должна позволять своей страсти поставить под удар все то, о чем они уже условились. Если он овладеет ею, а его сердце по-прежнему останется для нее чужим, как же тогда она сможет навсегда удержать его? Между любовью и физическими удовольствиями может лежать расстояние во много тысяч лье, но разделенная любовь и нежность в состоянии преодолеть любое испытание, посланное судьбой.

Она заснула, не раздеваясь, и утром чрезвычайно удивилась, обнаружив, что проснулась одетой. Однако ее удивление было недолгим: схватив корзинку с веерами, Маргарита помчалась во дворец, рассчитывая, что и этот день окажется не менее прибыльным.

Днем ей довелось увидеть нескольких членов королевской семьи, которые поднимались и спускались по лестнице и проходили через вестибюль. Иногда они садились в карету, ожидавшую у подъезда. Многих из них Маргарита знала в лицо, поскольку прежде неоднократно видела их, включая принцев крови и принцесс, однако вблизи они производили иное впечатление. Особенно заинтриговали ее две дамы, соперничавшие в борьбе за благосклонность короля, — мадам де Монтеспан и мадам де Ментенон. Первая слишком располнела и предпочитала в одежде яркие, броские цвета, а вторая обладала обворожительной улыбкой и не терпела экстравагантности. Ее элегантные наряды отличались темными тонами, из украшений мадам де Ментенон признавала лишь небольшой золотой крест. Единственный законный сын короля, прозванный за свой высокий рост Великим дофином, постоянно сыпал безобидными шутками. У него было румяное, упитанное лицо, свидетельствовавшее о прекрасном здоровье и отменном аппетите, которое обрамляли кудрявые волосы, спускавшиеся на плечи и отливавшие на солнце золотом. Его жена, довольно толстая и неповоротливая, была женщиной недалекого ума, но Великий дофин, казалось, не замечал этих недостатков; его преданность супруге не знала границ.

Самым колоритным персонажем являлся младший брат короля, которого всегда величали «мсье». Раскрашенный как куколка, он всегда быстро пробегал мимо в туфлях на высоких каблуках. Несмотря на полную противоположность Людовику в сексуальных предпочтениях, он был женат и даже имел детей.

Появление королевы, как правило, не вызывало никакой реакции со стороны деловито торгующих продавцов и покупателей, которые едва ли обращали на нее какое-либо внимание, если только не оказывались у нее на пути. Однако все обстояло иначе, когда прибывал Людовик. Это было похоже на внезапную вспышку солнечного света, поражавшую всех присутствовавших. Гипнотическое действие его личности проявлялось и в том, что даже стоявшие в самом конце вестибюля помимо своей воли принуждены были смотреть в его направлении, изо всех сил вытягивая шеи, а от бесчисленных поклонов и реверансов начинало рябить в глазах.

Каждый раз, завидев короля, Маргарита испытывала к нему ужасное отвращение. Для нее он был злодеем, безжалостным чудовищем, обрекшим ее мать на страдания и, в конечном счете, на смерть. Она никак не могла взять в толк: почему он, самый вежливый из всех королей, изящно кивавший всем, кто попадался ему в вестибюле на глаза и не устававший от этих знаков внимания, сколько бы раз ему ни пришлось там проходить, — почему же он так ожесточил свое сердце против несчастной женщины, у которой от горя помутился разум? Она видела, как этот учтивейший монарх всегда снимал шляпу перед любой знатной дамой, которая была ему лично знакома. Перед любым придворным, который кланялся ему, он приподнимал шляпу, притом угол подъема зависел от ранга этого придворного. Маргариту удивляло то, что король помнил, кто из них был герцогом, маркизом, графом или бароном. Ведь их было при дворе великое множество, и все-таки король помнил и никогда не делал ошибок.

Когда вечером она вернулась домой, ее уже ждала портниха. Мадам Дрюо коротала время, сидя в шляпной мастерской. После долгого пути она решила дать себе отдых. Завидев Маргариту, она выбежала наружу и последовала за ней во внутренний дворик. Это была крупная женщина властного вида. С ней пришла и ее ученица, запуганное существо, державшее мерную ленту и подушечку для иголок и булавок.

— Среди моей клиентуры очень много придворных дам, — сообщила мадам Дрюо Маргарите, как только они оказались в ее квартире, — и я горжусь, что никакая другая портниха не может шить такие красивые платья!

Произнося эти слова, она одновременно внимательно смотрела вокруг и делала свои выводы. Обстановка в квартире свидетельствовала о весьма скромном достатке ее хозяйки, однако везде царила чистота и опрятность. Мадам Дрюо частенько приходилось шить платья любовницам придворных, но впервые она снимала мерку с девушки, жившей над шляпной мастерской. Впрочем, портнихе было все равно, поскольку за это платье ей предлагали хорошие деньги. Даже в простенькой повседневной одежде из ситца в полоску эта девушка выглядела с достоинством. У нее было худощавое, изысканное лицо элегантной дамы. Но почему такая гордая, изящная красота должна была прозябать в этой трущобе? Это уже было за пределами понимания мадам Дрюо, но она не стала задавать лишних вопросов. Если заказчица появится на балу в ее платье, это лишний раз прославит мастерство портнихи, а следовало упомянуть, что последняя не страдала недостатком тщеславия.

— Садитесь, пожалуйста, — предложила Маргарита, указывая на стул.

Мадам Дрюо не заставила себя долго упрашивать, однако когда ее ученица высказала робкое намерение последовать ее примеру, сердитый щелчок пальцами заставил бедняжку тут же остановиться. Язык мадам заработал без остановки, изливая на слегка оторопевшую Маргариту поток сведений и советов относительно последних веяний моды. Из бархатной коробки, поставленной на стол ученицей, портниха извлекла несколько маленьких кукол, с помощью которых продемонстрировала свои понятия о стиле, выборе ткани и цвете. На одной из них она слегка потянула за край шелковое платье:

— Как видите, происхождение этой простой верхней юбки определить почти невозможно. — Она аккуратно поставила куклу на ладонь левой руки, слегка придерживая ее за голову кончиком указательного пальца правой. — А теперь обратите внимание, как можно спрятать излишнюю полноту при помощи обилия складок сзади, которые скрепляются симпатичным бантом или брошкой. Какой бы вариант вы ни выбрали, юбка обязательно должна плавно переходить в хотя бы небольшой шлейф. Что касается нижней юбки, то она прикрепляется спереди к плотно облегающему тело лифу. Посмотрите, правда, очаровательно? Грудь почти обнажена, но прикрыта тонкой, прозрачной вуалью, похожей на сияние восходящего солнца. Она интригует мужчину, ему во что бы то ни стало хочется знать, что же там скрывается. Нет ничего более соблазнительного…

— Думаю, это не для меня, мадам Дрюо, — возразила Маргарита. — У меня вовсе нет желания разоблачаться перед всем миром до такой степени. Я удовлетворюсь обычным низким вырезом. Что касается цвета…

— …То вам подойдет темно-голубой, изумрудно-зеленый или нефритовый, моя дорогая!

Закрыв глаза, мадам Дрюо уже рисовала в воображении свое будущее творение, и этот процесс вызвал у нее такую бурную реакцию, что она чуть было не упала в обморок.

Маргарита согласилась, что цвета, перечисленные мадам, в принципе неплохо смотрелись бы на ней, но дело было в том, что она уже заранее обдумала будущее платье до мельчайших деталей.

— Для верхней юбки подойдет золотая газовая ткань, такая, как та, что поблескивает на прелестной тафте, в которую наряжена третья кукла. Она тонкая, как бумага, и очень хрупкая.

Мадам Дрюо посмотрела на нее с уважением. И в самом деле, ничто не пойдет лучше к этим рыжеватым локонам, чем искрящийся блеск золота. Эта молодая особа обладает отменным вкусом и поступила совершенно правильно, отвергнув большое декольте. Только вульгарные женщины стремились выставить свое тело напоказ. Она быстро сделала необходимые пометки у себя в блокнотике.

— Ну что ж, с этим нарядом все ясно, — удовлетворенно сказала мадам Дрюо. — Теперь мы можем обсудить и все остальное.

— Остальное? — эхом отозвалась изумленная Маргарита.

Мадам Дрюо кивнула.

— Мсье Руссо сказал, что вы должны иметь все, что пожелаете. Две дюжины платьев или даже больше, если вам столько понадобится, шляпки и пелерины, чулки и все прочее. Можете не думать о деньгах: он не ограничивает ваши расходы. Я могу помочь вам советами.

Маргарита поднесла руки ко лбу, как бы собираясь с мыслями. Вот и сбылась мечта ее матери: она могла иметь все, что только может пожелать женщина, — любые предметы роскоши, красивые модные наряды, но все это было преждевременно и сыпалось, как из рога изобилия. Очевидно, она снова должна поступить точно так же, как и накануне вечером, когда ей пришлось не без помощи Огюстена обуздать свои почти полностью вышедшие из-под контроля чувства. Щедрость ее покровителя необходимо умерить, пока не придет время — их время.

— Пока что достаточно одного платья, — решительно произнесла Маргарита тоном, не терпящим возражений, — хотя мне понравились все фасоны, которые вы показали. Можете снять с меня мерку сейчас, мадам Дрюо, и как только платье будет готово, пришлите его мне.

Портниха открыла рот, словно собиралась сказать что-то, но затем, передумав, вырвала мерную ленту из рук ученицы.

Как только мадам Дрюо записала все данные измерений и обе женщины покинули ее квартиру, Маргарита тут же забыла о них и стала подсчитывать дневную выручку. Даже с учетом летней жары, способствовавшей сбыту вееров, результат превзошел все ожидания. Но самым важным ее достижением, обещавшим закрепить успех и упрочить положение, был заказ, полученный от двух знатных дам, молодых и модно одетых, которым потребовались вееры с особыми узорами и разных расцветок. За их изготовление Маргарита решила приняться не мешкая. Она подумала, что, возможно, уже настало время нанять опытную помощницу, хотя это и несколько опережало ее расчеты.

Маргарита трудилась допоздна и наутро встала спозаранку, чтобы продолжить работу. Когда она взяла корзину и направилась во дворец, казалось, что позади уже целый трудовой день: усталость давала о себе знать. Однако Маргарита испытывала удовлетворение и гордилась своим достижением.

Совершенно случайно она встретила Огюстена, когда тот шел по Королевской площади. Увидев Маргариту, он ускорил шаг. Они остановились в самой гуще движения. Вокруг проезжали кареты и коляски, скакали всадники, носильщики несли портшезы, строем промаршировал отряд швейцарских гвардейцев, не говоря уже о многочисленных пешеходах, двигавшихся в обоих направлениях.

— А я как раз шел разыскивать тебя, — радостно сообщил ей Огюстен. Они стояли, улыбаясь друг другу и не скрывая того, что оба рады неожиданной встрече. Казалось, сама природа радовалась вместе с ними. Утро выдалось замечательное. На лазурном небе не было ни облачка. Хотя еще не было десяти часов, от брусчатки на площади исходило тепло, накопленное за предыдущий день.

— Портниха приходила, если вы это хотели узнать.

— Да, я это уже слышал. Мадам Дрюо сообщила мне, что ты выбрала лишь одно платье. — Его глаза на мгновение сузились, как бы давая понять, что это пришлось ему не по вкусу. — Ты собираешься сходить со мной только на одно празднество?

— Нет. А почему вы спрашиваете?

— Это все, что я хотел услышать. — Его лицо опять расплылось в широкой улыбке, словно было устранено сильно досаждавшее ему препятствие. — Ну, а что ты скажешь, если мы с тобой устроим пикник с ужином где-нибудь в окрестностях Версаля сегодня вечером?

— Ну конечно же! А как же королевский ужин? Ведь вы обязаны там присутствовать. — Она напоминала ему о том, что он и так пропустил один ужин во дворце во время их визита в Шато Сатори.

Огюстен пренебрежительно махнул рукой.

— Этим вечером там устраивается торжественный государственный банкет в честь высоких иностранных гостей, на который меня, благодарение Богу, не пригласили. Так что мы с тобой можем спастись от городской жары и сменить ее на прохладу какого-нибудь местечка за пределами Версаля.

В просторном вестибюле с мраморным полом и лестницей жара особенно не ощущалась, однако об изнурительном уличном зное свидетельствовал вид распаренных, мокрых от пота посетителей дворца, пробегавших по своим делам и иногда останавливавшихся, чтобы купить веер, если у них такового не оказывалось. Покупателями Маргариты были как мужчины, так и женщины, причем она учла эту особенность, и вееры для мужчин были изготовлены из простого пергамента или темного шелка. Несмотря на то; что сегодня она принесла самую большую партию вееров, к полудню все они были уже распроданы и ей пришлось идти за новыми. Корзинка вновь почти опустела, когда Маргарита решила пораньше уйти домой, чтобы успеть доделать заказанные вееры до того, как за ней заедет Огюстен и они отправятся на пикник. Оба веера уже были насажены на палочки, когда за окном, выходившим во двор, послышался шум подъезжавшей коляски. Маргарита встала с места и быстро сбежала вниз по лестнице в предвкушении приятного вечера.

На улице по-прежнему стояла изнуряющая, удушливая жара. Огюстен отвез девушку в небольшую тенистую лощину, по которой протекала речушка с живописными извилистыми берегами. Оттуда открывался прекрасный, вселявший в душу покой, вид на холмистую равнину с перелесками, зелеными лугами и аккуратно возделанными полями. Прибыв на место, он тотчас же спросил разрешения снять парик, и Маргарита, улыбаясь, милостиво даровала его: ей очень хотелось, чтобы их отношения были лишены какой бы то ни было официальности. Когда-то в юности Огюстен и его друзья, презирая парики, имели привычку носить свои собственные волосы, отпустив их до плеч, но то время давным-давно миновало, и теперь приходилось отдавать дань требованиям этикета, несмотря на их явную, обременительность. Маргарита всегда испытывала жалость к мужчинам, которым приходилось, невзирая на погоду, таскать у себя на голове эту своего рода тяжелую и очень теплую шапку, и хотя парики на самом деле были куда легче, чем казались, по размеру их можно было сравнить с детским одеялом. Крик моды, например, требовал, чтобы парики спускались почти до пояса. Облегченно вздохнув, Огюстен стянул с головы поблескивающий в лучах солнца парик и вместе со шляпой швырнул на землю, после чего избавился и от своего камзола. Оставшись в длинном шелковом жилете, откуда выглядывали рукава белоснежной рубашки, он широко раскинул руки и нарочито громко воскликнул:

— Ну как? Я все еще нравлюсь тебе в таком скальпированном виде?

И до этого Огюстен выглядел великолепно — парик придавал ему чрезвычайно эффектный вид, но теперь, по мнению Маргариты, его привлекательность усилилась, по крайней мере, вдвое. Его коротко подстриженные черные волосы росли так же буйно, завиваясь в кудри, как и у Маргариты, и издали походили на шапку. В шутку она притворилась, глубокомысленно прижав палец к виску и обойдя Огюстена кругом, будто рассматривает его, как скульптуру.

— Вы выглядите чудесно, — произнесла она и, не выдержав, расхохоталась, опять оказавшись с ним лицом к лицу. — Вам следует основать новую моду: ходить без париков.

Огюстен откинул голову назад и стал вторить ей раскатистым смехом.

— А как же быть с мастерами, делающими парики? Ведь этак все они останутся без работы и умрут с голоду. Они же поднимут восстание против меня! — Он протянул руки вперед и, осторожно погрузив их в кудри Маргариты, приблизил к себе ее смеющееся лицо. Выражение его глаз стало чуть-чуть серьезнее.

— Слава Богу, чудачества моды не посягнули на твою прекрасную корону!

Он целовал ее не спеша, нежно, совсем не так, как прошлым вечером. Руки Маргариты скользнули поверх его плеч и сомкнулись у него на шее. Она закрыла глаза, отдаваясь целиком этому новому чувству, изумленная нежностью Огюстена, которая привела ее в полное смятение. Сердце, казалось, кричало от восторга, пытаясь произнести слова любви и стремясь услышать ответ. Но когда поцелуй закончился, Огюстен просто улыбнулся ей и, шутливо щелкнув по кончику носа, предложил посмотреть содержимое корзины, в которой находилась закуска для их пикника.

Тем временем солнце зашло, и на небе появились звезды, но прохладный ветерок, который освежающе зашелестел бы листвой деревьев и пригнул бы верхушки густой травы, так и не долетел до лощины. Поужинав, они долго разговаривали, сидя на траве, желая как можно глубже окунуться в жизнь друг друга, познать ее и научиться взаимному пониманию. Прошлое не должно было оставлять тайн и недомолвок; очищенное от груза недоверия, оно могло лишь способствовать упрочению их союза. Неподалеку вдруг начал выводить трели соловей; Маргарита поднялась с земли и, подойдя к берегу речушки, встала там и долго слушала, окутанная волшебным лунным светом. Когда Огюстен присоединился к ней, то увидел слезы в ее глазах и стер их своими поцелуями.

Вскоре Маргарита узнала, что знатным дамам понравились ее вееры. К ней стали все чаще обращаться и другие придворные модницы, которые перебирали ее товар и, не найдя веера с подходящим узором, заказывали ей изобразить жасмин, или сирень, или любой другой цветок, которому они отдавали предпочтение; первоначально она предполагала восполнять запас вееров взамен проданных, работая по вечерам, но во-первых, тогда ей и в голову не приходило, что продажа пойдет так бойко, а во-вторых, она не могла не встречаться с Огюстеном, когда тот бывал по вечерам свободен от обязанности присутствовать во дворце. Эти встречи имели для нее огромное значение, и ее не волновало даже то, что мадам Дрюо до сих пор не закончила то золотое платье. Она была счастлива, что Огюстен получал от этих встреч не меньшее удовольствие, чем она сама. Они разъезжали по сельским дорогам, отыскивая местечко для пикника поукромнее и поживописнее, или ужинали при свечах в летнем павильоне Шато Сатори, а мотыльки порхали между настенных бра, как миниатюрные призраки.

Однажды — это было в воскресенье — он взял ее собой в Париж. Они отправились в карете, так как расстояние было не очень близкое и Огюстен не хотел утомлять себя обязанностями кучера. Маргарите впервые довелось посетить большой город, и это пребывание в Париже произвело на нее большое впечатление. Специально готовясь к этому случаю, она истратила часть заработанных денег на отрез голубого шелка и сшила простенькое, но элегантное платье. Ведь не могла же она компрометировать Огюстена, сидя с ним в одном экипаже и будучи одетой в ситцевую юбчонку и блузку, годные для деревни! А что, если ему повстречаются знакомые? Не все же были такими, как Лорент Пикард. По пути в Париж она рассказала Огюстену о своих дальнейших планах расширения производства вееров и с облегчением увидела, как тот отреагировал снисходительной улыбкой вместо возражений, которых она ждала и так опасалась.

— А почему бы мне не вложить деньги в твое дело? — предложил Огюстен. — Мы с отцом всегда поддерживали смелые предприятия, которые обещали дать хорошую прибыль.

— Позднее, может быть, — согласилась Маргарита, — а пока я хочу начать все сама.

Огюстен был уверен, что ему еще не приходилось встречать более непредсказуемой женщины. В данном случае это делало ей честь. Разумеется, лучше будет, если она займется созданием настоящей мастерской и это отнимет у нее все свободное время, нежели пребывать в праздности и, в конце концов, обнаружить, что на свете есть и другие мужчины, более приятные и молодые, чем он, которые будут пробовать отнять ее у него. Существовал, кстати, давний обычай, согласно которому, королевские любовницы брали подарки и деньги от тех придворных, которые хотели, чтобы за них замолвили словечко перед королем. Огюстену было известно, что и мадам де Монтеспан, и мадам де Ментенон в этом отношении ничем не отличались от других и даже соперничали между собой в поиске выгодных «клиентов». По сравнению с этими сомнительными делишками производство вееров было гораздо более почтенным занятием.

— Скоро ли мы доберемся до Парижа? — нетерпеливо спросила Маргарита.

— Осталось немного.

Оказавшись в городе, они совершили небольшое путешествие по его улицам, и Огюстен показал ей наиболее знаменитые здания: Сен-Луи — колыбель Парижа и великий собор Нотр-Дам. Они побывали у Сен-Шапель, восхитившись ее прекрасными мозаичными витражами, взглянули на Пале-Рояль, который в течение жизни многих поколений являлся резиденцией герцога Орлеанского, и на многие другие сооружения периода раннего средневековья, продолжавшие определять стиль и дух Парижа, несмотря на бурные ветры перемен, ощущавшиеся в активной перестройке и реконструкции города, типичной для последних двадцати лет правления Людовика XIV. Когда они проезжали мимо Лувра, взгляд Маргариты упал на ту его часть, которая постоянно находилась в строительных лесах. Казалось, что король не может видеть Лувр без них. Осенью, когда двор вернется в эту резиденцию, встречи с Огюстеном станут редкими. Маргарита вдруг подумала, что Париж таит в себе угрозу ее счастью, но когда она повернулась к Огюстену и тот поцеловал ее, эти мысли пропали и больше не возвращались.

Остаток дня они провели, разгуливая пешком, как и другие многочисленные парочки, и наслаждаясь прекрасным летним воскресеньем. Повсюду царил дух беззаботного веселья, тон которому задавали акробаты, жонглеры, певцы, танцоры, музыканты и труппы бродячих актеров, которые давали представления чуть ли не на каждом углу. Каждый момент пребывания здесь доставлял ей истинную радость. Вскоре она, однако, почувствовала на себе взгляд Огюстена, смотревшего на нее куда пристальнее, чем на разряженных в пестрые карнавальные одежды клоунов, которые кувыркались и смешили собравшихся парижан пародиями и прибаутками.

— Но ведь ты можешь увидеть меня в любое время, — подразнила она его, незаметно для себя перейдя на «ты». — Не пропусти этого великолепного представления!

Искушенное, несколько ироничное выражение на лице Огюстена — человека, уже умудренного жизнью, — болезненно напомнило ей о девятнадцати годах их разницы в возрасте. Маргарита никогда раньше не задумывалась над этим, но теперь вдруг осознала, какой наивной должна казаться ему, столько повидавшему и испытавшему. Заметив румянец смущения на ее щеках, Огюстен ободряюще обнял ее и, наклонившись, прошептал в самое ухо:

— А как же я могу смотреть на что-то еще, если ты озаряешь все кругом своей красотой, словно лучами утреннего солнца?

Ни одной женщине, подумала Маргарита, не доводилось выслушивать от мужчин более приятных комплиментов. То, что могло омрачить чудесно проведенный день, превратилось в заключительный мажорный аккорд радостной симфонии, звучавшей в ее душе.

Они выехали из Парижа, когда на город уже опустились сумерки. Карманы Огюстена были полны разными безделушками, купленными для нее у уличных разносчиков. В карете Маргарита с удовольствием ела вкусные, но приторные и липкие сладости, угощая и Огюстена — до тех пор, пока у них не образовался ком в горле и не наступила жажда. Когда Маргарита взбежала к себе по лестнице, он был готов последовать за ней. Ей стоило лишь подать ему знак, что период взаимной проверки окончился.

Двумя днями позже, успешно распродав весь свой товар, Маргарита пошла навестить одну молодую вдову, бывшую всего лишь несколькими годами старше ее; вдова делала вееры для того же парижского магазина, что и они с покойной матерью. Поднявшись в мансарду, которую снимала Люсиль Солон, Маргарита встретила теплый прием. При этом она заметила, что хозяйка вынуждена оторваться от работы. На столе были разложены палочки, к которым Люсиль собиралась приклеить пергамент.

— Наверное, я выбрала не самое удачное время? — предположила вслух Маргарита.

— Вовсе нет. — Люсиль, симпатичная брюнетка, пожала плечами, как бы извиняясь. — Если ты не против, давай поболтаем, пока я буду работать, а не то клей затвердеет.

Маргарита была уже давно знакома с Люсиль, но знакомство это не переросло в тесную дружбу. Она понимала причину, по которой Люсиль вынуждена была работать допоздна. Люсиль пришлось долгое время ухаживать за больным мужем, который все-таки умер, и она залезла в долги. Теперь, работая в этой мансарде, она надеялась вновь встать на ноги. Ей нельзя было отказать в мужестве и трудолюбии. Маргарита чувствовала, что именно Люсиль с ее мастерством и усердием поможет ей осуществить задуманное. Поговорив немного о новостях, Маргарита приступила к делу, которое привело ее в сюда.

— Сейчас я работаю самостоятельно и продаю свои вееры во дворце. У меня там постоянное место…

Она посвятила ее во все подробности, не обойдя и размер заработка, который была готова выделить из прибыли и который был больше того, что имела Люсиль в настоящее время. Торговля раскрыла глаза Маргарите. Она поняла, какие огромные прибыли получают другие, платя крестьянкам-надомницам сущие гроши, и решила во всех своих расчетах с наемными работницами быть предельно честной.

Люсиль, похоже, была готова принять предложение Маргариты, но вела себя несколько неуверенно.

— Ни на кого я бы не работала с таким удовольствием, как на тебя. Что же касается твоих расценок, то они куда выше, чем те, которые мне могли платить в любом другом месте. Но до меня дошли слухи, что тебя посещает богатый покровитель. Все знают, что он был в вашем доме после смерти твоих родителей и тебя часто видели вместе с ним в коляске. А что, если он запретит тебе работать? Ведь я тогда окажусь совершенно без средств к существованию, потому что, когда начну работать на тебя, все мои прежние связи будут оборваны. — Она покраснела от смущения. — Прости, что я так говорю о твоих интимных делах, ведь ты сделала мне очень щедрое предложение, но пойми: несмотря на все перемены, Версаль так и остался деревней, и сплетни и слухи распространяются тут так же, как и раньше.

Маргариту ошеломило то, что, как оказалось, ее отношения с Огюстеном больше не оставались тайной. Но, с другой стороны, Люсиль высказала ей то, о чем она уже не раз думала.

— В том, что ты услышала, есть доля правды. И все же свою судьбу решаю я сама. Я никогда не смогу вести жизнь придворной дамы. Это подходит для знати, но не для меня.

Люсиль прервала ее:

— Мадам де Ментенон не принадлежит к ним. Она была всего лишь кормилицей и воспитательницей незаконнорожденных детей Атенаис де Монтеспан и короля, пока тот не проникся к ней симпатией.

— Да, так говорят. Но она всегда вращалась в высшем свете и к тому же является вдовой знаменитого поэта. Ее положение и мое — это разные вещи. Я ведь не могу, как эта дама, вместе с двором переезжать из дворца в дворец и проводить время в развлечениях, когда Огюстену придется ехать посланником куда-нибудь заграницу. — Встав со стула, на котором сидела, Маргарита оперлась обеими руками о стол и устремила на Люсиль напряженный взгляд. Та прервала работу: рука, державшая кисточку, повисла в воздухе, а на лице появилось недоуменное выражение. — Всегда, насколько я себя помню, мне приходилось работать, не покладая рук, и я не могу сидеть без дела в ожидании его возвращения. Я поставила цель: иметь во дворце лоток, а в городе открыть мастерскую и магазин. Моя мать потеряла здоровье, работая на жалкое подаяние, точно так же, как работаешь сейчас ты и сотни других женщин, подобных тебе. Я могла бы предложить им хорошо оплачиваемую работу, как только мне удастся развернуться. Давай попытаем счастья вместе, Люсиль! Ты не пожалеешь об этом, обещаю!

Люсиль положила кисточку на стол и с задумчивым видом откинулась на спинку стула.

— Я согласна! — объявила она наконец. — За неделю управлюсь с этим заказом и со следующего понедельника начну работать на тебя.

У Маргариты вырвался вздох облегчения. Ей удалось преодолеть еще одну ступень на пути воплощения своих честолюбивых замыслов, и о такой помощнице, как Люсиль Солон, можно было только мечтать.

Вернувшись домой, она обнаружила записку от мадам Дрюо, в которой говорилось, что готовое платье будет доставлено ей в день празднества.

Шато Сатори было уже полностью обставлено, и Огюстен переехал туда. Некоторые документы, ранее хранившиеся в Мануаре, теперь перешли в его владение. В них были занесены сведения о многочисленных случаях несправедливого или даже жестокого обращения с собратьями по вере — гугенотами, которые ему удалось узнать. Он расследовал все, что мог, и апеллировал к королю, пытаясь обратить его внимание на вопиющие факты религиозных притеснений со стороны католической церкви и официальных властей. Постепенно знакомясь со многими единомышленниками, Огюстен создал по всей Франции своеобразную сеть по сбору информации. Он изобрел тайный шифр для переписки и срочных сообщений, ибо у секретной службы Людовика везде были глаза и уши. Гугеноты часто приходили к нему посоветоваться и рассматривали его как защитника своих интересов при дворе. С помощью этих представителей протестантских общин Огюстен основал убежища, где находили временный приют те, кому грозила смертельная опасность.

Случилось так, что однажды утром он имел аудиенцию у короля; она касалась отношений с гугенотами. На юге Франции, в одной из провинций, начались преследования молодых гугенотов, которых приговаривали к различным срокам каторги по таким пустяковым обвинениям, как появление в пьяном виде на улице и нарушение тишины, выразившееся в распевании песен. Все эти проявления необузданного темперамента были характерны для молодежи любой национальности и вероисповедания, но собратьев Огюстена посылали гребцами на галеры, что было равносильно смертному приговору, поскольку в тех ужасающих условиях выживали только сильнейшие. Кандалов с них не снимали ни днем, ни ночью. Огюстен стал горячо протестовать против подобного отношения, едва вошел в кабинет короля.

— Галерам нужны гребцы, — ответил Людовик. — Их скамьи всегда заполнялись осужденными за тяжкие преступления.

— Но эти люди не преступники, сир. За те же самые прегрешения католикам только прочитывают нотацию, штрафуют или заключают на ночь в камеру, чтобы охладить их пыл. Гугеноты подвергаются преследованию по религиозным причинам. Чтобы не допустить такого положения дел, и был в свое время принят Нантский эдикт, который все более превращается в никчемную бумажку.

Людовик был уже в курсе всех последних событий, и совесть его была явно нечиста. К тому же он не любил оказываться в такой ситуации, когда ему чуть ли не бросали вызов. В конце концов он решил, что существует лишь один верный способ заставить Огюстена замолчать: необходимо было прибегнуть к завуалированной угрозе.

— Так, может быть, Нантский эдикт уже устарел и его следует пересмотреть?

— Сир?

Увидев, что его взбешенный придворный уже готовился опровергнуть данную точку зрения вместо того, чтобы покорно проглотить угрозу и умолкнуть, король тут же поднял руку:

— Не тревожься! Я просто хотел указать на то, что если в этом законе существуют какие-то лазейки, их следует закрыть. Все случаи, на которые ты обратил мое внимание, будут тщательно расследованы. — Он встал, обозначая тем самым конец аудиенции и взглянул на часы. — Пойдемте, мсье Руссо. Пора осмотреть новую скульптуру, которую должны были установить у Тапи-Верт. Отбросьте в сторону ваши тревоги. Нас ждут сиянье солнца и новые творения искусства.

Огюстену оставалось лишь поклониться и последовать за королем, покинувшим кабинет. Людовик, который ничего не забыл, наверняка потребует представить ему подробный доклад. Приходилось лишь надеяться, что из этого выйдет какой-то толк и чиновники короля изыщут новые источники пополнения галер гребцами. Огюстен подозревал, что за всем этим скрывалась дьявольская фигура военного министра маркиза де Луво: жестокость, с которой совершались гонения, была тому подтверждением. Что касалось угрозы короля отменить или пересмотреть Нантский эдикт, над этим стоило задуматься всерьез. Даже если король произнес эти слова в сердцах, значит, такие мысли притаились где-то в тайниках его сознания. Все это было чревато опасностью, с которой нельзя было не считаться.

Вместе с другими придворными он шел вслед за королем по направлению к покоям королевы. Маргарита, которая в это время продавала вееры на своем обычном месте в вестибюле, могла, увидев вмиг опустевшую лестницу, легко предсказать появление короля. В его свите вполне мог оказаться и Огюстен, как это происходило уже много раз. Зная, что Огюстен обязательно улыбнется ей, и желая увидеть его, она замешкалась и не успела вместе со всеми освободить дорогу королю. Впервые она стояла впереди толпы покупателей и продавцов в тот момент, когда король сошел с последней широкой мраморной ступеньки. Как и остальные женщины, Маргарита быстро присела в реверансе. Лишь она одна мысленно отдавала эту дань уважения не ему лично, а французскому трону. И тут случилось то, чего никто не ожидал. Все еще стоя со смиренно опущенной головой, Маргарита, к своему смятению, увидела, как туфли с серебряными пряжками замедлили ход и остановились прямо перед ней.

— Добрый день, мадемуазель. Как вас зовут?

Она нерешительно выпрямилась, ее взгляд скользил снизу вверх по малинового цвета панталонам в обтяжку, расшитым по бокам золотыми узорами, по длинному парчовому жилету и камзолу, на котором ослепительно блестела бриллиантовая звезда ордена Святого Духа, по воротнику, отделанному кружевами, и, наконец, глаза ее увидели под черным париком и широкополой шляпой с малиновыми перьями надменное, немолодое уже лицо самого могущественного монарха в мире.

— Маргарита Дремонт, сир. — Она стояла неестественно прямо, слишком высоко подняв подбородок. Ее тело одеревенело от напряжения. Взгляд этих опасных, полузакрытых веками глаз, падавший с высоты его внушительного роста, казалось, пробуравил ее насквозь. Неудивительно, что новички при дворе старались сначала издали привыкнуть к королю, от одного вида которого душа уходила в пятки. Даже она, уже знавшая его в лицо и испытывавшая к нему ненависть, почувствовала необычайную магнетическую силу, исходившую от него. В его присутствии она ощутила себя никчемной букашкой. Удары ее сердца гулко отдавались в грудной клетке, а в горле стоял сухой ком.

— Как давно вы торгуете здесь?

Значит, ее имя не вызвало у него никаких воспоминаний. Но чему же тут удивляться? Ведь, в конце концов, та неприятная для него стычка с ее покойной матушкой продолжалась не более трех-четырех минут. Ему, конечно, и в голову не приходило искать какую-то связь между ней и той женщиной, которую по его повелению бросили в темницу, где она скончалась от разрыва сердца.

— Несколько недель.

— Вот как? — Он взял веер из ее корзины пальцами, на которых поблескивали перстни с рубинами и изумрудами, и ловким движением раскрыл его. На веере были изображены колибри, порхавшие на фоне позолоченных прутьев ограды королевского сада. — Очаровательно! Это ваша работа?

— Да, сир, я сама делаю вееры.

Людовик оглянулся и, обращаясь через плечо к придворным, сгрудившимся позади него, произнес:

— Я обнаружил новый талант прямо здесь, в вестибюле. Мсье Лебрюну придется зорко охранять свои лавры. — Лица придворных изобразили вежливые угодливые улыбки, которыми обязательно сопровождалась любая шутка короля. Он опять обратил внимание на Маргариту, как будто не замечая каменного выражения ее лица, и вернул веер в корзину. — По-моему, вам пошло бы на пользу посещение Галереи живописи в сопровождении опытного наставника. — Не оглядываясь, король повелительно махнул рукой, приказывая кому-нибудь из придворных выйти вперед. Огюстен решил ухватиться за этот шанс и взять на себя роль гида. — Пусть мадемуазель Дремонт предоставят возможность побывать там в любое удобное для нее время.

— Слушаюсь, сир.

Людовик повернулся и, двинувшись дальше, плавно наклонил голову в небольшом, но исполненном природного изящества поклоне. Полные, красивые губы изогнулись в улыбке, и аккуратно завитые концы тонких усиков приподнялись. Его взгляд многозначительно задержался на Маргарите. Затем он шагнул вперед, увлекая за собой свиту, и лишь один Огюстен остался, чтобы поговорить с ней.

— Не огорчайся, — утешал он ее, отведя в укромный утолок, где их никто не мог подслушать. — Король оказал тебе честь, хотя у тебя, возможно, иное мнение на этот счет. Я дам тебе знать, когда будут улажены все формальности и ты сможешь посмотреть картины.

Маргарита в смятении покачала головой:

— Я не могу принять никаких милостей от короля!

На лице Огюстена выразилось глубокое сострадание, ибо он понимал причину ее волнений.

— От предложений короля не положено отказываться. А вдруг однажды он спросит, какая картина понравилась тебе больше всего?

— Он, скорее всего, забудет об этом.

— Нет. У него невероятно цепкая память на такие вещи. — Огюстен нежно взял ее за руку повыше локтя и стал ласково и успокаивающе поглаживать. — Но ты наверняка забудешь о нем, когда вместе со мной посмотришь на эти замечательные творения кисти великих мастеров. Ты получишь ни с чем не сравнимое удовольствие. Это же часть национального достояния нашей страны! Ведь, в конце концов, короли Франции являются всего-навсего его хранителями.

Маргарита с благодарностью посмотрела на него. Это был, несомненно, самый отзывчивый и чуткий из всех мужчин.

ГЛАВА 5

Огюстен предложил Маргарите посетить Галерею живописи в тот вечер, когда должно было состояться празднество. Лучшего времени нельзя было найти. Хотя доступ в королевские покои был открыт для всех, наступал час, когда обычная публика должна была покинуть помещения дворца, и тогда ее вежливо, но настойчиво выпроваживали швейцарские гвардейцы. Посетители допускались несколько позже, но в другую часть дворца — государственные покои. Туда шли те, кто желал посмотреть, как король ужинает. Очень часто простолюдины забредали в какой-нибудь дальний зал и оставались там дольше положенного времени, пока их присутствие не обнаруживалось охраной. Иногда эти люди, не зная выхода, блуждали по лабиринту комнат и ненароком попадали на пышный бал. Однако в любом случае с ними обходились очень вежливо, и они чувствовали себя чрезвычайно польщенными таким обращением. Король не позволял обижать невольных нарушителей режима посещений.

— Если ты будешь одета согласно этикету, — объяснил Огюстен Маргарите, — то никому и в голову не придет предлагать тебе оставить Галерею живописи раньше, чем ты сама того пожелаешь. Ты удовлетворена?

Маргарита согласилась. Следуя совету Огюстена, она предполагала сосредоточить все свое внимание на картинах и не поддаваться власти неприятных воспоминаний.

Ранним вечером накануне празднества прибыла мадам Дрюо и привезла платье, которое держала на растопыренных руках. Ученица несла две коробки. В одной находились роскошные нижние юбки, отороченные кружевами, а в другой — панталоны из тонкой, полупрозрачной ткани и пара атласных туфелек с позолоченными каблуками. Следом за женщинами явился дамский парикмахер, весь завитый, раскрашенный и напудренный не хуже брата короля. Вдвоем с мадам Дрюо они стали колдовать над Маргаритой, пока та не воспротивилась и чуть было не завизжала. Когда же, наконец, ученица мадам поднесла к лицу девушки зеркало в серебряной оправе, присланное Огюстеном в тот же день, Маргарита с трудом узнала себя. Многочисленные локоны были зачесаны назад. Это выгодно подчеркивало изящество ее лица. Украшала прическу роза из кремового шелка, расшитого золотыми нитями. Глубокий вырез платья, отделанный золотой шелковой тафтой, давал возможность в рамках приличия продемонстрировать ее великолепную, упругую грудь и тонкую талию. Низ платья походил на неширокий колокол, и на нем сверкали блестки газовой ткани, из которой была изготовлена роскошная верхняя юбка. Все это сложное сооружение создавало впечатление пышности и имело на поясе большой плоский бант. Щеки Маргариты вспыхнули румянцем радостного возбуждения.

— Превосходно! — выдохнула мадам Дрюо, сама пораженная великолепием своего творения. Трудно было подобрать подходящее слово, чтобы описать эту прелестную, элегантную девушку.

Парикмахер, соглашаясь, кивнул головой:

— А теперь последний штрих. — Он достал из коробочки крошечную мушку в виде полумесяца и приклеил на щеку Маргариты под левым глазом. В этот момент раздался стук в дверь.

— Это мсье Руссо! — Мадам Дрюо поспешно принялась укладывать свои вещи в коробки. Точно так же поступил и парикмахер. Они не позволили Маргарите самой открыть дверь, потому что ее знатный покровитель должен был в полной мере оценить плоды их совместной работы. Она осталась в центре комнаты, а портниха и парикмахер отошли назад. Ученица мадам широко распахнула дверь, не показываясь на глаза вошедшему. Огюстен, стоявший на пороге в красивом, расшитом золотом и серебром камзоле, тут же оценил ситуацию и отреагировал должным образом. При виде Маргариты его глаза зажглись восхищением. Он отвесил ей такой низкий поклон, словно она была самой королевой. Когда он направился к ней от порога, портниха и остальные незаметно выскользнули из комнаты, тихонько прикрыв за собой дверь. Огюстен и Маргарита были настолько увлечены друг другом, что не заметили их ухода.

— Это и есть мой скромный полевой цветок? — В его голосе послышалась любовная, поддразнивающая нотка. — Я ошибся, назвав тебя так. Этим вечером ты будешь символом красоты и изящества — французской лилией!

Маргарита признательно улыбнулась, растроганная этой нежной шуткой, являвшейся для нее высшим комплиментом. Он не сводил с нее глаз, и этот взгляд обжигал такой страстью, что Маргарита почувствовала, как ее тело наливается ответным желанием и кровь начинает кипеть в жилах.

— Мне нравится мое имя, и я не хочу его менять!

— А я и не позволил бы тебе сделать это, — тихо ответил он, — моя прекрасная Маргарита…

И тогда ей стало ясно, что ожидание закончилось: сегодня вечером из его уст прозвучат слова, которые она так мечтала услышать с тех пор, как почувствовала возродившуюся любовь к Огюстену. Повзрослев, она понимала, что ее теперешние чувства не имели ничего общего с увлечением девичьей поры, но все же ей хотелось верить, что эта страсть родилась из тех далеких детских мечтаний, которые усиливали и обогащали ее, ибо долгая дружба всегда уходит корнями в прошлое. Наплыв чувств привел Маргариту в замешательство, и, чтобы придти в себя, она повернулась к зеркалу, делая вид, что проверяет, нет ли в ее внешности каких-либо мелких изъянов.

— Я готова, — сказала она, прикоснувшись в последний раз к прическе, хотя это было совершенно излишне.

— Не совсем…

И вдруг в руках Огюстена что-то вспыхнуло. Алмазные грани преломили и отразили пламя свечи. Зачарованная этим сверканием, Маргарита безмолвно смотрела в зеркало на то, как его руки поднялись над ее плечами и, осторожно опустив восхитительнейший кулон в ложбинку на груди, застегнули на ее шее сзади золотую цепочку. Это был огромный сапфир в оправе из золота и бриллиантов, отливавший голубизной точно такого же оттенка, как и ее глаза. Их взгляды встретились в зеркале. Если Маргарите и требовалось какое-то доказательство необычности сегодняшнего вечера, то теперь, несомненно, она его получила. Но это было не все. Последовало продолжение в виде сережек, по стилю гармонировавших с кулоном и составлявших единый ансамбль. Она сама продела их в мочки ушей, не сводя глаз с зеркала: ей нужно было привыкнуть к своей новой внешности.

— Это самый замечательный подарок за всю мою жизнь, — едва слышно, на одном дыхании произнесла она.

Огюстен наклонил голову и поцеловал ее сбоку в шею, слегка прикоснувшись руками к ее обнаженным плечам. По телу Маргариты пробежала восхитительная дрожь; пульс участился. Ласковым и нежным движением он повернул ее к себе и посмотрел в запрокинутое назад счастливое лицо.

— Ни один бриллиант не сравнится красотой с твоими глазами…

Маргарита таяла в его объятиях. Она понимала: еще немного, еще несколько ласковых слов, и не будет никакого праздника, и ненужным станет платье, сшитое специально для нее, и ей не удастся показаться в этих чудесных бриллиантах, скреплявших их любовь, ибо страсть окажется слишком велика, чтобы они могли совладать с нею. Снедаемая противоречивыми чувствами, Маргарита быстро схватила со стола веер:

— Я чуть было не оставила его здесь…

— Не бери этот веер. — Он вынул из кармана еще один, и Маргарита с интересом взяла его и раскрыла. На шелковом листе был изображен предшественник Версальского дворца, охотничий особняк, а на атласных полосках красовалось ее имя, переплетенное гирляндами цветов. Что-то подсказывало ей, что эта картинка заключала в себе скрытый смысл, но какой?

— Ты думал, я не узнаю руку своей матери? Это тот самый веер, что она дала тебе на память?

— Совершенно верно. С ним связана небольшая история, которую я расскажу тебе как-нибудь потом.

Заинтересованная, Маргарита вышла с Огюстеном из комнаты. Карета Огюстена быстро домчала их до позолоченных дверей Посольского подъезда, где они рука об руку влились в поток празднично наряженной знати, поднимавшийся по главной лестнице, а затем разделявшийся на два ответвления, потому что далее главная лестница переходила в два боковых пролета, которые теперь напоминали два крыла, усыпанные драгоценностями. Вся лестница была отделана красивым разноцветным мрамором, а на стенах висели картины Лебрюна, изображавшие экзотические сцены. У многих иностранных послов захватывало дух при виде этой лестницы, когда они впервые появлялись при самом элегантном и блестящем дворе Европы.

— Ну, вот мы и пришли, — сказал Огюстен с улыбкой, когда ступеньки закончились. Именно здесь, на втором этаже северной стороны, и жил король, в то время как покои королевы находились на южной стороне, и лестница, которая вела туда, была более знакома Маргарите, чем та, по которой они с Огюстеном только что поднялись. Она слегка приподняла подол платья, чтобы ненароком не наступить, шагая со ступеньки на ступеньку, но теперь отпустила его, положив руку на запястье поднятой руки Огюстена. Так ее когда-то учила Мари Принтемпс. Они обменялись взглядами, в которых чувствовалось предвкушение чего-то прекрасного и грандиозного, а затем плавной, грациозной походкой двинулись вперед через широко распахнутые двери в просторный салон Дианы с золотыми стенами и расписными потолками, на которых изображались различные мифологические сцены, главной героиней которых была эта богиня. С мраморной подставки надменно взирал на проходящих гостей сам Людовик — вернее, его бюст работы Бернини.

Поскольку все двери королевских покоев располагались строго вдоль одной линии и были открыты, посетители дворца имели возможность видеть все смежные помещения вплоть до самого последнего салона. Зрелище сегодня было и впрямь впечатляющее. Повсюду разливалось людское море.

Там были швейцарские гвардейцы и мушкетеры; иностранные послы и сановники, чиновники, спешащие по своим поручениям; коммерсанты, доставившие товар и теперь пытавшиеся получить деньги из королевской казны; рядовые буржуа и скромные, забитые крестьяне, глазевшие вокруг. Некоторые из них привели детей, которые цеплялись за руки родителей, потрясенные увиденным. Привратники были одеты в голубые ливреи, кардиналы шествовали в алых сутанах, а аббаты смиренно довольствовались черными. Однако над всем этим людским морем доминировала знать, похожая на павлина, распустившего хвост. Герцоги и графы, виконты и бароны, разодетые в шелка и парчу и ослепительно сверкавшие бриллиантами, тихо и с многозначительным видом беседовали, прохаживаясь по залам. На стенах плясали маленькие многоцветные блики — отражения света многих сотен свечей, горевших в люстрах и канделябрах, многократно преломлявшиеся в чудесных драгоценностях, изготовленных знаменитейшими ювелирами. Эти люди переодевались по многу раз на дню. Этикет требовал на каждый случай особое платье. У многих придворных почти вся жизнь проходила в постоянной смене нарядов.

Маргарита теперь поняла, почему в гостиных и залах она почти не видела мебели, а та, что была, стояла вдоль стен. Придворным дамам и кавалерам постоянно приходилось делать реверансы и поклоны. Шлейфы платьев, полы камзолов, шпаги, которые были обязаны носить все придворные и гости, имели свойство цепляться за острые углы и выступы. Даже для меньшего количества людей требовался простор, а в период пребывания здесь двора в этих стенах одновременно находились тысячи.

Маргарита попросила Огюстена рассказывать ей обо всем, что связано с дворцом и жизнью придворных. Он не замедлил отозваться на ее просьбу, и первым последовало описание вечеров в королевских покоях. Затем она узнала, где и как развлекались обитатели дворца, когда не проводилось пышных приемов или балов.

— Здесь обычно ставят бильярдные столы. — Огюстен говорил о салоне, где они сейчас находились. — Король предпочитает бильярд картам. Он очень нетерпелив и хочет быстро добиться результата. В соседнем зале Марса, — продолжал он, вводя ее в большое помещение, где стены, отделанные парчой малинового цвета, были увешаны военными трофеями, добытыми на поле брани французскими войсками под предводительством Людовика XIV, — обычно устраиваются музыкальные концерты.

Затем они перешли в роскошный салон Аполлона, и Маргарита узнала, что это помещение является одновременно еще и тронным залом. «Очень подходящее сочетание», — подумала она. Трон под малиновым балдахином, отлитый из чистого серебра, имел в высоту девять футов и стоял на возвышении, поверх которого лежал золотистый персидский ковер. Очень эффектно выглядел и пол из малахитовых плит, а над камином висел портрет короля, изображавший его в полный рост во время коронации, одетым в двухцветную мантию из голубого атласа и золотой парчи. Здесь, как и везде, стояли вазы со свежими цветами и апельсиновые деревца в серебряных кадках, а потолок представлял собой шедевр декоративной росписи, исполненной в живых, сочных цветах. Древнегреческие боги и богини резвились, воевали, любили или просто плыли в лазурном поднебесье среди позолоченных фресок в соответствии с мифологической темой, которая определяла стиль оформления дворца и парка в целом.

Большая часть мебели была серебряной, и у Маргариты сначала даже закружилась голова. Роскошь и величие увиденного превосходили все, что она могла вообразить. В зале Рога изобилия, где стены были покрыты зеленым шелком, по вечерам во время приемов устраивались буфеты, и в серебряных фужерах и чашках разносили горячий шоколад и кофе, ликеры и соки, а в блистательном салоне Венеры проголодавшиеся могли получить легкий ужин: лакеи носили блюда с яствами в серебряных корзинах. Огюстен развеселил свою спутницу рассказом о забавных случаях, касавшихся придворных, которым не везло в карты в великолепном салоне Меркурия.

— Там такое случается!.. Они плачут, рыдают, орут, бранятся на чем свет стоит, стучат кулаками по столу, срывают парики и топчут их ногами. Неудивительно, что дамы предпочитают играть отдельно от мужчин.

— А что делаешь ты, когда проигрываешь? — дразнящим тоном спросила Маргарита.

— Я злюсь так, что белеют губы, и повышаю ставки. И я никогда не мошенничаю.

— Мошенничество? Неужели и среди знатных особ встречаются шулеры?

Огюстен кивнул. Маргарита была явно шокирована тем, что вельможи плутуют, как прожженные трактирные шулеры. Ее реакция — открытый от удивления рот и высоко поднятые брови — немало позабавили его.

— И еще какие! Хуже самых последних бродяг, которые спят в придорожных канавах. — Он пожал широкими плечами. — Ничего не поделаешь… Все мирятся, хотя лично я отношусь к этому с отвращением. Время от времени вспыхивают ссоры, о которых не докладывают королю. Общеизвестно, что он косо смотрит на дуэли и дуэлянтов. Обычно все эти споры решаются где-нибудь в укромном месте на рассвете при помощи шпаг.

В этот момент они обнаружили, что не могут пройти дальше, так как путь им преграждала запертая дверь. Это означало, что помещение, находившееся за ней, ремонтировалось или реконструировалось. Изменения в Версальском поместье выражались не только в новых пристройках и зданиях: даже внутри дворца часто происходила перепланировка помещений. Так, например, церковь успела уже поменять три места и сейчас переехала в четвертое.

— Думаю, что будет лучше, если я займусь в вестибюле продажей путеводителей по дворцу вместо вееров, — в шутку заметила Маргарита, когда Огюстен повел ее в обход по маршруту, указанному одним из лакеев.

— В дворцовой типографии регулярно печатаются новые путеводители, но они очень быстро устаревают.

— Мне всегда казалось, что торговцы этим товаром делают бешеные деньги.

Маргарите и Огюстену пришлось посторониться, уступая дорогу портшезу, окрашенному в королевские цвета — голубой и золотой.

Королевская семья обладала монопольным правом пользования портшезами на территории Версальского дворца. Всякий другой обитатель или гость, желавший получить на время это средство передвижения, должен был иметь специальное разрешение. Когда этот портшез промелькнул мимо них, Маргарита узнала самодовольного одиннадцатилетнего герцога Мена, донельзя испорченного старшего сына короля от Атенаис де Монтеспан. Он был плодом двойного адюльтера, поскольку муж королевской любовницы жил и здравствовал и даже не упускал случая публично выразить свое негодование по поводу неверности жены, что доставляло определенные неудобства Людовику. Поскольку титулы давались всем его незаконнорожденным детям, то вместе с титулом они получали и многие привилегии из числа тех, которыми обычно пользовались принцы крови. Езда в портшезе с Аполлоном в качестве герба была одной из них.

— Ты завидуешь? — пошутил Огюстен, увидев, как ее взгляд следил за избалованным юным герцогом в удалявшемся портшезе. — Наверное, и ты не прочь дать ногам отдохнуть и проехаться по дворцу так же, как и этот мальчик?

На лице Маргариты появилось озорное выражение.

— Ну уж нет! Я могу пройти пешком больше любого придворного, а потом танцевать до рассвета.

— А знаешь, я вполне верю тебе, — без особого энтузиазма отозвался Огюстен, нога которого уже начали уставать.

Следуя по обходному пути, они попали в гостиную, где собралось довольно много людей, стоявших небольшими группами и разговаривавших, и впереди уже видны были двери Галереи живописи. Они уже собрались было переступить порог того помещения, как вдруг сзади прозвучал женский голос, нежный и мелодичный:

— Неужели за те месяцы, что я отсутствовала при дворе, моя внешность изменилась настолько, что вы не узнали меня, сир?

Хотя пальцы Маргариты едва касались запястья Огюстена, она почувствовала напряжение в его теле. Убрав руку и повернувшись вместе с ним, Маргарита увидела красивую женщину в расшитом блестками платье цвета сливочного масла, которая отделилась от группы придворных, оживленно болтавших о пустяках, и направилась к ним.

— Сюзанна! Вот уж не ожидал увидеть тебя здесь!

Эта женщина и Огюстен смотрели друг на друга как-то по-особому, и Маргарита всем своим телом ощутила тревогу. Выражение их лиц свидетельствовало о том, что они давно знакомы и испытывают взаимную симпатию. Наверняка у них были и общие секреты. Представляя ее, Огюстен объяснил, что Сюзанна — жена Жака Фреснея, о котором он много раз говорил Маргарите.

— Сегодня вас сопровождает очаровательная спутница, — заметила Сюзанна, переводя ослепительный взгляд с Огюстена на Маргариту. — Вы уже давно при дворе, мадемуазель Дремонт?

— Это мой первый вечер здесь в качестве гостьи.

— Вы родом издалека?

Маргарита чувствовала, что ее изучают, но без всякого злого умысла, а лишь потому, что эта женщина интересовалась всем, что говорил или делал Огюстен и с кем из женщин общался. Это было естественно, если учесть их давнее знакомство, но в то же время Маргариту удивляло, что за все долгие часы совместных поездок и прогулок, когда они вели нескончаемые беседы, Огюстен ни словом не обмолвился об этой женщине, ни разу не упомянул ее имени.

— Я живу в городе, — ответила она. У местных жителей уже вошло в привычку говорить так, чтобы избежать путаницы. Слово «Версаль» давно уже обрело иное значение: под ним теперь подразумевали не деревню и не город, в который она превратилась, а именно дворец. Точно так же другие королевские резиденции были известны под названиями Шамбуа или Сен-Жермен, дававшимися по названию местности, где они были построены.

— Ах, вот как? — Сюзанна понимающе кивнула. — Да, нынче многие семьи построили здесь особняки. Это куда лучше, чем ютиться во дворце и испытывать постоянные неудобства.

— Я не переехала сюда. Дом, где я родилась, недавно снесли. Раньше он стоял на северном берегу пруда.

Сюзанна недоверчиво переспросила:

— Пруд? А где он был?

В разговор вступил Огюстен:

— Он был там, где теперь находится новый пруд Швейцарцев.

— Ах, вот где! Я помню, что мне тогда было очень жаль этих бедных гвардейцев, которым приходилось копать землю и в дождь, и в зной. Я думала, что в Версальских садах и так хватает воды. — Она постучала по груди Огюстена своим нераскрытым веером. — Я слышала, что Шато Сатори уже полностью готово к приему гостей. Мне не терпится увидеть его.

— Само собой разумеется, что ты и Жак будете первыми, кого я приглашу. Но скажи, почему ты здесь? Жак не говорил, что ты собиралась вернуться из Орлеана.

— Я хотела, чтобы это было сюрпризом для тебя!

— Тебе это превосходно удалось.

У Маргариты не исчезало впечатление, что эта веселая болтовня каким-то образом делала их еще ближе друг другу. Однако они старались не игнорировать присутствие девушки, и, объясняя причину своего приезда в Версаль, Сюзанна улыбалась ей.

— Когда Жак воевал, я была занята детьми и жила в нашем родовом поместье. И потом, когда войны закончились и Франция вот уже долгое время благоденствует в мире и согласии, я вела себя эгоистично и не собиралась расставаться с уютным гнездышком в деревне. Да и Жак в ущерб своей карьере проводил большую часть времени там, а не при дворе. К счастью, он все-таки получил повышение. Когда разгорелись страсти из-за Люксембурга, я стала подумывать о возвращении ко двору, несмотря на то, что детям придется пока оставаться в Орлеане. Климат там полезнее для их здоровья. И хотя Жак еще не получил приказа выступать и, следовательно, не может с полной уверенностью утверждать, что его мушкетерский полк будет отправлен в Люксембург, он давно уже хотел, чтобы я вернулась в наш дом в Париже, и вот я здесь. Если ему придется опять отправляться в поход, то мы хотя бы сможем все оставшееся время провести вместе.

— То-то я заметил, что Жак в последние дни находится в прекрасном настроении, — отозвался Огюстен. — Уж я-то должен был догадаться, что это связано с твоим приездом. Мы с Маргаритой проезжали мимо вашего дома, когда недавно были в Париже.

— В следующий раз вы оба обязательно должны заехать к нам отобедать. Я настаиваю на этом. А куда же вы направляетесь сейчас?

— Король пригласил Маргариту посмотреть шедевры живописи.

— Ну что ж, тогда не смею вас больше задерживать. Встретимся позже, на празднике.

Сюзанна опять присоединилась к прежней компании, в которой проводила время, пока не вернулся Жак, отлучившийся по срочному делу. Она сделала попытку вступить в беседу, но отвечала невпопад и вскоре, замолчав, углубилась в раздумья, главной темой которых был Огюстен. Как могла она предположить, что долгая разлука, дети или искренняя преданность мужа, которому она мысленно изменяла даже в момент их интимной близости, изменяла с мужчиной, за которого не могла выйти замуж, — что все это повлияет на его любовь к ней, заставит ее потускнеть и отойти на задний план?..

— Разве это не так, мадам де Фресней?

Неожиданный вопрос заставил ее вздрогнуть и опять вернуться к действительности. Отсутствующим взглядом окинула она круг лиц, ожидавших ее ответа, отчаянно пытаясь вспомнить, о чем же шел разговор; к счастью, ей это удалось, и она смогла выдавить из себя несколько более или менее вразумительных слов.

В Галерее живописи Огюстена и Маргариту уже ожидал хранитель, спокойный, учтивый человек, гордившийся своей должностью. Ничто не доставляло ему большего удовольствия, чем разговаривать о картинах с людьми, интересующимися искусством. Маргарита готова была часами слушать его и всматриваться в портреты, натюрморты и пейзажи, поражавшие красотой и эмоциональностью. Имена художников, все неизвестные ей, звучали у нее в голове колокольным звоном: Тициан и Леонардо, Рафаэль, Гуэрчино и Бассано, Рубенс и Джорджоне и многие другие.

— Король — великий коллекционер, — сообщил ей хранитель, — и в особенности его привлекают болонская и венецианская школы живописи. — В этот момент они перешли от «Девственницы» Веронезе к портрету, от которого струилась необычайная духовная умиротворенность.

— Кто это? — спросила Маргарита.

— Это портрет кисти великого Леонардо да Винчи. Здесь изображена жена одного флорентийца, дель Джокондо. Ее звали Мона Лиза.

Она стояла, зачарованная прекрасной картиной, которая по своему размеру уступала большинству других, находившихся в галерее. В этих глазах, полных таинственности, и загадочной улыбке скрывалось нечто, напоминавшее Сюзанну де Фресней. Неужели обе они скрывали любовь к другому мужчине? Она чувствовала, что близка к правде.

Они ходили с хранителем по залам так долго, что и не заметили, как исчезли последние лучи вечернего багрового солнца и на смену естественному дневному свету пришло пламя свечей в настенных канделябрах. А празднество в парке было уже в полном разгаре. Маргарита и Огюстен покинули дворец точно таким же путем, как и вошли в него, и оказались на улице, где сразу же погрузились в теплую и влажную темноту. Можно было сберечь время и сократить путь, воспользовавшись выходом западного фасада, откуда перед гала-празднеством уже убрали часть строительных лесов, но Огюстен хотел пощадить чувства Маргариты. Ведь ей пришлось бы оказаться на том месте, где насмерть разбился ее отец. Он знал, что она постоянно думала об этом, ибо старалась не смотреть в направлении лесов, когда он вел ее мимо водных цветников по широкой лестнице к каскаду фонтанов Латоны, где их разгоряченные лица освежила завеса мельчайших капелек воды. Воздух был наполнен терпкими ароматами цветов и звуками музыки, создававшими ощущение удивительной гармонии природы и искусства. Они направились в Бальную рощу и с террасы посмотрели вниз на мраморную площадку, расположенную в центре и окруженную обширной гладью фосфоресцировавшей воды. Танцоры в шелковых и атласных одеждах, усыпанных драгоценностями, совершали симметричные передвижения и образовывали красивые калейдоскопические узоры. Взорам тех, кто наблюдал сверху, открывалось чрезвычайно эффектное зрелище.

Огюстен и Маргарита спустились вниз и, поймав ритм, сразу же плавно заскользили в танце. Свет тысяч свечей преломлялся в ее кулоне и зажигал восхитительный голубой огонь, который соперничал с блеском далеких звезд в вечернем небе. Маргарите вдруг захотелось танцевать до самого утра в этом волшебном месте. Семнадцать искрившихся брызгами водопадов обрушивались каскадом на позолоченные камни и литой чугунный орнамент, а навстречу им вздымались из прудов прямые, как стрелы, струи фонтанов. Здесь царила благодатная прохлада, которая была как нельзя кстати для танцующих в этот жаркий летний вечер.

В перерывах между танцами они присаживались отдохнуть на великолепно обставленной и украшенной террасе, где стояли шелковые кушетки. Когда же желающих потанцевать набралось столько, что нельзя было протолкнуться, Огюстен с Маргаритой наши более спокойное местечко — небольшую рощу с раскидистыми деревьями, где играл небольшой оркестр. Там танцевало с полдюжины пар, и все они по очереди заказывали музыкантам свою любимую мелодию. Огюстен воспользовался этим уютом и спокойствием, чтобы изредка целовать свою партнершу. Они не обращали никакого внимания на подходившие пары, пока вдруг не услышали рядом голос обратившейся к ним Сюзанны.

— О, и вы здесь! Повсюду столько людей, что мы давно уже ищем место попросторнее, где не будут толкать локтями и наступать на платье…

Вместе с ней был и Жак. Он тут же пригласил Маргариту, а Огюстен повел в медленном менуэте Сюзанну.

Маргарита, старавшаяся не слишком часто смотреть в их сторону, все же заметила, что они оба выглядели очень счастливыми и, склонив друг к другу головы, о чем-то оживленно беседовали. В то же время она не могла пожаловаться на недостаток внимания со стороны Жака, который не скрывал любопытства по поводу ее происхождения и истории знакомства с Огюстеном.

— Я что-то не могу припомнить, чтобы мы прежде встречались, — настойчиво продолжал допытываться Жак.

Маргарита решила, что пришло время сказать правду.

— Мы встречались, хотя вы, наверное, уже и не помните этого случая.

— Как это могло произойти? — Жак, забавляясь, вел себя как заправский ловелас, и это ухаживание было приятно Маргарите, потому что усиливало ее ощущение восторга. Она словно возносилась к небу, как богиня Диана, статуя которой отсвечивала с постамента темным мрамором, когда они проплывали мимо в танце.

— Попробуйте перенестись на семнадцать лет назад на первый великий королевский праздник в Версале, когда вы, Огюстен и еще два ваших товарища по мушкетерской службе остановились на постой в хижине ремесленника. Все это происходило в тот день, когда родилась я…

Жак уставился на нее в немом изумлении и открыл рот. Придя в себя, он тихо засмеялся, а она улыбалась, глядя на него.

— Кто бы мог подумать! Но как все-таки случилось, что Огюстен снова нашел вас?

Выражение ее лица слегка изменилось:

— Не спрашивайте меня об этом, особенно сегодня вечером. Это слишком печальная история, и у меня еще не зажили раны в душе, чтобы спокойно об этом рассказывать кому бы то ни было.

Жак успокаивающе сжал ее пальцы, и его лицо посерьезнело.

— Прошу прощения за свою ошибку.

Она подумала, что Жак самый добрый и отзывчивый из мужчин, и если бы он не вернул ее Огюстену, когда танец закончился, то с удовольствием потанцевала бы с ним еще. Затем все четверо двинулись по усаженному с обеих сторон деревьями проспекту Бахуса и Сатурна, чтобы полюбоваться фейерверками, взлетавшими в небо над большим каналом, где, возглавляя небольшую флотилию на своем прогулочном судне, плыл король. Время было уже позднее, и они, проголодавшись, направились в рощу, где были сервированы столы для ужина.

— Там тебя ждут нектар и амброзия, Маргарита, — смеясь, заявил Огюстен, и девушка, глядевшая на него счастливыми, влюбленными глазами, тоже засмеялась, почти поверив, что и в самом деле здесь можно будет отведать пищу богов.

От столов, поставленных вокруг тускло поблескивавшего пруда, доносились громкие нестройные голоса, иногда прерывавшиеся взрывами хохота. Люди подходили к столам, уставленным серебряными блюдами, подносами, кубками и графинами, и при свете канделябров утоляли голод, поглощая различные кушания, закуски и напитки. Огюстен, Сюзанна и Жак встретили здесь немало знакомых, которые сразу же принялись обсуждать возвращение Сюзанны в Париж. Маргарита, которую официально представляли каждому из них, из-за громкой музыки и шума веселящейся толпы не всегда могла расслышать их титулы и имена. Мужчины, пожиравшие ее сладострастными взглядами, стали наперебой расточать комплименты, которые временами заставляли ее морщиться: уж слишком они отдавали скабрезной двусмысленностью. Она быстро постигала нравы придворной жизни и переставала удивляться бесстыдной откровенности, с которой обсуждались самые интимные вопросы, касавшиеся любовных интрижек. Эти люди набрасывались на любую скандальную новость, как голодные собаки на брошенную кость.

Не впервые ей в голову приходила мысль о том, что Версаль вполне заслуживает сравнения с Олимпом. Ведь двор жил такой же очаровательной, полной бесконечных наслаждений жизнью, как и мифические создания. Беззаботное существование знати совсем не было похоже на те лишения, которые испытывали простые люди. Она жила исключительно ради своего удовольствия, и благополучие тех, кто находился на низшей ступени социальной лестницы, ничуть не волновало ее, если это не могло в той или иной степени повлиять на комфорт, которым она привыкла себя окружать. Надменность и тщеславие этих людей достигли наивысшей точки развития, поскольку они считали себя непогрешимыми. И какого бы высокого мнения ни была Маргарита об Огюстене, считая его исключением из общей картины, все же он принадлежал к знати, как и остальные, и был связан определенными традициями высшего света и правилами этикета. Он занимал определенное место в сферах, куда Маргарите никогда не было суждено проникнуть.

Но в эту ночь некогда было предаваться столь мрачным размышлениям. Это было время наслаждения волшебной атмосферой, в которой приподнятое настроение возникало как бы само собой. «Так пусть же веселье хоть на несколько часов развеет все тревоги и печали», — думала Маргарита. Она зашелестела веером и, откинув голову назад, рассмеялась заливистым смехом в ответ на какую-то остроту, смысл которой почти ускользнул от нее. Это привело в еще больший восторг тех, кто домогался ее внимания.

Огюстен с некоторой озабоченностью наблюдал за тем, как Маргариту, стоявшую чуть поодаль, усиленно обхаживали двое-трое (а иногда и более) придворных. В конце концов, это начало ему надоедать, и он решительным жестом обнял ее за талию и властно привлек к себе.

— Что они тебе говорили? — поинтересовался Огюстен, и при этом озорные огоньки заплясали в его глазах: он прекрасно догадывался обо всем.

— Ничего такого, что бы мне захотелось повторить, — с лукавым вызовом ответила Маргарита, обмахиваясь веером и посматривая на Огюстена.

— Похоже, что этот вечер снимает с тебя последние покровы невинности, не так ли? — Его голос был проникнут чувственной теплотой, а взгляд полон неистовой страсти.

— Не знаю, может быть… — прошептала она, подавляя инстинктивное желание закрыться от него руками, словно в этом переполненном людьми месте она стояла перед ним обнаженной. Она почувствовала напряжение мускулов его руки, а затем он слегка приподнял ее, поцеловал в щеку и, склонившись к уху, произнес, обдавая приятным теплым дыханием:

— Давай уйдем. Я хочу побыть с тобой наедине…

Они не стали ни с кем прощаться, просто отошли в сторону и, пройдя сквозь толпу к выходу, проскользнули под аркой. Их глаза смотрели друг на друга, не отрываясь, их взгляды сливались в один взгляд, когда они пошли по темной аллее.

Одна Сюзанна заметила их уход. Сердце ее вздрогнуло, словно пронзенное ножом. Она поспешно поставила на стол тарелку с недоеденной порцией восхитительного бисквита, пропитанного вином, не в состоянии проглотить ни кусочка. Ее чуть было не стошнило при мысли о том, что, может быть, именно сейчас, в эту минуту, Огюстен занимается любовью с похожей на ведьму красоткой. Однако она тут же опомнилась: глупо изводить себя подобными предположениями. Ведь та любовь, которую он дарил другим женщинам, была мимолетной и поверхностной, своего рода данью физическим потребностям. Это удовлетворение полового желания, простое механическое совокупление не выдерживало никакого сравнения с теми чувствами, которые Огюстен испытывал к ней и которые не ослабевали со временем. И каким бы долгим ни был перерыв в их встречах, всегда, когда они виделись вновь, эти чувства легко читались на его лице. Даже сегодня вечером она еще раз убедилась в этом, когда Огюстен, стоя у входа в Галерею живописи, сразу же обернулся на звук ее голоса. Именно она была виновата в том, что он так и не женился, Сама мысль о том, чтобы связать себя узами с кем-то другим, была для него невыносима, даже если речь шла о браке по расчету. Никому больше не дано было занять то место в его сердце, которое занимала она, и уж меньше всего на это могла претендовать какая-то простолюдинка, безродная крестьянка. (Жак только что открыл ей глаза на происхождение Маргариты.)

Она распрямила плечи и, глубоко вздохнув, ответила какому-то знакомому, заговорившему с ней. Пусть эта девчонка пользуется моментом. В конце концов, гораздо лучше, если Огюстен и дальше продолжит развлечения с любовницами, чем навсегда будет потерян для нее, попав в руки к умной жене. Сюзанне помогала жить тайная мысль о том, что он все еще принадлежал ей и так будет всегда.

Огюстен и Маргарита не спеша шли по парку к выходу. Один раз им пришлось задержаться. С боковой тропинки внезапно с хохотом выскочила группа молодых придворных, мужчин и женщин, и, накинув на них петли из широких атласных лент, заявила, что берет в плен влюбленную парочку. При этом было высказано требование заплатить за освобождение выкуп. Пленные с удовольствием подчинились: Маргарита согласилась по очереди поцеловать всех мужчин, а Огюстен — женщин, которые с готовностью подставили ему накрашенные, пухлые губы, и звуки сочных поцелуев оглашали воздух.

Вдоволь насмеявшись над этим курьезным происшествием, они взялись за руки и продолжили путь. Гала-празднество закончится лишь на рассвете; к тому времени значительно потускнеет его блеск и выветрится волшебное очарование, поэтому Огюстен и решил увести Маргариту именно сейчас, чтобы у нее остались обо всем самые чудесные впечатления. Моралисты гневно называли Версаль позолоченным борделем. Это было, конечно, преувеличением, однако тамошние обитатели не корчили из себя ревнителей строгой нравственности и не давали обета воздержания от плотских удовольствий.

Перед Огюстеном и Маргаритой вырисовывались в темноте контуры огромного здания. Не впервые Огюстен бывал поражен его особым величием и красотой именно ночью, когда все окна ярко горели, а стены из песчаника казались бледными, как лунный свет. Внимание Маргариты было отвлечено другим. Она остановилась, вдыхая аромат апельсиновых деревьев, принесенный слабым бризом.

— Никогда еще их аромат не был таким благоуханным. Каждый миг этой ночи таит в себе что-то особенное…

— Я уверен, что так оно и есть, — охрипшим от сдерживаемой страсти голосом произнес Огюстен и привлек ее к себе, запечатлев на ее устах долгий поцелуй. Запахи ее кожи и волос соединялись в один букет, который опьянял его и мучил истомой желания. Его нетерпение росло. Когда же, наконец, наступит заветный миг? Добравшись до Королевской площади, они обнаружили там ждавший их экипаж Огюстена. Карета повезла их в Шато Сатори, но ему казалось, что колеса крутятся слишком медленно.

Маргарита уже несколько раз побывала в Шато Сатори после того, как в особняк завезли мебель и оформили его интерьеры, но сегодня ей предстояло побывать там впервые после официального вселения Огюстена в его новый дом. Слуга, отворивший дверь, бесшумно исчез, словно растворившись в воздухе, и они, оставшись наедине, почувствовали себя свободными от условностей этикета, когда прошли в гостиную, где стеклянные двери, выходившие на террасу, были распахнуты настежь и за перилами террасы виднелся сад. В лунном свете, таком ярком, что отпадала всякая необходимость зажигать свечи, Огюстен взял Маргариту за руки и привлек к груди. В тишине послышался его негромкий, ласковый голос:

— Я люблю тебя, Маргарита. Я люблю тебя уже давно, но ждал, когда наступит время и я смогу признаться тебе в любви здесь, в этом доме, где ты обретешь счастье. И кроме того, мне нужно было убедиться в том, что и ты любишь меня. — Он пристально всмотрелся ей в глаза, ища в них подтверждения своим надеждам. — Открой мне свои чувства! Покажи, что я не поторопился, скажи, что ты любишь меня!

Маргарита нежно взяла в ладони лицо возлюбленного, и ее любовь устремилась к нему в гармонии этого волнующего мига.

— Я люблю тебя всем своим сердцем. Я всегда буду любить тебя. Я больше, чем любая другая женщина в этом мире, с рождения была предназначена судьбой одному мужчине, и этот мужчина — ты…

Руки Огюстена осторожно легли на плечи девушки, и он поцеловал ее крепким и долгим поцелуем. Влюбленные улыбнулись друг другу. Между ними было полное согласие. Выпустив Маргариту из объятий, Огюстен подошел к столу, на котором стоял штоф с вином, приготовленный к их приезду, и, наполнив два хрустальных бокала, подал один девушке.

— За наше счастье! — произнес он, поднимая бокал.

— И да продлится оно вечно! — Ее лицо выражало экстаз.

После того, как бокалы опустели, Огюстен заговорил о веере, запечатлевшем ее имя.

— Это должно было напоминать мне о клятве вернуться, которую я дал. Благодаря этой вещице я не забыл твое имя. И кроме того, его следовало отдать тебе в тот день, когда ты должна была стать моей. — Огюстен приблизился к Маргарите и, приняв из ее рук бокал, поставил его на стол рядом со своим. Он смотрел ей прямо в глаза, и Маргарита не в силах была отвести взгляд. — Это время пришло, моя любовь.

Они вместе поднялись наверх. Маргарита не бывала там со времени первого посещения Шато Сатори, и когда они вошли в спальню со стенами, затянутыми розовой и серебряной парчой, ее внимание сразу же привлекла огромная кровать, резко выделявшаяся среди прочей обстановки. Над ней на четырех деревянных столбах, украшенных резьбой с позолотой, покоился балдахин с серебряной бахромой по краям. По бокам ложе было задрапировано шелковыми занавесками. Огюстен закрыл двойные двери и стоял, наблюдая за Маргаритой. Она сняла с головы украшения и положила на столик. На этом ее заботы окончились, ибо Огюстен аккуратно расстегнул все ее пуговицы, застежки и крючки и расшнуровал корсет; затем настала очередь многочисленных шелковых юбок, и, наконец, на Маргарите остались лишь атласные туфельки и панталоны из белого шелка. Огюстен опустился на колено и снял с нее туфли, а потом отстегнул подвязки и стянул чулки, прервавшись на секунду, чтобы поцеловать ступни ее ног. Не поднимаясь с колена и опершись на него рукой, он пожирал Маргариту горящим взглядом.

— Ты прекрасна! — Его зеленые глаза потемнели от страсти, и девушке показалось, что в них можно окунуться и утонуть в этой глубине, как в озере. Медленно поднимая руки, она погрузила пальцы в свои волосы, и заколки посыпались на пол с мелким, дробным звуком. Она совершенно не стыдилась того, что Огюстен открыто восхищается ее обнаженным телом. Робость и застенчивость, когда-то овладевавшие ею, теперь канули в прошлое. Сейчас ее душу и тело переполняла радость. Она гордилась тем, что Огюстен видит в ней самое красивое существо, когда-либо жившее на земле. И все же у нее непроизвольно вырвалось негромкое восклицание, скорее похожее на вздох, когда, все еще стоя на коленях, он взял ее за бедра и запечатлел пылкий поцелуй на треугольнике из шелковистых золотисто-рыжеватых волос внизу ее живота. Почувствовав, как разливается по телу огонь, Маргарита положила руки на его голову и, закрыв глаза, прижала ее к себе.

Пол внезапно ушел у нее из-под ног, и она оказалась в воздухе. Огюстен одним быстрым движением встал с колен и поднял ее, охватив сзади за упругие ягодицы. Осторожно уложив девушку на кровать, он поцеловал ее снова.

Полулежа на кружевных подушках, Маргарита смотрела, затаив дыхание, и ждала. Яростно, точно рассвирепевший лев, он срывал с себя одежду. Его безупречно сложенное мускулистое тело атлета портил большой шрам, неровной складчатой линией пересекавший плечо. Наконец, он бросился к ней в постель, и она с готовностью приняла его в объятия и подставила губы навстречу его настойчиво ищущему рту. При первом же прикосновении его ладони соски ее напряглись и затвердели.

— Я люблю тебя, — прошептали они друг другу. Не было такой частички ее тела, которая бы не трепетала от радости, испытывая его страстные ласки. Огюстен чувствовал себя на седьмом небе, доставляя ей удовольствие. В ней просыпалась глубоко чувственная женщина, и он не противился инстинктивным движениям ее любящих рук, бережно и нежно охвативших его твердую, как камень, мужскую плоть. Его ласки в момент высшего экстаза любви, когда их тела содрогались от наслаждения, помогли Маргарите почти безболезненно перенести потерю девственности. Они превратили этот путь в крещендо восторга, и тело Маргариты забилось столь исступленно и страстно, что, изливаясь в нее, Огюстену пришлось удерживать ее за бедра.

— О, моя дорогая, — пробормотал он, когда туман страсти рассеялся. — Моя любовь. Моя Маргарита.

Всю ночь они любили друг друга и заснули только на рассвете. Проснувшись через несколько часов, они вновь любили друг друга и никак не могли насытиться. Затем Маргарита и Огюстен вместе забрались в ванну из зеленого мрамора.

Достаточно было дернуть за шнур, привязанный к колокольчику в соседней комнате, как ванна стала наполняться горячей водой. В ней было тесно для двоих, но это не помешало Маргарите познать новый утонченный способ любви. Теплая вода и окутывавший тело горячий пар придавали особую пикантность ее ощущениям.

Освежившись, влюбленные облачились в шелковые халаты, которые уже были разложены для них на туалетном столике, и возвратились в спальню, где был накрыт роскошный стол. Оба они с поистине волчьим аппетитом набросились на еду, но в их глазах по-прежнему не угасал огонь желания. Огюстен оставался с ней до полудня, пока не пришло время собираться во дворец и служебные обязанности не оторвали его от постели, измятой и сбившейся в любовных играх.

Маргарита подремала немного, а затем снова приняла ванну, нежась в теплой, сладко пахнущей травами воде. Теперь ей прислуживала горничная, которая спросила, какое платье предпочла бы надеть мадемуазель Дремонт. Маргарита была ошеломлена, пройдя в смежную гардеробную и увидев там множество одежды и обуви. Среди нарядов на вешалке висело и то платье, в котором она красовалась несколько часов назад на празднестве в Версале. Помимо него она обнаружила и другие платья различных фасонов и цветов, от темно-голубого до изумрудно-зеленого, все из коллекции мадам Дрюо, сшитые по образцам, которые ей понравились во время первого визита портнихи. Очевидно, мадам сочла, что эти цвета лучше всего сочетаются с оттенком ее волос. Отодвинув дверцу шкафа еще дальше, Маргарита увидела еще несколько платьев и нижнее белье, расшитое узорами и украшенное кружевами. Здесь было столько одежды, что любой женщине хватило бы на всю жизнь. Теперь Маргарите стало понятно, почему портниха так долго шила золотистое платье: ведь бедная мадам Дрюо должна была одновременно управляться и с этим огромным заказом.

В нише гардеробной было установлено большое зеркало, и Маргарита долго вертелась перед ним, примеряя платья, пока, наконец, ее выбор не пал на лилово-зеленое. Она вплела в волосы ленты того же цвета. Это было восхитительное занятие!

Когда Огюстен вернулся домой после позднего королевского ужина, она, раскинув руки, сбежала по лестнице навстречу. Им обоим показалось, что разлука длилась если не вечность, то, по меньшей мере, несколько лет, а не пять-шесть часов, как было на самом деле, и в постели они постарались с лихвой наверстать упущенное.

Огюстен предпочел бы остаться дома и наслаждаться любовью с Маргаритой, пока не спал первый сумасшедший порыв страсти, охвативший их. Он обязательно поступил бы так, но Маргарита не была его официальной невестой, и потому его отсутствие при дворе не могло иметь оправдания. Король не позволил бы ему пренебречь своими обязанностями ради любовницы-простолюдинки. Поэтому им обоим приходилось ежедневно ездить во дворец в разных каретах. Огюстена не должны были видеть вместе с продавщицей вееров. Это наносило ущерб его репутации. Из Шато Сатори они ехали вместе, но затем Маргарита оставляла карету, не доезжая до городских ворот, и продолжала путь в нанятой коляске, которая заранее ожидала ее. Таким образом им с большим успехом удавалось сохранить свои отношения в тайне, чем если бы Маргарита ехала в любой из украшенных фамильным гербом многочисленных карет Огюстена.

Однако в Версале ничто не могло долго храниться в тайне. Конечно, они вполне полагались на молчание Жака и Сюзанны, но Маргарита знала: рано или поздно ее огненно-рыжая шевелюра примелькается, и все узнают в ней девушку, торгующую веерами в вестибюле. Не желая ставить Огюстена в неудобное положение, она попросила Люсиль занять ее место во дворце, а сама стала работать в мастерской. Очень много времени у нее уходило на придумывание новых сюжетов и узоров. Тогда же она предложила Люсиль переехать на постоянное жительство в квартиру над шляпной мастерской, которая большую часть времени пустовала, ведь по вечерам Маргарита уезжала в Шато Сатори. Люсиль с радостью ухватилась за последнее предложение, но торговать в вестибюле категорически отказалась из-за своей застенчивости.

— Есть другой выход: что, если продажей займется моя племянница? Кларисса — умная, красивая и честная девушка. Любой кавалер с удовольствием подойдет к ней и купит веер, хотя бы просто ради того, чтобы познакомиться и поболтать.

— А ее родители согласятся?

Люсиль всплеснула руками, показывая тем самым, что вопрос Маргариты был излишним:

— Ее покойная мать была моей сестрой, а теперь Клариссу не очень-то жалует мачеха. С ней обходятся просто ужасно! Я бы давно забрала ее к себе, если бы не жила в этой убогой комнатке в мансарде.

— Ну что ж, теперь у тебя хватит места и для племянницы. Раз ее рекомендуешь ты, значит, она мне понравится. Пусть приходит и живет здесь. Вот и будет тебе компания!

Все складывалось как нельзя лучше. Кларисса, черноволосая и темноглазая, с доброй улыбкой на лице, оказалась опрятной и трудолюбивой девушкой и не гнушалась никакой работой.

— Я знаю, как делать вееры, — сразу сказала она Маргарите. — Мне часто доводилось помогать тетушке Люсиль, и я тоже могу работать в дни, свободные от торговли.

В первый день Маргарита сама отвела Клариссу в вестибюль, потому что хотела избежать возможных неприятностей: разрешение торговать было дано ей, а не помощнице. К тому же в душе она опасалась, как бы девушку не взяли в оборот слишком напористые соседи-конкуренты, как это случилось когда-то с ней самой. Однако все обошлось. Оказалось, что, будучи ее наемной работницей, Кларисса имеет полное право занять место у подножия лестницы Королевы в вестибюле.

Огюстен не давал Маргарите скучать и водил ее на все празднества, представления, гуляния, маскарады и спектакли, какие только устраивались в парке. Однажды они смотрели спектакль по пьесе Мольера на старой Мраморной площади, которая располагалась на две ступени выше, чем Королевская. С трех сторон ее окружало восточное крыло дворца, и у зрителей возникала полная иллюзия, что они находились в театре, а не под открытым небом. Актеры и актрисы появлялись на сцене и уходили через стеклянные двери под позолоченным балконом, и розовые колонны, на которых покоился балкон, были очень удобны для того, чтобы главная героиня по ходу действия небрежно прислонялась к ним или пряталась в их тени.

Вообще-то Маргарита не имела права участвовать ни в одном из этих развлечений, предназначавшихся только для двора и почетных гостей, но, поскольку буржуа также часто умудрялись просочиться в праздничную толпу гуляющих — да и как было не пойти, ведь открытые ворота как бы сами приглашали наиболее дерзких и любопытных, — она была не единственной среди зрителей, в чьих жилах не текло ни капли благородной крови. Огюстен не мог провести ее внутрь дворца для участия в каком-либо официальном торжестве, и поэтому три вечера в неделю Маргарита вынуждена была проводить в одиночестве. Она знала, что там ее любимый встречается с Жаком и Сюзанной, потому что Огюстен всегда рассказывал ей о том, что происходило в королевских покоях дворца.

Супруги Фресней стали частыми гостями Шато Сатори. Маргарита обнаружила в их лице веселых и остроумных собеседников, с которыми было приятно проводить время. Они вели себя в высшей степени тактично и никогда не давали девушке почувствовать разницу в их социальном статусе. Она понимала, что этим была обязана в первую очередь Огюстену, с которым супругов связывала долгая дружба. Однако Жак и сам был очень покладистым и добродушным человеком. Сюзанна вела себя более сдержанно, но и она ни разу не проронила неосторожного слова, которое могло бы заставить Маргариту почувствовать себя посторонней в их столь очаровательной компании, куда допускались лишь знатные и состоятельные люди. И все же легкая тень омрачала счастье Маргариты.

Недаром говорят, что женщины инстинктивно распознают соперниц. Так и произошло. Первые робкие подозрения Маргариты вскоре окончательно укрепились. Сюзанна была влюблена в Огюстена.

Однажды они даже чуть было не заговорили об этом в открытую. Сюзанна и Маргарита оставили своих мужчин обсуждать достоинства нескольких породистых лошадей, которые были совсем недавно доставлены в конюшню Огюстена. С дружеской фамильярностью, установившейся между ними в последнее время, женщины, беззаботно болтая, прошли рядом с беседкой, скрытой кустами роз, и оказались на берегу пруда, в котором плавали золотые рыбки. В центре пруда обрушивал каскады брызг фонтан, сооруженный в виде пирамиды, обе женщины уселись на каменные скамеечки, продолжая пристально смотреть друг на друга. Сюзанна медленно водила пальцами по воде.

— Для меня и Жака счастье Огюстена значит слишком много, и мы не можем нарадоваться, глядя на него все эти дни. С тобой, Маргарита, он почувствовал себя счастливым…

— Неужели ты никогда не видела его таким?..

— Никогда. Говорю тебе истинную правду!

Маргарита задумалась на мгновенье, взвешивая сказанное, а затем многозначительно произнесла:

— И даже в те дни, когда тебе еще и в голову не приходило выйти замуж за Жака?

Спокойное выражение на лице Сюзанны ни чуточку не изменилось.

— Мы еще не были с ним знакомы. Когда я впервые заговорила с Огюстеном, моя свадьба была уже делом решенным. — Она стряхнула блестящие прозрачные капельки воды с руки и положила ее на нагретое солнцем каменное ложе скамейки. — Никогда не давай ему повода для ревности — это все, что я могу тебе посоветовать. Он достаточно настрадался в свое время, и его терпению легко может придти конец.

— Мне не нужен другой мужчина, — тихо, но отчетливо произнесла Маргарита, вкладывая в эти слова все свое сердце. — Я люблю его.

— В этом нетрудно убедиться, и я надеюсь, что ты всегда будешь верна своим словам. — Сюзанна отвела взгляд и стала всматриваться в свое дрожащее отражение в воде, тронутой рябью от ветерка. — Запомни, измена в любви — это как пролитое молоко, которое снова в кувшин не соберешь: так говорит наша старая пословица.

Потом Маргарита еще долго не могла забыть этот разговор. Он омрачал ее настроение и заставлял почаще приглядываться к Сюзанне и Огюстену, когда они были в одной компании. Однако уверенность в собственном очаровании, свойственная молодости, помогли ей избавиться от этого чувства. Какими бы ни были отношения между Сюзанной и Огюстеном в прошлом, теперь они были преданы забвению — так, по крайней мере, казалось Маргарите.

Вечерами, когда Огюстен был в Версале, Маргарита не сидела без дела. Она занималась подсчетами доходов и расходов или набрасывала эскизы рисунков для вееров. Ей доставляло большое удовольствие работать за одним столом с Люсиль, которая отличалась не меньшим усердием и изобретательностью. Иногда они даже вместе распевали песни за работой. У Люсиль особенно хорошо получались вееры с кружевными лентами, идею которых предложила она сама. Они шли нарасхват, и Кларисса очень быстро возвращалась в мастерскую с пустой корзиной. За них Маргарита установила Люсиль надбавку, и, обрадованная, та стала трудиться с еще большей энергией.

В разговорах между собой они строили планы, мечтая о расширении дела. Все зависело от накоплений, которых Маргарите пока еще не хватало. В комоде, стоявшем в ее спальне, лежал кошелек, набитый золотом. Эти деньги ей дал Огюстен на личные расходы, но она решила не брать оттуда ни единого луидора. Ей нужно было доказать свою способность добиться успеха без посторонней помощи, и лишь тогда она подумает о том, чтобы вложить деньги в надежное дело. Это позволило бы ей реализовать грандиозные замыслы, вызревавшие к тому времени у нее в голове.

Будучи вынужденной искать возможности сэкономить везде, где только удастся, Маргарита решила, что пришла пора перестать завозить полуфабрикаты из Парижа и перейти на местные. В те дни город кишел ремесленниками всех специальностей. Их притягивала туда возможность неплохо заработать и постоянный спрос на рабочие руки, ведь у короля продолжался строительный зуд, и вместе с нескончаемой реконструкцией в Версале полным ходом шло сооружение зданий в Марли, расположенном неподалеку.

Там король воздвигал миниатюрный дворец, а в Кланьи, на месте старого замка, предназначавшегося для размещения Атенаис де Монтеспан и ее свиты, когда эта фаворитка находилась в зените своего могущества, строился новый. Тогда она отвергла его с негодованием, заявив, что он годится лишь для какой-нибудь актрисы. Помимо этих дворцов и замков существовал еще один, небольшой фарфоровый дворец в Трианоне, который быстро перестал быть лишь местом летних пикников, как предполагалось, и к нему были сделаны пристройки для спален и игорных залов. Однажды, когда Маргарите случилось проезжать мимо, она заметила, что на крыше копошились фигурки кровельщиков, заменявших потрескавшуюся от жары и дождей старую черепицу, а садовники разбивали несколько новых цветников, выполняя последний каприз короля.

Не прошло и недели, как ей удалось найти ткача, который умел выделывать нужную ей шелковую ткань и при этом не запросил слишком высокую цену. Теперь она могла платить за ткань куда меньше, чем парижскому поставщику. Этот ремесленник работал дома на собственном станке. Его звали Пьер Оунвиль, и родом он был из тех мест, где полностью прекратили выделывать шелк, не выдержав конкуренции с Лионом.

— Ну, теперь мне осталось лишь отыскать подходящего мастера для изготовления палочек, — сказала она Пьеру, уже собравшись уходить.

— Думаю, что смогу вам помочь в этом, мадемуазель. Один малый — его зовут Тарар, и он тоже ремесленник — как раз живет в подвале этого дома. Работенка-то у него есть, но немудрящая. Он моет и чистит экипажи и кареты в королевских конюшнях, а жаль. Ведь его способности пропадают зря.

Тарар согласился встретиться с ней на следующий день. Он пришел из Больших конюшен, почистив королевскую карету, которую затем закатили внутрь вестибюля в подъезде Королевы. Чтобы поговорить с Тараром, Маргарита явилась на Королевскую площадь. Нужно было спешить, ибо в запасе у Тарара было всего лишь несколько минут.

— Я должен спешить, мадемуазель. Хочу сказать, что мне будет очень жаль, если кто-то успеет предложить вам свои услуги прежде, чем вы наймете меня.

— Понимаю. Покажите ваши образцы.

Тарар достал их из кожаного мешочка, висевшего через плечо, и Маргарита сразу же поняла, что имеет дело с настоящим мастером. Палочек такого высокого качества ей еще не приходилось видеть. Накануне она получила первую партию слоновой кости и дерева ценных пород прямо от поставщика из Марселя, минуя посредников, и этот ремесленник сотворит из них настоящее чудо. Она назвала свои расценки за работу, и Тарар, не раздумывая, согласился.

— Когда вы могли бы приступить, мсье Тарар?

На его длинном, худом лице со впалыми щеками, не лишенном сходства с веерной палочкой, появилась широкая ухмылка:

— На следующей неделе! Если бы я мог, то начал бы прямо сегодня.

— Ладно. Приходите в следующий понедельник. Если заберете у меня кость и дерево раньше, то раньше сможете и начать работу.

Они расстались. Тарар широкой размашистой походкой направился в королевские конюшни, а Маргарита перешла на другую сторону, заметив, что люди, толпившиеся у ограды, расступились. Это означало, что следовало ожидать выезда королевского экипажа.

В это время в вестибюле подъезда Королевы Людовик садился в свою карету, которая внутри была отделана зеркалами и имела атласную обивку. На его коричневом шелковом камзоле были нашиты бриллиантовые пуговицы, а единственное оранжевое перо, украшавшее шляпу, скреплялось брошью, тоже бриллиантовой; драгоценности ослепительно искрились в солнечных лучах. Король собирался проверить, как идет работа на строительстве его нового дворца в Марли и заодно посмотреть, прижились ли тысячи саженцев, которые были привезены из далекого Компьена, чтобы озеленить близлежащие склоны.

Людовик с нетерпением ждал начала этого дня, как глотка свежего воздуха. Ему так нужно было стряхнуть с себя пыль Версаля хотя бы на несколько часов! В последнее время его замучили капризы Атенаис де Монтеспан. И если бы не прелестнейшая Франсуаза де Ментенон, выполнявшая роль буфера между ними, что в очередной раз произошло не далее как час назад, королю пришлось бы совсем худо. В последнее время поведение Атенаис стало совершенно невыносимым. Она устраивала бурные сцены ревности несколько раз за день.

Вслед за каретой короля к воротам, выходившим на Королевскую площадь, устремились и экипажи, в которых ехала его свита. Обычно он избегал брать с собой в путешествие кого бы то ни было из придворных, потому что они, как правило, начинали осаждать его просьбами о повышении в чине или другими утомительными мелочами. Ничто так не раздражало короля, как эти приставания в дороге, которые отвлекали его и мешали насладиться созерцанием красот природы. Женщины были куда лучшими спутницами: от них исходили непосредственность, жизнерадостность и улыбки. Они постоянно щебетали о всяких пустяках и помогали развеяться… Однако сегодня поездка в Марли обещала быть весьма непродолжительной, и Людовик смирился с присутствием придворных. Они просто не успеют наскучить ему — так он рассчитывал.

При мыслях об Атенаис и Франсуазе у короля вырвался непроизвольный легкий вздох. Для любого мужчины было бы тяжким испытанием иметь двух фавориток под одной крышей. Одна — давняя любовница, к которой его чувства еще не совсем угасли, несмотря на все ее недостатки, вторая — женщина, которая продолжала привлекать его внимание своей строгой целомудренностью и тем самым еще больше разжигала страсть. Обе размещались в роскошных покоях на том же этаже, где жил король, в непосредственной близости от его двери, что было весьма удобным. Впрочем, покои королевы также находились совсем неподалеку. И это означало, что король имел самые богатые и разнообразные возможности для удовлетворения своих желаний, чему мог позавидовать любой мужчина. Для него не было секретом, что целью сложных интриг Франсуазы является удаление Атенаис из ее апартаментов, насчитывавших двадцать две комнаты, ровно в два раза больше, чем покои королевы, состоявшие всего из одиннадцати помещений. Однако он еще не был готов избавиться от женщины, которая родила ему семерых детей.

Он слишком хорошо понимал Атенаис. Она не так страшилась возможности потерять его, Людовика, как боялась необходимости вернуться к мужу, печально известному необузданным, буйным нравом. Этот наглец только и ждал случая заполучить ее назад, чтобы вдоволь поиздеваться над ней. Бедняжка Атенаис! Однажды, совсем потеряв голову от страха, — она подумала, что король охладел к ней, — Атенаис добавила Людовику в пищу и вино приворотного зелья, настоящую гадость, отраву, отчего у него ужасно разболелась голова и появились колики в животе. Это у него-то, у того, кто никогда не знал даже простуды! В первый и единственный раз в своей жизни он лишился своего знаменитого раблезианского аппетита. В течение суток его мучили обильная рвота и понос, но он все-таки выздоровел и простил ее.

Недавно он доставил огорчение всем трем женщинам, заведя интрижку с Мари-Анжеликой де Фонтенье, страстной молодой дворянкой с пышными бедрами древнегреческой богини. Он сделал ее герцогиней, а затем у нее случился выкидыш, и с тех пор его интерес к этой даме угас полностью. Это было время, потребовавшее от короля чрезвычайного нервного напряжения. Королева постоянно плакала, но, пытаясь в то же время не огорчать его, выставляя свои чувства напоказ, делала это втихомолку в присутствии одной-двух наперсниц из числа фрейлин. Атенаис метала громы и молнии; иного, впрочем, от нее никто и не ожидал, хотя обычно она терпимо относилась к забавам короля на стороне и, как правило, не упрекала его за те частые случаи, когда он на несколько минут или часов вспыхивал внезапной страстью к какой-либо знатной даме или простолюдинке и тут же тащил ее в постель или, будучи не в силах противостоять своей похоти, овладевал ею где-нибудь в гостиной на кушетке.

Гораздо труднее Людовику было перенести явное неудовольствие Франсуазы, чье похожее на изящную морскую раковину ушко больше не было столь волнующе близко, а ведь он так привык доверять ей все свои тревоги!.. Ей было сорок четыре года, а ему сорок один. Он был очарован сочувствием и заботой, которыми она окружала его любимого незаконнорожденного сына, юного герцога Менского, и первоначальная неприязнь к этой особе полностью рассеялась.

Людовик теперь и сам удивлялся, как же мог он не полюбить эту благожелательную, неизменно приветливую и остроумную женщину, которая воистину стала его главным доверенным лицом? Возможно, с самого начала он почувствовал в ней воинствующую добродетель и инстинктивно сопротивлялся этому, но затем подчинился, ощутив, сколь благотворно влияние, оказываемое Франсуазой как доброй католичкой.

В результате неусыпного бдения мадам де Ментенон король стал больше времени проводить с королевой, а та, естественно, прониклась огромной симпатией к своей заступнице; в то же время Атенаис эта перемена в отношениях не коснулась. В конце концов, произошло то, чего и следовало ожидать: праведная жизнь Франсуазы обратила мысли короля к тому долгу, который был завещан ему матерью, а именно: что он обязан избавить Францию от ереси. Пока что с его стороны прикладывалось мало усилий к тому, чтобы протестанты вернулись в лоно истинной церкви. И теперь свою задачу он видел в оказании на них как можно большего давления всеми средствами.

Людовик в рассеянности посмотрел в правое окно кареты. Часовые взяли на караул, но он не обратил на это никакого внимания. И вдруг тяжелые веки короля настороженно вздрогнули, когда в поле его зрения попала молодая женщина обворожительной наружности; ее волосы ярко, словно рубины, горели на солнце. Король вспомнил ее: юная торговка веерами с талантом художницы! Она не смотрела на него, хотя и присела в реверансе, как обычно поступали все женщины, когда мимо них проезжала королевская карета. Ее ресницы были опущены. Эта свежая красота юности, от которой веяло здоровой неиспорченной страстью, зажгла в его чреслах знакомое желание. Он наблюдал за девушкой, пока край окна не закрыл ее фигуру.

Губы короля зазмеились в улыбке. Аббаты неустанно твердили ему, что, расправившись с ересью, уничтожив ее во Франции, он заслужит прощение от Бога за свое распутство, хотя так прямо они, конечно, не выражались. Но Людовик еще не чувствовал в себе достаточно решимости, чтобы бесповоротно ступить на эту праведную и вместе с тем кровавую стезю, куда его подталкивала и Франсуаза. Рыжая красотка, похожая на прелестный цветок, заставила его сердце встрепенуться.

Красная карета короля, которую везла упряжка из шести мощных гнедых, выехала с Королевской площади и свернула на Плац-де-Арм. Впереди скакали мушкетеры, а с боков карету прикрывала личная охрана; позади следовал эскорт из придворных, принадлежавших к неродовитой знати. Вельможи ехали в своих каретах. Как всегда, у ворот толпились нищие и калеки, которых не пускали в Версаль, хотя иной часовой, бывало, проникался жалостью к их ранам, язвам и рубищам и отступал в сторону. Сейчас они увидели в окне кареты надменный профиль Людовика, который никогда не бросал им монет и даже не удостаивал своим монаршим взглядом, будучи неспособным вникнуть в их бедственное положение. Эти несчастные были для него изгоями, прокаженными, этаким потоком нечистот, извергавшимся из подземных клоак, и он предпочитал игнорировать такое общественное зло, как нищета, несмотря на то, что на столе в его прихожей по понедельникам часто появлялись петиции в защиту этих убогих. Во дворце уже давно было заведено, что с утра в этот день недели выходцы из всех слоев общества могли подать королю жалобы и просьбы в письменном виде. Днем король читал все бумаги и по возможности старался удовлетворить просьбы, однако призывы о помощи нищим откладывались в сторону и не читались. Ему было проще отгородиться незнанием и тем самым не признавать их существования вовсе. Поступив иначе, он нанес бы страшный удар по своему самолюбию. Ему пришлось бы смириться с тем, что он, всемогущий король-солнце, в лице нищеты имеет непобедимого врага, и признать свое поражение.

День, проведенный в Марли, оказался для короля исключительно приятным. Сначала он наблюдал за заключительным этапом установки огромной машины, шедевра инженерной мысли того времени, которая предназначалась для того, чтобы подавать в акведук воду из Сены. Акведук должен был снабжать водой его новый замок, а также фонтаны в Кланьи и Версале. Однако в будущем этого могло оказаться недостаточно, и королю в голову пришла еще одна идея возможного источника водоснабжения. Поразмыслив как следует, он решил обсудить со своими инженерами этот план позднее, а пока ему предстояло произвести осмотр здания, которое сооружалось на высшей точке площади, имевшей форму подковы. Слева и справа от этого здания уже было построено двенадцать павильонов — шесть с каждой стороны. Одиннадцать предназначались для размещения двух супружеских пар в каждом, а в двенадцатом предполагалось устроить роскошные бани.

Когда король размашистыми, широкими шагами обходил строительство, по-хозяйски вникая во все подробности, до его острого слуха донеслись разговоры вельмож. Они поняли, что ввиду ограниченного количества мест в Марли получить туда приглашение будет делом чрезвычайно трудным и тем более желанным, поскольку попавшие в число гостей смогут с полным на то основанием причислить себя к касте избранных. Во второй раз за последние несколько часов губы Людовика расплылись в довольной улыбке. Именно в этом месте он намеревался три раза в год отдыхать, наслаждаясь обществом самых близких соратников и друзей. Свободные павильоны будут отданы в распоряжение тех придворных, которые своей верностью и усердием в исполнении королевских поручений заслужат эту награду. Улыбка короля стала еще шире, и с его губ чуть было не сорвался смешок: это будет напоминать сцену кормления рыжих королевских сеттеров. Он уже представлял, как эта герцоги и графы будут ходить перед ним на задних лапках в надежде на приглашение в Марли. Как легко можно будет манипулировать ими!..

Было уже поздно, когда монарх вернулся в Версаль, однако он вовремя успел к традиционному публичному ужину. К нему присоединились дамы, и, усевшись в свое обшитое красной парчой кресло, Людовик по привычке зорким взглядом обвел всех присутствующих и запомнил имена тех, кого не было — лентяев, пренебрегающих своим священным долгом засвидетельствовать почтение их суверену. Им никогда не дождаться приглашения в Марли.

Он снял салфетку с золотой шкатулки, стоявшей перед ним, и, подняв крышку с красивым чеканным орнаментом, достал оттуда ложку. Рядом лежали нож и вилка. Это было знаком для дам сделать то же самое. Отведав супа, он устремил взгляд через весь зал на кучу простолюдинов, которые стояли несколько поодаль от знати в пышных нарядах. У него шевельнулась озорная мысль. Выражение этих честных, простодушных лиц было всегда одним и тем же: они глазели на него так же завороженно, как дети смотрят на диких зверей в вольерах парка во время их кормления. Торговки веерами среди них не было, да и с какой стати она должна здесь находиться? Однако было бы приятно снова увидеть ее симпатичное лицо в конце этого дня.

Жак не был послан на войну, как того опасалась Сюзанна. Его пока оставили при дворе. Поэтому супруги Фресней продолжали время от времени навещать детей в Орлеане, присутствовали на всех праздниках и балах в Версале и регулярно устраивали приемы в своем парижском особняке. Огюстен и Маргарита частенько заезжали к ним на обед или ужин после посещения спектакля в Комеди Франсез. При этом Маргарите бросилась в глаза одна особенность: в облике Сюзанны начала ощущаться какая-то внутренняя напряженность. Ее лицо похудело и осунулось, скулы заострились, а бархатные глаза светились лихорадочным блеском, какой бывает у преследуемого существа. Не имея возможности обсудить с кем-либо эти перемены (и уже меньше всего можно было говорить на эту тему с Огюстеном), Маргарита пришла к выводу, что Сюзанну сжигает неудовлетворенная любовная страсть к Огюстену, принявшая вид настоящей болезни. Проникшись жалостью к Сюзанне, она пыталась найти способ облегчить ее страдания, и самый простой выход из создавшегося положения был очевиден: следовало сократить до минимума их встречи.

— Нам опять придется обедать у Фреснеев в воскресенье? — спросила она однажды, когда Огюстен принял приглашение Жака в ее отсутствие от имени их обоих. — Было бы куда приятнее, если бы мы просто поехали куда-нибудь на пикник вдвоем и насладились природой, пока не кончилось лето.

Огюстен недовольно нахмурился:

— Почему ты в последнее время все чаще стала изобретать предлоги, чтобы не ездить к ним в дом или, наоборот, возражаешь против их приезда сюда? Я уже принял это приглашение на воскресенье, и будет крайне неучтиво, если мы вдруг возьмем и откажемся в самый последний момент.

— Но дело вовсе не в этом! Просто я обожаю пикники, когда мы остаемся наедине с травой, цветами, небом и деревьями, и никто нам не мешает…

Огюстену всегда было очень неприятно отказывать в чем-либо Маргарите, поэтому он обнял ее и тесно прижал к себе.

— Хорошо. Мы отправимся на пикник завтра утром. Все будет, как и раньше, но при одном условии…

— Каком же?

— Ты не будешь все время держать меня на поводке.

Маргарита засмеялась:

— Хорошо! Теперь можешь меня поцеловать!

Он схватил ее за талию обеими руками и приподнял в воздух.

— И ты думаешь, что этого достаточно? Ты постоянно подвергаешь меня адским пыткам. Я же умираю от желания!

Возможность размолвки была ликвидирована в самом зародыше, но Маргарита сделала для себя вывод, что ей не стоит больше пытаться ограничивать встречи Огюстена с друзьями. Она вошла в его жизнь совсем недавно, в то время как общение с ними имело глубокие корни. И как бы ни было досадно, здесь она должна была уступить. Оставалось еще одно невыясненное обстоятельство, продолжавшее смущать Маргариту, — тайная дверь в Шато Сатори. Пришло время, подумала она, сказать Огюстену о том, что существование этой двери не является для нее секретом.

Маргарита решилась начать этот разговор, когда они вместе возвращались из библиотеки, где она выбирала себе книги с помощью Огюстена. Как только они оказались в зале, где скрывалась эта дверь, Маргарита остановилась и повернулась лицом к Огюстену, обеими руками прижав к груди книгу.

— Я бы не задумываясь доверила тебе свою жизнь, — начала она заранее продуманную речь. — А ты, ты доверил бы мне свою?

— Я не пойму, к чему ты клонишь? — спросил Огюстен, чрезвычайно изумленный. — Ты же знаешь мой ответ.

— Ну что ж, тогда, я думаю, ты должен без утайки рассказать мне, зачем нужна потайная дверь в этой комнате. В свой первый приезд я была в смежной гостиной, когда ты и барон Пикард вышли оттуда.

Признание Маргариты заметно ошеломило Огюстена, однако он быстро овладел собой и, пожав плечами, ответил:

— Во многих домах существуют потайные двери. Версаль буквально нашпигован ими.

— А куда ведет твоя дверь? Что там, за нею? Комната или коридор?

— Сейчас ты все увидишь. — Огюстен вернулся к двери зала и запер ее, чтобы ненароком не вошел кто-нибудь посторонний. Затем, подойдя к камину, повернул часть резного орнамента над каминной доской, и там, где меньше всего этого можно было ожидать — в углу комнаты — медленно открылась дверь. Маргарита несколько раз ради забавы пыталась найти ее, но терпела неудачу. Запалив свечу от канделябра в зале, Огюстен ступил в зиявший проем в стене, где глазам последовавшей за ним Маргариты предстала еще одна, более массивная дверь. Он открыл ее ключом, и за ней оказалась комната сравнительно небольших размеров, где повсюду лежали стопки бумаг, перевязанные бечевкой или переплетенные в кожу. У стены стояло несколько крепких, окованных железом сундуков, в каких купцы обычно хранят деньги и драгоценности. Посередине находился стол с двумя стульями. На столе валялось несколько свечей. На одной стене висело около дюжины шпаг и сабель, а на другой — столько же мушкетов.

— Я храню здесь документы нашей семьи и другие важные бумаги, — объяснил Огюстен. — В Мануаре есть точно такой же тайник, где мои предки надежно прятали наши семейные сокровища в смутные времена войн и междоусобиц. Мне следовало раньше рассказать тебе об этой комнате.

— Ты удовлетворил мое любопытство, — с улыбкой произнесла она.

— Но почему ты не спросила меня раньше?

— Мне нужно было знать наверняка, доверяешь ты мне или нет.

Огюстен ласково взъерошил ей волосы:

— Неужели у тебя могли быть какие-то сомнения на этот счет?

Они вернулись в зал. Маргарита шла впереди, Огюстен следовал за ней, закрыв дверь на ключ. Она поеживалась и терла руки, словно от озноба, хотя в тайнике вовсе не было прохладно. Она почему-то вдруг вспомнила об уже пережитом, о времени, когда она тоже испытала подобное ощущение. Оно было странным, но не страшным, и Маргарита не пыталась от него избавиться. Ведь этот тайник был всего-навсего чуланом, где хранились какие-то бумаги, и, лишившись ореола таинственности, не представлял больше никакого интереса. И все-таки, взяв со стула книгу, которую она оставила там перед тем, как зайти в тайник, Маргарита поспешно подошла к окну, Чтобы увидеть и ощутить живительные золотистые лучи солнца, весело врывавшиеся снаружи. Огюстен же в это время открывал двери зала.

Уже кончался август, когда Огюстен надумал посетить родительское гнездо в Гавре. Маргарите очень хотелось поехать с ним, но, хотя между ними и не было даже никаких разговоров на этот счет, она прекрасно понимала, что это невозможно. В качестве любовницы ее никогда бы не приняли в доме его отца.

Во время своего немногодневного пребывания в Мануаре Огюстен обсудил с отцом новые мрачные признаки готовящихся преследований гугенотов. Все больше и больше детей насильно отрывали от родителей-протестантов и отдавали в католические монастыри, дабы воспитать из них добрых слуг церкви; обезумевшие от горя родители безуспешно пытались разыскать их. Под тем или иным предлогом закрывались протестантские церкви. Аббаты призывали своих прихожан держаться подальше от лавок и трактиров, не принадлежавших католикам.

— Удалось ли тебе наладить надежные связи с нашими собратьями в Голландии? — спросил его Жерар.

Примерно с год тому назад Огюстену пришло в голову, что неплохо было бы на всякий случай подготовить маршруты, по которым можно будет переправлять за границу гугенотов, если им будет угрожать смертельная опасность. Сам Мануар был идеальным перевалочным пунктом — убежищем для тех, кто желал перебраться в Англию, которая, как и Голландия, привечала своих единоверцев.

— Я уже начал создавать сеть. Дело это кропотливое, но теперь в нескольких дюжинах голландских домов, расположенных у границы, готовы принять наших беженцев. Кстати, в моем доме не так давно нашел приют юноша, спасшийся бегством от каторги на галерах. Три дня он жил у меня на чердаке, прежде чем мне удалось под видом слуги пристроить его к одному моему приятелю, который направлялся в Лондон.

— А как же твоя любовница? — Жерар знал о ее присутствии в доме сына.

— Она ни о чем не подозревает. Что касается слуг, то все они гугеноты и стойкие приверженцы нашей церкви.

— Хорошо сработано! Примерно так же дела обстоят и здесь. В подвалах Мануара можно спрятать целый причт,[1] и ни единого звука не донесется до верхних этажей. Ты ведь сам знаешь толщину наших стен. Мы готовы принять всех, кого ты пришлешь.

— Если Людовик все-таки решится отменить Нантский эдикт, то боюсь, что все это обернется реками крови.

Перед отъездом Огюстен лично проверил подвалы. Как и его поместье Шато Сатори, Мануар имел особый выход, надежно замаскированный высокими зарослями кустарников, чтобы можно было незаметно входить и выходить из дома. После возвращения в Версаль Огюстен все чаще стал думать о том, что отец начал понемногу сдавать, и теперь Жерар уже не тот пышущий здоровьем, жизнерадостный мужчина, которым его все привыкли видеть. Впервые он с болью признал, что отец, который, казалось, никогда не постареет (а именно такими подобает выглядеть родителям в глазах своих детей), стал стариком.

Когда наступила глубокая осень, двор начал готовиться к великому переселению в Фонтенбло. Значительно возросшее поголовье волков в тамошних лесах обещало замечательное развлечение, и многим из придворных, которые, как и король, были отменными стрелками, не терпелось показать свое мастерство. К тому же они рассчитывали добыть немало диких уток и серых куропаток. Маргарита была уже готова к этим значительным переменам. К ее превеликой радости, Огюстен настоял на том, чтобы она поехала с ним, и обещал снять ей уютную квартиру не слишком далеко от дворца.

Однажды за ужином Маргарита поведала ему о своих планах. На ее шее красовалось алмазное ожерелье, подаренное им; в грушевидных бриллиантах плясали огоньки, ярко сверкавшие на фоне ее матовой, белоснежной груди.

— Я уже упаковала несколько ящиков заготовок для вееров, которые хочу взять с собой. Тогда мне будет чем заняться, в то время как ты станешь выполнять свои обязанности при дворе. Но перед отъездом я найму на работу еще двух мастериц, которых знает Люсиль. Ей теперь очень нужны помощницы, и она ручается, что они справятся. — Маргарита подняла вилку с кусочком курятины и уже собралась положить его в рот, но передумала и опустила вилку. — Они помогут ей в мое отсутствие, а с теми веерами, что я буду присылать Люсиль из Фонтенбло, их станет поступать в продажу в несколько раз больше, чем прежде.

— Но ведь если ты наймешь еще двух работниц, это может привести к перепроизводству. Есть же предел тому количеству, которое может продаваться Клариссой…

— Вот тут-то и зарыта собака! Я хочу расширить продажу и сбывать товар не только через Клариссу. И обязательно займусь этим, когда мы с тобой вернемся сюда весной вместе с двором.

— Никто не может поручиться за то, что король вернется в Версаль. А вдруг ему взбредет в голову двинуться в Париж или Шамбуа?

Самолюбие Маргариты было задето, но она постаралась перебороть свои чувства.

— Ну что ж, тогда это будет означать небольшую отсрочку в моих планах, вот и все. Ничто не заставит меня отказаться от них, хотя я знаю, что иду на большой риск.

— Ты хочешь иметь в вестибюле свой лоток? — Огюстен понимал, что для этого ей придется использовать его влияние при дворе. Не так-то просто было получить патент на торговлю с лотка. Для этого необходимо было, как правило, содействие какой-нибудь достаточно влиятельной при дворе персоны. Однако ее ответ был неожиданным:

— Нет. Во всяком случае, пока нет. Я лишь собираюсь взять в аренду небольшую лавку или магазин.

— Не торопись так! — ласково упрекнул он ее. — Помни и обо мне. Я не желаю играть вторую скрипку в твоих делах, если они будут разлучать нас. Окажется, что ты будешь в вечных хлопотах — или в магазине, или в мастерской, и мы все реже будем бывать вместе.

— Такого не случится никогда. — Ее слова прозвучали твердо и решительно. Она не нуждалась в предупреждениях Сюзанны насчет ревнивого характера Огюстена, потому что неоднократно имела возможность убедиться в этом. Всякий раз, когда ему казалось, что другие мужчины проявляют к ней слишком настойчивый интерес, губы его нервно растягивались в тонюсенькие полоски, а сам он становился преувеличенно вежливым и всеми повадками напоминал тигра, изготовившегося к броску. Шутить с ним в такие моменты было очень опасно. Пока он терпимо относился к ее работе, хотя временами Маргариту это даже озадачивало. И она тем более не желала, чтобы ему пришлось когда-либо об этом пожалеть. — Но ведь ты, когда приходишь, всегда застаешь меня дома. Я постараюсь, чтобы так было и впредь, а за прилавком будет стоять кто-нибудь другой, кого я обязательно найму.

— Ну хорошо. Тебе удалось рассеять мои опасения и убедить меня, — он улыбнулся, и эта улыбка убрала тень тревоги с ее озабоченного лица. Огюстен не хотел становиться преградой на пути осуществления планов Маргариты. Ее энтузиазм восхищал его. Она хотела своим трудом добиться всех жизненных благ и, кроме того, благодаря ей несколько женщин, оказавшихся в стесненных обстоятельствах, смогли заработать на кусок хлеба.

— А как тебе пришла в голову эта идея?

— С прилавка можно продать гораздо больше, чем из корзины. Но в любом случае мне нужно расширять дело. Если делать дешевые вееры, тоже можно получить неплохую прибыль. — Маргарита доела кусочек курятины в соусе из белого вина и положила вилку на стол.

Огюстен тоже закончил трапезу. Двое лакеев бесшумно выступили вперед и убрали тарелки. Другая пара лакеев поставила перед Маргаритой и Огюстеном новые блюда, по обычаю громко объявив их названия.

— Я надеюсь подыскать магазин с задней комнатой, где можно было бы вести всю бухгалтерию и рисовать эскизы для новых образцов. В то же время я смогу следить и за тем, как идет торговля.

— Ты сказала, что пока еще не готова иметь лоток в вестибюле. Но когда же он все-таки появится? — спросил Огюстен, когда лакеи удалились.

Лицо Маргариты внезапно озарилось улыбкой:

— Когда мои прибыли позволят мне завалить прилавок веерами, отделанными жемчугом и бриллиантами!

— Я не пожалел бы даже последнего луидора, лишь бы тебе удалось добиться своей цели. — Его теплый взгляд воодушевил Маргариту. Не впервые Огюстен горько сожалел о том, что дворянское происхождение не разрешало ему жениться на ней. Его отцу такая энергичная, неунывающая сноха пришлась бы по сердцу. Предприимчивость в делах, умение идти на необходимый риск, решимость самой зарабатывать на жизнь и, наконец, ее ярко выраженное, такое необычное стремление к независимости — все это безоговорочно расположило бы к ней Жерара Руссо. Ведь эта девушка сознательно выбрала для себя нелегкий, тернистый путь к успеху, отвергнув дорогу соблазнов, по которой последовали до нее сотни великосветских проституток и куртизанок. Она удовлетворяла всем условиям, которые обычно выдвигали банкиры, сталкиваясь с просьбой о выделении кредитов. — Я опять задаю тебе вопрос: когда же, наконец, мне будет позволено вложить деньги в твой проект? Я тоже хочу получить кусочек пирога, который ты выпекаешь для себя!

Маргарита улыбнулась:

— Всему свое время, сир. Запаситесь терпением. Я еще должна убедиться, что мое дело процветает и без меня.

— В этом не приходится особенно сомневаться. Ну, а теперь, — он притворился обдумывающим важное решение, — вот что. Хотя до Версаля отсюда всего-навсего семь часов пути, тебе было бы не совсем удобно разъезжать в наемной коляске, и поэтому я решил купить тебе экипаж.

Маргарита подпрыгнула от радости и бросилась к нему на шею.

— Ты слишком добр ко мне! Ты и так уже дал мне очень многое, а теперь у меня будет и собственная коляска!

Впервые у Огюстена была любовница, которая не принимала его подарки с надменной холодностью, как нечто само собой разумеющееся. Ее благодарность, выражавшаяся с непосредственной, подкупающей искренностью, была сродни свежести, исходившей от весеннего, только что распустившегося цветка. Огюстен ласково потрепал ее за подбородок:

— Ты никогда не будешь нуждаться ни в чем! Я сделаю для тебя все, что в пределах моих возможностей, пусть мне даже придется отправиться для этого на Луну!

В порыве бурного восторга Маргарита запустила пальцы в парик Огюстена и, наклонив к себе его голову, прижалась щекой к его щеке.

— Деньги для меня ничего не значат. Даже если ты разоришься и потеряешь все, я смогу прокормить нас обоих!

Огюстена до глубины души тронули эти слова, сказанные откровенно, без всякой задней мысли. В них была вся Маргарита, прямая и бесхитростная. И в то же время они позволили Огюстену лучше узнать свою возлюбленную. Собственное дело означало для нее стабильность, якорь, который надежно удерживал ее маленький кораблик на плаву, не давая оторваться и в щепки разбиться о рифы житейских невзгод. Крепкие крестьянские корни, практичность и деловая сметка уравновешивали романтическое начало ее характера, требовали строгой осмотрительности. Любые самые прекраснодушные грезы в один миг могли развеяться, не оставив и следа. Маргарита понимала это и стремилась не витать в облаках, а потверже стоять обеими ногами на бренной земле. Ведь даже ее нынешнее, вроде бы весьма благополучное, существование на самом деле было шатким, и она не рассматривала его как нечто данное раз и навсегда.

— А что, если какой-нибудь красивый юноша предложит тебе то, чего я не могу дать? — спросил Огюстен, пряча внезапно возникший страх за беззаботной улыбкой.

Маргарита откинула голову и вгляделась в его лицо:

— Ты имеешь ввиду свадебное кольцо?

— Да. Это вполне может случиться…

Маргарита яростно затрясла головой и изо всех сил прижалась к нему.

— Никогда! Я хочу только тебя, с твоим блестящим умом, прекрасным телом и любовью настоящего мужчины!

В этом заявлении скрывался прозрачный намек, и, забыв про неоконченный ужин, Огюстен подхватил ее под колени и, чувствуя разгорающееся желание, понес наверх в спальню.

Несколькими неделями позже он заказал модному художнику портрет Маргариты. Его собственное изображение на холсте висело над камином в малиновом зале, сверкая позолоченной рамой. Чтобы доставить ему удовольствие, Маргарита позировала в золотом платье, а в левой руке держала тот самый версальский веер, на котором ясно читалось ее имя. Когда портрет был закончен, Огюстен велел повесить его над камином в гостиной слоновой кости, где он сразу же приковывал внимание всякого вновь входящего гостя.

Обнаружив в портрете невероятное сходство с оригиналом, Огюстен подумал, что рано или поздно ему придется позаботиться о ее будущем. Маргарита должна получить надежный источник средств к существованию на случай, если с ним произойдет что-то непредвиденное и она останется одна. Эта мысль, однако, вскоре забылась, и он вспомнил о ней гораздо позже, когда в его жизни произошел опасный поворот к худшему.

ГЛАВА 6

Зима в том году выдалась исключительно холодная. Из-под лошадиных копыт вылетали, как брызги фонтана, мелкие осколки льда. Все свободное время Маргарита отдавала работе, делая вееры в маленьком домике, снятом для нее Огюстеном в Фонтенбло. Она поддерживала постоянную связь с Люсиль. Вдова, правда, не умела ни читать, ни писать, но для этой цели пользовалась услугами одного грамотея, жившего поблизости.

Поскольку в период отсутствия двора торговля в вестибюле замирала, Кларисса помогала Люсиль в мастерской. Однако продажа вееров не прекращалась, Маргарита перед отъездом сама прибила гвоздями вывеску на арке, извещавшую, что все желающие приобрести модные и красивые вееры всех моделей и расцветок могут сделать это в мастерской. Причем покупка обойдется им дешевле, чем с лотка. Люсиль сообщала, что дела шли прекрасно.

Зимой военные действия обычно прерывались из-за холода и распутицы: дороги то становились гладкими, как зеркало, то превращались в кисель по причине частых оттепелей. Иногда случались и снежные заносы. Подвоз пороха, пушечных ядер и продовольствия становился почти невозможным. Пользуясь передышкой, многие придворные, служившие в полках, которые принимали ранее участие в стычках в окрестностях Страсбурга, вернулись ко двору, чтобы отдохнуть и хоть ненадолго вкусить радостей любви в объятиях жен и любовниц. Поэтому зима была для них долгожданным и желанным сезоном в отличие от весны, прихода которой страшились. Однако для Жака дело обстояло иначе. Не успел он пробыть в Фонтенбло и пару недель, как его послали командовать полком взамен заболевшего полковника. Сюзанна отправилась вместе с ним.

— Надеюсь, что мы будем отсутствовать недолго, — сказала она Маргарите при прощании. — Жак говорит, что как только начнется весна, с войной будет покончено в самые короткие сроки, ведь превосходство французов неоспоримо.

Затем она повернулась к Огюстену, и если прощальный поцелуй в щеку затянулся на несколько секунд дольше положенного, это не прошло незамеченным. С отъездом супругов Фресней Маргарита испытала некоторое облегчение. Ей вовсе не хотелось казаться черствой и эгоистичной, но все же каждый раз, когда Сюзанна находилась в той же комнате, что и Огюстен, это действовало на Маргариту угнетающе.

Наученная ранним и горьким жизненным опытом и не по годам мудрая, Маргарита никогда не подвергала проверке чувства, которые Огюстен испытывал к Сюзанне. Здравый смысл подсказывал ей, что, используя тактику мелких намеков и расспросов, подобно курице, медленно, но верно склевывающей по зернышку свой корм, можно добиться обратного результата. Его мысли придут в смятение, оживут старые воспоминания, которые он уже готов был окончательно похоронить. Вместо этого, всякий раз заговаривая о любви, она подчеркивала, что имела в виду свою любовь к нему. В течение этих зимних месяцев их страсть обретала все большую глубину и зрелость и завладела их сердцами. Они оба ощущали, что теперь это чувство нельзя выжечь даже каленым железом. Только одно временами беспокоило Маргариту, и она терялась, не в силах ответить на очень важный вопрос: почему она никак не может зачать ребенка, ведь, занимаясь любовью, они не думали об осторожности? Но проходил месяц за месяцем, ничего не происходило, и постепенно она перестала об этом думать, решив покориться воле судьбы, которая дарует ей радость выносить ребенка Огюстена, когда Богу будет угодно.

Помимо травли волков и прочих зверей, все остальные развлечения в Фонтенбло происходили под крышей дворца, и что бы там ни происходило — официальный прием, бал или концерт, — Огюстен не имел права брать с собой Маргариту, которая особенно не тужила по этому поводу. Ведь все равно вечером он возвращался к ней, а несколько дней в неделю он и вовсе был свободен от обязательного присутствия при дворе. Это было время, которое навсегда запомнилось им обоим. Очаг, где уютно потрескивали поленья, прогулки по заснеженному лесу, поездка в карете по окрестным деревням, где они в какой-нибудь затрапезной, подозрительной на вид харчевне уплетали за обе щеки нехитрую еду с большим аппетитом, чем во дворце, и свежее, морозное утро со снегом, поскрипывающим под ногами… Именно тогда Огюстен начал учить Маргариту ездить верхом.

Когда ему приходилось проводить во дворце всю ночь, он очень сокрушался, потому что считал эту ночь безвозвратно потерянной, ибо привык к любовным играм с Маргаритой в старинном алькове с четырьмя резными столбами, которые, должно быть, были вырезаны каким-нибудь умельцем из местных крестьян в давно забытые дни царствования Карла V. Это сооружение так жалобно скрипело и качалось, что у Маргариты сердце уходило в пятки: она боялась, что тяжелый балдахин обрушится на них. Однажды ночью, желая успокоить ее, Огюстен поднялся, обнаженный, с их ложа и взобрался на балдахин, чтобы проверить его прочность, и сразу же, отчаянно чихая, скатился вниз весь в пыли. Возбужденный ее неудержимым хохотом, Огюстен одним прыжком оказался в постели и тут же, в который раз, овладел ею, улыбаясь и говоря самые ласковые слова.

— Я никогда не думала, что можно быть такой счастливой, — прошептала довольная Маргарита, когда их тела в последний раз содрогнулись от наслаждения и они оторвались друг от друга и лежали рядом в блаженной истоме.

— И я тоже, любовь моя… — пробормотал Огюстен, нежно поцеловав ее в бровь.

Во время пребывания двора в Фонтенбло он несколько раз отправлялся в дальние поездки. Состоя в ранге посланника, Огюстен исполнял поручения короля, о сути которых Маргарита не расспрашивала, ограничившись лишь названием места, куда ему приказано было отбыть.

В одну из таких отлучек и случилось ужасное происшествие, которое заставило Маргариту пережить одну из самых тяжелых минут в своей жизни. Она пошла на деревенский рынок, чтобы пополнить запасы еды к возвращению Огюстена. Рядом шла ее служанка с большой корзиной. Внезапно в самой гуще толпы раздались крики, и люди начали шарахаться в стороны. Маргарита в это время покупала травы у старухи, которая стояла со своим товаром, укрываясь от непогоды, в проходе под аркой, откуда видна была пришедшая в негодность заброшенная конюшня в конце улицы. Держа в руке пучок засушенного розмарина, Маргарита удивленно повернулась, чтобы посмотреть на это паническое бегство. Где-то там должна была находиться и служанка, покупавшая мясо.

— Бешеная собака! Берегись!

Этот крик, подхваченный всеми, мгновенно пронесся по площади. Женщины визжали от страха и, схватив в охапку детей, бежали куда глаза глядят, а мужчины хватались за дубинки, колья и все, что попадалось под руку. Возникла страшная паника. Толпа раздалась, и на опустевшем пространстве Маргарита увидела большую собаку с оскаленной, открытой пастью, из которой шла пена. Собака бежала прямо на них со старухой, и Маргарита с ужасом почувствовала на себе взгляд ее тяжелых, остекленевших глаз.

— Быстрее! — вскрикнула она, кинувшись за лоток, и, вцепившись в руку торговки, потащила ее прочь. — В конюшню!

— Но там заперты двери!

Маргарита всей тяжестью тела навалилась на ворота, но те и не думали поддаваться. Она с ужасом увидела, что животное уже приготовилось к прыжку. И в ту же секунду какой-то молодой человек, продираясь сквозь толпу, бежавшую ему навстречу, приставил к плечу тяжелую аркебузу. Грянул оглушительный выстрел, и собака, жутко воя, присела на задние лапы. Затем спокойно, словно он находился среди друзей на охоте, молодой человек принял из рук своего слуги другую, заряженную аркебузу, отдав ту, из которой стрелял, и побежал вперед, чтобы получше прицелиться с близкого расстояния. На этот раз заряд угодил собаке прямо в череп, и она, подергавшись всем телом несколько секунд, затихла. Все разом вздохнули, и Маргарите даже показалось, что этот вздох облегчения был похож на дуновение бриза над базарной площадью, а затем раздались радостные возгласы и аплодисменты. К мертвой собаке подошли двое мужчин с большим мешком и, затолкав ее туда, потащили прочь. Маргарита помогла старухе дойти до брошенного лотка: происшествие так напугало бедную женщину, что ее трясло, как в лихорадке.

— Вы не пострадали, мадемуазель?

Маргарита обернулась и встретила взгляд темно-карих глаз спасшего их молодого человека. Эта темная глубина даже показалась Маргарите не лишенной привлекательности. У него был широкий лоб, выступающие скулы и прямой, решительный подбородок. К запоминающимся чертам его лица можно было отнести и узкий нос с горбинкой, и тонкие, красивые губы. Правильная речь и спокойная уверенность, с которой он держался, сразу же выдавали знатного дворянина. Он был примерно одних лет с Маргаритой.

— Мы целы и невредимы, — ответила она за себя и за торговку травами, выбираясь из-за прилавка, чтобы, наконец, оказаться по другую его сторону, где стоял и этот юноша. — Я искренне признательна вам за ваше своевременное вмешательство.

— Я очень рад, что случайно оказался поблизости. Позвольте представиться: Стефан Ле Пеллетьер, ваш покорный слуга, мадемуазель.

В ответ Маргарита назвала свое имя, ибо видела, что молодому человеку очень хотелось с нею познакомиться, и решила не отказывать в столь малом вознаграждении тому, кто спас ей жизнь. Ее не удивило и то, что вслед за этим Стефан пригласил ее зайти в ближайшую харчевню, где она смогла бы успокоиться и отдохнуть после пережитого страха. Торговку травами он игнорировал, словно той вообще не существовало.

— Я уже полностью оправилась, — заверила его Маргарита, — хотя еще долго не забуду, как эта бешеная собака готовилась прыгнуть на меня. Но, тем не менее, я с благодарностью принимаю ваше предложение.

Заплатив за розмарин, она проследовала вместе со Стефаном мимо лотков к харчевне. Люди всячески превозносили его и выражали свою благодарность, когда он проходил мимо, но он шел с невозмутимым видом, совершенно не обращая на них внимания. Харчевня постоялого двора была битком набита гуляками и путниками, однако хозяин провел их в отдельную каморку, которую держал для благородных посетителей.

— Вы сегодня охотились с королем, мсье Ле Пеллетьер? — поинтересовалась она, когда подали горячий шоколад в чашках.

Спаситель Маргариты слегка раздвинул губы в иронической улыбке и подмигнул ей, показав, что под маской мужественного рыцаря скрывался озорной мальчишка.

— Я слишком недавно при дворе, чтобы быть допущенным в круг избранных. По правде говоря, мне еще даже не удалось и разглядеть короля как следует, и я решил последовать совету, который дают всем новичкам.

— Что вам следует привыкать к этому грозному монарху постепенно?

Улыбка Стефана стала еще шире.

— Да, вы правы. Несмотря на свой немолодой уже возраст — ведь ему перевалило за сорок, не так ли? — от него исходит такое величие, каким не обладал до него ни один смертный на этой земле.

— Здесь с вами трудно не согласиться. А откуда вы родом?

— Я из Авиньона. А вы, мадемуазель? Вы долго пробыли при дворе?

Она подумала, что Стефан судит о ней исключительно по ее роскошной одежде из бархата и плащу, отороченному мехом. Легко представить его удивление, если бы ему сказали, что старуха, продающая травы, и молодая элегантная дама, которую он пытается соблазнить, принадлежат к одному и тому же крестьянскому сословию.

— Я не принята при дворе, а временно живу в деревне Фонтенбло. Мой дом недалеко от Версаля.

Лицо Стефана зажглось восторгом:

— Это очень интересно! Мне еще предстоит увидеть знаменитый дворец!

— Значит, вас ждет огромное удовольствие. Когда вы увидите сады, то убедитесь, что на земле нет ничего прекраснее, особенно если на солнце переливаются пышные и высокие струи фонтанов.

Маргарита не собиралась долго оставаться в обществе Стефана, но, увлекшись разговором, совсем забыла о времени. Казалось, на нее повеяло свежим дыханием молодости, и она словно взглянула на себя со стороны глазами ровесника. Огюстен был всего лишь на семь лет младше короля, но она никогда не думала о его возрасте. Привыкнув к нему, она считала его не старше себя самой, ибо уже выглядела не как юная девушка, но как молодая дама. И вот теперь Стефан Ле Пеллетьер напомнил ей, что такое настоящая молодость, когда все, кому за двадцать пять, кажутся тебе глубокими стариками. Маргарите было забавно вновь окунуться в ту особую приподнятую атмосферу, которую создают вокруг себя энергичные, жизнерадостные молодые люди. Ведь все знакомые и друзья Огюстена, с которыми ей приходилось иметь дело, были почти одного с ним возраста.

Из дальнейшего разговора выяснилось, что маркиз де Луво был его кузеном. Маргарита знала, что Огюстен и его друзья сильно недолюбливали этого могущественного вельможу, но Стефан-то был здесь не при чем. Вполне естественно, что он воспользуется всеми благами такого родства, но в то же время Стефан производил впечатление человека независимого и даже одинокого, не склонного к светскому общению и забавам. Разумеется, он с энтузиазмом относился к охоте и стрельбе, превосходя в своем рвении многих придворных. Что касается Маргариты, то она питала к охоте отвращение и никогда не смогла бы последовать примеру придворных дам, которые часто сопровождали охотников в особых маленьких колясках, рассчитанных на быструю езду, и сами стреляли по бегущей лисе или зайцу. Вид подстреленной птицы, падающей с небес, душераздирающие визги кабана, взятого на рогатину, и ужас загнанной лани вызывали у Маргариты сострадание, ранили ее чувства. Она не осуждала пристрастия Стефана, поскольку охота считалась обычным развлечением знати, но крестьянская кровь в ее жилах восставала против бессмысленного убийства ради удовольствия. Эти люди преследовали и убивали дичь не для пропитания, что было бы оправдано, а подчиняясь дикому, первобытному инстинкту. Чтобы не портить впечатления от приятного общения со Стефаном, Маргарита отбросила прочь даже намек на подозрение, что ее спаситель мог быть по характеру кровожадным и жестоким.

Вероятно, Стефан все же через несколько минут почувствовал, каково было истинное отношение его собеседницы к охоте и потому сменил тему разговора, желая провести в ее компании как можно больше времени. Он выяснил, что Маргарита также увлекалась чтением старинных книг, и они проболтали еще целый час, выпив по второй чашке шоколада.

Наконец, Маргарита решила, что пора заканчивать эту доставившую ей удовольствие, но затянувшуюся встречу. Стефан предложил проводить ее домой, но она вежливо отказалась:

— Мне бы очень не хотелось мешать вам заниматься вашим любимым развлечением.

— Вы позволите мне снова увидеть вас?

— Не здесь. Однако весьма вероятно, что мы увидимся в Версале. Еще раз спасибо за ваш отважный поступок.

— Я буду с нетерпением ждать нашей следующей встречи…

Когда Огюстен вернулся из дальних странствий, Маргарита рассказала ему об этом случае. Он не на шутку встревожился, ведь его возлюбленная была на волоске от гибели, однако по ее настоянию он не стал больше упоминать об этом. Маргарите хотелось побыстрее забыть о пережитом. В то же время Огюстен, втайне от нее, разыскал Стефана Ле Пеллетьера и поблагодарил за быстрые и решительные действия, спасшие жизнь его любовнице. Не было смерти более мучительной, чем смерть от укуса бешеной собаки, и Огюстен это прекрасно понимал. Ле Пеллетьер вел себя весьма учтиво, но все же у Огюстена возникла какая-то подсознательная неприязнь к молодому придворному. Она не имела ничего общего с тем, что между Стефаном и маркизом де Луво существовали родственные связи. Просто сам его вид и манера держаться вызывали у Огюстена раздражение. Тем не менее, он был искренне признателен этому новичку при дворе и доволен, что исполнил свой долг дворянина, сказав ему об этом.

Ранней весной двор готовился к обычному переезду в Сен-Жермен. Пребывание там длилось около четырех недель, и кавалеры и дамы спешили повеселиться впрок, ибо впереди уже маячил призрак великого поста, после которого двору опять предстояло собираться в дорогу, на этот раз в Париж, чтобы отпраздновать там Пасху. За несколько дней до отъезда из Фонтенбло Маргарите пришло письмо от Люсиль. Лавка, торговавшая тесьмой и другими предметами галантереи и расположенная в очень удобном месте — на другой стороне улицы, прямо напротив шляпной мастерской, — сдавалась в аренду.

— Ты не должна упускать такой возможности, — сказал Огюстен, когда она объяснила ему ситуацию.

— Ты и в самом деле так думаешь? — переспросила Маргарита, обрадованная его поддержкой.

— Конечно, — ободрил он ее. Про себя же Огюстен думал несколько иначе. Чем больше она была занята работой, тем меньше времени оставалось у нее на то, чтобы разгуливать по окрестностям и попадать в разного рода переделки с бешеными собаками, из которых ее выручали молодые хлыщи, а потом распивать с ними горячий шоколад.

Когда придворная кавалькада, двигавшаяся в Париж, проезжала мимо поворота на Версаль, коляска с Маргаритой отделилась от нее и направилась в его сторону. На прощание Маргарита помахала рукой Огюстену, который ехал верхом, и тот сразу же затосковал по ней, едва коляска скрылась из виду. Он намеревался регулярно наезжать в Шато Сатори, чтобы повидаться с ней и проверить, как идут и разные прочие дела, но этого ему казалось мало.

В мастерской дела обстояли как нельзя лучше. Тарар преуспел в изобретении новых замечательных палочек для вееров, а у работницы, нанятой в начале зимы, обнаружилось умение вплетать в вееры перья, что придавало им чрезвычайно эффектный вид птичьего крыла. Люсиль пожелала Маргарите удачи, когда та отправилась через дорогу договариваться насчет галантерейной лавки.

Торг был недолгим, и все уладилось к взаимной выгоде, хотя и не без уступок со стороны Маргариты, которой пришлось согласиться выкупить заодно и весь оставшийся запас товаров, однако цена была вполне приемлемой, да и к качеству нельзя было предъявить никаких претензий. На том и порешили. Она уплатила за месяц вперед, и в тот же день ей вручили ключи. Сам владелец был уже в довольно преклонном возрасте, и заведение его пребывало в запущенном состоянии, поэтому Маргарита принялась прежде всего наводить порядок. Вместе со своими работниками она покрасила стены внутри и снаружи, побелила потолок, помыла окна, отполировала до блеска прилавок и полки. Когда почти все работы были закончены, Маргарита надела фартук, закатала рукава и вымыла со скребком выложенный каменными, потрескавшимися от старости плитами пол так, как это приходилось ей делать бесконечное количество раз в их маленькой крестьянской хижине.

Ей пришло в голову, что отсутствие Огюстена было весьма кстати, потому что еще неизвестно, как бы он сейчас посмотрел на нее — растрепанную, с подоткнутым подолом, выжимающую в ведро грязную половую тряпку. Наверняка ему показалось бы абсурдным, что она экономит каждый су из своих доходов вместо того, чтобы воспользоваться его щедростью и нанять работницу. Однако он, возможно, и понял бы, что ей во что бы то ни стало нужно сохранить независимость в решении собственных проблем, которые касались только ее, и она не желала впутывать в свои дела никого, даже Огюстена. На ее любовь к нему не должна была пасть тень меркантильности.

Меньше чем за неделю лавка была приведена в порядок, нанята продавщица и товары перенесены из мастерской. Как только красивые вееры были выставлены в окнах магазина, покупатели стали стучать в двери, и, хотя еще оставались кое-какие мелкие недоделки, Маргарите пришлось открыть продажу раньше, чем она предполагала. Глупо было бы упускать такую выгоду. Ей не терпелось поскорее добиться успеха, окупить издержки, связанные с арендой лавки. От этого зависел ее следующий шаг на пути к расширению предприятия, а также благополучие полностью зависевших от ее деловой хватки работников.

Шестого мая, в день, последовавший за восемнадцатилетием Маргариты, король объявил о решении, которое как громом поразило Францию и отозвалось даже за ее пределами: «С сего времени и впредь Его королевское величество изволит править страной не из Парижа, а из Версаля».

Знать взвилась на дыбы. Как же так? Слыханное ли дело, чтобы Францией правили из загородной резиденции? А как же их любимый Париж, самая культурная и цивилизованная столица в мире, настоящая колыбель нации? И сразу же с новой силой зазвучали старые жалобы на неподходящий гнилой климат Версаля, скучный ландшафт и плохие условия жизни во дворце. Неужели Лувр, этот Дворец королей, с которым связано столько славных событий прошлого, давший начало многим гордым традициям, станет всего лишь чем-то вроде постоялого двора для короля, если тому иногда вдруг случится бывать в Париже? И тогда придворные поняли, что их ловко одурачили, потому что вся осуществленная в последние годы реконструкция Лувра, красивые и величавые здания-пристройки, гармонично вписавшиеся в его стиль, обновленные внешние и внутренние фрески и альсекко[2] и новая роскошная отделка всех его помещений преследовали совершенно иную цель, которая никак не была связана с размещением придворных. Напротив, после всех этих переделок Лувр превратился лишь в изумительную игрушку, архитектурный памятник, став полностью непригодным для проживания. Король настойчиво и последовательно осуществлял свои планы архитектурного совершенствования Парижа и Иль-де-Франс с помощью кирпичей и известкового раствора.

Министры испробовали все подходы к Людовику, умоляя его пересмотреть свое решение. Перед кабинетом короля ежедневно собиралась толпа герцогов, маркизов и графов, надеявшихся на то, что именно их слово перевесит нужную чашу весов. Король был учтив, изысканно вежлив, улыбался, но твердо стоял на своем, и все аргументы и мольбы отскакивали от него, как брошенный орех от стены. Кто мог сказать, как долго он вынашивал этот план? Возможно, первые смутные его очертания возникли в голове короля еще двадцать один год назад, когда он впервые навестил это любимое место отдыха и уединения Людовика XIII в сопровождении Луизы де ла Валер и небольшой свиты из близких друзей? А может быть, такая идея родилась еще раньше, в 1660 году, когда он показывал Версальский особняк своей невесте, недавно прибывшей из Испании, и уже обманутой им? Или его осенило задолго до того, когда двенадцатилетним подростком он впервые охотился в Версальских лесах с кардиналом Мазарини, великим государственным деятелем, который вылепил из него всемогущего правителя? Но, скорее всего, это решение созрело в последние годы, когда Версаль затмил своим великолепием любой другой дворец в Европе. Одним словом, какова бы ни была подоплека этого шага, король одним мастерским ударом свел на нет значение Парижа, запятнанного крамолой и изменой, и, заявив, что король — это Версаль, создал новый центр мира.

Как и все торговцы и торговки Версаля, Маргарита с радостью встретила известие о решении короля превратить его в свою постоянную резиденцию. Это означало, что двор никогда больше не будет сниматься с места и уезжать, и торговля не будет больше приходить в упадок, лишившись огромной клиентуры. Те, кто не был постоянно связан со строительством, перестанут попадать в жестокие тиски нужды. Отныне жизнь во дворце, и кабинетах министров и в их канцеляриях, расположенных в южном крыле, забьет ключом: до глубокой ночи будут светиться окна в северном крыле, где находились апартаменты и каморки гофмейстеров, камергеров и пажей, и с раннего утра в ворота дворца будет вливаться поток посетителей, не ослабевая даже во время отъезда короля на охоту или на войну.

Торжественный въезд Людовика в Версаль собрал огромные толпы народа. Люди прибыли из самых дальних городов и сел, чтобы поглазеть на переселение королевского двора на постоянное место. Пушки гулко ухнули, салютуя королю, трубачи затрубили в фанфары, и на Королевской площади выстроился в почетном карауле полк швейцарских гвардейцев. Наконец, показался эскорт мушкетеров, а за ним резвая шестерка гнедых мчала красную карету и короля в ней.

Маргарита отпустила Люсиль и остальных работников и работниц пораньше, чтобы они смогли стать свидетелями этого значительного события в истории Франции. Сама же она пошла только ради того, чтобы увидеть Огюстена, который скакал на коне среди свиты придворных вслед за серой, позолоченной каретой королевы, которую катила упряжка из шести превосходных буланых коней. Радость захлестывала Маргариту: он снова был здесь, после почти трехнедельного отсутствия! В последний раз он приезжал на ее день рождения и подарил ей ожерелье из восемнадцати чудесных жемчужин.

Большая часть Версаля так и стояла в строительных лесах, и ей суждено еще было оставаться в них долгие месяцы и годы, ибо король постановил, что все помещения для правительственных учреждений должны своим внешним видом внушать благоговение и восхищение и превосходить по качеству все, что было создано архитекторами до сих пор. Отделочные работы в новой галерее западного крыла были еще далеки от завершения, и штукатуры, маляры и художники в заляпанных известкой и краской куртках были столь же обыденным зрелищем, как и придворные в роскошных камзолах и париках. Многочисленные апартаменты предназначались и для женатых придворных, и нетрудно было предсказать, что некоторые жены, будучи поставленными перед необходимостью прожить здесь многие годы, захотят по-новому отделать помещения или изменить их интерьер в соответствии со своим вкусом, перед тем как въехать в новое жилье.

Людовик терпеливо относился ко всем таким затеям, более того: он финансировал все эти траты из государственной казны, рассматривая их как вложение в выгодное дело — создание шедевра архитектуры, прославляющего его величие. Завидуя Людовику и стремясь подражать ему, многие правители в Европе стремились покупать предметы роскоши, производившиеся во Франции, и внешняя торговля давала стране солидную прибыль, достигнув невиданного размаха. Мастера неустанно трудились, изготовляя бриллиантовые украшения, шелка, гобелены, ковры, мебель, хрустальную посуду, зеркала, ювелирные шедевры из золота и серебра, которые поставлялись во все уголки Европы и попадали порой даже в другие часта света. Людовик, прекрасно зная, сколь тщеславны его придворные, был уверен, что результаты искусной работы плотников, маляров и позолотчиков при отделке квартир не останутся незамеченными придирчивыми соседями, и вскоре между обитателями Версаля начнется соперничество за обладание самыми элегантными апартаментами или, если дело касалось холостяков, самой красивой комнатой. Его тайный расчет заключался в том, чтобы привлечь их всех на свою сторону роскошью, ослепить пышным великолепием, заворожить красотой их жилищ — до такой степени, чтобы для них стало немыслимым жить где-то в другом месте. Борьба предстояла долгая и упорная, но никто не мог противиться его воле, если только королевское решение было уже принято.

Людовик никогда не морщился от запаха красок и штукатурки — наоборот, по-своему они доставляли ему не меньшее удовольствие, чем цветы, которые он очень любил. Многие вечно брюзжавшие придворные, которые искали повода, к чему бы придраться, заявляли, что их тошнит от пыли и запахов стройки. Удостоверившись, что король их не слышит, они издавали громкие стоны или симулировали головокружение, когда до них дошло известие о намерении Людовика оборудовать для себя сверхроскошные новые покои. Эта новость вызвала большой переполох.

Новые королевские апартаменты должны были размещаться в самом центре дворца, в старом восточном крыле, в комнатах, которые давным-давно занимал Людовик XIII. Из их окон открывался прекрасный вид на Кур де Марбр, Кур Рояль и Плац-де-Арм и дальше, за дворцовые ворота. Людовик, пришедший в восторг от своего замысла, удивлялся, как это он прежде не додумался до этого, и приказал архитекторам начертить план. Он хотел, чтобы посреди новых покоев сияла, как огромный драгоценный камень, великолепная гостиная, откуда проход вел бы прямо в спальню, украшенную золотом. Из спальни через стеклянные двери можно было попасть на позолоченный балкон, опиравшийся на красивые старинные колонны из розового мрамора. Любой человек, в любое время дня и ночи, пожелавший войти или выйти из Версаля (который превратился к тому времени в маленький город, размещавший под своей крышей около семи тысяч самых богатых и влиятельных людей Франции), сразу оказался бы в поле зрения короля.

Аллегорическое значение выбора места для новых королевских апартаментов было ясно каждому. Как планеты вращались вокруг солнца, так и вся жизнь в Версале и во всей Франции должна была зависеть от ежедневных пробуждений и отходов ко сну Людовика, от его восходов и закатов. Король-солнце должен был, наконец, достичь своего зенита.

У Людовика был еще один повод для радости. Небольшая война, которую он затеял несколько месяцев назад, закончилась выгодным для него миром, и король устроил по этому случаю прием для тех придворных, которые отличились в сражениях. Среди них был и Жак. Случилось так, что Маргарита в день его возвращения пришла в вестибюль проверить, как себя чувствует Кларисса: после жестокого приступа лихорадки девушка впервые, наконец, смогла приступить к работе. Однако все шло превосходно, подменять Клариссу не потребовалось, и Маргарита собралась уже уходить, как вдруг столкнулась лицом к лицу с супругами Фресней.

— О, я вижу, и ты пришла, чтобы поприветствовать нас! — растроганно произнес Жак.

Похоже было, что и Сюзанна обрадовалась, увидев ее:

— Да ты похорошела, Маргарита! А как пожинает Огюстен?

Сюзанна выглядела отдохнувшей и счастливой, на ее лице не было заметно никаких следов тревоги и внутреннего разлада, столь характерных для нее перед отъездом. Обменявшись накоротке новостями, Жак поспешил откланяться: опоздавшие на королевский прием рисковали навлечь на себя монаршую немилость. Сюзанна, соскучившаяся по новостям светской жизни, осталась, чтобы поболтать с Маргаритой. Наконец, та сказала, что ей пора возвращаться в мастерскую, и они уже собирались распрощаться у подножия лестницы, как вдруг на их глазах произошла весьма примечательная сцена.

Атенаис де Монтеспан спускалась по лестнице с болонкой на руках, весело болтая с дамами из своего окружения. Ее красота не поблекла, а напротив, производила неотразимое впечатление. В одежде она по-прежнему предпочитала яркие, броские тона, которые ей очень шли. С противоположной стороны к подножию лестницы приближалась Франсуаза де Ментенон, выглядевшая очень элегантно в темно-голубом платье с белыми кружевами. Заметив, кто идет ей навстречу, она замешкалась и остановилась. Когда-то эти две женщины были неразлучными подружками, вот почему воспитание королевских бастардов было поручено именно ей. Однако соперничество из-за места королевской фаворитки привело к тому, что все теплые чувства между ними исчезли, уступив место неприкрытой вражде.

После краткой заминки Франсуаза ступила на лестницу и начала подниматься, изящно неся свое гибкое тело. Когда обе женщины поравнялись, мадам де Ментенон, изобразив на лице умильную улыбку, произнесла:

— Я вижу, ты спускаешься все ниже, Атенаис, а я поднимаюсь вверх все по той же лестнице…

И она с видом победительницы проследовала дальше, повергнув этими словами соперницу, которая остановилась и, задыхаясь от возмущения, так и не смогла найти достойный ответ. Внизу Сюзанна взволнованно схватила Маргариту за руку. Всем, до чьего слуха долетели слова, сказанные мадам де Ментенон, был очевиден скрытый в них намек на скорую отставку Атенаис, влияние которой на короля стремительно падало, и на такой же стремительный взлет Франсуазы.

На глазах Атенаис выступили слезы неизлитой злости, когда она вихрем пролетела по вестибюлю и вскочила в ожидавшую ее карету. Сюзанна помрачнела. Это происшествие не позабавило се, в отличие от многих других свидетелей и свидетельниц, лица которых выражали веселье.

— Ты должна рассказать Огюстену обо всем, что мы сейчас услышали, — волнуясь, сказала она Маргарите. — Это очень важно!

— Но почему? Я не понимаю…

Сюзанна смерила ее недоверчивым взглядом.

— А разве он никогда не вел с тобой разговоров на эту тему? Да ведь мадам де Ментенон никак нельзя обвинить в симпатиях к гугенотам, скорее наоборот! И если она отважилась на такое высказывание публично, это предвещает беду для Огюстена и его собратьев по протестантской вере.

Маргарита почувствовала, как по спине у нее пробежал неприятный холодок. Ей стало страшно.

— Значит, ты полагаешь, что ему угрожает опасность?

— Пока лишь косвенно. — Такие вопросы раздражали Сюзанну, ведь дело касалось Огюстена и его благополучия, и необходимо было действовать без промедления. Что могла эта девчонка понимать в настоящей любви, когда приходится зорко, с замиранием сердца, следить за малейшими нюансами событий придворной жизни, потому что они могут либо обернуться на пользу, либо значительно осложнить жизнь любимого человека. — Возможно, все обойдется. Будем надеяться на лучшее — это все, что нам остается.

— Но объясни мне подробнее! — умоляла ее Маргарита.

— Огюстен расскажет тебе обо всем, что сочтет достойным твоего внимания.

Сюзанна оставила ее и последовала вслед за мадам де Ментенон. С тяжелым сердцем Маргарита вышла на озаренную ослепительным, безжалостным солнцем площадь. Сейчас ей меньше всего хотелось возвращаться в мастерскую. Если бы Огюстен был дома, она немедленно, пошла бы туда и вынудила его сказать правду. Он должен был объяснить ей то, что уже было известно Сюзанне и Жаку, и многим другим людям, пользовавшимся его доверием, в то время как она, та, которая любила его больше жизни, оставалась в полном неведении. Недоверие, мелькнувшее в глазах изумленной Сюзанны, было подобно пощечине. Маргарита чувствовала себя униженной и отвергнутой, лишенной права знать хоть что-либо. Ее щеки горели от гнева.

Она встрепенулась и ускорила шаг, что оказалось весьма кстати, так как Маргарита, задумавшись, чуть было не попала под колеса тяжелого фургона со льдом. Каждый день такие Фургоны доставляли в Версаль огромное количество речного и озерного льда, который был заготовлен впрок еще зимой и хранился в глыбах, пересыпанных соломой, в особых погребах-ледниках. У каждого придворного в комнате стояло серебряное ведерко для охлаждения вина, в котором всегда должен был находиться лед. Порыв холодного ветра остудил ее разгоряченный лоб и заставил трезво взглянуть на действительность. Злиться и впадать в бешенство не имело никакого смысла. Очевидно, у Огюстена были веские причины для того, чтобы не посвящать ее в тайны, которые он так подробно обсуждал с супругами Фресней.

Не то, чтобы Маргарита была глуха к тому, что происходило вокруг: наоборот, она остро интересовалась всем и читала все памфлеты, которые попадали ей в руки. Однако, размышляя над предупреждением Сюзанны, Маргарита вдруг вспомнила, что Огюстен всегда очень умело избегал разговоров, тема которых могла бы коснуться его принадлежности к протестантской церкви. Ей всегда казалось, что он боялся всего, что могло бы стать непреодолимой пропастью между ними, и пытался поставить их любовь выше обеих религий. А любые споры об истинности того или иного вероисповедания могли привести, в конце концов, к взаимному ожесточению их сердец. Прошлым летом она однажды рассказала ему о разговоре, случайно подслушанном ею, когда два посетителя вышли из шляпной мастерской внизу и стали беседовать прямо под окном, у которого сидела Маргарита. Они говорили о том, что в южных провинциях Франции еретики вновь подвергаются преследованиям, их пытают на дыбе и заливают в глотки раскаленный свинец.

Зная, что в Лангедоке живет очень много гугенотов, Маргарита ожидала, что это известие серьезно встревожит Огюстена, однако он ограничился спокойным замечанием о ненадежности слухов. Уже тогда у нее сложилось впечатление, что в действительности ему известно об этом гораздо больше, но по ряду причин он предпочитает скрывать свою осведомленность. Почему тогда он не захотел открыться ей? Позже случалось, что к нему приходили какие-то гости после наступления темноты. Огюстен всегда сам встречал и провожал их, и Маргарита не только ни разу не видела их в лицо, но даже не знала, в какой части дома он их прячет. До сих пор она не задумывалась о таких странных вещах, но теперь все дело стало приобретать зловещую окраску.

После приема в честь победного мира и покрывших себя славой воинов Огюстен вернулся домой позже, чем обычно. Тревога Маргариты достигла предела. Она уже была не в состоянии чем-либо заняться и лишь смотрела в окно или мерила нервными шагами комнату, пока, наконец, не послышался шум колес подъезжавшего экипажа. Огюстен удивился, обнаружив, что она еще не в постели. Обычно в столь поздний час он заставал ее там читающей книгу. Маргарита стояла посреди гостиной, в отчаянии заламывая руки.

— В чем дело? — встревожившись, спросил Огюстен, увидевший, что Маргарита близка к истерике.

Она бросилась в его объятия:

— Сегодня я услышала слова, от которых пришла в ужас. Я так опасаюсь за твою жизнь! Собственная глупость помешала мне почувствовать и понять то, о чем Жак, Сюзанна и многие другие знают уже давным-давно…

Тихо рассмеявшись, он попытался успокоить ее, в то же время с удивлением спрашивая себя, что же все-таки она могла слышать и от кого. Усевшись в кресло-качалку, он посадил Маргариту к себе на колени.

— Думаю, лучше начать с самого начала. Расскажи, что же так сильно тебя напугало?

Слова полились из нее бурным потоком. Она выложила все, что знала и о чем догадывалась.

— Я слышала и раньше о том, что всех протестантов хотят обратить в католическую веру, но теперь, сложив воедино все, что мне удалось узнать от разных людей в последнее время, я просто теряю голову от страха. Чем все это кончится? — Она схватила его за расшитые золотом отвороты камзола и стала жалобно умолять:

— Пожалуйста, расскажи мне все, что мне следует знать! Почему мадам де Ментенон так опасна?

— Я вовсе не считаю ее опасной, — спокойно ответил Огюстен, — хотя то, что она ведет себя все более уверенно и, я бы даже сказал, нагло, наводит на очень интересные размышления. Однако с ее соперницей еще ни в коем случае не покончено. Я вполне понимаю озабоченность Сюзанны на мой счет, но все же ей не стоило без нужды так пугать тебя. Видишь ли, при дворе все знают, что главная цель Франсуазы де Ментенон — спасение души короля. Она хочет убрать от него всех любовниц, и в особенности Атенаис, и воссоединить его с королевой, заставив соблюдать супружескую верность. Задача, достойная Геркулеса!

— А разве сама мадам де Ментенон не является его любовницей?

— Никто не знает точно, однако, по всеобщему убеждению, до этого дело пока не дошло. В любом случае она привлекает короля не только физически. Будучи очень умной и притом набожной особой, она способна говорить с Людовиком о духовной материи на таком уровне, который не доступен ни одной другой женщине во Франции. Только подумай, какое удовольствие, должно быть, извлекает он, мужчина с ненасытной жаждой женского тела, когда разговаривает о своих глубоких религиозных чувствах с ней, а не со священниками, которые только и умеют, что попрекать его за неумеренную похоть! Общеизвестно, что они постоянно твердят Людовику о необходимости очистить Францию от еретиков и сделать ее чисто католической страной, и только тогда Бог якобы простит ему все его прошлые прегрешения.

— И не будет никакой свободы выбора религии ни для кого?

— Именно так.

— Так значит, Сюзанна думает, что, влияя на короля, мадам де Ментенон будет преследовать ту же цель, что и аббаты?

— Совершенно верно.

— Тогда тебе угрожает смертельная опасность! — В отчаянии она поперхнулась, а затем схватила его за руку и прижала к своей щеке. — Ты же никогда не поддашься их уговорам и запугиванию, уж мне ли не знать этого!

— Возможно, до того дело так и не дойдет. Недавно я посетил Кольбера и попросил его выступить в защиту протестантов, как он не раз делал это в прошлом. Теперь он уже старик и не очень-то хорошо себя чувствует, однако внял моей просьбе. Ему удалось добиться аудиенции у короля, во время которой он призывал Людовика положить конец нагнетанию страстей. Король выслушал его, и есть все основания полагать, что он последует совету Кольбера.

Маргарита почувствовала значительное облегчение.

— Но те гости, которые приходят по ночам?

— Это легко объяснить, но обо всем, что я скажу, ты должна помалкивать. — Он ласково приложил свой указательный палец к ее губам как знак тайны. — Я стал в некотором роде придворным банкиром, представляя здесь банк моего отца. Многие придворные, не имея к тому достаточных средств, тщатся изо всех сил не уступить другим в роскоши одежды. Ведь король особо привечает тех, кто часто меняет наряды — и свои, и жены, — считая, что тем самым они высказывают знаки уважения к его особе. Много и таких, кто проигрывается в карты. У этих людей возникают трудности с деньгами. Избегая огласки, они приходят ко мне по ночам занять денег или же отдать долг, когда фортуна поворачивается к ним лицом.

— Теперь я поняла…

Огюстен с любовью взял ее лицо в ладони. Он сказал ей правду о некоторых ночных визитерах, но скрыл, что не все они являлись знатными дворянами, приходившими улаживать свои финансовые проблемы. Большая часть гостей оказывалась в Шато Сатори с иной целью; некоторые прибывали из той самой части Франции, о которой упоминала Маргарита, желая предупредить его об опасности. Он мог бы, не колеблясь, поведать ей обо всем, но для ее же блага лучше, чтобы она знала как можно меньше о его тайной деятельности.

— Оставь свои страхи, Маргарита. Вспомни, ведь при дворе, помимо меня, служит немало гугенотов, и все мы выполняем свои обязанности честно, не за страх, а за совесть. Еще не было такого случая, чтобы наша служба вызвала недовольство короля. Он никогда не хмурит брови, разговаривая с нами. Напротив, как-то на днях он улыбнулся мне и сказал, что скоро пригласит в Марли.

И опять он не сказал всей правды. Людовик весело поинтересовался, скоро ли он обзаведется женой, которая будет сопровождать его, ибо великолепнейшие условия для отдыха в Марли благоприятствовали именно семейному блаженству. Но не только король делал ему прозрачные намеки о необходимости подыскать себе жену. При каждом посещении Мануара отец проявлял в этом вопросе все большую настойчивость. Среди всех его друзей лишь одна Сюзанна ни в шутку, ни всерьез не говорила о том, что ему следует жениться. Она понимала, что навсегда останется недостижимой мечтой для Огюстена, который, не раздумывая, женился бы на ней, если бы судьба даровала ему такую возможность. И опять он горько сожалел о том, что никогда не сможет жениться на Маргарите. Но зато он никогда не позволит ей выйти замуж за кого-то еще, потому что она стала неотъемлемой частью его жизни.

На какое-то время тревоги Маргариты улеглись. Но несколько недель спустя случайная встреча вновь оживила все ее былые страхи. Как-то вечером она вышла на балкон подышать свежим воздухом и заметила, что Огюстен прощается с одним из своих таинственных посетителей. Его лица она так и не увидела, но в его походке было что-то очень знакомое, когда он, переваливаясь с ноги на ногу, скрылся в темноте.

— Ты все еще не спишь, моя любовь? — проговорил, улыбаясь, Огюстен, поднимавшийся по лестнице. — К сожалению, дело моего гостя отняло больше времени, чем я ожидал.

— Еще один промотавшийся дворянин?

— Сейчас в моду при дворе вошла очень азартная и опасная игра, на которой все буквально помешались. Называется она «гокка», и состояния в этой игре проигрываются и выигрываются в течение нескольких секунд. Не трудно предвидеть, скольких людей она доведет до полного разорения.

Прошествовав впереди Огюстена в спальню, Маргарита ни словом, ни жестом не выдала того, что от нее не ускользнул истинный смысл его уклончивого ответа. Он не солгал ей, употребив аллегорию, однако к нему приходил в этот вечер не дворянин. Она узнала эту закутанную в плащ фигуру: это был ее ткач, Пьер Оунвиль, известный Маргарите как ревностный гугенот. Ее охватила паника. Похоже, что Огюстен играл в свою собственную игру, которая была куда более опасна, нежели «гокка». И ее внезапно осенило: единственной католичкой в доме была она. Все слуги Огюстена исповедовали протестантскую веру.

Вскоре после этого происшествия, опять-таки вечером, дворецкий объявил о прибытии Жака Фреснея. Обрадованные хозяева встретили его в гостиной, усадили в кресло у камина и приказали подать лучшего вина. Однако Жак огорчил друзей дурными вестями, касавшимися его и Сюзанны.

— Я только что получил худшее назначение в своей жизни, — мрачно сообщил Жак, даже не пытаясь скрыть своего подавленного настроения. Вся каша заварилась из-за нехватки воды для Версальских фонтанов, которые переставали действовать в длительную засуху. Вдобавок к этому Людовик всегда придерживался правила не держать свои полки без дела, если они не воевали или не участвовали в почти бесконечных маневрах. Эти две причины и послужили основой для его решения изменить течение реки Юры и обеспечить Версаль дополнительным количеством воды. Колоссальная работа требовала многих тысяч рук. И если раньше в роли землекопов пришлось выступить швейцарским гвардейцам, которые углубили и расширили огромный пруд перед южным крылом дворца, то теперь предстояло потрудиться и пехотным полкам. Жак был назначен в один из таких землеройных полков и скоро должен был отбыть к месту работ.

— А как же Сюзанна? — спросила Маргарита. — Сможет ли она поехать с тобой?

— Ей там негде будет остановиться, — с раздражением ответил Жак. — Все солдаты и офицеры должны жить в огромном палаточном лагере. Из всех городов ближе всего к тому месту находится Шартрез, где у нас с Сюзанной нет ни родни, ни знакомых. Мы решили, что она будет проводить большую часть времени в Париже, где у нее, по крайней мере, нет недостатка в друзьях, к тому же и Версаль недалеко.

— Мы будем часто навещать ее, — пообещала Маргарита, — да и ты будешь приезжать в отпуск.

— Как ты считаешь, много ли времени займет сооружение нового канала? — спросил Огюстен.

Жак невесело пожал плечами:

— На это уйдут годы, я бы сказал… Мне остается лишь надеяться на скорую замену. Я совсем не расположен завершить свою карьеру в качестве десятника землекопов.

С тяжелым сердцем Маргарита и Огюстен проводили его, когда пришло время его отъезда. «Хорошенькую же награду получил воин, не раз доказывавший свою отвагу в боях и проливавший кровь за короля», — думалось Огюстену. И даже чин бригадира, присвоенный ему недавно, вряд ли мог служить утешением. Сразу же после отъезда Жака Сюзанна уехала к своим близнецам в Орлеан и провела там несколько недель. Ее сын, Жан-Поль, скоро должен был достигнуть возраста, когда юноши становились придворными пажами при наличии подходящей родословной как по линии отца, так и по линии матери. Сюзанна и Жак удовлетворяли этому условию, ибо каждый из них мог похвастаться не менее чем двухвековой историей своего рода. При дворе манеры юноши должны были подвергнуться дальнейшей шлифовке, а сам он — получить соответствующее воспитание и обучение. Однако Жан-Поль отличался прилежанием в учебе и пристрастием к наукам, и Сюзанна предвидела, что он заинтересуется, скорее, новыми областями знаний, нежели придворной карьерой, и поэтому решила пока не представлять сына ко двору, а разрешить ему продолжить учебу под руководством превосходного наставника, который был нанят ранее. На несколько дней она привезла обоих детей в Париж, а затем взяла их с собой в Шартрез, чтобы они смогли повидаться с отцом, по которому очень соскучились.

Дело Маргариты продолжало процветать, и ей пришлось нанять еще одну женщину для работы в мастерской. В день своего девятнадцатилетия ей показалось, что долгожданная беременность, наконец, наступила. Однако вскоре ее постигло разочарование. Тревога оказалась ложной, а ведь Маргарите как никогда хотелось иметь ребенка, чтобы их отношения с Огюстеном получили свое логическое завершение. Отсутствие ребенка создавало ощущение какой-то непрочности, неполноты. И хотя они горячо любили друг друга, все же порой случались размолвки и даже ссоры. Этим они ничем не отличались от любой другой супружеской пары, и после того, как искры гнева разлетались прочь, а резкие, запальчивые слова были сказаны, они опять бросались друг другу в объятия. Маргарита при этом всегда чуть-чуть «забегала вперед» и брала на себя инициативу в примирении. Именно в такие периоды ее больше всего мучили мысли о невидимой угрозе, тень которой, как она остро ощущала, нависла над Огюстеном.

Однажды между ними произошла ссора более серьезная, чем все предыдущие, которая была вызвана, как это уже бывало не раз, неослабевающей ревностью Огюстена. Во время дивертисмента в парке Маргарита опять встретила Стефана Ле Пеллетьера. После этой встречи молодой человек стал домогаться ее общества, постоянно выискивал в толпе, когда бы она ни приходила в парк, болтал с ней, приглашал танцевать. Ревность Огюстена достигла поистине демонического накала, когда Маргарита отказалась прервать эти, как ей казалось, вполне невинные отношения. Ее новый знакомый еще не нашел себя в дворцовой круговерти, не обзавелся друзьями и был одинок. Его серьезный вид был здесь не к месту и никак не помогал ему найти общий язык с придворной молодежью того же возраста, которая по большей части интересовалась лишь развлечениями.

— Я не хочу порывать с ним! С какой стати я обязана это делать? — В гневе она сжала кулаки, когда их ссора из-за этой дружбы достигла пика. — Это единственный человек из придворных, если не считать Жака и Сюзанны, с которым я могу дружить, не чувствуя разницы в нашем происхождении!

— Уж слишком явно он увивается за тобой! Я не потерплю такого! Ты должна положить этому конец, как только увидишь его в следующий раз!

Произнеся этот ультиматум, он, тяжело шагая, вышел из комнаты. Маргарита бросилась к двери и закричала вслед:

— Если ты не умеешь доверять мне, так не лучше ли мне уйти!

Огюстен не поверил, что она и в самом деле собиралась покинуть его, и посчитал, что, в конце концов, ее злость выкипит и она покорится его воле. Однако Маргарита сошла вниз по лестнице с маленьким саквояжем, где были только ее вещи и ни одного подарка Огюстена, и спокойно направилась к выходу. Пока Огюстен опомнился, она уже успела пройти порядочное расстояние по алее в сторону дороги на Версаль. Вскочив в седло, он поскакал за ней и, нагнав, загородил дорогу; при этом его лошадь встала на дыбы, словно чувствовала на себе обезумевшего всадника.

— Извини меня! — яростно прокричал он. Теперь его гнев был вызван другой причиной. — У меня нет права диктовать тебе условия.

Маргарита остановилась. Ее лицо побелело и по-прежнему сохраняло непримиримое выражение.

— Точно так же ты не имеешь никакого права не доверять мне. Никогда, даже в мыслях, я не изменяла тебе!

Огюстен спешился и похлопал лошадь по холке, успокаивая ее.

— Я верю тебе и прошу простить меня. Когда кругом только разврат и адюльтер, становишься слишком мнительным, и я никак не могу отделаться от мысли, что настанет день, и ты полюбишь другого.

Маргарита видела, что Огюстен искренне раскаивался в своих необдуманных словах. Ей вдруг стало ясно, что теперь им можно управлять, как вздумается. И если бы она стала торговаться, потребовав в обмен на свое возвращение в Шато Сатори обручальное кольцо, то без труда получила бы его. Ведь его постоянно снедала мысль о том, что он не связан с ней законными брачными узами, а потому и не может повелевать ею. Это и было причиной его ревности.

Соблазн был очень велик. Стоило ей только захотеть, и она легко стала бы мадам Руссо. Она уже чувствовала прикосновение золотого кольца к своему пальцу, но, как это случалось и раньше, верх взяло здравомыслие. Это было бы эгоистично и нечестно, и обернулось бы огромными издержками для Огюстена и, в конечном счете, для нее самой, ибо ни один придворный не имел права жениться, не получив предварительного согласия короля на брак. Нарушив эту традицию, он в полной мере испытал бы на себе тяжелые последствия столь опрометчивого поступка. Старый Руссо отказал бы ему в своем уважении и, скорее всего, лишил бы наследства, а король отправил бы в ссылку или, по меньшей мере, навсегда отлучил бы от двора. Аристократ был волен выбирать себе в любовницы кого угодно, хоть спившуюся проститутку, живущую под мостом, если таковы были его причуды, но жениться на особе низшего сословия ему не разрешалось. Исключение, да и то редкое, составляли богатые наследницы крупных банкиров и купцов. Маргарита понимала, что значило для Огюстена лишиться благосклонности короля в такое время, как сейчас, когда каждый день приносил новые тревожные сообщения о расправах над протестантами, отказывавшимися перейти в католическую веру.

— Я никогда не смогу полюбить никого другого. — Ее голос дрогнул. — На всем белом свете для меня есть только ты, и так будет всегда…

Огюстен сделал два шага вперед и простер к ней руки в мольбе:

— Тогда прости меня и давай вернемся домой, — мускулы его лица напряглись, и на скулах проступили желваки. — Без тебя я не смогу провести в этом доме ни единой ночи.

У Маргариты больше не было сил сопротивляться. Пальцы, сжимавшие ручку саквояжа, разжались, и он упал в дорожную пыль, когда любящие руки Огюстена приняли ее покорное тело в свои объятия. Долгий и яростный поцелуй не убавил в них страсти, а наоборот, лишь разжег желание. Огюстен ударил лошадь по крупу хлыстом, и та одна, без всадника, поскакала домой, а он там же, на дороге, подхватил Маргариту на руки и понес на ближайший луг, где они предались любви посреди высоких, почти по пояс, лютиков. Маргарита, закрыв глаза, воображала, что ее ласкает тот деревенский парень, за которого она обязательно вышла бы замуж, если бы не пересеклись дороги ее и Огюстена. Оба они почувствовали, что эта ссора и последовавшее за ней примирение еще больше сблизило их.

Затем потекли недели, наполненные почти безоблачным счастьем, хотя продолжавшееся знакомство Маргариты со Стефаном по-прежнему больно ранило самолюбие Огюстена. Лишь собрав в кулак всю свою волю, мог он принудить себя быть вежливым с этим черноглазым молодым человеком с приятными чертами лица. Каждый раз, как только представлялась возможность, Маргарита затевала разговор, в котором приходилось принимать участие им обоим. Количество же танцев со своим воздыхателем она ограничила до одного-двух за вечер. Огюстену было нетрудно понять отношение Ле Пеллетьера: он сам вел себя точно так же в его возрасте. Молодой повеса, вечно ходивший с высоко поднятой головой, словно у него не сгибалась шея, в свою очередь считал, что мсье Руссо в свои тридцать восемь лет слишком стар для того, чтобы удовлетворить все прихоти такой красавицы, как Маргарита.

— Вы все еще охотитесь, сир? — Стефан нарочно задал этот бестактный вопрос однажды вечером, когда они стояли вдвоем с Огюстеном на террасе Бальной рощи, а Маргарита в это время танцевала внизу с кем-то еще. Затем, уловив опасный блеск в глазах своего более старшего по возрасту собеседника и решив, что еще не пришло время для выяснения отношений на поединке, он добавил снисходительным тоном, который, однако, не делал его слова менее обидными:

— Я слышал о той ране, которую вы получили в жестокой битве, и подумал, что теперь она мешает вам в полной мере испытывать удовольствие от такого истинно мужского развлечения, каким является охота.

— Да, я был ранен в плечо и теперь владею левой рукой не так хорошо, как мне хотелось бы, но в обычной жизни это не доставляет мне особых неудобств, — холодно ответил Огюстен. — К тому же моя правая рука по-прежнему верна мне и на дуэли способна разить шпагой без промаха.

Плохо скрытая угроза достигла цели. Глаза Стефана свирепо засверкали, и оба соперника уже готовы были молча вцепиться друг другу в глотку, если бы не подошла Маргарита, когда закончился ганец. Она не заметила напряженности, повисшей в воздухе, и очень радовалась спокойствию и рассудительности, с которыми, как ей казалось, Огюстен теперь воспринимал эту дружбу, заполнявшую определенную пустоту в ее повседневном существовании.

Маргарита цеплялась за отношения со Стефаном, потому что подсознательно испытывала необходимость хоть изредка бывать в компании своих сверстников, и это желание овладевало ею все сильнее.

Огюстен продолжал пользоваться доверием и благосклонностью короля, и положение его казалось пока достаточно прочным, несмотря на постоянные петиции, которые он подавал Людовику в защиту протестантов, теперь уже повсеместно и почти открыто преследуемых. Снова и снова он испрашивал монаршей аудиенции, чтобы привлечь его внимание к еще одному случаю закрытия гугенотской церкви или душераздирающей драме родителей, разлученных со своим ребенком. Немногим семьям удавалось теперь в полном составе вырываться из лап свирепевших с каждым днем властей, как тем, которые находили приют в доме Огюстена перед бегством в Голландию.

Король снисходительно выслушивал его жалобы, задумчиво поигрывая кончиком уса.

— Скорее всего, церковь была ветхая и могла обрушиться, — отвечал он, или:

— Детям будет обеспечен надлежащий уход. Заверьте родителей, что их чада ни в чем не будут испытывать нужды, мсье Руссо.

Невозмутимость и безразличие Людовика были своего рода глухой стеклянной стеной, которой он отгородился от всего, что происходило с простыми людьми, его подданными. Иногда Огюстену казалось, что он больше не сможет сдерживать возмущение и взорвется. Особенно раздражало его то, что Людовик — и Огюстен был в этом твердо убежден — прекрасно понимал его состояние, граничившее с отчаянием, и проявлял к нему эту странную, извращенную жалость. Если бы хоть часть этого сострадания удалось направить в нужное русло, Огюстен счел бы свои усилия не напрасными. И все-таки он находил в себе силы делать все от него зависящее для помощи преследуемым. Занятие это было чрезвычайно опасным, потому что в распоряжении короля находилась отлаженная система сыска и доносов, которая действовала чрезвычайно эффективно. Перлюстрировалась вся переписка придворных, и содержание писем, которое могло представлять интерес, сразу же доводилось до сведения Людовика. Неудивительно, что людям, не подозревавшим о существовании такой практики, казалось, что король обладает сверхъестественным даром, позволяющим ему проникать в сердца и умы, видеть сквозь запертые двери спален и угадывать все тайные мысли и желания.

Сюзанна возвратилась в Париж и испытывала крайнее возбуждение. Ее знакомые приписывали это пребыванию в загородном поместье, зарядившему ее энергией, избыток которой требовал выхода. В глубине души сама она сознавала, что в ней с новой силой возродилась любовь к Огюстену. Иногда ею овладевало невероятно сильное желание вновь принадлежать ему, и казалось, что она сходит с ума. Все же Сюзанна научилась справляться со своими чувствами. Она никогда не испытывала ни малейшей ревности к Маргарите, которая всегда вызывала у нее симпатию и в иных обстоятельствах была бы ее самой близкой подругой. И причина такой терпимости была очень простой — ведь не будь Маргариты, появилась бы другая женщина. Раз уж Огюстен не мог обладать Сюзанной, кто-то должен был занять ее место, и эта логика жизни была неопровержима. Сюзанна даже радовалась тому, что Огюстен нашел счастье с Маргаритой, но постепенно ее альтруистические чувства угасли. К тому же из-за редких приездов Жака Сюзанна слишком много времени проводила наедине со своими мыслями. Поскольку идея завести любовника была для нее неприемлема (им мог быть только Огюстен), у нее оставался единственный способ отвлечься — окунуться в водоворот светской жизни.

Она начала устраивать роскошные приемы и банкеты, появлялась на всех официальных торжествах в Версале и, хотя Жак всячески отговаривал ее от этого, часто посещала Шартрез, чтобы повидаться с ним. Так как у нее не было собственного дома в Версале, она нередко останавливалась в Шато Сатори. Иногда ее пребывание затягивалось на неделю, а порой она уезжала, не погостив и пары дней. Маргарита отвела ей спальню, из окон которой открывался прелестный вид на холмы, и Сюзанна оставляла здесь свои вещи в перерывах между визитами, чувствуя себя почти как дома.

Маргарита была озадачена, заметив в облике и поведении Сюзанны какую-то особую хрупкость, которая, правда, ощущалась и прежде, но теперь это качество сочеталось почему-то с безумной тягой к удовольствиям. Все это не имело целью соблазнить Огюстена, и Маргариту утешало то, что на этот счет она могла быть спокойна, но одновременно в ней зрела уверенность, что Сюзанна проходила сквозь какой-то душевный кризис и пыталась побыстрее выйти из него, но не знала, как это сделать.

Однажды вечером, после того, как Сюзанна, побывав у них в очередной раз и проведя время шумно и бестолково, уехала, Маргарита поделилась своей озабоченностью с Огюстеном.

— Жак так редко бывает в Париже, — с грустью в голосе отозвался Огюстен, — что можно подумать, будто там, на берегах Юры, строят какую-то секретную крепость, а не роют лопатами землю и возят ее на тачках. Сюзанна, наверное, устала от этого долгого одиночества.

После этого разговора прошло несколько дней, и как-то ночью Маргарите приснилось, что она укачивает на руках младенца, но тот надрывается в непрекращающемся плаче. Необъяснимый страх стал давить на нее все сильнее и сильнее… и, наконец, она внезапно проснулась и, резко дернувшись, села в постели, не в силах унять дрожь. Сердце билось в груди, как молот о наковальню. Крики младенца все еще звенели у нее в ушах. Между тем в доме царила полная тишина. Внезапно Маргарита обнаружила, что осталась в постели одна. Коснувшись того места, где лежал Огюстен, ее пальцы почувствовали холод. Значит, его давно уже не было. Страх снова охватил ее. Что же происходило в доме в эти предутренние часы?

Она потянулась за халатом, вставая с постели, и торопливо просунула руки в рукава. И тут до нее донесся слабый шум снаружи. Выглянув в окно, она успела заметить, как из дома вышли какие-то люди и вереницей двинулись вперед. Там, откуда они появились, не было двери, во всяком случае, Маргарита ее никогда не замечала. Луна светила достаточно ярко, и в ее свете Маргарита смогла различить мужчину и женщину — по всей видимости, супружескую пару. Локоть женщины был отставлен в сторону, и это, несомненно, означало, что она несла на руках грудного ребенка; их окружали еще шестеро детей. Огюстен возглавлял процессию, посадив одного из детей себе на плечи. Все они шли молча и растворились в тумане, окутывавшем тропинку, которая вела к конюшням.

У Маргариты задрожали колени, и она прислонилась к стене. Эти люди пришли в дом сегодня ночью или уже давно скрывались здесь? Возможно, неделю, а то и две? Она не сомневалась, что это были протестанты, спасавшиеся от какого-то аббата, стремившегося обратить их в католичество.

Трясущимися руками она зажгла свечу и, защищая ее пламя от сквозняка ладонью, спустилась вниз, в погреб, откуда вышли беглецы. Однако там не осталось никаких следов их пребывания. А что, если они прятались не здесь, а на чердаке? В погребе не могло разместиться столько людей. Поднявшись по лестнице, она пробежала по коридору и очутилась перед низкой дверью, ведущей на чердак. Дверь была распахнута, и Маргарита вскарабкалась по узкой винтовой лестнице наверх. При свете свечи она наконец-то обнаружила доказательства, которые искала. Ее глазам предстали складные кровати, лежавшие у стены, и аккуратно сложенные стопки постельного белья. Похоже, что у матери детей-беглецов было достаточно времени, чтобы привести все в порядок перед тем, как покинуть убежище. В соседней комнате на столе остались следы ужина. В запутанном лабиринте комнат Шато Сатори многие люди могли спокойно прятаться дни, а то и недели под самым носом у короля и опасаться только предательства.

Маргарита уже собиралась уйти, как вдруг наступила на что-то мягкое. Это была тряпичная кукла, которую впопыхах обронил кто-то из ребятишек. Она наклонилась и подняла ее. Внезапно она поняла: очевидно, ее разбудил плач ребенка, обнаружившего свою пропажу. Хотя это мог быть и плач младенца, проснувшегося от неловкого движения матери. Маргарита на секунду прижала куклу к груди, а затем положила на одну из складных кроватей. Если Огюстену доведется опять когда-нибудь свидеться с этими несчастными людьми, он сможет вернуть потрепанную игрушку ее владельцу.

Молча она вернулась в спальню и, сняв халат, задула свечу. Прошло около часа, прежде чем в темноте послышались осторожные, крадущиеся шаги Огюстена, который, быстро раздевшись, нырнул к ней под одеяло и сразу же заснул. Маргарита лежала и смотрела в сторону окна, пока не заструились слабые лучи рассветного солнца. Затем усталость победила, и пришел сон. Он был крепким, и Огюстену пришлось разбудить ее в тот час, когда они обычно вставали.

В тот вечер Огюстен задержался на приеме, и она опять незаметно от слуг проскользнула на чердак. Теперь там не осталось никаких следов, указывавших на то, что в этих комнатах кто-то жил. Все кровати были сложены у стены, словно их давно уже никто не трогал. Кто из слуг Огюстена был посвящен в эту тайну? Судя по тому, как тщательно было прибрано в этих комнатах, не следовало ожидать дальнейшего притока беженцев, которые могли поставить под удар благополучие и свободу человека, которого она так любила.

ГЛАВА 7

Через два месяца после того, как Версаль стал официальной резиденцией короля и его правительства, скончалась королева, которой незадолго до смерти исполнилось сорок пять лет. Вместе с королем и мадам де Ментенон она посетила армейские маневры, зрелище, к которому не испытывала ни малейшего интереса. Сразу же после возвращения в Версаль она обнаружила под мышкой небольшой нарыв. Доктора вскрыли его и выпустили гной, но через несколько дней состояние королевы резко ухудшилось, и она испустила дух. Огюстен, бывший в числе тех, кто напряженно ждал известий у дверей спальных покоев королевы, увидел, как король вышел оттуда, когда все было кончено. Глаза Людовика хранили следы обильных слез, лицо было печальным, но величаво-спокойным.

— Никогда, вплоть до своего смертного часа эта женщина не причиняла мне ни малейших неудобств, — заметил он своей свите, но эти слова были услышаны всеми. Многие сочли, что король поскупился на похвалу покойной жене, которая преданно любила мужа, несмотря на бессчетное число его измен.

Весть о смерти королевы вскоре облетела все улицы и дома за пределами дворца. Маргарита немедленно закрыла свою мастерскую и магазин и пошла к воротам Версаля, чтобы отдать дань уважения покойной. В ее памяти, как живая, стояла женщина, которая мыла ноги ей, тогда еще совсем маленькой девочке, в святой четверг. Она помнила прикосновение ласковых рук и добрую, кроткую улыбку на красивом лице.

На Плац-де-Арм уже волновалось людское море, когда меньше чем через час после смерти жены король отбыл из Версаля, следуя давней традиции покидать место, отмеченное смертью, как можно скорее. Он даже не присутствовал на похоронах, оставив свою тяжелую утрату в прошлом и погрузившись в заботы о будущем. Так, им уже было отдано распоряжение о том, чтобы Франсуазе де Ментенон, приехавшей в Фонтенбло, предоставили покои королевы.

Карета в сопровождении эскорта кавалеристов пронеслась совсем рядом с Маргаритой, Людовик мельком заметил темно-рыжие локоны и узнал ее. Должно быть, прошло по меньшей мере два года с тех пор, как он разговаривал с ней в вестибюле. И хотя она перестала сама продавать вееры после того, как мсье Руссо сделал ее своей любовницей, король несколько раз видел ее издали в Версальском парке, где она танцевала и ужинала. У нее была очень запоминающаяся, эффектная внешность.

Огюстен должен был в числе других придворных следовать за королем в Фонтенбло. На этот раз Маргарита не поехала с ним, потому что после краткого пребывания там он намеревался выпросить у короля длительный отпуск, чтобы навестить отца, который вдруг занемог. Огюстен должен был взять на себя управление делами банка, пока отец не выздоровеет или этот вопрос не решится каким-то иным путем.

Стефан Ле Пеллетьер, находившийся в момент смерти королевы в своем поместье, вернулся в Версаль и не поехал вслед за свитой короля в Фонтенбло. Маргарита восприняла это как приятный сюрприз.

— Не хотите ли прокатиться со мной сегодня вечером? — пригласил он ее, появившись однажды утром в магазине. Стефан уже успел навести справки и поздравлял себя с легкой победой, радуясь отсутствию мсье Руссо. — А затем мы поужинаем в самой лучшей здешней харчевне.

Маргарита заколебалась:

— Это не так-то просто. У нас в доме сейчас остановилась мадам де Фресней.

— Тогда я приглашаю и ее!

Она приняла это приглашение по двум причинам. Во-первых, в результате последней ссоры с Огюстеном ей удалось настоять на продолжении той платонической дружбы и, значит, не было необходимости избегать Стефана в отсутствии Огюстена. И во-вторых, если все прогулки будут совершаться только вместе с Сюзанной, Огюстен, узнав об этом, останется спокоен и ничто не нарушит их идиллического существования.

На следующее же утро после очень приятной прогулки, состоявшейся накануне вечером, Маргарита написала Огюстену о встрече со Стефаном, и, судя по ответу, у него не возникло особых возражений. Но после того, как Сюзанна опять уехала, Маргарите показалось смехотворным под кал-го пустяковым предлогом отказываться от этих безобидных прогулок. Несколько раз они со Стефаном катались на лодке по Большому каналу, часто гуляли в парке среди огромных, благоухающих цветников и часами болтали без умолку, присев отдохнуть в каком-нибудь тенистом уголке. В отсутствии короля в садах было пустынно. Однажды они наблюдали за тем, как опробовали фонтаны; эта процедура проводилась регулярно, ибо обергофмейстеру и его персоналу необходимо было убедиться, что все водяные механизмы исправны. Обычно в период отъезда короля фонтаны отключались из-за нехватки воды. Стефан, который в тот день находился в особенно приподнятом настроении, повел ее в Бальную рощу, где они в полном одиночестве закружились в танце на огромной площади, выложенной цветными мраморными плитами, под музыку каскада фонтанов. Казалось, он был непрочь поцеловать ее, но Маргарита умело уклонилась, и он не повторял попытки, ожидая более удобного случая.

Недели пролетели незаметно для Маргариты. С первыми признаками осени возвратилась Сюзанна и, услышав о том, что Маргарита продолжала встречаться со Стефаном, неодобрительно нахмурила брови.

— Думаю, ты поступила неразумно, — произросла она укоряюще-поучительным тоном. — Я старше тебя и могу разглядеть опасность там, где ты ее не замечаешь.

Маргарита чуть не огрызнулась в ответ, но вовремя сдержалась. Разумеется, с ее стороны было бы нетактично ссылаться на то, что, в отличие от Сюзанны, они со Стефаном ровесники, потому их общение доставляло ей особенное удовольствие.

Было приятно для разнообразия окунуться в атмосферу молодости с ее бьющей через край энергией, жизнерадостностью и озорством. Сказать об этом Сюзанне прямо означало бы оскорбление, ибо ни одна женщина (тем более средних лет) не любит напоминаний о возрасте.

— Если ты имеешь в виду отношение Огюстена к этим встречам, — беззаботно произнесла она, — то мы с ним все уладили еще до его отъезда. Он знает, что мы со Стефаном всего лишь друзья.

— Ты сообщала ему о каждой встрече со Стефаном? Во всех подробностях?

Маргарита пожала плечами.

— Знаешь, я как-то не задумываюсь над этим, когда пишу письма. У меня есть и более важные вещи, о которых я должна ему рассказать.

— Мне все же кажется, в глубине души ты думаешь, что он был бы против этих встреч, если бы узнал подробности…

— Ну и что из этого? Огюстен не может запретить мне делать то, что я хочу! — резко отозвалась Маргарита. — Я — самостоятельная женщина. У меня свое дело, которое приносит хороший доход, и, что бы ты ни думала, я не нахожусь у него на содержании! Мы связали наши жизни лишь потому, что любим друг друга. Если вдруг мы расстанемся, я не умру с голоду.

Сюзанна слегка повысила тон:

— Иногда слишком большая самостоятельность может повредить женщине. Я тебя давно предупреждала: не давай Огюстену ни малейшего повода для ревности. — Она назидательно погрозила пальцем. Чувства, переживаемые ею, были столь сильны, что ее щеки буквально загорелись румянцем — признак того, что Сюзанна рассердилась не на шутку. — Если будешь водить его за нос только потому, что тебе очень нравится иметь молодых и галантных поклонников, которые будут ходить вокруг тебя на цыпочках, то предупреждаю, что это добром не кончится. Я сама об этом позабочусь!

То, что эта обычно милая и добродушная женщина, которая, казалось, не могла обидеть и мухи, вдруг показала когти, словно тигрица, застало Маргариту врасплох. Она отпарировала ее выпад в довольно резкой форме:

— Хватит поучать! Сегодня вечером Стефан поведет меня на спектакль. Если хочешь, можешь идти с нами. Мы будем рады, ведь нас опять будет трое! Вот тогда убедишься, что твои опасения совершенно беспочвенны.

Если Стефан и был разочарован появлением Сюзанны, расстроившим его планы, то с помощью безупречных светских манер сумел скрыть это. Пьеса, оказавшаяся комедией, настроила всю троицу на веселый лад, да и к тому же Стефан пригласил их поужинать, заранее заказав столик. Когда вечер подошел к концу, он отвез их в карете домой, в Шато Сатори, и вежливо пожелал спокойной ночи. Войдя в дом, Маргарита торжествующе пустилась в пляс по залу, ее юбки развевались, обнажая стройные, длинные ноги и поднимаясь выше к крутым, упругим бедрам.

— Ну вот! — воскликнула она с победным видом. — Уж теперь-то ты убедилась? Скажи мне, что все твои тревоги рассеялись, как утренний туман!

Сюзанна, которая уже начала подниматься по лестнице в свою спальню, остановилась и грустно посмотрела на нее.

— Сегодня вечером тебя было не узнать. Стефану удалось обворожить тебя своими чарами. Ты превратилась в легкомысленную, пустоголовую девчонку!

Маргарита тут же перестала кружиться.

— Ты просто вбила себе в голову эти глупости! — обвинила она Сюзанну. — Ты видела только то, что тебе хотелось увидеть!

— Вовсе нет! У меня достаточно оснований, чтобы не сомневаться в истинных целях Стефана…

— Огюстен не смог бы найти в поведении Стефана по отношению ко мне даже малейшего намека на грязные намерения! Он вел себя в высшей степени корректно.

— В этом я согласна с тобой. Но от него не укрылось бы то, что я заметила с самого начала…

— И что же это?

— Стефан по уши влюблен в тебя. — Сюзанна коротким кивком как бы подчеркнула важность сказанного и продолжила свой путь по лестнице. — Спокойной ночи тебе и приятных сновидений.

Маргарита, оставшись одна, охватила руками колонну и прислонилась разгоряченным лбом к позолоченному дереву. Говоря по правде, она должна была предвидеть, что дело обернется именно так. Но ведь на ее девичьи плечи за короткое время легло столько ответственности и, прежде всего, приятное, но и тяжелое бремя любви, которая забирала ее всю, без остатка, от самых высот до самых глубин души… И если Стефан доставил ей удовольствие, вернув в беззаботную юность, неужели она совершила такое тяжкое прегрешение, что поддалась этому искушению?

Сюзанна с тех пор ни единым словом не упоминала об их размолвке и никогда больше не принимала участия в прогулках Маргариты и Стефана. В городе у нее были друзья, с которыми она и проводила большую часть времени. У этой супружеской пары была дочь, и Сюзанна взялась покровительствовать ей при дворе и помогала родителям в обучении девочки всем премудростям протокола и дворцового этикета.

Пришло время возвращения двора из Фонтенбло.

— Могу ли я надеяться, что и дальше буду иметь удовольствие видеть вас? — спросил Стефан у Маргариты как-то вечером в конце клавесинного концерта, на котором они присутствовали. Музыканты, не последовавшие за двором, часто давали концерты для жителей города Версаля.

Смысл заданного вопроса был вполне ясен для Маргариты, и она отрицательно покачала головой:

— По-моему, я совершенно недвусмысленно обозначила возможные пределы наших отношений с самого начала нашего знакомства.

И тогда сдержанность, так мешавшая ему выразить все, что давно бередило его душу, была отброшена в сторону и затоплена бурным потоком чувств, подобно тому, как внезапно рушится плотина, подмытая водой:

— Я люблю вас!

Маргарита никогда не ожидала, что их отношения дойдут до таких открытых излияний, и считала себя не вправе выслушивать их. Напряжение молодого человека было столь велико, что кожа натянулась на его все еще юношеском, угловатом лице.

— Мы ведь договорились, что будем только друзьями, — поспешно напомнила она ему, — и не больше.

— Знаю. Я радовался каждому часу, проведенному рядом с вами. И поскольку в силу вашего положения для вас невозможно посещать официальные приемы и балы в Версале, а также дивертисменты, кроме тех, которые проходят в парке, эта зима будет тянуться для меня нескончаемой чередой нестерпимо медленных, унылых дней, если я хоть изредка не буду вас видеть. — Последовала небольшая пауза, и его голос зазвучал с новой энергией. — Я мог бы дать вам все, что дает Руссо, и даже больше! У вас была бы собственная квартира, и вам не пришлось бы жить в его доме. Оставьте его ради меня! Он никогда не сможет любить вас так, как люблю я, дорогая Маргарита!

— Тихо! — прошептала она. — Вы не должны говорить мне такие вещи! Вы знаете, что я обязана хранить верность Огюстену.

— Но Руссо на много лет старше вас! — яростно запротестовал Стефан. — Вы все еще будете молоды, когда он превратится в развалину!

Разговор приобретал оттенок, оскорбительный для Огюстена, и этого Маргарита стерпеть не могла.

— Да, в тот год, когда я родилась, мсье Руссо было столько же, сколько вам сейчас, — сказала она, — но эти девятнадцать лет разницы превращаются в ничто, когда два человека любят друг друга.

— Но не лучше ли, если бы эти два человека были так же молоды, как мы с вами?

— Не всегда! — с уверенностью ответила Маргарита. — Если один из них старше, а другой моложе, они уравновешивают друг друга во всем, и их положительные качества складываются, а отрицательные — взаимно уничтожаются.

— Но ведь вам приятно мое общество!

— Я этого и не отрицаю, но, когда дело касается любви, это уже другая категория, которая не признает ни возраста, ни богатства, ни происхождения.

— Вы можете пообещать мне одну вещь?

— Какую?

— Если вы когда-нибудь расстанетесь с Руссо, то позвольте мне занять его место…

— Если такое и произойдет, то мне уже не понадобится никто другой, — тоном, не допускающим никаких возражений, заявила Маргарита.

Он не поверил ей. «Руссо хитро сплел свои сети, — рассуждал про себя Стефан, — но я сделаю все, чтобы вырвать ее из них». Он поклялся себе, что лишь смерть помешает ему добиться этого. Никогда в жизни он ни в чем не знал отказа. С раннего детства и до сих пор стоило Стефану лишь чего-то захотеть и указать пальцем на предмет или человека, которые вызывали его интерес, как его каприз тут же исполнялся, и горе было тому, кто пытался вольно или невольно встать у него на пути. Отказ Маргариты стать его любовницей вызвал в нем волну ледяного бешенства, от которого холодными иголочками закололо в затылке, но это бешенство было направлено не против нее, а против того человека, который обладал тем, что должно было принадлежать ему по праву молодости. Но Маргарита не должна знать о ненависти, которую он испытывает к Руссо.

— Вы говорите так сейчас, но ведь у нас с вами впереди целая жизнь!

Она понимала, что причинила ему горькое разочарование, и его сдержанность не могла не вызывать уважения. Другой мужчина, тем более родовитый дворянин, вроде Стефана, разгневался бы, потерял от обиды голову и стал поносить ее последними словами. Тем лучше, потому что ей предстояло огорчить Ле Пеллетьера еще раз:

— Думаю, что это наш последний вечер вместе. Мы не должны больше встречаться.

— Нет! Не отказывайте мне хотя бы в тех жалких минутах, которые остались на мою долю. Позвольте мне видеть вас, пока не вернется Руссо!

Ранее она случайно проговорилась (и теперь с досадой укоряла себя за это), что Огюстен собирался возвратиться лишь через неделю после того, как в Версаль возвратится двор. Он хотел ехать из Гавра сразу в Версаль, минуя Фонтенбло. Теперь ей трудно было отказать Стефану в его просьбе, и Маргарита выбрала средний путь.

— Я не могу пойти на это, но если вы не против, то в день прибытия короля в Версаль я оставлю кого-нибудь управляться с делами в магазине и весь этот день проведу с вами.

«Не велико утешение, — подумал Стефан, — но все же это лучше, чем ничего».

Двор вернулся тогда, когда первые дни октября уже позолотили листву на деревьях, которая блестела так же ярко, как внутреннее убранство Версаля. Прибывший незадолго перед заходом солнца Людовик сразу же прошел в покои королевы, из которых к этому времени вынесли все, что могло напоминать о его покойной жене. Казалось, что ее никогда и не существовало, и никто не осмеливался упоминать о ее недавней кончине, ибо в Версале было запрещено вести беседы о смерти.

Король осматривал комнаты, не испытывая никаких чувств, с единственно практической целью — определить, нельзя ли часть помещений включить в свои новые центральные апартаменты, отделка и реконструкция которых еще не была закончена. Окна здесь выходили на юг, и в этом можно было усмотреть некий символ, знак судьбы, которая распорядилась так, чтобы королева выбрала место для своего обитания именно здесь, ибо солнце олицетворяло в ее глазах плодородие и тепло, все, чем жила природа. Королева подарила ему лишь Великого дофина; пять других отпрысков умерли в младенчестве, но, к счастью, наследник трона отличался силой и здоровьем и, подобно своему отцу, никогда не болел. С родителем его объединяла и любовь к живописи, шедеврам искусства и предметам роскоши. Одного не мог взять в толк Людовик: сын питал странное пристрастие к некрасивым, даже безобразным женщинам.

— Я нуждаюсь в красоте во всех ее проявлениях так же, как другие нуждаются в воздухе… — пробормотал вслух король, как бы желая отвадить любое посягательство воображаемых духов на эти прелестные, полные кроткого очарования комнаты. Красивая женщина была бы сейчас истинной благодатью для его истосковавшегося по любви тела. Мужчина в расцвете лет, он, став вдовцом, понимал, что ему нужно жениться снова, и как можно быстрее. Для него не являлись тайной многочисленные сплетни на сей счет, ходившие в коридорах дворца и обраставшие все новыми домыслами. Он был лакомой добычей для многих иностранных принцесс, да и немало красивых молодых француженок из числа придворных фрейлин и камер-дам уже начали с ревностью поглядывать друг на друга, подозревая в тайном стремлении стать новой королевой Франции. Однако его выбор уже был сделан. Об этом не знал никто, за исключением избранницы его сердца и трех самых доверенных лиц из числа вельмож. В течение последних недель пребывания в Фонтенбло он, по ее настоянию, принял обет плотского воздержания, чтобы подготовиться к совершенно новому этапу в своей жизни, которую отныне готовился разделить с ней. Это означало возвращение к супружеской верности, что само по себе не очень-то прельщало его, особенно сейчас, когда тело жаждало плотских удовольствий, хотя он действительно пламенно любил Франсуазу де Ментенон и намеревался через несколько дней тайно вступить с ней в морганатический брак и обвенчаться в дворцовой церкви. Снедаемый беспокойством, он бродил по опустевшим комнатам, а затем подошел к окну и посмотрел в сторону южного цветника, где весной архитектор Мансарт должен был начать строительство огромной оранжереи. По одной из тропинок прогуливались придворный и молодая женщина. Король увидел, как они остановились, очевидно, для того, чтобы попрощаться. Хотя поцелуя так и не последовало (за исключением того, что придворный традиционно-вежливо поднес к губам ее руку), они стояли очень близко к друг к другу.

Это было похоже на конец любовного приключения: от их расставания веяло какой-то печальной обреченностью, заставлявшей сердце тоскливо сжиматься.

Людовик продолжил наблюдение и увидел, что придворный с явной неохотой повернул в сторону, противоположную той, куда направилась женщина, а затем быстрым шагом прошел под аркой и пересек Королевскую площадь. Молодая женщина остановилась и посмотрела ему вслед, как показалось королю, со смешанным чувством жалости и облегчения. Когда придворный обернулся, чтобы бросить на нее последний взгляд перед тем, как арка скрыла его, женщина помахала ему рукой.

Похоже, эта женщина не очень-то спешила с уходом. Она задержалась у фонтана, где долго смотрела на воду, но Людовик предположил, что ее мысли были заняты чем угодно, но только не собственным отражением в воде. Внезапно облака, плывущие в небе, расступились, лучи позднего солнца осветили южный цветник, и красивые, вьющиеся волосы женщины ярко вспыхнули под ними, как алый пион. Маргарита Дремонт, продавщица вееров! Он внезапно ощутил дрожь во всем теле, охваченном невероятно сильным желанием излить свое семя в чресла этой простолюдинки. И тут ему вспомнился обрывок случайно подслушанной фразы, не предназначенной для его ушей. Ее обронила Атенаис, находившаяся в чрезвычайно мрачном и раздраженном настроении:

— Если королю в ближайшее время не подыщут подходящую жену, то он может жениться на первом попавшемся смазливом личике, невзирая на происхождение его владелицы, будь то прачка или торговка веерами!

Он уже выбрал себе невесту, но до свадьбы оставалось еще четыре дня, а затем узы сознательно избранного монобрачия, не терпящего адюльтера, свяжут его по рукам и ногам до конца дней…

Маргарита медленно пошла к ступенькам лестницы на выходе из южного цветника. Ни за что и никогда в жизни она не позволит себе сердечной дружеской привязанности, которой суждено окончиться столь печально! Похоже, что мужчины в дружбе с женщиной не могут освободиться от оков плотского желания. К Стефану она питала самые теплые и добрые чувства, но они не имели ничего общего с любовью, а он позволил своей страсти взять над собой верх.

Стефан предложил отвезти ее домой в карете, но она намеревалась прежде посмотреть, как обстояли дела в магазине, и заранее условилась, что там ее будет ждать экипаж из Шато Сатори, в котором она и доберется до дома. Стефан с удовольствием отвез бы ее и на более короткое расстояние, но Маргарита подумала, что им лучше всего расстаться в парке, где они провели столько приятных часов, гуляя по его дорожкам.

Поднимаясь по ступенькам, Маргарита вдруг задрожала. Задул холодный бриз, и облака снова сомкнулись в темно-серую массу, предвещая скорый дождь. Натянув капюшон плаща на голову, она ускорила шаг, торопясь покинуть Королевскую площадь. Ее не оставляло странное ощущение, что Стефан наблюдает за ней из окна дворца, и Маргарита боролась с желанием обернуться и посмотреть. Едва она дошла до середины площади, как вдруг услышала за спиной быстрое, легкое постукивание чьих-то каблуков по брусчатке. Кто-то бежал к ней.

— Мадемуазель Дремонт!

Она повернулась и увидела «голубого мальчика», как тогда назывались пажи в соответствии с цветом ливреи.

— Да? — У нее мелькнула мысль, что Стефан послал с этим пажом прощальную любовную записку, но она не угадала.

— Его величество король желает видеть вас. Пожалуйста, следуйте за мной.

Маргарита пришла в смятение. Так, значит, это был король, и его взгляд из окна она ощутила па себе? Это требование было связано, скорее всего, с его давним разрешением посетить Галерею живописи.

Огюстен предупреждал ее, что король, вероятно, пожелает узнать, какое впечатление произвела на нее эта замечательная коллекция картин. Однако чтобы это произошло именно теперь, по прошествии двух лет?.. Маргарита была поражена. Но все знали, что король никогда ничего на забывал, и поэтому не следует удивляться. Да и впечатления от того посещения оставило столь сильный след в ее памяти, что она была готова ответить на любой вопрос, который Людовику вздумалось бы задать.

Паж не повел ее через государственные покои, как она ожидала. Вместо этого они прошли через ту часть дворца, где она никогда не бывала прежде. Паж открыл дверь, которая казалась частью позолоченного интерьера комнаты. Они следовали по тесным коридорам, поднимались по узким винтовым лестницам, где встречным почти невозможно было разойтись. На протяжении всего пути им не встретилось ни единой души. Казалось, что дворец совершенно обезлюдел и они остались одни в этом жутком лабиринте. Наконец, Маргарита очутилась перед дверью, которую паж открыл и отступил в сторону, давая ей пройти.

— Соблаговолите подождать там, мадемуазель.

Маргарита вошла в очаровательную гостиную, в обстановке и убранстве которой преобладали зеленые и белые тона, приятно контрастировавшие с разноцветьем великолепного ковра работы савоннских мастеров. В камине из серого мрамора пылал яркий огонь. Маргарите, изрядно озябшей, захотелось погреться, и она, сняв плащ и отдав его пажу, протянула руки навстречу благодатному теплу. Оглядевшись, она решила, что находится в приемной Людовика и в любой момент от нее могут потребовать предстать перед королем, чей кабинет, очевидно, располагался за двойными дверями в противоположной стене. Девушка ощущала неприятное чувство страха. При любой встрече с королем у нее в памяти всегда вставало лицо матери, которой он вынес жестокий, бесчеловечный приговор. Она надеялась, что аудиенция будет короткой.

Дневной свет сменился сумерками. Пришел лакей, который зажег свечи и закрыл внутренние ставни на окнах, выходивших во внутренний двор. Другой слуга, появившийся так же неслышно, подбросил в огонь несколько поленьев, и Маргарита опять осталась одна. Ей нужно было найти туалет, и она подошла к другой двери, скрывавшейся в задрапированной портьерами нише. Внутри отделанной золотой парчой комнатки, как и надеялась Маргарита, был стульчик с бархатными краями, а рядом стоял низенький столик с золотым блюдом, где лежала стопка мягких льняных салфеток квадратной формы. Прежде чем возвращаться в гостиную, Маргарита позвонила в маленький колокольчик, и через несколько секунд, греясь у камина, она услышала, как горничная опять приводила все в порядок.

Ее одолевало нетерпение. Кучер, наверное, уже перестал ждать у магазина, решив, что она вернется позже в карете Стефана, как это уже бывало не раз в прошлом. Выбравшись отсюда, ей придется первым же делом нанять извозчика, которые обычно стояли вместе с экипажами у ворот.

За дверью послышались шаги. Маргарита встрепенулась. Наконец-то! Но это оказался уже знакомый ей лакей, а с ним и двое других; все они носили одинаковые черные парики. Один из них расстелил на столе камчатую скатерть, а остальные принялись накрывать стол для ужина.

— Всегда ли король заставляет своих подданных ждать так долго? — раздраженно спросила она.

Лакей даже не повел бровью, отставляя от стола стул, чтобы она могла сесть.

— Это происходит довольно часто, мадемуазель. Государственным делам всегда оказывается предпочтение.

Тяжело вздохнув, она уселась за стол. К ее радости, лакеи, разлив по фужерам вино и сняв серебряные крышки с блюд, ушли, предоставив ей в одиночестве расправляться с обильными и разнообразными яствами на свой манер. По часам, стоявшим в углу комнаты, Маргарита определила, что король тоже сейчас ужинает и, должно быть, уставшему за день, ему было не до аудиенций с какой-то презренной продавщицей вееров. Она должна будет уйти отсюда, как только придет кто-нибудь из лакеев, кто укажет ей дорогу, потому что сама она сразу же заблудится в лабиринте переходов, коридоров и лестниц.

Но когда лакей убрали со стола остатки ужина, оказалось, что они не могут оставить своих обязанностей и отлучиться, чтобы проводить ее до выхода.

Опять Маргарита осталась в одиночестве. Она уже чуть ли не бегала по комнате, и тут явилась женщина средних лет, по виду горничная.

— Наконец-то! — воскликнула Маргарита, терпение которой истощилось. — Пожалуйста, принесите мой плащ. Меня продержали здесь в напрасном ожидании несколько часов, и теперь я должна идти домой.

Эти слова шокировали горничную:

— Но вам нельзя уходить, мадемуазель! Его величество не забыл, что вы здесь. Если понадобится, вам придется ждать всю ночь и весь завтрашний день, хотя я сомневаюсь, что дело дойдет до этого. — И мелкими шажками она плавно подошла к двойной двери, за которой скрывался вовсе не кабинет, как предполагала Маргарита, а спальня, отделанная голубым бархатом и золотой парчой. — Я помогу вам приготовиться ко сну, мадемуазель.

— Это смешно! — Маргарита в бессильном возмущении всплеснула руками. Хотя чему тут было удивляться, если Огюстен рассказывал ей о придворных, неделями тщетно обивавших пороги королевской приемной. Наверное, в таких роскошных покоях приходилось ждать своей очереди иностранным послам.

На кровати лежала шелковая ночная сорочка с красивой вышивкой, не хуже той, что была у нее дома, а на полу стояли атласные ночные туфли, которые пришлись ей впору. Серебряный гребень для расчесывания ее локонов лежал на столике перед зеркалом. Когда Маргарита была готова отойти ко сну, горничная откинула одеяло, и она забралась в постель, облокотившись о подушку и взяв со столика книгу.

— Не тушите свечи, — попросила Маргарита горничную, — я хочу почитать немного перед сном.

— Я и не собиралась этого делать, мадемуазель, — ответила женщина, удивленно подняв брови, и закрыла за собой дверь.

Книга оказалась сборником лирических стихотворений Франсуа Вийона, и, очарованная их страстью и нежностью, Маргарита погрузилась в чтение, забыв о времени. Когда ее глаза уже начали слипаться, скрипнула дверь. Подняв глаза, Маргарита содрогнулась от ужаса; все ее самообладание рассыпалось в прах, как разбитое вдребезги стекло. Перед ней стоял улыбающийся Людовик, одетый в алый, с золотой отделкой, ночной халат и шелковый колпак с золотой кистью.

Кровь мгновенно отлила у нее от лица. В голове молнией блеснула страшная догадка, и она разозлилась на себя за глупую наивность. Как же она не подумала об этом раньше? Книга упала из ее рук на одеяло, и, вскочив с постели, Маргарита присела в реверансе и замерла в этой позе, пытаясь использовать драгоценные мгновения, чтобы собраться с духом и сообразить, что делать. Не обвинят ли ее в государственной измене, если она откажется принять в свои чресла благородное семя самого короля? Все знали, что люди, обидевшие его, исчезали бесследно. Ах, зачем ей в голову пришла дурацкая идея распрощаться со Стефаном именно в королевском парке, когда для этой цели вполне сошло бы и любое другое место, и она избежала бы беды, из которой теперь, кажется, не было выхода!

— Добрый вечер, моя дорогая! Думаю, что мы можем отбросить в сторону формальности, хотя бы на время. — Людовик подошел к ней и, взяв за локоть, заставил выпрямиться и встать перед ним. Даже без каблуков он производил весьма внушительное впечатление своим высоким ростом; от него исходило нечто зловещее. У Маргариты началось головокружение; в душе она испытывала к этому человеку глубокое отвращение и боялась, что у нее вот-вот застучат зубы, настолько велико было перенесенное потрясение.

— Сир, я чувствую, что не смогу доставить вам удовольствие в полной мере, — внезапно вырвалось у нее.

— Мне кажется, вы способны удовлетворить любого мужчину, умеющего ценить женскую красоту. Сегодня в садах вы случайно были не с мсье Руссо?

— Нет, это был один мой знакомый, сир.

— Ваши отношения с ним показались мне более чем дружескими, — игриво заметил монарх, беря ее двумя пальцами за подбородок и поднимая так, чтобы можно было посмотреть ей в глаза. Необычная внешность, придававшая ей сходство со сказочной колдуньей, заставила его обратить внимание на эту девушку еще при их первой встрече в вестибюле. А теперь он еще больше возбуждался при виде ее налитой, упругой груди, просвечивавшей сквозь тонкий шелк сорочки, соблазнительно облегавшей ее бедра и ягодицы. — Я знаю, что сейчас ваш любовник в Гавре. Можете не беспокоиться, ваша тайна останется со мною.

— Вы имеете в виду эту ночь, сир?

— Вашему покровителю будет предоставлена возможность продвинуться по службе при дворе, если король будет удовлетворен его любовницей. Но это произойдет лишь тогда, когда я буду иметь возможность насладиться вашим телом. Вы поняли?

— Да, сир. — Ее сейчас одолевало желание разразиться истерическим смехом. Неужели он думал, что ей захочется похвастать этой отвратительной «честью» перед Огюстеном?

— Успокойтесь, моя дорогая. Нам пора поближе познакомиться друг с другом. — Руки короля скользнули по ее спине и остановились на обнаженных ягодицах. Маргарита, пытаясь отстраниться, изогнулась всем телом назад, когда он привлек ее к себе и заключил в объятия, запечатлев на ее устах поцелуй, выдававший безмерное похотливое желание. Тело девушки стало словно бесчувственным и никак не отзывалось на призыв короля, который начал рукой ласкать ее. Но и оставаясь в этом состоянии отрешенности, Маргарита смогла заметить, что король умел своими искусными поцелуями пробудить в женщине желание отдаться ему. И если бы не давние счеты с ним, она вряд ли сумела бы устоять перед его опытными ласками. В этой ситуации ей ничего не оставалось, кроме как покориться его желанию. Даже если бы она догадалась об этом с самого начала, то не смогла бы ничего изменить. Ей заранее была предопределена участь послушной марионетки в его руках. Никогда она не злилась так, как сейчас, но это была злость на саму себя. Однако все было напрасно. Совсем недавно одну придворную даму заключили в Бастилию за то, что она не сумела в полной мере доставить удовольствие королю. Неужели Маргарите суждено было оказаться в подобной ситуации, если она не примет его ухаживаний? Последствия гнева короля могли быть самыми плачевными. Маргарита подавила крик протеста, который уже рвался из ее горла. Инстинкт самосохранения оказался сильнее: она могла вынести любые унижения, лишь бы ее не разлучали с Огюстеном.

Отсутствие энтузиазма у Маргариты не смущало короля. Он уже привык к тому, что женщины, оставшись с ним наедине, впадали чуть ли ни в оцепенение: ведь даже в ночном халате он не переставал быть для них королем. Но затем положение быстро менялось. Никто не умел лучше него возбудить женщину и доставить ей удовольствие, которое обычно длилось почти всю ночь.

— А мы не могли бы сначала немного поговорить? — предложила она, стараясь выглядеть спокойной. У нее теплилась слабая надежда на то, что король уснет. Ведь ему пришлось провести в дороге целый день, да и час уже был поздний.

— Ты наговоришься всласть о любви, моя дорогая, — пообещал король, и в его глазах замерцали похотливые огоньки. Легко подняв Маргариту на руки, он поднес ее к постели и нежно посадил, прислонив спиной к подушкам. Затем он обошел кровать и устроился с другой стороны, сняв колпак и положив в карман халата. В его коротко подстриженных темных волосах не было заметно ни единого седого волоса.

— Свечи! — жалобным тоном простонала Маргарита, поднимаясь с подушек. Пройти через это тяжкое испытание можно было лишь в темноте.

Король не в первый раз слышал такие просьбы, но обычно оставлял непотушенными две свечи, пламя которых придавало простому физическому акту налет романтичности. Эти свечи располагались так, чтобы можно было насладиться созерцанием прекрасного обнаженного тела женщины, ибо король был эстетом и не ограничивался грубыми, чувственными ласками.

— Вы забыли потушить ещё две свечи, сир!

Людовик в этот момент снимал халат и притворился, что не расслышал этих слов. Обычно никто не протестовал. Женщины чувствовали себя обязанными приличия ради выразить это желание, но затем не настаивали на его исполнении и были вполне удовлетворены пикантностью ситуации. Эта девушка, должно быть, все еще робеет в его присутствии, но скоро он сделает так, что эту робость как рукой снимет. В постели они будут всего лишь мужчиной и женщиной, хотя, даже оставаясь совершенно голым, король способен был внушать почтение своей величественной фигурой короля-солнца.

Увидев силуэт его фигуры, медленно наклоняющейся к ней, Маргарита почувствовала невероятное отвращение. Казалось, если сейчас он овладеет ею, ее сердце остановится. Раньше ей доводилось слышать, что в миг смертельной опасности как мужчины, так и женщины непроизвольно взывали о помощи, обращаясь к своим матерям. И перед ней с ужасающей отчетливостью предстал этот образ, от которого перехватило дыхание.

— Моей матерью была Жанна Дремонт, сир!

Он приподнялся, опираясь на локоть, и посмотрел на нее с веселым удивлением, натягивая на себя покрывало:

— А моя мать была Анна Австрийская. Вы удовлетворены?

— Вы не поняли меня. — Она устремила на него умоляющий взор, встав на колени. — Неужели это имя вам ни о чем не говорит?

— В моей жизни было много Жанн, дорогая, — терпеливо отвечал король, несколько изумленный настойчивостью Маргариты. Возможно, она хотела ему сказать, что ее матери случилось быть в числе тех многочисленных горничных и служанок, которые попадали в прошлом в его постель?

— Но Жанна Дремонт была всего лишь одна! Вы никогда ничего не забываете! Вы разыгрываете меня, сир?

Король вдруг оторопел. Неужели она пытается втолковать ему, что является его собственной дочерью? Он страшился кровосмешения, как огня, считая, что этот грех не замолить никакими молитвами.

— А где я мог повстречать ее?

— На террасе, в тот день, когда мой отец упал с лесов на строительстве западного крыла. Она оскорбила вас, потому что ее разум помутился от горя, и вы приказали отвести ее в тюрьму, где она и скончалась. Вы же не захотите совокупляться с ее дочерью!

Людовик оцепенел. Все желание, сжигавшее короля при виде Маргариты, вся похоть улетучились в один миг, что не замедлило сказаться и на его мужской силе. В висках у него застучало от гнева, лицо побагровело. В его памяти вновь ожило искаженное ненавистью лицо той сумасшедшей и ее широко раскрытый рот, изрыгавший непотребные слова. Опять он был окутан холодными призраками прошлого, вызванными этой девушкой.

Не говоря ни слова, он выскочил из постели, словно ошпаренный кипятком, вне себя от бешенства из-за того, что ему пришлось вновь пережить этот унизительный инцидент. В незастегнутом халате с развивающимися полами Людовик стремительно зашагал к двойным дверям и пинком ноги распахнул их. Затем хлопнула другая дверь, которая вела в гостиную, и после этого воцарилась мертвая тишина.

Маргарита так и осталась стоять на коленях в постели, закрыв лицо обеими руками. Ее охватила радостная дрожь. Она спасена! Король ушел, и никогда больше ей не грозит опасность оказаться в подобной ситуации.

Свою одежду она нашла без труда. Плащ и платье висели в шкафу, а нижнее белье лежало в одном из выдвижных ящиков комода. Быстро, но без суеты одевшись и приведя в порядок свою прическу, Маргарита подошла к двери гостиной и выглянула наружу в надежде увидеть в коридоре дежурного лакея, но там было темно и пустынно. Должно быть, Людовик захватил с собой свечу, подумала она.

Вспомнив про колокольчик в позолоченном туалете, Маргарита вошла туда и позвонила. Но на этот раз никто не пришел. Наверное, слугам был отдан приказ не приближаться к этим покоям до рассвета, чтобы король смог без помех вовремя вернуться в свою спальню для участия в розыгрыше комедии официального утреннего подъема. Самым разумным, решила Маргарита, будет остаться здесь и ждать появления слуг, которые помогут ей выбраться отсюда. Поэтому она забралась с ногами в кресло-качалку, стоявшую у камина, и попыталась уснуть. Однако ее сон был очень неглубоким, и она постоянно просыпалась в тревоге, опасаясь обнаружить перед собой Людовика с его огромной и твердой мужской плотью, готовой к совокуплению.

В конце концов, это наваждение стало невыносимым, и она решила выбираться на свой страх и риск. Взяв подсвечник-тройник с зажженными свечами, она отправилась в направлении, выбранном наугад. У нее не было представления о том, где она находилась, ибо окна гостиной выходили во внутренний двор и это отнюдь не помогало ориентироваться. А в коридоре окна и вовсе отсутствовали. Достигнув поворота, она продолжала идти дальше, надеясь найти хоть что-нибудь, что помогло бы ей определить, где она находится. С облегчением Маргарита увидела узкую винтовую лестницу и стала спускаться, но внизу ее встретила запертая стеклянная дверь, и ей ничего не оставалось, как вернуться назад. Свечи, которые она несла, быстро таяли, заплывая воском, потому что постоянные сквозняки раздували их пламя. Чтобы вскоре не оказаться в темноте, Маргарита потушила две свечи и пробиралась дальше при тусклом свете, исходившем от единственного пляшущего язычка пламени.

В конце перехода она набрела на дверь, которая легко поддалась от ее прикосновения. Осторожно приоткрыв ее, Маргарита увидела просторное помещение с окнами, не закрытыми ставнями. Если бы ей удалось посмотреть в них, она сразу смогла бы определить, в какой части дворца находится, потому что ночью на территории, прилегающей к дворцу, всегда горели фонари, отражавшиеся в поверхности прудов. Их расположение и было ключом к разгадке. Она открыла дверь пошире, и та скрипнула. Тут же послышалось движение, и Маргарита в ужасе заметила парусиновую кровать. На таких кроватях обычно спали сменившиеся с дежурства гвардейцы.

— Кто там? — прозвучал требовательный, резкий голос.

Она быстро закрыла дверь и замерла на месте, затаив дыхание. Сердце заколотилось у нее в груди, как кузнечный молот. А что, если бы она вошла и гвардеец принял бы ее за воровку? Король, конечно, не стал бы вступаться за нее, не говоря уже о тех лакеях, которые обслуживали ее в гостиной. Получалось, что она чуть было не попала из огня да в полымя. Теперь уже было поздно кусать локти, жалея, что не осталась в покоях: дорогу назад она все равно не найдет. Необходимо идти вперед и не открывать дверей, пока не возникнет уверенности, что перед нею нужный выход.

Ей вдруг показалось, что гвардеец подходит к двери с противоположной стороны, и она бросилась бежать в том направлении, откуда пришла, повернув за угол, а затем за другой, пока не убедилась, что ее никто не преследует. И тут случилась беда: когда она остановилась перевести дух и оглянулась, погасла свеча. До смерти перепугавшись, Маргарита не заметила, что огарок совсем оплавился и фитиль потух, утонув в горячем воске.

Маргарита в отчаянии опустилась на пол в совершеннейшей мгле и зарыдала. Слезы принесли ей долгожданное облегчение после того, что ей пришлось пережить. Через несколько минут ей стало лучше, и она вытерла глаза краем нижней юбки. Она не решилась доставать в темноте носовой платок, опасаясь, что вместе с ним на полу окажется и все содержимое сумочки, где он лежал. Поднявшись, Маргарита стала ощупью пробираться дальше вдоль стены. Наверняка, еще ни одной женщине не доводилось оказываться в Версале в таком отчаянном положении, в каком была она сейчас, пытаясь найти выход, подобно кроту, ползающему в чреве земли.

На рассвете Маргариту, которая, съежившись, спала на площадке между лестничными пролетами, обнаружил полотер. От грубых толчков его башмака она сразу же проснулась.

— Давай-ка убирайся отсюда поживей! — недружелюбно посоветовал он, по-своему истолковав причины, заставившие Маргариту спать на лестничной площадке. — Скоро сюда придут люди.

Она резво вскочила на ноги:

— Пожалуйста, помогите мне выйти отсюда! Я заблудилась!

— Тогда пошли. — Он повернулся и стал спускаться вниз по узкой лестнице. Маргарита последовала за ним. Хотя у нее был теплый плащ, она до костей продрогла и засунула руки в подмышки, стараясь согреться. Идти пришлось довольно долго, пока, наконец, полотер не открыл ту самую дверь, через которую ее накануне вечером провел во дворец паж. Маргарита дала полотеру несколько су и с нескрываемой радостью выбежала наружу навстречу свету пробуждающегося утра. Она чувствовала себя узницей, выпущенной из тюрьмы.

Плащ развевался за спиной Маргариты, стремительно летевшей по брусчатке Королевской площади. Навстречу ей попался оркестр из флейтистов и барабанщиков, которые маршировали на свое обычное место под окнами королевских апартаментов, где они играли каждое утро. Какой-то всадник, только что севший на коня у позолоченных колонн входа в вестибюль Королевской лестницы, чтобы отправиться на утреннюю верховую прогулку перед завтраком, пустил коня легким галопом, явно намереваясь догнать бегущую женщину.

— Маргарита! Что вы тут делаете в этот ранний час?

Услышав голос Стефана, она остановилась, как вкопанная, и посмотрела на него с такой радостью, что в нем опять ожили надежды.

— За всю свою жизнь я еще никогда так не радовалась встрече со знакомым! — с волнением воскликнула Маргарита. — Вы не отвезете меня домой?

— Охотно! А что случилось? — Стефан спешился и взял Маргариту за обе руки. Его порадовало, что она не только не отстранилась, но даже с благодарностью восприняла этот жест. Окинув ее взглядом, Стефан нашел, что на ней была та же одежда, что и вчера, но почему-то вся помятая, а на плаще сбоку были видны следы пыли и паутины. Что же касалось прически, то никогда еще он не видел ее в таком беспорядке. Нахмурившись, Стефан схватился за эфес своей шпаги с таким видом, будто ему ничего не стоило сразиться на дюжине дуэлей за честь Маргариты. Он стиснул челюсти, метая искры из-под нахмуренных бровей.

— Кто-нибудь обидел вас?

Она почти поверила в то, что Стефан мог запросто бросить вызов даже самому королю, если бы ей вздумалось выложить всю правду, хотя сейчас это было совершенно невозможно.

— Я расскажу вам по дороге. Поедемте же скорее!

Стефан повернулся и подозвал своего грума, стоявшего поодаль. Тот за несколько минут успел отвести коня назад в конюшню и вернуться с двухместной коляской. Ободренный благосклонным отношением Маргариты, Стефан, обняв ее за талию левой рукой, направил коляску по авеню де Пари.

— А теперь расскажите мне, что случилось, — попросил он.

И тут Маргарита обнаружила в себе такие невероятные способности к изощренной лжи и сочинительству, что сама изумилась. Она сказала, что ее попросили занести несколько вееров одной из старших фрейлин и приказали подождать. Затем оказалось, что про нее забыли, и когда Маргарита об этом догадалась, уже полностью стемнело и она заблудилась в лабиринте коридоров. Не забыла она упомянуть и о страхе, что ее могли принять за воровку. Теперь Стефану казалось вполне естественным то состояние, в котором она пребывала, когда он встретил ее несколько минут назад.

— В конце концов, я выбилась из сил и заснула на какой-то маленькой лестнице, — завершила она свой рассказ, увидев, что Стефан проглотил эту ложь. Ей это не доставило особой радости, поскольку она органически не переносила вранья, даже при таких обстоятельствах.

— Какие отвратительные манеры! Как только они посмели так обращаться с вами! — искреннее негодование переполняло Стефана. — Если бы я только знал о вашем бедственном положении!

«Очень хорошо, что этого не случилось», — подумала Маргарита. Никто не должен знать о том, что произошло на самом деле. Ей повезло, что в это время Огюстена не было в Версале, и, значит, отпадала необходимость объяснять что-либо. Беспокойство могло исходить лишь от Сюзанны, ибо убедить ее будет потруднее, чем Стефана, но, к счастью, она имела привычку спать допоздна, и вдобавок ее спальня находилась в самом дальнем конце Шато Сатори. То, что Маргарита не ночевала дома и возвратилась лишь рано утром, скорее всего, вообще останется для нее тайной. Вечером Сюзанна вряд ли обратила внимание на отсутствие Маргариты, потому что каждая из женщин предпочитала развлекаться по-своему и они иногда возвращались вечером в разное время и ложились спать, так и не повидав друг друга. Казалось, особых причин для волнения не было.

Стефан улыбнулся, заметив, что Маргарита задремала, привалившись к его плечу, и пустил лошадей легкой, неторопливой рысцой, чтобы не тревожить ее сон и подольше насладиться ее близостью. Когда коляска остановилась у ворот Шато Сатори, Маргарита проснулась и посмотрела на Стефана с такой трогательной признательностью, что он буквально растаял от блаженства, переживая, как ему казалось, самые счастливые мгновения в своей жизни. Он спрыгнул на землю и помог ей выбраться из коляски; им обоим показалось вполне естественным, что это прощание должно закончиться дружескими объятиями, и Маргарита впервые разрешила ему поцеловать себя, и сама чмокнула его в щеку, радуясь, что Стефан вел себя вполне пристойно и не попытался воспользоваться ее затруднительным положением.

— Могу я увидеть вас сегодня? — нетерпеливо спросил Стефан, когда их объятия разомкнулись.

— Я буду в магазине. Заходите днем, ближе к закрытию. К тому времени я приду в себя и смогу надлежащим образом выразить вам свою благодарность…

— Я всегда рад служить вам, Маргарита.

Коляска со Стефаном отъехала, и, помахав вслед рукой, Маргарита вошла в дом, не заметив в радостном возбуждении, что за окном верхнего этажа скользнула тень.

Горячая ванна освежила ее и придала бодрости. Завтрак, состоявший из гренок и ароматного кофе, она съела с огромным аппетитом и теперь была готова к тому, чтобы начать свой трудовой день как обычно. В магазин она приехала с опозданием всего лишь на несколько минут. Люсиль, у которой был второй ключ, открыла дверь помощнице Маргариты, и та уже успела закончить утреннюю уборку и стояла за прилавком.

— Как вчера шла торговля? — спросила Маргарита, снимая плащ и вешая его на крючок возле двери.

— У меня не было времени скучать, мадемуазель. А Кларисса распродала партию вееров нового образца.

В магазине появились первые покупатели, и рабочий день начался. Маргарита продолжала продавать и тесьму, на торговле которой магазин специализировался прежде, до аренды. Совсем недавно ей доставили партию тесьмы новых расцветок. Несмотря на весьма высокую цену, этот товар распродавался довольно бойко, и основными покупательницами были жены мелких буржуа. Маргарита трудилась в поте лица, отпуская товар, и не заметила, как быстро пролетело время и в условленный час в магазин вошел Стефан. Отпустив помощницу и закрыв за ней входную дверь, Маргарита провела гостя в заднюю комнату.

— От всего сердца благодарю вас! Сегодня утром вы появились в самый нужный момент и выручили меня точно так же, как вы сделали это в Фонтенбло!

— Надеюсь, вы оправились от всех тех ужасных огорчений, которые вам пришлось пережить вчерашним вечером. — Взяв стул за спинку, Стефан подставил его к столу, за которым сидела Маргарита, и уселся сам.

Она непринужденно пожала плечами, желая избежать дальнейших разговоров на эту тему.

— Слава Богу, все закончилось благополучно и никогда больше не повторится. Я хочу поскорее забыть об этом неприятном случае.

— У меня есть для вас приятный сюрприз, — и с этими словами Стефан достал из кармана изящную небольшую шкатулку и поставил перед ней на стол.

— Как мило с вашей стороны! — Еще раньше она ясно дала понять, что никогда не примет от Стефана в подарок каких-либо драгоценностей, которые тот хотел было вручить ей, и поэтому теперь ожидала, что в этой коробке окажется набор изысканных сладостей. Но вместо этого на бархатной подушечке поблескивало великолепное золотое кольцо с изумрудом. Маргарита захлопнула крышку и резко отодвинула шкатулку.

— Вы же знаете, что я не могу принять этого от вас.

— Но ведь это обручальное кольцо! Я прошу вас выйти за меня замуж.

— Вы сошли с ума? — побледнев, воскликнула Маргарита.

— Нет! Вы же сами дали понять этим утром, что испытываете ко мне иные чувства.

— Я просто обрадовалась, что вы пришли мне на помощь, — так же, как обрадовалась бы любому другому человеку в подобной ситуации. — Она вскочила со стула и гневно посмотрела ему в лицо. — Это был прощальный поцелуй. Вы мне нравитесь, Стефан! Очень нравитесь! Но все осталось по-прежнему. В наших отношениях ничего не изменилось с тех пор, как мы расстались вчера днем в Королевском парке.

Стефан медленно встал:

— Я не верю этому. Я хочу, чтобы вы стали моей женой.

— Как такая глупость могла придти вам в голову? — разозлившись и потеряв терпение, вскричала Маргарита. Это упрямство прямо-таки взбесило ее. И к тому же, если он зашел так далеко в своих планах относительно ее, то вполне мог решиться сделать подобное предложение и любой другой простолюдинке. — Вы — знатный дворянин, придворный короля! Опомнитесь! Подумайте о вашей семье, на которую падет несмываемое пятно позора…

— Мои родители, как вам известно, уже мертвы, а я — их единственный сын и уже полностью вступил в законные права наследования, которых никто не может меня лишить. Что же касается пребывания при дворе, то это состояние для меня временное. Я вовсе не собираюсь до конца своих дней быть здесь мальчиком на побегушках. Жизнь и нравы двора мне не по вкусу. Я чувствую себя здесь как неприкаянный. Друзьями я так и не обзавелся, а вот враги уже появились.

— Так зачем же вы сюда приехали?

— Да потому, что так уж исстари повелось, и в этом есть своя справедливость, что каждый дворянин должен пару лет прослужить королю в качестве придворного, а затем поступить в полк. Мой срок пребывания при дворе подходит к концу, и следующей весной я перейду в драгуны. Все, что я у вас прошу, — это стать моей невестой и после помолвки ждать, пока не выйдет время моей службы в армии. Затем я вернусь в свое поместье, и тогда даже сам король будет не в силах помешать мне жениться на женщине, которую я избрал. — Он вновь открыл шкатулку, достал оттуда кольцо и, стараясь вложить в свои слова всю нежность и глубину чувств, стал уговаривать:

— Позвольте же мне надеть это кольцо на ваш палец!

Маргарита спрятала руки за спину, отрицательно покачав головой. Утром она радовалась, что Огюстен был далеко, в Гавре. Теперь же она очень сожалела, что в эту минуту его нет рядом. Став свидетелем этой сцены, он навсегда избавился бы от своих опасений, что однажды Маргарита примет предложение руки и сердца от молодого человека.

— Нет, Стефан, вы сделали большую ошибку…

В голосе Стефана зазвучало отчаяние, когда он обратился к ней снова:

— Если вы не хотите стать моей невестой по каким-то иным причинам, то именем господа Бога заклинаю вас сделать это ради вашей же безопасности!

Этот страстный призыв насторожил ее. Она внимательно посмотрела на него и спросила:

— Почему вы думаете, что мне угрожает, опасность?

— Руссо может заразить вас своими гугенотскими убеждениями, и вы тоже попадете в список еретиков. Разве вы не слышали последних новостей? Против протестантов, отказывающихся перейти в католичество, будут приняты еще более строгие меры, чем прежде. Браки между католиками и гугенотами будут запрещены, а дети, уже появившиеся в результате ранее заключенных браков, будут считаться незаконнорожденными. Судьи-протестанты будут отстранены от исполнения своих обязанностей, да и вообще все должности в государстве отныне смогут занимать лишь люди того же вероисповедания, что и наше с вами..

— Но это же чудовищно!

— Следите за вашим языком, Маргарита! То, что вы сказали сейчас мне, не должно коснуться чужих ушей! К тому же это еще не все.

— Неужели можно придумать еще что-нибудь более мерзкое?

Стефан продолжил свой рассказ, и Маргариту охватило отчаяние. Права протестантов ущемлялись всюду, где только возможно. Всякие контакты между людьми разных конфессий запрещались законом. Например, католическая повивальная бабка не имела права принимать роды у гугенотки и наоборот.

— Как видите, — заключил Стефан, — продолжая жить под одной крышей с Руссо, вы сами напрашиваетесь на серьезные неприятности. Мое кольцо каждодневно напоминало бы вам о необходимости быть бдительной, а со временем вы увидели бы в нем и символ нашего обручения. Покиньте Шато Сатори, пока не вернулся Руссо!

— Я никогда не сделаю этого!

Он едва не рванулся с места, закричав:

— Проклятье! Как можете вы быть такой упрямой?

— С самого начала Огюстен и я уважали убеждения друг друга. Мне нечего бояться! И даже если бы я и боялась, то все равно осталась бы с ним.

— Как можно уважать его? Он же гугенот! Ему суждено попасть в ад и корчиться там в муках!

Маргарита едва заметно улыбнулась:

— Я тоже греховна…

— Ваш грех будет отпущен вам святой церковью, если вы оставите его.

— Ради вас?

— Да!

Она покачала головой:

— Я уже дала вам ответ.

Стефан шумно вздохнул и, отвернувшись, взял со стола шляпу с пером.

— Ну что же, нет смысла продолжать разговор на эту тему — по крайней мере, сегодня.

— И в любой другой день. Прощайте, Стефан!

Покидая магазин, он чувствовал себя униженным и повергнутым в прах, но не винил в том Маргариту. «Ладно, — думал он, — не вечно же этому Руссо стоять между нами». Уж об этом он твердо решил позаботиться.

Приехав домой вечером, Маргарита узнала, что Сюзанна опять уехала. Такое случалось и прежде, когда Сюзанне нужно было отлучиться в Париж или же приходило срочное послание из Орлеана с вестью о болезни ее ребенка, и тогда она уезжала точно так же — бросив все и не попрощавшись. Маргарита подумала, что и в этот раз случилось нечто подобное, ибо Сюзанна обычно собиралась впопыхах и не вставляла записки с выражением благодарности за гостеприимство и объяснением причин срочного отъезда. И только через две-три недели от нее приходило письмо с надлежащими извинениями.

В течение довольно продолжительного времени Маргарита не получала никаких писем, кроме деловых. Наконец, пришел день, когда должен был возвратиться Огюстен, настал новый, а его все не было. Маргарита предположила, что состояние старого Руссо опять резко ухудшилось и Огюстену пришлось задержаться. Минуло еще десять дней; ее тревога достигла такой степени, что она не находила себе места и металась по комнатам, как загнанный зверь. В конце концов, ей доставили письмо, и, вскрыв его дрожащими руками, она почувствовала долгожданное облегчение. Письмо было коротким, но в нем Огюстен выражал ей свою неизменную любовь и заботу и сообщал, что прибудет домой на следующий день.

Никогда еще им не доводилось жить врозь так долго, и как только он переступил порог Шато Сатори, их обоих охватило бурное ликование. Они никак не могли нацеловаться всласть. Огюстен не спрашивал ее о Стефане, и это обрадовало и немного удивило Маргариту. Ночь, проведенная в Версальском дворце, так и осталась тайной, известной лишь ей и королю.

ГЛАВА 8

Сюзанна добилась аудиенции у короля. Почти четыре месяца прошло с тех пор, как она ездила в Гавр сообщить Огюстену об измене Маргариты.

Эта новость потрясла его до такой степени, что если бы весть о возвращении его возлюбленной ранним утром и ее нежном прощании на крыльце со Стефаном Ле Пеллетьером принес кто-нибудь другой, он бы ударил этого человека. Но Огюстен знал, что Сюзанна не может обмануть его.

— Лишь чистая случайность позволила мне стать свидетельницей этой сцены, — сказала она. — Я проснулась очень рано от ужасной головной боли и пошла к Маргарите в спальню попросить какого-нибудь отвара или настоя из трав. Ее постель была даже не смята, и я поняла, что она не ночевала дома, а потом с улицы послышался шум подъезжающей коляски.

— О, мой Бог!

В его голосе прозвучала такая боль, что у Сюзанны ком встал в горле и она не смогла дальше говорить. В голове Огюстена внезапно все смешалось — разочарование, отчаяние, недоверие. И все же Сюзанна не могла взять свои слова назад, даже если бы это было возможно. Ей казалось, что будет гораздо хуже, если Огюстена предадут снова, и не раз, а затем покинут без предупреждения. Она вовсе не стыдилась того, что утешила его, как могла, и заменила ему Маргариту в любовных ласках.

…Сюзанна нетерпеливо постукивала пальцами по подлокотнику кресла, в котором сидела, ожидая вызова к королю. Тот уже довольно долго совещался с одним из своих министров. В приемной сидели еще несколько придворных, которым было назначено время после аудиенции Сюзанны. Трудно было предсказать, как король отнесется к ее просьбе, но имелись некоторые основания надеяться на то, что он проявит снисходительность к красивой женщине, и поэтому Сюзанна все утро и первую половину дня вплоть до отъезда в Версальский дворец только и делала, что прихорашивалась перед зеркалом в окружении помогавших ей двух горничных.

Единственную угрозу для положительного исхода ее дела могла представлять новая позиция короля, превратившегося в строгого ревнителя нравственных устоев. Все знали, что теперь он спал лишь с одной мадам де Ментенон, и считали, что он сочетался с ней тайным браком. Однако спросить его об этом напрямую означало рисковать своим положением при дворе. Людовик, который наверняка обо всем догадывался, должно быть, втихую потешался над всеми этими домыслами, сплетнями и слухами, но, с другой стороны, ничто так не привлекало придворных, как возможность посудачить, позлословить на чей-то счет, и никто не знал эти нравы лучше самого Людовика.

Сюзанна выпрямилась в кресле, увидев, что двери королевского кабинета открылись и оттуда вышел военный министр. Это был маркиз де Луво, человек мрачнейшей наружности и волчьего характера. Он узнал Сюзанну и поклонился ей. В ответ она слегка наклонила голову; в ее глазах читалась явная неприязнь. Маркиз, надменно задрав нос, прошествовал мимо придворных и покинул приемную.

Людовик сидел за столом, обитым парчой, и просматривал бумаги, которые ему оставил де Луво. Из них следовало, что протестанты проявляли все больше упрямства и непокорности, не желая переходить в лоно святой церкви. «Этому возмутительному сопротивлению должен быть положен конец», — подумал король. Помимо политических причин (он опасался раскола страны на два враждебных лагеря) и ненависти ко всем тем, кто противился его воле, немалую роль играло и желание монарха получить отпущения прошлых грехов. А для этого он должен был превратить Францию в католическую страну, очистив ее от еретиков. Аббаты уже многие годы твердили об этом, науськивая его на гугенотов, но только теперь, когда эти планы одобрила и Франсуаза, у него исчезли последние сомнения на этот счет. Тактика высших служителей французской церкви, подобно капле, которая долбит камень, наконец-то принесла свои плоды. Навсегда канули в прошлое дни, когда Людовик полагал, что раз уж всемогущий Господь сотворил такое разнообразие в цветах, деревьях и прочем растительном и животном мире, то, стало быть, он одинаково благосклонно принимал от людей разные формы поклонения.

Кольбер, который сильно постарел и уже находился при смерти, всегда призывал к терпимости по отношению к протестантам и попытался вступиться за них совсем недавно, ссылаясь на то, что они своим трудолюбием и талантами содействуют обогащению и возвеличиванию нации. Ну что же, в том, что он так думал, не было ничего удивительного, поскольку именно кошельки протестантов были одним из надежных источников поступления огромных налогов, которые Кольбер когда-то выкачивал из населения. Теперь же у власти стояли совсем другие люди, которые выполняли ту же задачу, но они, в отличие от Кольбера, не осмеливались давать королю советы, как ему вести себя по отношению к гугенотам.

Тщательно взвесив все аргументы, Людовик пришел к выводу, что исправить положение можно лишь более суровым применением уже действующих королевских указов. Именно усиление репрессий было главной темой его разговора с де Луво. Обсуждавшиеся меры были строгими, но справедливыми, ибо помогали избежать массовой резни и казней и в то же время ознаменовали начало решительного наступления на ересь. При их рассмотрении король все же вынужден был учесть кое-какие замечания Кольбера. Главную ответственность за претворение всего плана в жизнь Людовик возложил на де Луво, который, правда, предпочел бы не церемониться с еретиками, а бороться с ними огнем и мечом. Этот государственный деятель был известен во Франции и за ее пределами своей жаждой крови, и теперь ему предоставлялся еще один случай утолить ее, хотя, может быть, и не в полной мере.

Король закрыл бархатную папку с докладом военного министра и задумался. Он был уверен, что новое мощное давление со стороны государства возымеет действие и вынудит протестантов открыть свои сердца навстречу истине, резко увеличив количество обращенных. В то же время все действия де Луво будут строго контролироваться и его рвение не окажется чрезмерным. Никто не сможет отрицать, что в стратегическом отношении это был гениальный шаг. Людовик почувствовал огромное удовлетворение и гордость.

В это время Сюзанна встала с кресла и расправила складки платья, чтобы по вызову без промедления пройти к королю. Наконец, из уст секретаря прозвучало ее имя, и она плавно и торжественно вошла в кабинет и, остановившись посередине, присела в реверансе.

Взглянув из-за стола на посетительницу, Людовик был сразу же очарован этой пленительной женщиной, чьи гладкие каштановые волосы завиты и уложены в новую модную прическу, известную под названием «фонтан». Собранные сверху в узел, украшенный накрахмаленными кружевами, и напоминавшие тем самым полураскрытый веер, они рассыпались эффектным каскадом до самых плеч.

— Добрый день, мадам Фресней! Прошу вас садиться. — Он встал из кресла и стоял, пока Сюзанна не заняла указанное им место. Вежливо осведомившись о ее здоровье, а также о том, как поживают ее дети и муж, король дал понять, что настало время изложить цель визита.

— Я как никогда нуждаюсь в вашей помощи, сир, — начала Сюзанна, надеясь, что ей удастся сохранить самообладание. Сейчас волнения и тревоги всех предыдущих недель достигли своего апогея. До сих пор она хранила свой секрет, не доверяя никому, и теперь, впервые заговорив о нем, не могла избавиться от дрожи в голосе. — Только вы в силах спасти одного из ваших преданных офицеров от позора, который может ожидать его в ближайшем будущем.

— Вы имеете в виду вашего мужа?

— Да, сир. — Еле сдерживаемые слезы придавали ее глазам такой блеск, что светились даже ресницы и веки. — Как вы знаете, он находится в настоящее время на Юре, где командует отрядом войск, который занят на земляных работах. Мы не часто видимся друг с другом. Будь он дома, несчастье, постигшее меня, никогда бы не случилось.

— Кажется, я начинаю понимать… — Тон Людовика был вполне сочувствующим. — Вы хотите сказать, что оказались в интересном положении?

— Да, сир. — Сюзанна сказала эту страшную и унизительную для нее правду, не теряя чувства собственного достоинства. — Я забеременела от любовника.

— Вы не первая и не последняя, мадам, — сдержано отозвался король, заметив про себя, что его гостье удается весьма успешно скрывать свою беременность при помощи шалей и бантов, украшавших модный, заостренный книзу вырез ее платья. — Однако я не понимаю, каким образом могу вам помочь.

С губ Сюзанны сорвалась страстная мольба:

— Пусть мой муж останется на Юре еще пять месяцев без права отлучаться домой! Все равно такие отлучки бывают редкими и недолгими. А к тому времени я найду хорошую, надежную кормилицу для младенца, и мой муж не будет разбит горем, узнав о моей неверности! — Она прижала кончики пальцем к губам, чтобы не зарыдать. Если бы Сюзанна заплакала, то причиной тому было бы не раскаяние в том, что произошло между ней и Огюстеном, а чувство вины перед Жаком, на которого это известие произвело бы самое гнетущее впечатление, а ведь она дважды поклялась себе никогда не причинять ему зла.

Людовик перевел взгляд на рапорты, лежавшие на его столе. В одном из них содержалось тревожное сообщение об условиях, в которых жили войска, занятые на землеройных работах. Там разразилась какая-то странная лихорадка, каждый день уносившая жизни нескольких солдат. Как и при подобных работах в Версале, причиной считали вредные земляные испарения. Однако, какова бы ни была причина, иногда списки заболевших и умерших напоминали данные о потерях в бою. Просьба мадам Фресней совпадала с желанием короля держать ее мужа и остальных офицеров на казарменном положении без всяких отпусков, дабы они не могли принести эту заразу с собой в Версаль. Людовик не хотел рисковать собственной жизнью, даже если бы этот риск был минимальным. Офицерам было приказано ни с кем не вести разговоров о растущей заболеваемости в войсках: необоснованная паника, считал Людовик, могла причинить серьезный вред делу. В результате никто ни о чем не подозревал. Солдат же не выпускали из лагеря с самого начала работ. Ни разу безжалостному Людовику не приходила в голову мысль отказаться от продолжения работ из-за эпидемии и спасти тем самым жизни многих солдат. Франция пока ни с кем не воевала, но и в мирное время войска не должны были бездельничать: им следовало заниматься каким-то полезным делом. В противном случае они превратились бы в практически неуправляемое стадо недисциплинированных лодырей и гуляк. И хотя число умерших росло с ужасающей быстротой, главной заботой короля было прославление Версаля как символа его власти.

— Думаю, что вашу просьбу можно удовлетворить, — благосклонно изрек монарх.

Почувствовавшая огромное облегчение Сюзанна, зашуршав лазурной тафтой юбок, бросилась в порыве благодарности на колени и поцеловала королю руку.

— Я благодарю вас от всего сердца, сир!

Людовик улыбнулся, довольный этим искренним движением души, и, подняв ее с колен, снова усадил на стул.

— Как же вы предполагаете сохранить свою тайну от других? Вы поедете в деревню?

— Нет. Я должна создать в свете впечатление, что нахожусь в Орлеане, хотя в действительности буду жить затворницей в нашем парижском доме. Таким образом я смогу вести необходимую переписку и домашние дела, не позволяя им прийти в упадок. Что касается моих визитов в Шартрез, Жак относился к ним с большим неудовольствием, опасаясь за мое здоровье в тех ужасных условиях, и поэтому не удивится, если я перестану его навещать.

Людовик кивнул, прекрасно понимая, что у ее мужа и в самом деле были веские причины не желать присутствия жены в том гиблом месте.

— Чтобы облегчить ваше положение, я приму специальный указ, запрещающий женам посещение мужей-офицеров, поставив последних в те же условия, в каких находятся и солдаты. Землеройные работы идут не так успешно, как я ожидал, и офицеры смогут опять воспользоваться своими привилегиями после того, как отставание будет ликвидировано.

— Ваша доброта ко мне безгранична, сир!

Аудиенция подошла к концу. Когда Сюзанна уже встала со стула и направилась к двери, Людовик задал еще один вопрос:

— Ваш любовник знает о вашем положении?

— Нет, сир. Он также в неведении.

Шло время, и однажды в Шато Сатори пришло письмо от Сюзанны.

— Она опять уехала из Парижа к детям, — сказал Огюстен, прочитав последнюю страницу и передав письмо Маргарите. — Стало быть, мы еще долго не увидим ее.

Сюзанна не выразила в послании никаких добрых пожеланий в адрес Маргариты, которой это показалось очень странным, поскольку они не виделись со дня поспешного отъезда Сюзанны, да и во время ее пребывания в Париже тоже ни разу не встречались. Однако вскоре она забыла об этом. Жизнь была полна куда более серьезных забот. Помимо Люсиль, в мастерской трудились теперь еще четверо работниц; торговля в магазине шла довольно бойко, да и в вестибюле товар раскупался мгновенно. Если что и омрачало в общем-то безоблачное существование Маргариты, так это непонятная и едва уловимая перемена в их отношениях с Огюстеном. Он любил ее еще больше, чем прежде, в этом не могло быть никакого сомнения, и все же между ними возникла преграда из невысказанных мыслей, которой раньше не существовало. Там, где раньше они открывали навстречу друг другу души, теперь ощущалась если не напряженность, то определенная сдержанность. Вину за это Маргарита целиком возлагала на себя. Та ночь в Версале все еще тяжким бременем давила на нее, и она чувствовала, что должна освободиться от этих переживаний, каким-то образом дав Огюстену понять, что в его отсутствие случилось нечто серьезное и страшное.

Она продолжала видеть Стефана, совсем того не желая. Он постоянно приходил в магазин, если был уверен, что застанет ее там, но ничто не доставляло ему такой радости, как случайная встреча с Маргаритой на улице и возможность прогуляться с ней до того места, куда она направлялась. При виде Стефана, идущего навстречу, Маргариту начинало бросать в дрожь, хотя он отличался неизменным дружелюбием, безупречностью манер и никогда не пытался пригласить ее на концерт, бал или куда-либо еще. И все же она почти физически ощущала стремление Стефана заполучить ее любой ценой. Особенно тревожило то, что всегда, когда в разговоре упоминалось имя Огюстена, глаза Стефана начинали блестеть почти фанатичной ненавистью. Похоже было, что его неприязнь к Огюстену своей глубиной и интенсивностью не уступала его любви к Маргарите, и это не удивляло ее, ибо она уже поняла, что Стефан видел в Огюстене единственное препятствие на пути к осуществлению своей мечты.

Время поступления Стефана в драгунский полк между тем приближалось, и Маргарита вся истомилась в ожидании этого благословенного мига. Перед самым его отъездом она приняла предложение Стефана пообедать вместе, потому что не хотела выглядеть в его глазах черствой и неблагодарной: ведь он когда-то спас ей жизнь. Они встретились в одной из таверн, которую часто посещала знать и где они несколько раз ужинали, пока возвращение Огюстена не положило конец их встречам. Стефан был уже в мундире драгуна, который очень ему шел. Темно-голубые перья его шляпы затрепетали на ветру, когда он снял ее перед приблизившейся Маргаритой.

— Сегодня я никак не мог дождаться минуты, когда увижу вас, — сказал он вместо приветствия. — Я хотел побеседовать с вами еще раз в более спокойной обстановке, когда вас ежеминутно не отрывают дела в магазине или мастерской.

— Когда вы уезжаете? — Маргарита понимала его желание встретиться в спокойном, уютном месте, и теперь они находились в отдельном кабинете, окна которого выходили на улицу.

— Завтра ранним утром. Наверное, пройдет еще очень много времени, прежде чем я вернусь в Версаль.

— Но ведь этого следовало ожидать…

— Я буду скучать по вас.

Маргарита слегка поморщилась, показав, что разговор начинает развиваться в нежелательном направлении.

— Скажите, куда вас посылают?

— Поддерживать закон и порядок там, где это будет необходимо. — Он наклонился к ней над столом. — Дайте мне на память платок или что-нибудь еще. Я буду все время носить его при себе, пока не вернусь!

Маргарита сочла эту просьбу слишком ко многому обязывающей и вежливо, но твердо отклонила ее, сказав:

— Но ведь вы же не на войну отбываете?

— Разве? — Глаза Стефана сузились и стали колючими. — Гугеноты так же опасны для Франции, как и любой внешний враг.

От этих слов на Маргариту словно повеяло трупным холодом. Ее чуть было не передернуло от страха и отвращения, но она взяла себя в руки и спросила:

— Что вы имеете в виду?

Стефан небрежно пожал плечами, как бы говоря, что не стоит придавать этому большого значения.

— Только то, что мой полк получил приказ расквартироваться в одном из тех мест, которое считается оплотом гугенотов в Гаскони, где эти еретики вечно что-нибудь затевают. Вот и теперь пришло сообщение о вооруженной стычке с войсками. Убиты люди, и сгорело несколько домов. Это напоминает войну…

Маргарита поспешно произнесла:

— Надеюсь, что вы возьмете на себя роль миротворца и будете способствовать тому, чтобы страсти улеглись!

— Таково мое намерение.

После этого они еще разговаривали на разные темы, но когда пришла пора расставаться, Стефан вернулся к своей просьбе об амулете.

— Давайте больше не будем об этом говорить, — предложила Маргарита. — Такой подарок делается в знак любви, но между нами ее нет. Не стоит обольщаться и путать искреннюю признательность и симпатию с любовью.

— Вы просто не готовы признаться себе самой в своих истинных чувствах. Но настанет день, когда вы устанете от человека, который старше вас в два раза. И тогда я обязательно вернусь за вами, Маргарита! И не думайте, что будет по-другому.

Он словно опутывал ее цепями, и Маргарита поднялась из-за стола, собираясь уходить. Ей казалось, что тем самым она освободится от невидимых уз.

— Мы расстанемся как друзья. Давайте не будем портить спорами нашу последнюю встречу!

— Слушаюсь и повинуюсь. Общение с вами, хоть и недолгое, доставило мне несравненное удовольствие. Разрешите поцеловать вас на прощание. Этот поцелуй заменит любой амулет и не сотрется из моей памяти. — Прежде чем опешившая Маргарита успела что-либо ответить, он протянул к ней руки и, заключив в объятия, страстно поцеловал. Прошло несколько секунд; наконец, прочные объятия разомкнулись, и возмущенная Маргарита смогла перевести дух. Губы Стефана растянулись в торжествующей улыбке:

— Это мне на память о вас!

Против поцелуя она, в общем-то, ничего не имела, потому что не могла в один миг выбросить из своей души все те светлые и теплые чувства, которые испытывала к Ле Пеллетьеру. Даже его назойливые любовные ухаживания вызывали у нее невольное уважение искренностью и постоянством. И к тому же, несмотря на хвастливые обещания вернуться за ней, его отсутствие в Версале должно было продлиться достаточно долго; за это время он узнает новых людей, увидит разные города, познакомится с девушками и постепенно начнет забывать о ней. Будь Стефан старше, все могло бы сложиться по-иному, но он был молод и вполне успеет влюбиться еще дюжину раз за время своей службы.

Ободренная этими мыслями, Маргарита рассталась с ним. Вернувшись в Шато Сатори, она возликовала: наконец-то можно будет вздохнуть полной грудью и не замирать от страха, завидя знакомую долговязую фигуру. Напевая веселую песенку, Маргарита развязала шнурки сумочки, чтобы достать образцы тесьмы, который положила туда еще в магазине, и оторопела. Из кошелька ей зловеще подмигивал зеленый изумруд обручального кольца, как бы предупреждая ее о том, что радоваться еще рано. Оправившись от шока, Маргарита сообразила, что Стефан, должно быть, тайком положил кольцо в сумочку, которая лежала между ними на стуле. В пылу спора из-за амулета она так увлеклась, что перестала обращать внимание на окружающие предметы, и он не преминул воспользоваться ее рассеянностью. Разумеется, он лелеял надежду, что этот знак любви не позволит ей забыть о нем. Однако Маргарита увидела в этом кольце не подарок на память и не символ вечной преданности, а источник возможного недоразумения между ней и Огюстеном и потому решила больше не держать его в неведении.

С кольцом в руке она спустилась вниз в библиотеку, где Огюстен сидел за столом и писал письмо. Не говоря ни слова, Маргарита положила изумруд рядом с его рукой. Его взгляд тут же застыл, прикованный к этому предмету, и перо в руке замерло.

— Что это?

— Обручальное кольцо. Я уже дважды отказывалась от него.

Лицо Огюстена стало пепельно-серым, и он откинулся на спинку кресла.

— Кто же предложил его тебе?

— Стефан Ле Пеллетьер.

Нечеловеческим усилием сдерживая внезапно вспыхнувшее бешенство, Огюстен сказал:

— Я не хочу, чтобы его имя упоминалось в этом доме…

Казалось, слова вязли в его зубах, когда он произносил их.

Маргарита почувствовала что-то неладное и призвала на помощь все свое мужество: ведь сказано было еще не все.

— Тем не менее, я должна рассказать тебе о кольце.

— Если ты отказалась от него, то каким же образом оно попало к тебе?

— Я встретилась с ним, чтобы попрощаться перед его отъездом в драгунский полк. А когда вернулась домой, обнаружила это кольцо у себя в сумочке. Должно быть, он положил его туда тайком, когда я смотрела в другую сторону.

Рука Огюстена со страшной силой стиснула перо, а в следующее мгновение он швырнул его на пол.

— Когда Лe Пеллетьер впервые предложил тебе стать его невестой? — сурово спросил он. — Не тогда ли, когда ты оказалась в его постели? Меня не было в Версале, и ты вернулась домой с рассветом, когда все еще спали и не могли заметить тебя…

Ноги у Маргариты подкосились, и, чтобы не упасть, она ухватилась за край стола.

— Так значит, ты нанял шпиона, который следил за мной в твое отсутствие?

— Нет! — Он встал с кресла так резко, что оно опрокинулось. — Мне рассказали об этом в доме моего отца, и сделал это из самых высоких и чистых побуждений человек, специально приехавший для этого ко мне.

Приставив руки к вискам, Маргарита пошатнулась, испытав страшный удар. Ее словно ножом полоснуло по сердцу. Лишь один человек на свете мог поехать к Огюстену с этой целью. Этого и следовало ожидать… Разве Сюзанна не предупреждала, что не потерпит, чтобы Огюстена обманывали, и будет зорко следить за всем, что может оскорбить его честь?

— Да, это правда, что я провела ночь не в доме и не в своей постели. Правда и то, что домой меня привез Стефан. Но на самом деле все обстоит не так, как ты думаешь. Я встретила его на Королевской площади, когда он собирался на утреннюю прогулку.

— На Королевской площади? А где же ты тогда была?

— Я заблудилась в коридорах Версаля — после того, как отвергла приставания короля, желавшего переспать со мной!

Вся история вылилась из нее потоком горячей и бессвязной речи. Когда Огюстен вышел из-за стола и, подойдя к Маргарите, ласково обнял ее, она поняла, что он поверил. Описанная Маргаритой реакция короля на известие о том, что она является дочерью Жанны Дремонт, в точности совпадала с ощущением Огюстена, который увидел такое же выражение ненависти на лице Людовика, когда просил отнестись к бедной женщине с милосердием. Теперь ему самому было непонятно, как он смел усомниться в верности Маргариты, которая всегда была с ним честна и откровенна. Ревность, ослепившая его, оказалась плохим советчиком. Тогда, войдя в дом после долгого отсутствия, он даже не ожидал увидеть ее, ожидая, что она ушла к Стефану, и почувствовал несказанное облегчение, узнав о своей ошибке. Он изо всех сил старался отвоевать ее у Стефана, не зная, что ломится в открытую дверь, пытаясь найти то, что не терял.

— Обещай мне одну вещь! — умоляюще произнесла она после того, как их примирение состоялось.

— Что именно? — Он был готов сделать для нее все, что было в его власти.

— Когда тебе в следующий раз понадобится надолго уехать к отцу, позволь мне отправиться с тобой. Я могу остановиться в Гавре и не мешать тебе.

— Хорошо, так мы и поступим.

Еще не пришло время рассказать ей о том, что он намеревался сделать во время следующего визита в Мануар. Ему не хотелось, чтобы какие-то непредвиденные случайности сорвали задуманное и причинили Маргарите ненужные огорчения. Сперва требовалось провести определенную подготовительную работу во избежание конфликта с отцом. Мысль о том, чтобы сделать Маргариту своей женой, давно уже посещала его, но во время последней длительной разлуки она обрела реальные очертания. Лишь приезд Сюзанны, исполненной самых лучших побуждений, но впавшей в заблуждение, поколебал его намерения. Теперь же ничто не могло помешать ему, и выход был подсказан морганатическим браком короля, почти наверняка имевшим место. Он найдет протестантского священника, который совершит церемонию бракосочетания, и они станут мужем и женой, пусть даже весь мир останется в неведении относительно их союза.

Однажды, ранним майским утром Огюстен получил приказ явиться к королю. Вот уже несколько недель он безуспешно пытался добиться аудиенции по срочному делу и начал было думать, что фортуна повернулась к нему спиной. Приободрившись и решив, что он ошибался, Огюстен поспешил в Версаль. Однако не успел он войти в кабинет, как Людовик дал понять, что вызвал его по другой причине.

— Вы дружите с бригадиром Фреснеем на протяжении многих лет, не так ли?

— Еще с той поры, когда мы оба были безусыми юнцами-мушкетерами, сир.

— Тогда я вынужден возложить на вас одну неприятную обязанность. — Людовик взял со стола листок с перечнем фамилий и помахал им в воздухе. — Этим утром я получил список тех, кто недавно умер от лихорадки на земляных работах на Юре. С прискорбием должен сообщить вам, что в нем значится и фамилия вашего друга.

Король увидел, что его слова потрясли Руссо. Придворный стоял, словно его поразило громом, не в состоянии осознать услышанное. Чтобы дать ему время прийти в себя, Людовик отошел к окну и посмотрел на площадь.

— Нельзя ли надеяться, что произошла какая-то ошибка, сир?

От пережитого шока его голос звучал непривычно резко.

Людовик повернулся к нему.

— Нет, это не ошибка. Он слег с приступом лихорадки вчера утром и еще до заката солнца испустил дух. Такова Божья воля.

— А мадам Фресней уже знает об этом, сир?

— Нет. Я уверен, что вы сумеете сообщить ей эту весть как можно деликатнее.

— Я незамедлительно выезжаю в Орлеан.

— Там ее нет. Вы найдете мадам Фресней в ее парижской резиденции.

Эта весть удивила Огюстена:

— Но ведь ее письма ко мне приходили из орлеанского замка!

— Тем не менее, вы найдете ее в Париже.

Озадаченный Огюстен покинул дворец и сразу же отправился в магазин, где и поведал Маргарите о смерти Жака. Как и следовало ожидать, это печальное известие очень расстроило ее.

— Ты не хочешь съездить со мной в Париж? — спросил он.

— Сейчас не самое подходящее время. Мы с Сюзанной не встречались после того, как ты написал ей о ее ошибке. Я могу оказаться в роли незваного гостя в это время скорби. Узнай у нее сначала, удобно ли мне появиться там, и если с ее стороны не будет никаких возражений, я так и сделаю.

Огюстен поскакал в Париж, и еще до того, как колокол ближайшей церкви отбил полдень, уже спешился у крыльца большого парижского особняка Фреснеев. Когда он постучал, дверь отворил слуга с заспанным и неприветливым лицом.

— Я должен немедленно увидеть мадам Фресней! — заявил Огюстен, переступая порог.

— Мадам Фресней здесь нет, мсье. Она в деревне, — хмуро ответил слуга.

Огюстен довольно бесцеремонно возразил:

— Я знаю, что она здесь. Скажите, что я прибыл по поручению короля.

Эти слова сразу же возымели ожидаемое действие. Слуга спросил его имя, а затем Огюстену пришлось ожидать с четверть часа в зале, прежде чем слуга возвестил, что мадам Фресней примет его в своей спальне. В то время среди знатных дам был распространен обычай принимать важных гостей, находясь в постели. При этом подавался чай, кофе или освежающие напитки. Иногда в будуар набивалось с дюжину (или даже больше) гостей.

К облегчению Огюстена, в покоях Сюзанны никого не оказалось. Когда его ввели туда, Сюзанна сидела в постели, опираясь спиной на горку перевязанных ленточками подушек. На ней был роскошный атласный халат, поверх которого блестело изумительное колье. Край ослепительно-белоснежной простыни был отвернут на расшитое красивыми узорами одеяло, доходившее до груди и почти скрывавшее халат. Огюстен тут же заметил, что во внешности Сюзанны произошли некоторые изменения. Лицо стало одутловатым; под глазами появились темные круги, которые проступали даже сквозь слой краски и пудры.

Однако печальная миссия, обременявшая душу Огюстена, помешала ему вспомнить их последнюю встречу и сделать правильный вывод…

— Я ненадолго приехала в Париж, чтобы заказать своей портнихе несколько платьев. Завтра или послезавтра я опять возвращусь в Орлеан, — солгала Сюзанна. — Садись, Огюстен. — Однако ее гость продолжал стоять, и его взгляд необычно серьезных, ставших суровыми глаз был направлен куда-то в сторону. Почувствовав неладное, она схватилась за горло, сверкнув бриллиантовыми перстнями, которыми были унизаны пальцы:

— О, Боже! Что случилось?

Огюстен присел на край постели, молча всматриваясь в ее глаза и, взяв ее руку, ласково и осторожно положил между своих ладоней. Затем он рассказал ей все. На несколько секунд Сюзанна решилась дара речи и уставилась на него расширившимися, помутневшими зрачками. И вдруг из ее уст вырвался душераздирающий вопль:

— Это я убила его!

Она бросилась ничком на постель в порыве безутешного отчаяния; одеяло сбилось на сторону, и тайна Сюзанны открылась опешившему Огюстену. Судя по ее увеличившемуся животу, она уже была по меньшей мере на седьмом месяце беременности. Огюстен пытался утешать ее, но каждый раз Сюзанна выкрикивала, что считает себя убийцей или что Жак был бы жив, если бы не она. В конце концов, Огюстен испугался, как бы с ней в таком состоянии не случилась беда — выкидыш или что-нибудь в этом роде, и он заботливо посадил ее, заставив принять прежнюю позу. Тело Сюзанны безвольно полулежало на подушках, а по лицу обильным потоком струились слезы.

— Ты совершенно не виновата в том, что случилось с Жаком! — успокаивал ее Огюстен. — Даже если бы тебя успели уведомить о его болезни, ты ничем не могла бы помочь ему.

— Ты не понимаешь… — сказала Сюзанна, дрожа всем телом. — Я просила короля запретить Жаку отлучаться домой, пока младенец не появится на свет. Если бы он получил отпуск в положенное время, то не заразился бы лихорадкой, унесшей его так быстро…

— Но зачем тебе было просить об этом короля? Разве Жак не знал? Ведь он наверняка обрадовался бы еще одному ребенку.

— Только не этому… — ее голос, преисполненный горя, был почти не слышен. Она увидела, что в его глазах блеснуло презрение. Теперь Огюстену все стало ясно. Не заботясь больше о сокрытии беременности, Сюзанна откинула одеяло и встала с кровати.

— Я хотела спасти его от унижения! Ты тоже не должен был знать об этом, но судьба распорядилась иначе.

— Что ты будешь делать с ребенком?

С лица Сюзанны не сходило выражение отчаяния:

— Подыщу кормилицу из хорошей семьи и заплачу ей, чтобы она затем усыновила младенца. Так поступают все придворные дамы, оказавшиеся в подобном положении.

— Неужели ты и в самом деле смогла бы расстаться с ребенком, зачатым от меня? — В нем говорила любовь, которую они испытывали друг к другу столько лет. Это не затрагивало его чувств к Маргарите, и не означало, что он отдает кому-то предпочтение. Огюстен вовсе не желал, чтобы стрелки часов повернулись вспять к тому вечеру, когда он впервые увидел Сюзанну в Фонтенбло и мог завоевать ее сердце. То, что роднило его с этой женщиной даже после многих лет взаимного добровольного отречения и выразилось во вспышке безумной страсти, охватившей их обоих, имело собственную ценность, которую нельзя было принизить или сбрасывать со счетов.

Сюзанна вытащила маленький цветок из букета, стоявшего в вазе, и прижала его к своей щеке, а слезы продолжали струиться из ее глаз.

— При расставании с ним умерла бы частичка моего сердца. Теперь я могу не скрывать беременность, но цена, которую пришлось заплатить за освобождение от лжи, чудовищна!

— Нет никаких доказательств того, что Жак избежал бы лихорадки, если бы приехал домой на пару недель. Скорее всего, она настигла бы его немного позже. Ты здесь не при чем!

— Моя вина всегда останется со мной.

— Но это я виноват в том, что ты оказалась в этом безвыходном положении.

Сюзанна повернулась и посмотрела ему в лицо:

— Ты и так с лихвой будешь наказан тем, что твой сын будет воспитываться под чужим именем.

— Но почему ты думаешь, что это обязательно будет мальчик?

Она погладила себя ладонями по выпуклому животу:

— Я сужу по тому, как он там расположился. — И внезапно ее лицо перекосила гримаса стыда и раскаяния. Она ненавидела себя в этот момент. — Если Бог сжалится надо мной, то ниспошлет мне смерть при родах.

— Нет! — вскрикнул Огюстен, протестуя всей душой против столь сурового приговора, который она вынесла себе. Приблизившись к Сюзанне, он заключил ее в объятия. И тут последние остатки самообладания покинули несчастную женщину, и, прильнув к его плечу, она разразилась громкими рыданиями. Больше не существовало слов, которые они могли сказать друг другу именно сейчас. Все, что Огюстен мог сделать, — это находиться рядом в эти первые, самые тяжелые часы и помочь ей свыкнуться с необходимостью покорно принять этот удар судьбы и жить дальше ради детей. Это означало, что он должен разделить с ней все бремя ответственности. Даже на секунду Огюстен не допускал мысли о том, что Сюзанна может остаться в одиночестве. И по мере того, как она выплакивала свое горе, уткнувшись в его плечо, он почти наяву видел, как уходит в небытие, тает, словно туман, все то, что касалось его будущей жизни с Маргаритой.

Домой он вернулся поздним вечером. Весть о том, что Сюзанна пока не готова видеть ее, огорчила Маргариту, но не удивила. Она написала письмо с выражением соболезнований, в котором одновременно дала Сюзанне понять, что не держит на нее зла за ошибку и желает возобновить их прежнюю дружбу. Огюстен, возвращаясь в Париж, захватил письмо с собой. На нем теперь лежали все хлопоты по устройству достойных похорон, потому что убитая горем вдова была не в состоянии вникнуть во все тонкости этого дела. Герцогиня де Вальми, несмотря на свои преклонные лета, также прибыла в Париж побыть с племянницей и на следующий день после похорон увезла ее в Орлеан. Два месяца спустя Сюзанна родила сына, которого назвала Эдмундом в честь своего отца.

В том самом году, когда родился Эдмунд, Людовик окончательно ожесточил свое сердце против Атенаис де Монтеспан. Ее выселили из огромных апартаментов и перевели в гораздо менее просторные покои, находившиеся этажом ниже. Ее могуществу пришел конец, и говорили, что она целыми днями плачет в своем новом обиталище. Франсуаза не ликовала, одержав победу над соперницей, поскольку обладала иным складом характера; однако у нее теперь было все, к чему она стремилась. Единственным удручавшим ее обстоятельством была необходимость исполнять супружеские обязанности, ибо по натуре она не была страстной женщиной, и эти забавы претили ее религиозным чувствам. Однако король в свои сорок пять лет был полон любовной энергии, не уступая любому пылкому двадцатилетнему юноше.

Тогда же, в 1684 году, была закончена реконструкция еще двух чудесных апартаментов Версаля. Первым стоит назвать новые королевские покои на восточной стороне дворца, центром которых являлась красивая гостиная, откуда через двойные двери можно было попасть в помещение, ставшее подлинной гордостью Версаля — поражающий пышным великолепием зал Зеркал. С севера к нему примыкал зал Войны, с юга — зал Мира.

У всякого, кто впервые входил в эту длинную галерею из золота и стекла, украшенную скульптурами, мраморными пилястрами, с массивной, покрытой серебром мебелью, глаза выскакивали из орбит. Как-то раз Огюстен повел туда и Маргариту, с трудом убедив ее забыть хотя бы на время об отвращении к Версалю, которое стало особенно глубоким после всего, что ей довелось там пережить. Теперь она была рада, что пришла, стоя на пороге огромного зала Зеркал, который своим великолепием поражал воображение.

Изобилие золота безжалостно слепило глаза. Помещение было залито морем света, попадавшего туда через семнадцать высоких окон, которые по высоте и форме совпадали с семнадцатью зеркалами, установленными в нише противоположной стены. Позолоченные статуи в рост человека были увешаны каскадами хрустальных канделябров. Высокие сводчатые потолки были расписаны сценами, изображавшими важнейшие этапы славной жизни Людовика, и оттуда на шелковых подвесах спускался двойной ряд огромных, каждая в несколько сотен свечей, хрустальных люстр. Ширина зала достигала одиннадцати ярдов, а длина — ста девяти. Впечатление от великолепия дубового паркета, отполированного до золотого блеска, многократно усиливалось чудеснейшим, специально для этого вытканным савоннским ковром, изумлявшим непревзойденным богатством красок. Этот зал Зеркал, созданный для прославления короля-солнца, притягивал к себе само солнце, когда западный фасад купался в его лучах. Зеркала казались волшебными ловушками, откуда эти лучи не могут выбраться. Солнце и Аполлон сливались с Версалем, и это символизировало абсолютную власть короля.

Маргарита озиралась по сторонам, когда Огюстен вел ее за руку от одного зеркала к другому, пока они не оказались у центрального окна, выходившего на террасу, а далее в перспективе виднелся фонтан Латоны и Большой канал, поверхность которого блестела на солнце, словно тысячи бриллиантов. Тень воспоминаний омрачила ее лицо. Ведь ее отец, должно быть, стоял здесь и укладывал камни в раствор, не думая о красивой перспективе. Отсюда он и упал, разбившись о каменные плиты внизу. Огюстен знал, что Маргарита всегда избегала смотреть в эту сторону, но сейчас ее взгляд был спокоен и тверд, и охватывал весь окружающий ландшафт. Именно на это он и надеялся, когда пригласил ее сюда полюбоваться прекрасным творением человеческих рук после того, как зал Зеркал был открыт для посетителей.

— Все в порядке? — спросил он ее.

Маргарита улыбнулась и, повернувшись к Огюстену, взяла его под руку:

— Мне опять дышится легко и свободно. А раньше от одной мысли об этом месте меня охватывал трепет. Никогда бы не подумала, что буду стоять здесь…

Из окон зала Мира открывался вид на весь южный цветник вплоть до огромного причала, под которым сейчас строилась новая оранжерея. Архитекторы решили использовать под нее пустовавший участок земли, который все равно не годился для иной цели. Для того, чтобы посмотреть на строительство, необходимо было спуститься на добрую сотню ступенек. Здание оранжереи не портило вида на пруд Швейцарцев и должно было стать еще одним украшением этого великого дворца, который до сих пор скромно именовался «Шато», и, казалось, это название сохранится за ним навсегда.

— Неужели король будет строить и строить до конца дней своих? — удивлялась Маргарита, когда они двинулись дальше по залу Зеркал.

— Этому никогда не будет конца. Если бы Людовик родился не королем, то из него, наверняка, вышел бы отличный каменщик.

— Вот было бы забавно посмотреть на него, стоящего на лесах в королевской мантии и с мастерком в руке!

Абсурдность этого образа вызвала у них веселые улыбки. Огюстен был слишком серьезен и задумчив в эти дни, и Маргарита ценила те редкие минуты, когда к нему хотя бы ненадолго возвращалось беззаботное жизнерадостное настроение.

О многом он умалчивал, но Маргарита догадывалась, в чем была причина его подавленного настроения. Король больше не посылал его никуда в качестве посла, да и других поручений ему не давали. С каждым днем таяли надежды на то, что Людовик вновь примет его и выслушает еще один страстный призыв к милосердию по отношению к единоверцам. Его миссия при дворе была фактически исчерпана, и дальнейшее пребывание в Версале уже не имело смысла, а скоро могло стать и опасным. Маргарита была уверена в том, что если бы Шато Сатори не служил убежищем и перевалочным пунктом для гугенотов, спасавшихся от преследований, Огюстен давно бы продал дом и, переехав в Гавр, занялся бы делами банка Руссо.

По некоторым признакам она научилась определять, когда в мансарде прятались беглецы. В конце концов, ей тоже захотелось помогать этим несчастным людям, и между ней и Огюстеном состоялся откровенный разговор.

— Я знал, что не смогу долго скрывать от тебя эту тайну, — со вздохом огорчения проговорил Огюстен. — Теперь, когда тебе стало известно все, будет лучше, если я подыщу тебе квартиру в городе.

— Нет, я не оставлю тебя! Здесь часто бывают женщины и дети, и я лучше тебя знаю, как им помочь.

— Но эти люди принадлежат к другой вере, — напомнил он ей.

— Они в беде, и этого для меня достаточно.

Огюстен нежно провел пальцем по ее щеке.

Она ждала его ответ с волнением и, откинув голову, внимательно всматривалась в его добрые и печальные глаза.

— О, если бы все мужчины и женщины были такими же добрыми самаритянами, как ты! Хорошо, я буду рад твоей помощи, но если появится хоть малейший намек на опасность, ты немедленно оставишь Шато Сатори. Будь осторожна! Вокруг днем и ночью рыщут ищейки короля.

Маргарита кивнула, показывая, что подчиняется его условиям, хотя вовсе не собиралась покидать Огюстена, что бы ни случилось.

Теперь Огюстену часто приходилось отлучаться из дома, иногда на неделю, иногда на две, и всякий раз эти поездки были связаны с делом гугенотов и, следовательно, с огромным риском. Маргарита не находила себе места, пока он не переступал порога дома. Преследования приняли отныне открытую форму, особенно на юге и юго-западе страны, и руководил ими маркиз де Луво. Однажды она услышала имя Стефана, которое упоминалось в ряду имен других офицеров, отличавшихся рвением в карательных экспедициях, и это очень расстроило ее.

Однажды судьба забросила Огюстена в местах, находившиеся неподалеку от Орлеана, и он, не преминув воспользоваться случаем, навестил Сюзанну. Она не прислала с ним письма примирения, как на то надеялась Маргарита. Очевидно, ее решение не возобновлять дружбу с Маргаритой было бесповоротным. Огюстен проникся большой симпатией к маленькому Эдмунду и отзывался о нем с сердечной теплотой, словно говорил о собственном сыне. Маргарита и не подозревала, насколько была близка к истине. Она остро завидовала Сюзанне и, как никогда, мечтала о том, чтобы подарить Огюстену сына. Но у нее все чаще стали появляться мысли, которые наполняли ее сердце страхом и скорбью. Неужели она бесплодна?

В июле 1685 года Маргарита вдруг поняла, что беременна. Наконец-то! Ее ликованию не было границ. Однако в сентябре случилось несчастье. Однажды она спешила из мастерской в магазин и, оступившись на лестнице, упала и кубарем покатилась вниз. Поначалу казалось, что ничего страшного не случилось, если не считать ушибленного локтя, и Маргарита даже пошутила насчет своей неуклюжести, а через час у нее случился выкидыш. Это было для женщины страшным потрясением. В последующие недели у нее совершенно пропал интерес к жизни. Тщетны были уверения доктора, друзей и самого Огюстена в том, что в следующий раз все пройдет удачно и роды будут нормальными.

Трудно сказать, как долго продолжалась бы эта апатия, если бы в октябре король не подписал в присутствии всех своих министров акт об отмене Нантского эдикта. Усевшись на троне с серебряным орнаментом, он взял перо и поставил подпись на документе. Этим росчерком пера протестантское меньшинство уже и формально теряло всякое право на защиту, обеспеченную законом; гугенотам запрещалось также свободно исповедовать их религию. По мнению Людовика, это был единственный способ, с помощью которого их можно было заставить повиноваться, поскольку все другие попытки принудить их к обращению не дали никакого результата.

Все это непосредственно сказалось на дальнейшей жизни Маргариты. Однажды, когда она закрывала магазин, появился Огюстен, у которого было к ней срочное дело.

— Мне нужна твоя помощь. В мансарде находится больной ребенок, и за ним некому ухаживать, потому что в этой партии беженцев нет ни одной женщины.

Она сразу же помчалась домой. Около мальчика неумело хлопотали его отец, три брата и дядя. Мать утопили в колодце за ересь по личному указанию де Луво. Они должны были переправиться в Англию через Гавр на борту небольшого парусника, спрятанного у берега лесной речушки неподалеку от Мануара. Болезнь мальчика задерживала их и подвергала дополнительной опасности. Маргарита, забыв о собственной беде, с энтузиазмом включилась в борьбу за спасение ребенка.

Не успела она проводить этих страдальцев в дорогу, как прибыли еще два беженца с юга. Если раньше спасавшиеся гугеноты появлялись от случая к случаю, то теперь их поток увеличивался и становился подобен наводнению. Маргарита со слезами на глазах утешала вдову, мужа которой насадили на вертел и зажарили живьем. У другой женщины сын погиб не менее страшной смертью: его колесовали, переломав все кости, а потом повесили. Снова и снова ей приходилось перевязывать страшные раны, полученные беглецами при защите своих семей и очагов от варваров в мундирах правительственных войск или при пытках. Имя Стефана Ле Пеллетьера упоминалось все чаще: за особое усердие в жестоких расправах он был отмечен министром и повышен в чине. Не было никакого сомнения в том, что этот симпатичный молодой человек стал ярым приверженцем кровавых методов своего кузена.

Из рассказов пострадавших и очевидцев Маргарита узнала множество подробностей об ужасных мучениях, которым по приказу маркиза де Луво подвергали тех, кто оставался верен своим убеждениям. От всего этого в душу заползал жуткий, леденящий холод, и волосы вставали дыбом. Драгун обычно ставили на постой в дома гугенотов якобы для поддержания законности и порядка, но в действительности они должны были избивать и пытать новообращенных, ибо методы простого запугивания и придирок были отброшены ввиду их неэффективности.

Словно в бою, де Луво, прежде, чем браться за верхушку протестантской общины, нанес первый удар по тем, кто меньше всего был способен защитить себя. С его ведома и одобрения драгуны занялись настоящим мародерством, как будто находились в какой-нибудь чужой завоеванной стране, а не на французской земле. Они воровали, разбойничали и грабили в свое удовольствие, отнимая у жителей все, что захочется, а также удовлетворяли свою похоть, открыто насилуя жен, дочерей и служанок глав протестантских семейств. Мужчин нещадно пытали, невзирая на возраст. Любимым развлечением, драгун было изобретение новых пыток. Конечно, некоторые протестанты не выдерживали и принимали католическую веру, но делалось это из страха перед смертью или боязни потерять детей, хотя зачастую эти обращения в последнюю минуту не брались в расчет новоявленными инквизиторами и не спасали от преследований. Огюстен догадывался, что, отчитываясь о своих успехах длинными списками обращенных — списками, которые ежедневно ложились на стол королю, — де Луво не сообщал, какой ценой были достигнуты эти успехи. Не прошло и нескольких месяцев, как зверства, творимые сначала на юге, распространились, как чума, и на другие части страны. Позже они стали известными под названием «драгоннад».

Понимая, что время не терпит, Огюстен сделал еще одну решительную попытку привлечь внимание короля к наиболее вопиющим случаям. Так как в аудиенции ему снова было отказано, он обратился к королю, когда тот шел от утренней мессы и, как обычно, пребывал в благодушном настроении.

— Сир! Всего лишь несколько слов о жестокостях и зверствах, творимых в отношении гугенотов маркизом де Луво!

Людовик остановился, и на лице его появилась усталая улыбка.

— Неужели вы опять за свое, мсье Руссо? Разве я не спрашивал вас и прежде: где доказательства правдивости тех слухов, о которых вы мне постоянно твердите? Вас самого преследуют? Вам запретили появляться при дворе? Что, протестантов во дворце и в городе Версале стегают плетьми или пытают в парке и на улицах?

— Но это происходит в других местах! На юго-западе многие селения гугенотов превратились в кладбища со склепами: там едва теплится жизнь. Если вы соблаговолите проехать со мной, то сами в этом убедитесь, сир.

Глаза Людовика потускнели и подернулись пеленой. Так бывало всегда, когда ему рассказывали о том, что многие его подданные живут в страшной нужде, нищенствуя и голодая. Похоже было, что его разум отвергал то, что воспринимал его слух.

— Обращение в истинную веру происходит только по доброй воле и по мудрому совету аббатов, воздействующих на заблудших словом Божьим. Их сострадание простирается до того, что они берут под свое попечительство даже умирающих протестантов и спасают их души в самый последний момент, избавляя их от заразы, которую они впитали с детства. Маркиз де Луво лично заверил меня в том, что нынешняя кампания обращения проводится с надлежащей твердостью и терпимостью, так как я этого и ожидал. Прошу вас больше не обращаться ко мне с подобными петициями, мсье Руссо.

Это был ультиматум, в котором, однако, отсутствовала какая-либо личная неприязнь. Огюстен поклонился ему вслед, размышляя о том, что сказал бы Людовик, если бы узнал, что в мансарде Шато Сатори перед тем, как бежать из Франции, набиралась сил очередная партия гугенотов.

Находясь в своем сельском поместье, Сюзанна была неплохо осведомлена о том, что творится в стране, потому что поддерживала оживленную переписку как с подругами из числа придворных дам, так и с теми, кто жил в других городах Франции. Вскоре после отмены Нантского эдикта она вместе с тремя детьми перебралась назад в Париж, взяв с собой и гувернера, чтобы обучение ее старшего сына не прерывалось. Главной ее целью было находиться поблизости от Шато Сатори на случай, если вдруг обагренные кровью руки маркиза ре Луво и его прихвостней дотянутся и туда, что казалось вполне вероятным. Она пустила в ход все свои связи и добилась того, что ей предоставили в Версальском дворце небольшие апартаменты, состоявшие всего из одной комнаты. Это давало возможность снова появляться при дворе, где она не пропускала мимо ушей ни одного слуха, в котором содержался хотя бы малейший намек на новые репрессии в отношении гугенотов. Дети остались одни в Париже, но Сюзанна часто навещала их. Как-то на приеме в государственных покоях Версаля она снова повстречала Огюстена.

— Я скучала по тебе, — призналась она, и в ее словах прозвучало глубокое чувство. Поблизости никого не было, и они могли разговаривать, не опасаясь быть подслушанными.

Лицо Огюстена осветилось той особенной улыбкой, которую она так желала увидеть, и ее сердце тотчас оттаяло.

— Как Эдмунд?

— Растет и набирается сил. Приезжай в Париж взглянуть на него, когда я буду там в следующий раз.

— В настоящий момент это было бы неблагоразумно. Хотя я все еще каждый день являюсь ко двору, но делаю это исключительно для того, чтобы выяснить, куда ветер дует. Пока я здесь — как своего рода бастион гугенотов — сохраняется надежда на то, что методы де Луво не дойдут до Парижа или Версаля. Но твоя репутация может пострадать, если узнают, что ты принимаешь в своем доме протестанта.

Сюзанна с трудом скрыла свое разочарование. Она любила его сейчас больше, чем когда-либо.

— Я могу устроить так, чтобы Эдмунда вывели на прогулку в парк или еще куда-нибудь, где ты мог бы встретить его как бы случайно и побыть с ним хотя бы несколько минут.

— С нетерпением буду ждать этого случая. А теперь давай разойдемся, иначе наш разговор затянется больше, чем того требуют приличия.

Сюзанна наблюдала, как он неторопливо прошествовал к игорным столам, где встретил восторженный прием и получил приглашение присоединиться к играющим. Пока Огюстен, казалось, не подвергался остракизму со стороны других придворных, и Сюзанна знала, что иногда сам король сражался с ним в бильярд. В ней теплилась надежда, что, поскольку Людовик никогда не преследовал содомитов, потому что к ним принадлежал его родной брат, он не будет принимать никаких мер и против тех гугенотов, которые, как Огюстен, были известны ему лично и верно служили многие годы. Но этой надежде суждено было скоро исчезнуть, ибо однажды ее вызвал король. Аудиенция была очень краткой и деловой. Из кабинета короля Сюзанна вышла, трепеща от страха.

Когда Огюстен опять приехал в Париж, чтобы повидать сына, что он делал один-два раза в месяц тайно от Маргариты, то вместо няни, которая обычно привозила мальчика в коляске, его ждала Сюзанна. Эдмунд при виде отца тут же радостно заагукал и попросился к нему на руки. Бережно прижав к себе сына, Огюстен опустился на скамейку рядом с Сюзанной.

— Что случилось? Почему ты здесь? — спросил он ее после того, как они обменялись поцелуями.

— Я была на аудиенции у короля. Он хочет, чтобы я, воспользовавшись нашей дружбой, повлияла на тебя и уговорила принять католичество.

Огюстен вопросительно поднял бровь:

— Ну и?..

— Я знаю, что это бесполезно.

— Ты говорила ему, что мы уже не раз обсуждали этот вопрос?

— Да.

Он ободряюще пожал ее руку.

— Когда он вновь спросит тебя об этом, можешь сказать, что твоя попытка пока не дала никаких результатов. Может быть, из этого выйдет что-нибудь полезное. Ну а теперь, раз уж сам Людовик не возражает против того, что ты якшаешься с гугенотом, приглашаю тебя и Эдмунда на представление циркачей возле Нефского моста.

После того памятного дня она всегда ходила с Эдмундом на встречи с Огюстеном. В Версале их также иногда видели вместе. Время от времени они посещали вечерние концерты в зале Марса или же танцевали в огромном зале Геркулеса, где потолок — один из самых красивых в мире — был отделан розовым мрамором и позолоченной бронзой. И все же он никогда не заезжал в ее парижскую резиденцию, хотя сделать это было не так уж и трудно. Причиной тому была, разумеется, Маргарита. Много раз Сюзанна, уединившись в спальне, предавалась горьким слезам, зная, что если бы не Маргарита, Огюстен все время проводил бы с ней одной. Несмотря на то, что она родила Огюстену сына и он принял на себя весь груз ответственности за его воспитание, ей было нелегко примириться с его частым отсутствием, делить его с другой женщиной. Однако она не собиралась сдаваться и была преисполнена решимости найти способ заставить Огюстена принять как должное то, что его место рядом с ней и ни с кем больше. Как это сделать, она еще не знала, но верила, что рано или поздно такая возможность представится и она ее не упустит.

Огюстен не нуждался в предупреждении Сюзанны, поскольку не питал никаких иллюзий в отношении истинных намерений короля. Сама логика развития событий заставляла предположить, что вскоре Людовик обратит внимание и на тех протестантов, кто еще остался при дворе. Однако у Огюстена не было иного выхода, кроме как придерживаться прежней линии поведения, словно ничего не случилось, и в то же время стараться переправить в Англию или Голландию как можно больше своих единоверцев. Нужно было спешить, ибо он чувствовал, что время, отпущенное ему, уже на исходе. Что касается отношений с Маргаритой, то он любил ее сильнее, чем когда-либо, особенно теперь, когда испытывал перед ней вину, скрывая часть своей жизни. Никогда еще не была она так дорога Огюстену, так обожаема и желанна, и он никогда бы раньше не поверил, что способен обрести такое глубокое счастье, какое обрел с Маргаритой.

Прошло более трех месяцев. Маргарита была благодарна судьбе за каждый день, проведенный в мире и спокойствии, потому что уже знала от Огюстена о том поручении, которое дал Сюзанне король. Это вызвало у нее недоверие.

— Сюзанна делает какие-нибудь попытки побудить тебя к обращению?

— Нет. В любом случае у нее нет никаких шансов: мы никогда не остаемся наедине.

Маргарита стала успокаиваться. Сама она редко видела Сюзанну, и то лишь издали. Развлечения в парке теперь были совсем не те, что прежде, да и вообще Версаль потерял для Маргариты всякую привлекательность, потому что меньше всего она желала случайно встретиться с королем и посещала парк или дворец, когда была уверена, что этого не произойдет. В результате, чтобы развлечься, они с Огюстеном в основном ездили в Париж. Огромное удовольствие им доставляло посещение театра Комеди Франсез. Иногда они просто совершали многочисленные прогулки верхом по окрестным местам, да и пикники все еще не потеряли для них своей привлекательности.

Темные облака, нагнетаемые Людовиком, подплывали все ближе и ближе. Лишь Версаль и его окрестности оставались вне преследований и репрессий, словно де Луво старался не оскорблять тонкого обоняния короля запахом обожженной человеческой плоти. Однако его имя заставляло Маргариту содрогаться от ужаса, так же, как и упоминание о Стефане Ле Пеллетьере. Кто мог предположить, что в этом красивом, застенчивом юноше скрывалось столько злобы и звериной ненависти? Наверное, и его чувства к ней, несмотря на всю искренность, в которой она не сомневалась, основывались на варварском убеждении, что какой-то гугенот не имел права на любовь женщины, потому что он сам нуждался в этой любви. Маргарита надеялась, что судьба избавит ее от встречи с этим человеком в будущем.

Однажды рано утром Огюстен явился прямо в магазин. Вместо экипировки охотника, в которой он появился за завтраком, на нем был дорожный камзол и плащ, да и вооружился он серьезно — парой пистолетов, мушкетом и шпагой. Почувствовав неладное, Маргарита отвела его в свою каморку, подальше от ушей своей помощницы, и он сообщил ей дурные вести.

— Из Гавра прибыл курьер, но не смог найти меня дома, и ему пришлось битый час бродить по окрестностям. В доме отца разместились драгуны. Несмотря на то, что вооруженные слуги оказали им ожесточенное сопротивление, эти подонки взяли верх, превосходя их числом. Теперь отца подвергают жестоким издевательствам. Он — пленник в собственном доме. К тому времени, когда гонец уезжал оттуда, двое слуг уже были убиты. Я должен отбыть немедленно!

— Ты не поедешь один!

— Не волнуйся! Со мною Жорж, Шарль и Эрик. Все они отлично владеют шпагой и побывали в переделках не меньше моего.

Эти имена были знакомы Маргарите, потому что Огюстен уже рассказывал о них как о добрых гугенотах, не раз рисковавших жизнью.

— Ты привезешь отца сюда?

— Вряд ли. Здесь тоже становится небезопасно. Я оценю ситуацию на месте и тогда решу, что делать.

— Береги себя! — умоляла она, когда они целовались на прощание. Это расставание было одним из самых печальных и гнетущих, какие им только приходилось переживать. Маргарита вышла на улицу, помахала вслед Огюстену, и в этот момент ее охватило предчувствие страшной беды.

А в Версале в это же время Сюзанна входила в Палату Совета, призванная туда королем. Он дружески приветствовал ее, но явно охладел, когда Сюзанна призналась, что ее попытки убедить Огюстена обратиться в католичество натолкнулись на глухое сопротивление с его стороны.

— Я не торопил вас, — заявил Людовик строгим, но не лишенным некоторой снисходительности тоном. — У вас было более чем достаточно времени, чтобы убедить его по-хорошему. — При этом он подумал, как ловко сумела Франсуаза вернуть его к примерной семейной жизни и благочестивому поведению. В покоях его жены было несколько служанок-гугеноток, но это не имело никакого значения, потому что женщины не пользовались никаким влиянием и, кроме того, Франсуаза, вне всякого сомнения, сумеет вскоре обратить их. Она крепко недолюбливала маркиза де Луво, молча выслушивая короля, когда тот восхвалял последнего за огромное число обращенных им протестантов.

— Может быть, вы предоставите мне еще месяц-другой, сир, — настойчиво упрашивала Сюзанна. — Возможно, я не сумела найти к мсье Руссо правильного подхода…

— Вы наверняка смогли бы добиться всего, чего бы ни пожелали, за то время, которое было вам отпущено.

Людовик впился в нее тяжелым орлиным взором: его немигающие глаза, казалось, пронизывали ее насквозь. Лицо Сюзанны побледнело, щеки впали. Что-то в его голосе заставило ее насторожиться. Уж не прознал ли он каким-то образом, что Огюстен был отцом ее второго сына? В ее памяти ожили все слышанные ранее разговоры о сверхъестественных способностях монарха, но затем она отбросила их как явные выдумки. Огюстен рассказывал ей, что у короля повсюду есть шпионы и посоветовал никогда не доверять бумаге то, что она хотела сохранить в тайне.

— Мсье Руссо еще можно убедить, — говорила она, пытаясь выиграть время для Огюстена. — Еще одна искренняя беседа могла бы поколебать чашу весов в пользу святой церкви…

— Я согласен с вами. Вы уже проложили дорогу к его сердцу и должны окончательно склонить его на нашу сторону. От меня зависит, использовать ли в полной мере вес моего авторитета, чтобы избавить этого почти во всех отношениях превосходного придворного от его еретических убеждений или поступить иначе. Если он пренебрежет моей отеческой снисходительностью, его водворят в семинарию, где он и будет находиться до тех пор, пока в его голове не наступит просветление.

Лицо Сюзанны стало пепельно-серым:

— Вы арестуете его?

Людовик недовольно поморщился:

— Вовсе нет. Просто его свобода передвижения будет ограничена, чтобы дать ему максимальную возможность воспользоваться благодатью слова Божьего в виде лекций и наставлений святых отцов. Видите ли, мадам, обращение мсье Руссо оказало бы значительное воздействие на многих упрямцев. Туда, куда ступит он, последуют и другие. Все, что мне нужно, — это его обещание, что он будет повиноваться моей воле. Я не желаю ему ничего дурного.

— Вы хотите сделать из него назидательный пример для остальных гугенотов!

Людовик зловеще нахмурился:

— Пока еще нет. Но если семинария не поможет, то Бастилия сделает свое дело.

Когда Сюзанна покидала кабинет короля, ее воспаленный мозг сверлила одна мысль — немедленно предупредить Огюстена. Людовика, который обо всем догадывался, это ни в малейшей степени не беспокоило. Руссо никогда не производил на него впечатления религиозного фанатика; это был, скорее, человек плоти, а не духа, и вряд ли он будет цепляться за остатки ереси, если следствием этого станет открытый вызов королю. У таких дворян всегда на первом месте стояла верность монарху. Придя от такой прозорливости в благодушное настроение, Людовик стал ждать, пока к нему в кабинет не впустят следующего посетителя. Он сам заставил себя поверить в то, что во всех случаях, занесенных в списки, которые ему регулярно вручал де Луво, обращение достигалось умеренными методами, вроде тех, что он применил к Руссо. Король довел до совершенства свою способность игнорировать все, что ему не хотелось знать.

Сюзанна обыскала весь дворец, побывала во всех местах, где, по ее мнению, мог находиться Огюстен. Она даже спустилась на добрую сотню ступеней по лестнице, ведущей к площади, где строилась новая оранжерея, зная, что придворные часто ходили туда посмотреть, как продвигается работа. Отчаявшись найти его в Версале, она отправилась в магазин Маргариты. Впервые после долго перерыва обе женщины, соперницы, встретились лицом к лицу, и встреча эта отозвалась в их сердцах болью неприятных воспоминаний.

— Я пыталась найти Огюстена, — быстро объяснила Сюзанна. — Его нужно предупредить. Если он откажется от обращения, его арестуют.

— Его здесь нет. — Постоянно готовя себя к худшему, Маргарита тем не менее с трудом оправлялась от шока, вызванного словами Сюзанны. — Он уехал к отцу в Гавр. Их дом заняли драгуны.

— Когда ты ожидаешь его возвращения?

— Не раньше, чем через три дня. Неужели его дела совсем плохи? — Маргарита в отчаянии нервно жестикулировала.

— Никакие меры против него, предприниматься не будут, пока он не вернется. А затем король лично побеседует с ним и тогда уже вынесет окончательное решение.

Маргарита издала слабый вздох облегчения:

— Значит, он еще будет располагать кое-каким временем и что-нибудь придумает. Разве мы не можем опять стать друзьями, Сюзанна?

Сюзанна побледнела и направилась к двери.

— Нет, Маргарита! Никогда.

И, резко повернувшись, она чуть ли не бегом выскочила наружу, хлопнув дверью. Казалось, ей самой было крайне неприятно отвергнуть это великодушное предложение забыть о прошлом. По дороге в Париж она тщательно обдумала все, что ей нужно будет срочно предпринять. Потратив несколько часов на сборы в своем парижском доме, она затем в сопровождении вооруженных слуг отправится в Гавр, чтобы предотвратить возвращение Огюстена в Версаль и его арест. Драгунов можно было не опасаться. Ведь они служили королю-католику, следовательно, и она формально находилась под их защитой, хотя ей, как и многим другим католикам, претила изуверская жестокость этих выкормышей маркиза де Луво. Единственное, чего стоило серьезно бояться — засады разбойников, подстерегавших на больших дорогах ночных путников.

Едва Сюзанна покинула магазин, как Маргарита оставила все дела на попечение помощницы и побежала в мастерскую Пьера Оунвиля. Посвящая ее в некоторые подробности своей деятельности по спасению гугенотов, Огюстен упомянул и о том, что значительную роль в организации сети убежищ и маршрутов переправки играл Пьер и что в случае возникновения непредвиденных обстоятельств она смело могла рассчитывать на его помощь. Пьер, оказавшийся на месте и деловито стучавший молотком, поднял голову, когда вошла Маргарита, и по выражению ее лица понял, что случилась беда.

— Что произошло, мадемуазель?

Она быстро и толково объяснила ему ситуацию.

— Не могли бы вы верхом отправиться к мсье Руссо? — Ее голос слегка дрожал, но звучал уверенно и настойчиво. — Его обязательно нужно предупредить.

Просьба Маргариты была излишней, так как Пьер уже снимал с крючка куртку.

— Мсье Руссо и его спутники опережают меня на несколько часов, но у меня быстрый конь и к тому же я знаю одну глухую, почти заброшенную дорогу через лесные деревушки, которая будет покороче, и успею перехватить их.

Впопыхах Пьер даже забыл попрощаться. Оседлав коня, он взял с места в карьер и почти сразу же скрылся за поворотом дороги, а Маргарита вернулась в магазин и до конца дня не могла собраться с мыслями. Все валилось у нее из рук, и поэтому она испытала большое облегчение, когда пришло, наконец, время закрывать магазин и отправляться домой. Не успела она усесться в кресло в гостиной и перевести дух, как с аллеи, ведущей к дому, послышался быстрый топот копыт и вскоре перед ней предстал Пьер, весь в дорожной пыли. Маргарита вскочила с кресла, и в ее глазах, устремленных на него с надеждой, застыл лишь один немой вопрос. Пьер устало улыбнулся, и из груди женщины вырвался громкий, радостный вздох.

— Мсье Руссо предупрежден, мадемуазель. В ответ он просил передать вам следующее: ввиду того, что дело приняло новый, слишком опасный оборот, для вас и мсье Руссо нет иного выхода, как срочно покинуть Францию. Мне поручено без промедления срочно доставить вас в условленное место на побережье близ Гавра. Это постоялый двор, известный под названием Лиздор. Мсье Руссо и его отец будут ожидать там нашего приезда, а затем оттуда вы отправитесь на паруснике прямо в Англию.

Маргарита сосредоточенно кивнула. Огюстен уже подготовил ее к такой чрезвычайной ситуации, и она хорошо знала, что надлежит делать.

— Если вы поедете со мной, то вам необходимо поесть и немного отдохнуть. А я тем временем рассчитаю слуг и закрою дом. Каждый из наших людей знает, каким маршрутом ему отсюда выбираться. Мсье Руссо, как вы, наверное, знаете, все предусмотрел. Мои сборы будут недолгими.

Слуги, собравшиеся на кухне, получили каждый по увесистому кошельку с золотыми луидорами, которые были заранее приготовлены Огюстеном и хранились в потайном сейфе, откуда их и достала Маргарита. Женщины прослезились — ведь они теряли кров и работу, — но, тем не менее, все трудились быстро и дружно. Одни стали надевать на мебель полотняные чехлы, другие закрывали ставни на окнах и закрывали на крепкие засовы двери. В кухне остались лишь два повара, которые готовили корзины и свертки с едой на дорогу. Маргарита вернулась в комнату, где был установлен потайной сейф, и извлекала оттуда документы и переписку Огюстена. Некоторые из этих бумаг она сожгла, как ей было велено, а другие уложила в дорожные сумы. Замкнув сейф, она поставила на место дубовую резную панель, которая составляла часть интерьера комнаты и скрывала дверцу сейфа. Последние приготовления к отъезду были закончены. За магазин можно было не беспокоиться, ибо на такой экстренный случай существовала договоренность с Люсиль: вдова должна была присмотреть за ним.

Наконец, все прощальные слова были сказаны, и слуги разошлись в разные стороны, уводя лошадей и собак и оставив двух самых резвых скакунов Маргарите и Пьеру, который все еще крепко спал, растянувшись на кушетке в гостиной. В особняке воцарилась странная тишина, которая неприятно поразила Маргариту, стоявшую в зале. Как это было непохоже на ее первое появление здесь, когда в тихом новом доме раздался ее громкий голос и заливистый смех!.. Грусть остро ужалила в сердце. Истекли ее последние мгновения под этой крышей, где она впервые познала радость настоящей любви. Даже после смерти Людовика XIV ничего не могло измениться, ибо дофин отличался серостью и заурядностью мышления и вряд ли решился бы свернуть с дороги, которую проложил его отец. Ей и Огюстену суждено навечно остаться в добровольной ссылке, а дом, скорее всего, будет разграблен драгунами, а затем конфискован властями.

В самой глубине сердца у нее теплилась надежда, в существовании которой она боялась признаться даже самой себе: что там, где они совьют себе гнездо, Огюстен женится на ней. Старая жизнь развеется, как дым, и вместе с ней исчезнут и преграды, которые разделяли их.

Успокаивая себя этими мыслями, Маргарита покинула Шато Сатори, дом, ставший ей родным, дом, который она никогда не перестанет любить. Вместе с Пьером они тронулись в путь. Застоявшиеся гнедые, радостно перебирая ногами, быстро промчали их по аллее и вынесли за ворота, откуда и началось их долгое путешествие на побережье.

Огюстен и его спутники подъехали к Мануару, когда еще стояла глухая ночь. Спешившись и оставив за оградой взмыленных лошадей, которые едва не падали от усталости, они обнажили шпаги и, стараясь ступать бесшумно, прокрались вдоль стены. Огюстен шел впереди, намереваясь проникнуть в поместье через тайную калитку, которой он пользовался еще подростком. Как он и ожидал, часовых-драгун, стоявших у главных ворот, давно уже сморил сон. С этими без особых хлопот расправились Шарль и Жорж, почти одновременно вонзив им кинжалы под левые лопатки. Та же самая сцена повторилась у конюшни. Теперь тревогу поднимать было некому, однако Огюстен не мог списывать со счетов тех драгун, которые расквартировались неподалеку от Мануара, и ему оставалось лишь надеяться на везение. Маловероятно, чтобы они разбили лагерь в чистом поле, ибо их обычной практикой было становиться на постой в тех городках и местечках, где проживали многочисленные протестантские общины, чтобы было чем поживиться.

Сердце Огюстена наполнилось печалью и гневом, когда вместо павильона, где велись все финансовые дела банка Руссо, он увидел обгорелые руины, над которыми все еще курился легкий дымок. Вне всякого сомнения, сначала эти негодяи разграбили павильон, а затем спалили, чтобы замести следы. Перед ним в темноте на фоне неба, на котором уже начинали блекнуть звезды, смутно проступали очертания главного здания Мануара. Огюстен вдруг подумал, что там, внутри, должен находиться командир отряда драгун вместе с субалтерн-офицерами, ибо лучший дом в округе всегда доставался им.

Прекрасно зная местность, Огюстен и в темноте уверенно вел вперед своих спутников. Наконец, они вплотную приблизились к особняку. Огюстен нырнул в густые заросли кустарника и вскоре увидел знакомую потайную дверь, которая вела в подвал. Ключ был спрятан в расщелине стены и, когда Огюстен вставил его в замок, повернулся очень легко, ибо замок всегда был заботливо смазан, дабы любой из помощников Огюстена или его отца без труда мог зайти или выйти. Оказавшись в нешироком проходе, Огюстен снял с крюка на стене фонарь и зажег его. Луч света прыгал по серым каменным стенам с дверями в неглубоких нишах и по низким сводам потолка.

С оружием наготове они заглядывали в каждое помещение подвала, ибо сюда драгуны могли бросить Жерара. Для содержания пленника это место подходило как нельзя лучше. Впрочем, старика могли запереть и в какой-нибудь комнате наверху: с его здоровьем нечего было и думать о побеге. Винные погреба были разграблены, и каменный пол блестел от пролитого вина.

Они подошли к одной из тяжелых дверей, которая, в отличие от остальных, была заперта. Надеясь найти за ней своего отца, Огюстен повернул большой ключ, который был оставлен в замке, и распахнул дверь. Оттуда вдруг послышались странное попискивание и шорох, словно из какой-то норы выскочило и разбежалось по полу множество мышей. Когда Огюстен со шпагой в одной руке и с фонарем в другой переступил порог, тишину взорвал многоголосый безумный визг. Глазам Огюстена предстало потрясающее зрелище. Около дюжины женщин — служанок и горничных — в ужасе сбились в кучу в дальнем углу, очевидно, приняв пришельцев за драгун, которые явились, чтобы предать их смерти. Платья несчастных были изорваны и перепачканы кровью; на лицах виднелись ссадины и синяки; из-под лохмотьев выглядывали полуобнаженные груди. Одна совсем молоденькая служанка, которой никак нельзя было дать больше двенадцати лет, зашлась в истерическом хохоте. Похоже было, что ее разум не выдержал надругательств насильников.

— Тише! — умолял их Огюстен. — Не бойтесь! Неужели вы не узнаете меня?

Казалось, он попал в приют для умалишенных. Когда он попытался приблизиться к ним, женщины стали бросаться в разные стороны. Прошло несколько минут, прежде чем Огюстен и его спутники смогли убедить женщин в том, что они не драгуны, вернувшиеся, чтобы опять изнасиловать, а потом убить их. Установившаяся было тишина вновь нарушилась истошными воплями. Женщины вцепились в Огюстена, рыдая и умоляя забрать их отсюда. Наконец ему во второй раз удалось навести порядок. Лишь девочка продолжала смеяться, но Шарль дал ей легкую пощечину, и она умолкла, прижавшись к одной из женщин и засунув большой палец в рот.

— Я ничего не смогу для вас сделать без вашей же помощи, — заявил Огюстен. — Где они держат моего отца? И сколько драгун здесь, в доме?

Несколько женщин опять заплакали. Все это предвещало дурные вести. Огюстен почувствовал, как кровь отлила у него от лица. Затем одна женщина, всхлипывая, ответила:

— Он мертв, сир. Это случилось вчера вечером. Драгуны выбросили его тело в навозную кучу.

От осознания непоправимой беды у него застыла кровь в венах. Шарль сочувственно дотронулся до его плеча и спросил у женщины:

— Кто приказал это сделать?

— Командир драгун.

— Его имя?

— Капитан Ле Пеллетьер. Он ненавидит гугенотов больше, чем бешеных собак. Всех мужчин в доме, прежде чем казнить, страшно пытали. Несколько человек не выдержали и согласились переменить веру. Их пощадили и заперли на сеновале, но сперва драгуны вдоволь натешились. Даже языки не поворачиваются говорить, как они издевались над этими беднягами. — Голос женщины дрогнул, и, сделав паузу, она добавила:

— Нас пригнали туда и заставили смотреть…

Огюстен скрипнул зубами и произнес тихим и бесцветным голосом, невероятным усилием воли сдерживая себя:

— Ле Пеллетьер сейчас в доме?

— Да, сир. Он спит в покоях вашего отца.

Из дальнейших расспросов выяснилось, что помимо Ле Пеллетьера, в доме находилось еще четыре офицера. Женщины рассказали, в каких комнатах их следует искать. Приказав им пока оставаться в подвале, Огюстен повел своих людей вверх по лестнице. Миновав огромную кухню, они двинулись по небольшому коридору к двери главного зала. По пути Огюстен размышлял о том, какое извращенное удовлетворение, должно быть, испытывал Стефан Лe Пеллетьер, расправившись с отцом человека, стоявшего между ним и женщиной, которую он желал.

Полоска света от мерцающего пламени свечи, видневшаяся под дверью, предупредила их о том, что в зале может находиться часовой. Решив действовать стремительно и застать врага врасплох, Огюстен пинком ноги распахнул дверь, и вся четверка ринулась вперед. В зале находилось два драгуна; один из них не спал и вскочил со скамьи с диким воплем, разбудив своего товарища. Через пару минут оба они корчились на полу, пронзенные шпагами. Однако шум схватки не остался без внимания: наверху послышался топот, и вскоре на площадку лестницы из разных дверей ворвались четверо драгунских офицеров без камзолов, в наспех натянутых панталонах и рубашках навыпуск и со шпагами в руках. Стефан смотрел вниз и зловеще улыбался. Он узнал Огюстена:

— Ах, так это вы, Руссо! Сейчас увидим, на что способна ваша правая рука. Я неплохо поупражнялся в последнее время, нанизывая гугенотов на шпагу, как цыплят на вертел, и занимался этим с тех пор, как покинул Версаль. Вам меня не одолеть!

— Посмотрим!

Огюстен ринулся вверх по лестнице. Сначала драгуны потеснили гугенотов, но вскоре тем удалось все-таки пробиться на галерею. Зал огласился звоном стали, проклятьями и стонами. Схватка на галерее шла с переменным успехом. Огюстен и Стефан с неистовой яростью атаковали друг друга, делали выпады, парировали удары, уклонялись от них. Их клинки метались, словно молнии, отдавая блеском в лучах восходившего солнца. Огюстен чувствовал, что его силы таяли после бессонной ночи, проведенной в седле. Ему противостоял крепкий молодой человек, неплохо владевший оружием и успевший выспаться в мягкой постели. Однако на стороне Огюстена был праведный гнев, взывавший к мести за бесславную смерть достойного и набожного человека. Охваченный этим великим гневом не знает пощады. Огюстен сумел преодолеть боль в левой руке и плече и пошел напролом, как уже случалось ему идти против врагов во многих схватках на поле боя в дни его молодости. Его неистовый порыв был неудержимым. Стефан внезапно захрипел, хватая ртом воздух, и неуклюже рухнул на колени.

— Ваша взяла! Я умираю!

Он был смертельно ранен; из его груди фонтаном забила кровь. Когда Огюстен сделал шаг назад, Стефан упал лицом вперед, и жизнь покинула его тело.

Почивать на лаврах было некогда, и Огюстен поспешил на помощь товарищам, но те неплохо обошлись и без него. Три драгунских офицера уже распрощались с жизнью, а четвертый сдался. Раны гугенотов были незначительны и требовали лишь простейшей перевязки на первое время. Оставшемуся в живых офицеру стянули руки веревкой, а затем привязали к колонне и заткнули рот кляпом. Женщины, успевшие тайком пробраться в зал, наблюдали за всей этой процедурой. Огюстен спустился к ним с галереи.

— Идите в свои комнаты и переоденьтесь во что-нибудь поприличнее. Затем возвращайтесь сюда и ждите меня. Тех из вас, в ком еще сохранились силы, я прошу найти чистое белье и приготовить тело моего отца к погребению. Пленный офицер сказал, что до смены караула осталось два часа. Когда они истекут, те из вас, кто пожелает оставить Францию и попытать счастья на чужбине, в Англии, могут отправиться со мной. Остальные получат от меня по кошельку с золотом и смогут вернуться к своим семьям или в любое другое место, которое сочтут наиболее безопасным.

Шарлю и Жоржу было поручено открыть ворота конюшни и подготовить все для окончательного отхода из Мануара. Они должны были также отпереть двери чердака конюшни, где был сеновал, и выпустить уцелевших от расправы слуг. Сам Огюстен и Эрик отправились к навозной куче и нашли там тело Жерара Руссо, лежавшего лицом вниз. Огюстен осторожно перевернул тело на спину и увидел на лице отца навеки застывшую гримасу недоумения. Очевидно, роковой удар был внезапным, и отец скончался, не успев даже понять, что с ним случилось, и избежав многих мучений, доставшихся на долю других. Пальцы на руках были размозжены, а одна рука сломана около локтя. Подняв тело, Огюстен понес его в особняк. Пока женщины готовили старого Руссо в последний путь, Огюстен пошел в потайную комнату и набил чересседельные сумы золотом и семейными драгоценностями. Этого с лихвой хватило, чтобы вознаградить его храбрых друзей и выдать каждому слуге по полному кошельку, как он и обещал.

Затем покойного хозяина Мануара вынесли во двор, где у цветника с розами освобожденные слуги, которые представляли собой весьма жалкое зрелище, выкопали могилу. Был совершен необходимый ритуал, произнесены молитвы, и тело покойного предали земле. Могильный холм сравняли с землей, сверху разбросали листья, чтобы драгуны не обнаружили могилу и не осквернили ее, когда им станет известно, что здесь произошло в предутренние часы.

Все слуги-мужчины и два мальчика-грума вызвались ехать в Англию вместе с Огюстеном. Из женщин лишь две выразили подобное желание, причем одна согласилась взять с собой девочку, потерявшую рассудок: бедняжка была сиротой. Остальные покинули Мануар, разойдясь по окрестным деревням, откуда были родом.

Под руководством Жоржа на конюшне начались поспешные сборы в дорогу. Слуги быстро разыскали седла и уздечки. Нашлись даже два женских седла. Эрик и Шарль вышли за ограду и наблюдали за местностью с двух сторон. Огюстен, пройдясь в последний раз по дому своего детства, уже собирался идти в конюшню и садиться на приготовленного для него коня, как вдруг в зал вбежал Шарль. В открытую дверь косой полосой ворвались первые лучи багрово-красного солнечного полукруга, уже видневшегося над горизонтом, и осветили тела убитых часовых.

— К дому приближается какая-то карета!

Бросившись к ближайшему окну, Огюстен узнал экипаж, быстро кативший по дороге, усаженной платанами.

— Это мадам Фресней! Я задержу ее перед домом, а ты уходи через черный ход и скажи на конюшне, чтобы ехали без меня. Жорж знает, где стоит шхуна.

— Будет сделано. Удачи!

— И тебе тоже.

Огюстен подождал, пока карета не приблизилась к крыльцу. Тогда он отпер дверь изнутри, вынул ключ из замка, вышел на крыльцо и снова запер за собой дверь. Сюзанна выскочила из кареты, как только колеса прекратили свой бег. К немалому изумлению Огюстена, в карете оказались близнецы и его сын. Все они мирно спали.

— Я ехала всю ночь, — вместо приветствия сказала Сюзанна и, повернувшись к карете, приказала служанкам заносить детей в дом.

— Подожди! — Он поднял руку. — Боюсь, что вынужден отказать тебе в гостеприимстве. Я только что закрыл последнюю дверь и отослал всех слуг.

На лице Сюзанны отразилось крайнее недоумение.

— Но мои слуги устали: им нужно поесть и отдохнуть. А где же… — она собиралась было осведомиться о его отце, который неизменно был так обходителен и любезен, когда ей с мужем случалось несколько раз останавливаться проездом в Мануаре. Однако суровый взгляд Огюстена заставил ее насторожиться и понять, что здесь произошло нечто чрезвычайное. Сюзанна поправилась:

— А где же можно поесть хоть что-нибудь?

— В доме все равно нечего нет, — солгал Огюстен, помогая ей снова сесть в карету, — но в нескольких милях отсюда на дороге находится отличный постоялый двор. Там мы отдохнем и подкрепимся.

Он объяснил кучеру дорогу и сел рядом с Сюзанной. Эдмунд сонно потер ручонками глаза, вскарабкался к нему на колени и снова задремал.

— Что здесь случилось? — спросила Сюзанна. — Я приехала предупредить тебя. Тебе нельзя возвращаться в Версаль! Король намеревается арестовать тебя.

— Произошли кое-какие события, которые в любом случае сделали мое возвращение невозможным, — ответил Огюстен, обводя взглядом окрестности. Карета тем временем приближалась к главным воротам поместья. Все было спокойно. «Похоже, — подумал Огюстен, — что эти растяпы-драгуны привыкли воевать с мирным населением и не утруждают себя излишним рвением при несении караульной службы. Смена караула явно запаздывала». — Мой отец погиб. Его убили драгуны. Теперь я следующий у них на очереди.

— Боже, какой ужас! — воскликнула глубоко потрясенная Сюзанна. Дочь, испугавшись резкого звука, зарылась головой в складки ее платья.

— Вы дрались с ними, сир? — спросил Жан-Поль, сидевший в углу кареты.

Огюстен удивленно взглянул на мальчика:

— А почему ты спрашиваешь об этом?

— Ваш рукав запачкан кровью.

И тогда он заметил, что наспех наложенная повязка на руке уже вся пропитана кровью, которая тоненьким ручейком бежала из-под рукава камзола. Сюзанна быстро оторвала полосу ткани от своей нижней юбки и перевязала рану заново, не задавая в присутствии детей лишних вопросов.

— Когда приедем на постоялый двор, я сделаю тебе настоящую повязку, — пообещала она.

Карета выехала из Мануара и через несколько минут уже резво катила по большой дороге. Ворота скрылись из виду, а новые часовые так и не появились. Приободрившийся Огюстен рассудил, что какое-то время у него еще есть.

Маргарита и Пьер скакали всю ночь. К счастью для Маргариты, Пьер оказался на редкость жизнерадостным спутником и очень опытным в дорожных делах компаньоном. Благодаря его заботам им регулярно меняли лошадей. Несмотря на ее желание мчаться во весь опор до самого Гавра, он настоял, чтобы Маргарита немного перевела дух и перекусила в доме одного надежного гугенота. Она подремала не больше получаса, но даже этот короткий сон существенно помог ей восстановить силы.

Был полдень, когда они добрались до маленькой рыбацкой деревушки близ Гавра. С моря дул холодный, соленый ветер, от которого ее капюшон раздувало, словно парус. Огюстен уже поджидал их на постоялом дворе, и они издали помахали друг другу рукой. Маргарита изо всех сил стала понукать лошадь, чтобы побыстрее преодолеть оставшееся расстояние. Огюстен даже побежал ей навстречу и помог спешиться. Маргарита почти упала с седла в его объятия.

— Ты, наверное, совсем выбилась из сил? — с тревогой спросил он.

Улыбаясь от счастья, она помотала головой, покрепче прижимаясь к нему.

— У меня был очень заботливый спутник, хотя он и пренебрегал отдыхом. Мне хотелось добраться сюда как можно скорее. Я так рада видеть тебя живым и невредимым!..

— Пойдем в дом. Мне нужно о многом тебе сообщить.

Он повел ее по лестнице наверх, в спальню с низкими черными дубовыми балками, где ему приводилось наклонять голову, чтобы не задеть их. Маргарите не хотелось есть, но он уговорил ее выпить хотя бы чашечку кофе. За кофе он и рассказал ей о том, что произошло, не забыв упомянуть и об участи, постигшей Стефана.

— Это означает, что мы должны как можно скорее уехать из Франции, — задумчиво произнесла она. — Мне очень жаль твоего отца.

— Дорогая моя… — его голос был полон самой глубокой грусти. — Тебе нельзя ехать со мной…

Она в недоумении уставилась на него:

— Я не боюсь того, что ждет нас впереди. Мне нечего терять. Я хочу одного — быть всегда рядом с тобой. Ты хочешь сказать, что мы должны отправиться по очереди — сначала ты, а потом я?

Огюстен покачал головой; отчаяние исказило его лицо:

— Нет… Но когда я просил Оунвиля привести тебя сюда, я тоже думал, что мы всегда будем вместе. Но теперь… теперь все изменилось! Со мной поедет Сюзанна. Она тоже сейчас здесь, в этой деревне, но на другом постоялом дворе. Она приехала предупредить, что король собирается отдать приказ о моем аресте, привезла с собой детей и готова покинуть Францию вместе со мной.

Маргарита медленно поднялась из-за дубового стола, за которым они сидели. Казалось, ее руки и ноги враз онемели и сделались как каменные. Она сделала несколько неуклюжих шагов к окну и уставилась невидящим взглядом куда-то в море.

— Почему ты сделал именно такой выбор?

Огюстен подошел и встал у нее за спиной, ласково обняв за плечи.

— Эдмунд — мой сын. Я хотел, чтобы он носил мою фамилию. Поскольку браки между католиками и гугенотами сейчас запрещены, мы с Сюзанной обвенчались тайно, через несколько часов после похорон Жака.

После этих слов в Маргариту словно бес все лился. Она вырвалась из рук Огюстена и бросилась на него, дико визжа и царапаясь. Огюстен пытался удержать ее и несколько раз стукнулся головой о низкие балки. Все-таки ему удалось схватить Маргариту за запястья, когда она в отчаянии стала колотить его кулаками в грудь. Так он держал ее, пока приступ бешенства не прошел и она, обессиленная, не повисла на нем всем телом.

— Почему же ты ничего не сказал мне раньше?

— И потерял бы тебя? Давным-давно в хижине твоих родителей ты сказала, что никогда не будешь делить меня с женой, к которой я тоже буду питать какие-то чувства. Сюзанна всегда была мне дорога, и ты это знала, но то, что я чувствовал к ней, никогда не затрагивало мою любовь к тебе. Однако ты никогда и ни за что не осталась бы со мной, если бы знала, что я женился на ней.

— А теперь ты теряешь меня, ибо таково твое желание? — бросила она ему в лицо резкий упрек, подобный пощечине.

— Если бы Сюзанна не захотела поехать со мной, я бы взял тебя, как и было задумано с самого начала. Но она — моя жена, мать моего сына и хочет отправиться со мной в добровольное изгнание.

— Как же она могла делить тебя со мной?

— Меня не нужно было ни с кем делить… — Он взял ее за плечи и привлек к себе, целуя пышные рыжие волосы; лицо его выражало сильнейшие муки: в эту минуту он терял ее, эту женщину, которая всегда была частью его самого и всегда ею станется. — Кроме тех нескольких дней, что я провел с Сюзанной, когда думал, что потерял тебя и ты ушла к Ле Пеллетьеру, между нами ничего не было. Она смирилась с тем, что ты целиком завладела моим сердцем.

Она отстранилась и, закинув голову, стала всматриваться в его печальные глаза.

— И все-таки ты знал, что рано или поздно правда выйдет наружу…

— Я надеялся, что это случится еще не скоро и что к тому времени обстоятельства сложатся так, что ты не сможешь оставить меня.

Маргарита устало закрыла глаза и склонила голову на его плечо. Они прожили вместе почти пять лет, но всю оставшуюся жизнь им отныне суждено было провести в разлуке. Огюстен начал говорить о том, что им уже сделаны все необходимые распоряжения, чтобы обеспечить ее будущее, но она не могла собраться с мыслями, которые блуждали где-то очень далеко по извилистой тропе боли и страданий. Сколько бы времени ни прошло, но ее принятое несколько лет назад решение нисколько бы не изменилось. Когда-то она думала, что брак, заключенный Огюстеном по необходимости и без любви, не явился бы препятствием в их отношениях, но теперь, как впрочем и тогда, Маргарита отчетливо осознала, что никогда бы не согласилась на второстепенную роль в тени жены, которую он искренне обожал. Любовь Сюзанны слишком беззаветна и велика, чтобы со временем не породить в Огюстене чувство замешательства и понимания двусмысленности ситуации. Даже если бы этого бегства в Англию никогда не случилось, Сюзанна все равно сумела бы, так или иначе, утвердиться в своих правах законной жены.

— Сколько же у нас осталось времени? — спросила она, едва шевеля губами.

— Корабль отплывет с приливом. До него остался ровно час.

Ее дрожащие пальцы потянулись к нему и развязали шейный платок, а затем стали расстегивать крючки платья.

— Еще раз, последний… — прошептала Маргарита. Никогда еще он не слышал в ее голосе столько страсти, но теперь к ней примешивалось и острое чувство обреченности.

Огюстен понес ее на кровать, и они слились в неистовом, прощальном любовном порыве. Ласки Огюстена, нежные и трепетные, зажгли в каждой частичке ее существа огонь, которому суждено было до самых последних дней согревать ее воспоминания. Точно так же Огюстен старался вобрать в себя все великолепие ее тела — тела, которое извивалось в его объятиях и неистово пульсировало. Ноги Маргариты обвились вокруг его талии, а руки судорожно сжимали его бедра, и они оба содрогнулись, вознесясь на вершину блаженства. Затем она осторожно и медленно выбралась из-под Огюстена, не желая терять ни капли его драгоценного семени, ибо никогда еще не испытывала такого сильного желания зачать от него ребенка, как сейчас.

Оставшись в постели, Маргарита с тоской наблюдала за тем, как он одевается, и его движения тоже были медленными и рассеянными, исполненными грусти, которая сейчас соединяла их и в то же время разрывала сердца. Когда Огюстен надел камзол, Маргарита встала и, закутавшись в простыню, подошла к нему, чтобы соединиться в последнем прощальном объятии. И снова последовали бурные поцелуи.

— Я люблю тебя, Маргарита, — произнес он задыхающимся от волнения голосом, — так, как никогда не любил ни одну женщину и не полюблю больше никого. Ты есть и навечно будешь моею, первой в моем сердце!

На лестнице, которая вела в спальню, послышались быстрые шаги, и вскоре в дверь забарабанили.

— Мсье Руссо! — настойчиво звал Пьер Оунвиль. — Пора выходить! Прилив уже начался. Скоро отплываем.

Огюстен подошел к двери и слегка приоткрыл ее:

— Сейчас иду. Подожди внизу. Мадемуазель Дремонт поедет с тобой назад в Версаль.

— Да, сир!

Когда Оунвиль стал тяжело спускаться вниз, Огюстен вернулся к Маргарите, оставив дверь приоткрытой. Маргарита подошла к столу, где лежала ее сумочка с драгоценностями, и вынула из нее тот самый версальский веер, на котором было выведено ее имя. Вложив его в руку Огюстена, она сказала:

— Возьми этот веер еще раз. Когда-то благодаря ему ты не забывал меня долгие годы. Пусть он и дальше напоминает обо мне. Может, когда-нибудь у тебя будет внучка. Отдай ей веер, и она будет думать о Франции, родине своего дедушки, а обо мне можешь и не упоминать… Этот веер никому не причинит боли, и в то же время он всегда будет связывать нас с тобой. — Она видела, что волна чувств, захлестнувшая Огюстена, не давала ему говорить, и он отвечал ей взглядом, полным беспредельного обожания. Маргарита нежно взяла в ладони это такое дорогое ей лицо и поцеловала его опять. Каждый знал, что это был их последний поцелуй.

— Прощай, моя дорогая Маргарита! — сказал он прерывисто и опустил голову.

У двери Огюстен остановился и, повернувшись с невыразимой болью в глазах, бросил на нее последний печальный взгляд, словно хотел унести с собой ее образ. Маргарита невероятным напряжением сил заставила себя сдержаться и не броситься с плачем ему в ноги в последней попытке удержать его. Он закрыл дверь, а Маргарита еще долго стояла неподвижно, хотя звук его шагов уже давно затих и не отдавался в ее ушах. Наконец, она медленно оперлась на край кровати и прислонилась лбом к резной спинке, погружаясь в пучину отчаяния, которое лишило ее на какое-то время способности двигаться и размышлять. Время словно остановилось для нее.

Сюзанна ожидала Огюстена в тесном и сыром трюме шхуны. Судно было битком набито беженцами-гугенотами — как бывшими обитателями Мануара, так и жителями других разоренных драгунами протестантских селений. Все они искали спасения на английском берегу. В душу Сюзанны закралось опасение, что он не придет, что Маргарите удастся найти способ удержать его, однако когда паруса на мачтах наполнились ветром и шхуна, подняв якорь, медленно отошла от причала, Огюстен спустился по трапу в трюм. Сюзанна сразу же поняла, что в нем произошли какие-то необратимые перемены. Перед ней стоял совершенно другой человек, не похожий на прежнего Огюстена, и стало ясно, что это она, а не Маргарита, потеряла его. Единственным связующим звеном между ними теперь был их сын. Из любви к нему Огюстен будет добр и с ней, будет заботиться о ней, но его сердце навсегда осталось во Франции.

ГЛАВА 9

Впоследствии Маргарита, как ни старалась, не могла вспомнить обратную дорогу в Версаль. Казалось, что с того момента, когда Огюстен исчез за дверью спальни, навсегда унося ее любовь, она погрузилась в какой-то кошмарный сон и не могла проснуться. Ее опять сопровождал Пьер. Сразу же после прибытия в Шато Сатори он отправился в мастерскую за Люсиль, как и просил Огюстен, который не хотел, чтобы эти первые страшные часы и дни в пустом доме Маргарита провела в полном одиночестве, охваченная отчаянием.

В доме царила мертвая, гнетущая тишина, и Маргарита двигалась как во сне. Она прошла в гостиную слоновой кости, где открыла ставни, впустив солнечный свет, и рухнула в кресло, обтянутое чехлом. Огюстен просил ее прочитать документы, которые положил в сумки, притороченные к седлу ее лошади, после того, как взял из них то, что ему было нужно. Теперь она решила заняться этим, чтобы хоть чем-то заполнить свое, как ей казалось, бессмысленное и никому не нужное существование. Еще раньше она извлекла все бумаги из сумок, которые Пьер снял с лошади и принес в зал. Развернув листки, Маргарита приступила к чтению. Когда она закончила, шок еще не прошел, но все же состояние оцепенения мало-помалу начало проходить, и кровь в жилах побежала быстрее.

Когда приехала Люсиль, Маргарита, все еще бледная, не похожая на саму себя (казалось, от нее остались лишь тень той прежней веселой, неистощимой на выдумки, стройной красавицы), уже ходила из комнаты в комнату и снимала с мебели чехлы.

— Помоги мне! — сразу же воскликнула Маргарита, едва Люсиль показалась на пороге. — Чтобы ни у кого не возникло подозрений, нужно, чтобы все здесь выглядело так, будто я никуда и не уезжала. Огюстена, наверное, уже хватились при дворе, особенно если король потребовал его к себе, а это значит, что в любую минуту за ним могут явиться солдаты.

Люсиль все поняла, не стала тратить время на дальнейшие расспросы и быстро включилась в работу, складывая чехлы, открывая ставни и окна и отпирая двери гостиных, спален, залов и других помещений. Когда все было приведено в прежний вид, Маргарита сбросила с себя покрытую дорожной пылью одежду, протерла лицо платком, смоченным в душистой розовой воде, и перевязала волосы свежей лентой. Затем она отправилась на поиски Люсиль и обнаружила ее на кухне. Сборы перед отъездом проходили в такой спешке, что слуги оставили впопыхах кое-какие съестные припасы, и Люсиль попыталась приготовить из них что-нибудь на скорую руку, Маргарита устало села за длинный деревянный стол и отпила немного вина из чашки, которую ей подала Люсиль.

— Огюстен подарил мне Шато Сатори… — ее голос дрожал, и казалось, что каждое слово ей дается с трудом. — Он подписал все необходимые документы давно, когда решил позаботиться о моем будущем на случай, если с ним что-нибудь произойдет. Все это сохранялось в тайне до последней минуты и стало для меня полной неожиданностью. Пьер уже сказал тебе, что Огюстен отправился в Англию с женой?

На лице Люсиль выразилось искреннее сочувствие:

— Да…

— Помимо недвижимости, он оставил мне еще и деньги, на которые я могу жить, ни в чем не нуждаясь, пока не подвернется состоятельный муж… — все же, несмотря на эти, казалось бы, обнадеживающие обстоятельства, ее голос звучал уныло и безжизненно. — Все сделано в соответствии с договором между моей матерью и Огюстеном, который они заключили при моем рождении. Лишь одного они не могли предусмотреть — того, что я никогда не выйду замуж.

Люсиль воздержалась от банальных утешений вроде того, что время залечит раны. Чувство одиночества после смерти любимого мужа было ей, как никому, хорошо знакомо и никогда не покидало ее.

— Однако содержание такого огромного особняка обойдется недешево. Боюсь, что твои финансы слишком быстро истощатся.

— Я буду пользоваться лишь частью комнат, а остальные закрою. Когда мы с Пьером возвращались с побережья, я забрала своих лошадей с постоялого двора, где мы в пути сменили их на свежих, так что лошади есть, колеса — тоже. Что касается прислуги, то с меня хватит одной горничной, и если понадобится убирать дом, стирать, гладить и прочее, я буду нанимать поденщиц.

Люсиль захотелось дать ей добрый совет:

— Этот особняк, если его продать, принесет целое состояние! Тебе было бы куда удобнее жить в маленьком уютном домике, не правда ли?

Застывшее, словно вылепленное из воска, лицо Маргариты вдруг исказилось в яростной, почти злобной гримасе, и она с горячностью затрясла головой:

— Нет! Никогда, слышишь! Этот дом я полюбила с той самой минуты, когда шагнула на порог, и я познала здесь, под его крышей, такое счастье, какое мне никогда больше не дано испытать, сколько бы я ни прожила на свете. Это подарок Огюстена, и здесь я окончу свои дни. Никто и никогда не отберет у меня Шато Сатори!

Люсиль тут же подняла руку, дабы показать, что она не настаивает на своем мнении.

— Наверное, все эти мысли возникли у тебя еще по дороге домой, когда вы ехали с побережья?

После бурного всплеска эмоций Маргарита резко сникла и тяжело вздохнула в ответ:

— Нет. Я еще не знала, что этот дом мой, пока не вернулась сюда. Неужели это было всего лишь час назад? Мне кажется, целые годы минули с той поры, как я вновь оказалась здесь. — Она резко оборвала свою речь. Зазвенел дверной колокольчик, и послышались глухие удары кулаков в дверь. Кто-то властно требовал, чтобы его немедленно впустили.

— Должно быть, они явились! Это солдаты! Быстро иди в гостиную слоновой кости и сиди там. Затопи камин. Возьми книгу и читай. Все должно выглядеть так, словно наш покой был нарушен этими незваными гостями, — выпалила Маргарита на одном дыхании, вскочив со стула.

Люсиль сделала как ей было приказано, а Маргарита, оглядевшись вокруг и удостоверившись, что все в порядке, распрямила плечи и, спустившись вниз, распахнула дверь. На крыльце стоял офицер в форме королевских мушкетеров; подчиненный ему небольшой отряд ждал, спешившись, во дворе перед входом.

— Добрый день, мадемуазель! Мне нужно видеть мсье Огюстена Руссо. Король требует его к себе.

— Его нет здесь.

— А где же его можно найти?

— Насколько мне известно, не во Франции. Он в большой спешке покинул Версаль и направился на побережье Нормандии. По моим расчетам, к этому времени он должен быть уже в Англии.

— А если вы лжете, мадемуазель? Я прибыл, чтобы найти его и доставить к королю любой ценой. Освободите проход и пропустите меня и моих людей!

Маргарита и не подумала двинуться с места:

— Я католичка. Этот дом — моя собственность. Никто не может войти в Шато Сатори без моего разрешения.

Офицер посмотрел на нее и нагло ухмыльнулся:

— Может быть, вы скажите еще, что у вас и документы есть на право владения этой недвижимостью?

— Подождите здесь. — В течение считанных минут Маргарита вихрем взлетела вверх по лестнице и, достав дарственную, удостоверенную по всей форме нотариусом, из письменного стола Огюстена, так же быстро спустилась назад.

Внимательно изучив документ, офицер вернул его Маргарите. Теперь он знал, что в этом случае следовало проявлять крайнюю осторожность. Король очень не любил, когда католиков подвергали грубому обращению или арестовывали по ошибке. Придав своему лицу приторно-елейное выражение, офицер сменил грубый приказ на учтивейшую просьбу.

— Прошу вашего разрешения, мадемуазель Дремонт, произвести обыск в Шато Сатори, чтобы я мог окончательно убедиться в отсутствии мсье Руссо и составить надлежащий рапорт моему начальству.

— В доме никого нет, кроме меня и моей подруги. Я разрешаю вам войти при условии, что над нами не будет учинено никакого насилия и все вещи останутся в целости и сохранности.

— Даю вам слово, мадемуазель. Мушкетеры рассыпались по всему дому, громыхая тяжелыми сапогами.

В гостиной Маргарита и Люсиль сидели в креслах по обе стороны от камина и ждали окончания обыска. Когда офицер явился, чтобы объявить о тщетности поисков и извиниться еще раз перед уходом, Маргарита уже прекрасно владела собой и была готова к ответу на его последний вопрос, который был задан как бы невзначай, но имел большое значение:

— Кстати, мадемуазель Дремонт, а вам не страшно оставаться здесь совсем одной? Я не заметил в доме ни одного лакея или горничной…

— До того, как этот дом стал моим, всех слуг нанимал мсье Руссо, и, естественно, они все до единого были его единоверцами. После его бегства все они были уволены. Я — законопослушная подданная короля и не могла держать у себя в доме протестантов.

Офицер понимающе кивнул, признав ее аргумент неотразимым. Вполне логично, что, став полновластной хозяйкой Шато Сатори, она решила навести новых слуг, которые были бы преданы лично ей, а не прежнему владельцу. То, что эта женщина не попыталась бежать вместе со своим любовником, доказывало ее безусловную преданность королю.

— Благодарю вас! Вы правильно поняли свой долг и разрешили нам произвести обыск. Поиски будут продолжены на прилегающей к вашему дому местности, но вас лично мы уже беспокоить не станем. Можете закрывать дверь и спокойно отдыхать, мадемуазель.

Именно так Маргарита и поступила, спустившись вместе с ним вниз. Когда по прошествии довольно долгого времени она так и не появилась в гостиной, встревоженная Люсиль обнаружила Маргариту внизу в зале. Она стояла, прислонившись лбом к двери, словно не имела сил даже для того, чтобы пошевелиться. Услышав шаги приближавшейся Люсиль, Маргарита обернулась. Ее лицо выражало смесь триумфа и отчаяния.

— Кажется, я забеременела, Люсиль! Я очень хочу родить сына Огюстена в этом доме!

Надежды оказались напрасными. Пережив (уже во второй раз) горькое разочарование, Маргарита как никогда отдалась работе, находя в ней единственное утешение. Всю свою энергию и изобретательность она направила на то, чтобы ее вееры были признаны не просто хорошими, но лучшими во всей Франции. Ничем другим Маргарита решительно не интересовалась. Она уже давно гордилась тем, что ее мастерская приносила доход скромный, но вполне достаточный для независимого существования, а теперь дело выглядело так, будто она вознамерилась соревноваться с самим Шато Сатори. Посоветовавшись с одним знакомым банкиром, она отложила из денег, оставленных Огюстеном, сумму на содержание дома, а остальные положила в банк. Ее теперешнее существование разительно отличалось от прежнего, ибо она жила в той части особняка, которая меньше всего напоминала ей об Огюстене. Ее спальней стала одна из гостевых комнат, а в качестве гостиной использовали небольшой зал. Редко кто посещал ее по делам в Шато Сатори, ну а тех, кто все же заезжал, она принимала в гостиной слоновой кости. Как только при дворе распространился слух о побеге Огюстена в Англию, в первые дни после этого известия многие придворные устремились в Шато Сатори и наперебой стали предлагать Маргарите найти замену Огюстену, однако всем им было тут же указано на дверь, и вскоре ее опять оставили в покое.

До тех пор, пока вся гугенотская община не узнала о том, что в Шато Сатори сменился владелец, беженцы продолжали использовать его как перевалочный пункт. Они обычно стучали в освещенное окно, когда Маргарита еще не спала и находилась внизу, или же подавали знак, подражая уханью филина, если в доме были потушены огни и Маргарита спала наверху. Эти простые сигналы были знакомы ей еще с тех пор, как Огюстен ввел ее в курс дела и она сама встречала беженцев и проводила их через подвал в мансарду. Ей не приходилось бояться разоблачения, ибо постоянная служанка, нанятая ею, хотя и была старательной и трудолюбивой женщиной, в то же время не отличалась особой сообразительностью и к тому же храпела все ночи напролет в самой дальней комнате особняка. Поденщицы приходили не каждый день и всего на несколько часов, а еду для беженцев Маргарита готовила сама.

Жестокое преследование протестантов не прекращалось. У некоторых несчастных, пользовавшихся гостеприимством Маргариты, на теле в нескольких местах было выжжено клеймо в виде буквы «Г». Это означало, что носитель знака является презренным еретиком. Один человек скончался от ран в мансарде, и его пришлось похоронить с помощью его же товарищей в могиле, вырытой в густых зарослях кустарника, куда давно уже не ступала ничья нога. Если беженцы нуждались в одежде, Маргарита снабжала их рубашками и камзолами из гардероба Огюстена или подбирала что-то из своих платьев. У нее имелись даже игрушки для детей и она охотно бы усыновила нескольких малышей, оставшихся без родителей, если бы это было возможно. Затем, хотя исход гугенотов из Франции не прекратился, в Шато Сатори они стали появляться все реже и реже, а вскоре и вовсе исчезли.

Отмена Нантского эдикта имела далеко идущие последствия, которых Людовик не предвидел. Его кровавая расправа над гугенотами вызвала шквал возмущенной критики по всей Европе. Даже некоторые католические страны осудили политику Людовика по отношению к части собственного населения, не говоря уже о государствах, где у власти находились правители-протестанты, которые сразу же начали создавать против него союз, и вскоре Франция оказалась окруженной врагами со всех сторон, Людовик, пребывая в благодушии, уверенный в превосходстве своей армии, и не думал печалиться, а напротив, замыслил новое строительство.

— Я построил Версаль для двора, а Марли для друзей. Теперь же мне необходимо прибежище для себя самого.

— Какое же место ты выбрал для этого? — спросила Франсуаза де Ментенон, поднимая глаза от алтарного покрывала, которое вышивала. Вся Франция уже знала, что она является женой короля. Ее глубоко ранило сознание того, что на нее смотрят как на очередную любовницу Людовика, и, чтобы угодить ей, он приказал официально объявить об их браке.

— Там, где сейчас находится фарфоровый Трианон. На этом месте встанет новый Трианон, на этот раз из мрамора, и предназначен он будет только для меня. В нем мы будем отдыхать от мирской суеты.

Она снова склонила голову над своей вышивкой. О каком покое можно было говорить в обществе этого жизнерадостного, полного сил мужчины, который изо дня в день, да еще по нескольку раз, заставлял ее предаваться плотским утехам? Он не мог усидеть на одном месте, ему все время требовался свежий воздух. Находясь в помещении, он, желая дышать полной грудью, широко распахивал окна и делал это даже в самые жестокие зимние холода. Ему было совершенно наплевать на то, что она или кто-то другой мог быть подвержен простудам из-за сквозняков или устал с дороги, или кому-то нездоровилось. Если ему было скучно, все вокруг должны были изображать веселье и всячески угождать его желаниям и капризам. И все же Франсуаза могла понять его стремление на время удаляться от двора. Стоило кому-то лишь шепнуть о том, что Людовик подумывает об отъезде в Марли, как тут же по всем коридорам выстраивались шеренги придворных, желавших сопровождать его в этой поездке. «Марли, сир?» — спрашивал каждый из них, когда король проходил мимо. Если он кивал, они знали, что вожделенное приглашение у них в кармане; если же не удостаивал их вниманием, эти люди сгорали от зависти к немногим счастливчикам.

Прелестный, миниатюрный дворец в Трианоне, украшенный пилястрами из розового мрамора, был окончательно отделан через три года после подписания указа об отмене Нантского эдикта. И сентябре же следующего года Людовик вверг Францию в войну, которая положила конец всем земляным работам на реке Юре. Войска ушли оттуда, чтобы вместо риска умереть от лихорадки подвергнуться другому, к которому они привыкли больше и который потому казался им естественным. Смерть от пули, выпущенной из мушкета, или от удара драгунского палаша считалась куда более почетной. В магазине Маргариты шла бойкая торговля дешевыми веерами, которые раскупались солдатами уходивших на войну полков для своих жен и подружек. Когда Кларисса сообщила, что придворные, также отправлявшиеся вместе с войсками, выражали желание приобрести изделия поизящнее и, соответственно, подороже, Маргарита поняла, что нужно разработать совершенно иную модель веера, но для этого требовались деньги. В течение следующих двух-трех дней она советовалась со своим банкиром, разговаривала с некоторыми ювелирами и золотых дел мастерами, оценивала качество кружев из Лилля, Валенсии и Фландрии. Она хотела получить все самое лучшее, что только можно было купить за деньги. Когда все было улажено и под руководством Люсиль началась работа по изготовлению образцов новых вееров, Маргарита пошла в малиновый зал, где над камином висел портрет Огюстена. Именно в этой комнате они впервые вместе ужинали и шутили тогда, что подают на стол и обслуживают их невидимки. Она не заходила сюда со дня возвращения с побережья, когда ей пришлось снимать чехлы перед приходом солдат, после чего этот зал был заперт вместе с большей частью других помещений, использовать которые не было необходимости.

Она открыла ставни, и в прекрасный зал мощным потоком хлынул дневной свет. Постояв у окна, Маргарита обернулась, хотя это движение и стоило ей огромных усилий, и посмотрела на портрет. В то же самое мгновение она судорожно закрыла ладонью рот, чтобы не зарыдать. У нее в горле стоял комок, грозивший вырваться наружу, и Маргарита чувствовала, что вот-вот разразится бурными слезами и тем самым нарушит обещание, которое она дала себе после первых, самых тяжелых в ее жизни дней: никогда больше не плакать. Разумеется, она знала, что ей придется испытать боль и готовила себя к этому, но все же казалось, что напряженная работа приглушила горечь потери и за четыре года разлуки она привыкла к своему одинокому существованию. Однако сила вновь вспыхнувшего чувства ошеломила и опрокинула ее. Маргарита, словно зачарованная, медленно приблизилась к портрету и стала жадно всматриваться в дорогие черты человека, навсегда исчезнувшего из ее жизни. Художник так искусно изобразил глаза Огюстена, что Маргарите казалось, будто он смотрит прямо на нее.

— Я знаю, что ты в Лондоне… — ее шепот разносился по всему залу. Всего лишь пару дней назад знакомый банкир сообщил ей об этом. — Теперь ты — владелец процветающего банка на Ломбард-Стрит. И вот я пришла сказать, что наконец-то даю тебе шанс вложить капитал в мое дело. Ведь ты всегда этого хотел, не так ли? Конечно, я никак не ожидала, что твое желание сбудется при таких странных обстоятельствах. Я собираюсь делать новые вееры, украшенные бриллиантами и жемчугами — для знати. Я уже давно хотела этим заняться и даже приготовила несколько образцов в надежде, что и для них придет время. Твое золото открыло мне дорогу! Помнишь тот кошелек с луидорами, что ты дал моей матери как плату за веер с моим именем? Те деньги очень помогли мне. Вот и теперь благодаря золоту, оставленному тобой, я добьюсь нового успеха. Я обязательно сделаю это!..

Ее голос задрожал и прервался. Она повернулась спиной к портрету и вышла из зала. Отныне его двойные двери больше никогда не запирались. Со временем Маргарита сможет сесть в этом зале за накрытый стол и не чувствовать каждый раз, когда ее глаза встречались с глазами, изображенными на портрете, что умирает небольшая частичка ее души. Но до этого ей предстояло прожить еще очень много долгих лет…

Чтобы довести свою новую затею до конца, Маргарите пришлось преодолеть немало трудностей. Прежде всего, она подала письменное прошение продавать товар с лотка в вестибюле и встретила отказ. Ей было сказано, что никаких новых лотков в дополнение к уже имеющимся устанавливать не позволяется. Новые вееры нельзя было продавать из корзины Клариссы, ибо это во многом обесценило бы их в глазах богатых и разборчивых покупателей, да и в любом случае Маргарита не хотела лишаться хоть и небольшого, но постоянного источника дохода от сбыта дешевых вееров. Несколько образцов роскошных вееров было выставлено в окне магазина, но клиенты, на которых она рассчитывала, не привыкли искать такие предметы в небольшой галантерейной лавке, расположенной вдали от центральных улиц. Однако настоящее несчастье подстерегало Маргариту впереди. Через несколько недель какой-то вор, соблазнившись видом сверкающих драгоценностей, разбил окно и похитил вееры. Позже их нашли, но, естественно, уже без драгоценностей.

В течение нескольких месяцев Маргарите никак не удавалось наладить сбыт новых вееров, и ее постигло горькое разочарование, так как расходы на их изготовление не окупались и становились непомерными. И тогда она еще раз решилась пустить в ход основной капитал и, взяв туго набитый луидорами кошелек, отправилась к чиновнику, ведавшему торговлей в вестибюле. Тот любезно принял ее и поинтересовался о причине визита, предположив про себя, что у Маргариты возникли какие-нибудь мелкие неприятности, связанные с ее продавщицей, торговавшей из корзины. Когда же она приступила к делу и прямо сказала, что готова заплатить требуемую взятку за внесение ее имени в официальный список владельцев лотков, этот чиновник сразу же выразил желание помочь ей, и они довольно быстро уладили вопрос о размере вознаграждения и остались довольны друг другом. Маргарита добилась того, чтобы ее фамилия стояла первой в списке желающих, а чиновник заполучил кругленькую сумму, которая целиком перекочевала в его карман, не принеся королевской казне ни единого су. Это была одна из самых выгодных незаконных сделок, которую ему удалось провернуть за все время пребывания на этом посту.

Но даже после этого ей пришлось ждать. Ее покровитель не мог творить чудеса и расширить вестибюль, чтобы там появилось место для лотка Маргариты. Прошло много месяцев, занятых ежедневной кропотливой и утомительной работой в мастерской и магазине, но Маргарита не сетовала на судьбу, да и некогда ей было углубляться в собственные переживания по поводу всех случившихся с ней бед. У нее было любимое дело, которому она и отдавала все свое время. Теперь ничто не отвлекало Маргариту. Ей не к кому было спешить по вечерам: ни семьи, ни любимого человека у нее не было. Энергия, помноженная на талант и настойчивость, дала превосходные результаты. Маргарита придумала множество великолепных узоров, которые только ждали своего часа. Она твердо верила, что рано или поздно, но все эти птицы, цветы и гирлянды, даже сцены балов и маскарадов в Версальских садах действительно украсят изящные вееры, искрящиеся разноцветными жемчужинами, рубинами, сапфирами, алмазами и изумрудами.

Ровно через два года после того, как первые вееры с драгоценностями появились в окне ее магазина, Маргарита получила уведомление, что наконец-то освободилось место для лотка. Она тотчас же отправилась подтвердить свое прошение и была восхищена, обнаружив, что ее лоток будет стоять в самом выгодном месте, на виду у всех, кто спускался или поднимался по лестнице Королевы. Когда лоток был установлен, Маргарита позаботилась о том, чтобы его задрапировали розовым бархатом, а балдахин сделали из цветного шелка.

Разрешение на установку лотка подоспело как нельзя более кстати. По времени оно совпало с известиями о предстоящей свадьбе второй побочной дочери короля от Атенаис де Монтеспан и молодого герцога де Шартре. Король неизменно придерживался в этом вопросе твердой линии: все его незаконнорожденные дети обычно вступали в браки с отпрысками самых именитых семей Франции. Этикет требовал, чтобы по такому случаю весь двор был разодет в самые роскошные, поражающие бешеной дороговизной наряды. Придворные, как правило, старались перещеголять друг друга и тратили целые состояния на драгоценности, которыми были густо усыпаны их камзолы и платья. В первое же утро, когда появился лоток Маргариты, ее вееры, ослепительно сверкавшие алмазами и прочими драгоценностями там, где раньше продавались скучные, унылые картины, не могли не привлечь внимания тех, кто охотился за уникальными предметами роскоши. Маргарита пришла в вестибюль спозаранку: она желала окончательно убедиться в том, что лоток выглядит именно так, как ей хотелось.

— Я очень волнуюсь, — призналась она Клариссе.

— Успокойтесь, пожалуйста, прошу вас! — подбодрила ее девушка. — Я прекрасно помню все, что должна сказать и сделать, как только вы мне подадите знак.

В эту минуту несколько придворных, возвращавшихся с утренней верховой прогулки, остановились у лотка и с явным интересом стали разглядывать товары. Перед тем, как следовать дальше, они пообещали вернуться за покупками. Начало было многообещающим.

Постепенно двор проснулся, и жизнь потекла своим чередом. Те, кто спешил в этот знаменательный день по делам, пробегали с лестницы по вестибюлю, ни на что не обращая внимания. Однако вскоре появились и праздные гуляки, и тогда около лотка вмиг возникло настоящее столпотворение. Именно тогда Маргарита и приступила к осуществлению своего плана, на который она поставила все. Как и было предусмотрено, она жестом приказала Клариссе занять ее место. Девушка поставила корзину под прилавок и стала отвечать на вопросы будущих клиентов.

— Да, мадам, на этом узоре по вашему желанию вместо рубинов можно поставить сапфиры. Да, сир, вот веер с жемчугом.

Маргарита выскользнула из вестибюля и села в свою карету. Забрав по пути ювелира, она помчалась домой, в Шато Сатори. Там она усадила его в гостиной слоновой кости и, закрыв дверь, поспешила в потайную комнату, где у нее хранился весь запас вееров, украшенных драгоценностями. Вернувшись в гостиную, Маргарита разложила часть изделий на демонстрационном столике, а остальные спрятала. Теперь оставалось лишь ждать. Минуты медленно истекали и казались часами. Ювелир, одетый в свой лучший камзол, был представительным мужчиной, которому не исполнилось еще и сорока лет. Долгое ожидание, похоже, совсем не смущало его, ведь его нанимали на определенное время и платили соответственно, да и, кроме того, сама работа с веерами доставляла ему большое наслаждение. Еще до возвращения Маргариты он открыл свою шкатулку и выложил драгоценные и полудрагоценные камни на подносы с шелковым дном.

— Не сделала ли я ошибку, мсье Догнель? — спросила Маргарита, и в ее голосе прозвучали тревожные нотки. Прошел уже целый час, а посетителей все не было. Она рассчитывала на то, что ее вееры могут оказаться в центре внимания придворных франтов и благодаря капризу судьбы войти в моду. Как ей рассказывал Огюстен, именно так и бывало со многими вещами, ставшими неотъемлемой принадлежностью одежды или быта двора.

— Еще слишком рано, мадемуазель.

Едва успел Догнель произнести эти слова, как они оба заметили в окне экипаж, проехавший в главные ворота. Маргарита торжествующе воскликнула:

— Ну вот! Один покупатель уже явился!

— Будем надеяться, что и остальные не заставят себя ждать.

Первыми, кого встретил дворецкий, недавно нанятый Маргаритой по этому случаю, оказались молодой маркиз и его жена. Маргарита видела их у лотка перед уходом и встретила очень приветливо и любезно, как и подобает хорошо воспитанной хозяйке, принимающей в своем доме почетных гостей. Маркиз и маркиза почувствовали себя непринужденно, хотя и не знали еще, чего им следовало здесь ожидать. Они удивились, что вееры, выставленные в Версальском дворце, были образцами и не предназначались для продажи.

— Нет ничего лучше, чем выбрать веер в приятной обстановке, — ответила Маргарита, приглашая их следовать за ней в гостиную слоновой кости. — Это мой ювелир, мсье Догнель, который покажет вам богатую коллекцию камней и поможет сделать правильный выбор.

Маркиза устремилась к веерам, лежавшим на столике. Она была в восторге от того, что именно ей представилась возможность выбрать веер первой. А Маргарита тем временем кивнула дворецкому, чтобы тот принес прохладительные напитки и легкие закуски. Едва маркиз и маркиза выпили по фужеру приятного, щекочущего небо игристого вина, как прибыл второй экипаж, а за ним третий. Поскольку все присутствующие были знакомы друг с другом, покупка вееров превратилась в своего рода событие светской жизни. Знатные дамы и кавалеры прохаживались по залу, весело болтая, или подкреплялись у стола с едой и питьем. На с мену уезжавшим прибывали новые посетители, и никто не покинул Шато Сатори без покупки.

Вскоре Маргарита была вынуждена нанять еще работниц, ибо спрос на новые вееры все возрастал, а Догнель со своими помощниками трудился почти круглые сутки, чтобы успеть выполнить все заказы накануне Государственного бала, который должен был состояться в начале масленой недели. На следующий после него день была назначена свадьба. К этому времени среди придворных дам вошло в моду обмахиваться веерами, купленными в роскошном Шато Сатори.

Довольно скоро Маргарита увидела, что этими помещениями обойтись нельзя и придется открыть все залы и гостиные первого этажа. Придворные теперь стали заезжать в Шато Сатори просто потому, что так было принято. Иногда они даже не делали никаких покупок, но этого от них никто и не ожидал. Они свободно расхаживали по дому, потягивая из фарфоровых чашек горячий шоколад или кофе. Для тех, кто предпочитал вино, имелся широкий выбор самых превосходных сортов. Нельзя не упомянуть и еще об одном обстоятельстве. Курение женщин считалось предосудительным пороком, предаваться которому в Версале было рискованно, ибо король каким-то образом всегда узнавал о всех тайных сборищах женщин, пристрастившихся к табачному зелью. И тогда бедные курильщицы обратились за помощью к Маргарите, которая предоставила им для этой цели помещение зимнего сада. Оно находилось на отшибе и имело свой вход. Там, среди апельсиновых деревьев и других экзотических растений, дамы попыхивали фарфоровыми трубками с очень длинными чубуками и отводили душу, обмениваясь последними сплетнями и слухами. Их высокие пышные прически при этом похожи на водопады.

Первое время сюда наведывались и любовные парочки, надеясь обнаружить здесь удобное место для свиданий, но вскоре поняли, что это было заведение, где в непринужденной, неформальной обстановке совершались коммерческие операции, и превращать его в вертеп им никто не позволит. Если во время посещений Шато Сатори происходили знакомства, результатом которых становились интимные встречи в каком-то другом месте, это никого не касалось, ибо было личным делом партнеров. — От них требовалось лишь одно — не удовлетворять свою страсть под крышей особняка Маргариты, которая ни за что не хотела ронять репутацию почтенной хозяйки Шато Сатори, принимая на себя роль сводни.

Маргарита стала устраивать музыкальные концерты, на которые рассылались специальные приглашения. Затем она пошла еще дальше, и раз в месяц Шато Сатори становился литературным салоном, где поэты читали свои новые стихи, а писатели рассказывали о своих книгах. Даже видные ученые иногда приглашались туда для чтения лекций о последних научных открытиях. Постепенно приглашение в Шато Сатори стало цениться придворными столь же высоко, как и приглашение в Марли. По этой причине они старались не делать долгов и на месте оплачивать покупки и счета за еду и напитки. Поведение мадемуазель Дремонт не оставляло сомнений в том, что должникам вход в ее заведение будет навсегда заказан.

Те, кто еще помнил Маргариту рядом с Огюстеном Руссо, не могли не задуматься о происшедших с ней разительных переменах. Теперь это была властная, собранная, знающая себе цену женщина, которая внушала невольное почтение и умела держать на расстоянии непрошеных кавалеров, несмотря на все свое кажущееся радушие и теплую, обаятельную улыбку. Неудачливые соискатели ее благосклонности не без иронии говорили о том, что перед бегством Руссо, должно быть, надел на свою любовницу средневековый пояс верности. За этой шуткой скрывалась острая обида и досада, ибо оставалось непонятным, как такая обворожительная, красивая женщина, гибко и грациозно скользящая в толпе многочисленных гостей, может быть совершенно безразличной к их обольстительным речам и манерам.

Однако в глубине души она вовсе не обладала такой стойкой защитой, как казалось на первый взгляд. Ей было двадцать восемь лет; она уже однажды испытала любовь страстного мужчины, и с тех пор работа заменила ей все, став воплощением всех ее устремлений и поглотив физиологические инстинкты. Разумеется, временами ее пылкая плоть восставала, протестуя против такого варварского обращения. Маргарите хотелось вновь испытать силу и страсть мужских объятий, поцелуи и нежные прикосновения ласковых рук любовника, ее лоно горело от неудовлетворенного томления. Нельзя сказать, что за все это время на ее пути не попадались мужчины, которые не заинтересовали бы ее, но все встречи и свидания заканчивались безрезультатно. Рана в ее сердце еще не зажила, и поэтому Маргарита пугалась всякой связи, которая могла бы угрожать ее душевному покою. Иногда ей казалось, что до конца своих дней она обречена жить в одиночестве.

Теперь на Маргариту посыпался дождь приглашений, но она была очень осторожна и принимала их лишь в том случае, если точно знала, что в этом же месте не окажется и сам король. Сыграв на страсти придворных к модным веяниям, она в то же время никогда не рассчитывала на то, что в свете ее будут принимать как равную. С ней случилось то же самое, что и с Франсуазой де Ментенон, которая в свое время была всего лишь скромной женой бедного поэта Скаррона и сама пробивала себе дорогу в высших кругах. Для нее все закончилось браком с королем. Маргарита же не видела в браке никакого смысла, ибо полагала, что никогда не сможет зачать и родить ребенка, и поэтому все выгоды брачной жизни в ее глазах перечеркивались этим важным обстоятельством.

Она создала новый тип вееров — портретные, при изготовлении которых рисунок наносился на шелк при помощи той же техники, что использовали ее мать и бабушка. Каждая вещь была по-своему неповторима, изображая какую-либо сцену из жизни Версальского двора, а среди ее участников — покупателя веера. Маргарита нарисовала короля, отъезжающего на войну во Фландрию, в обществе нескольких знатных дам, которых он почтил своим приглашением сопровождать его. Дамы узнали себя на веерах. Как и предвидела Маргарита, это привело к тому, что покупатели стали заказывать вееры, которые запечатлели бы их владельцев на Государственном бале или на охоте. Какая-нибудь молодая дама, прибывшая ко двору не так давно, просила нарисовать сцену ее собственной свадьбы. Такие вееры приобрели необыкновенную популярность, и работницы Маргариты успевали выполнять заказы лишь благодаря огромному напряжению всех сил. В этот период ее состояние совершенно неожиданно увеличилось, и на значительную сумму.

К Маргарите явился ее адвокат и сообщил новость, которая поразила ее и обрадовала. Оказалось, что деньги от продажи Мануара вместе с землей и всем, что на ней было и когда-то принадлежало семье Руссо, должны были поступить в собственность мадемуазель Дремонт, как гласило распоряжение Огюстена, сделанное им в письменной форме еще за два года до вынужденного бегства в Англию и хранившееся у нотариуса.

Маргарита запротестовала:

— Но он отдал это распоряжение на случай, если с ним произойдет что-либо непредвиденное: его могли посадить в Бастилию; он мог внезапно заболеть и скончаться… Да и, в конце концов, мало ли что может случиться в жизни с человеком? Его отец часто болел, и эта собственность все равно должна была достаться Огюстену, вот он и включил мое имя в список наследников. Эти деньги принадлежат по праву ему и должны быть пересланы в Лондон!

— Даже если бы мы и не находились в состоянии войны с Англией, это было бы невозможно, — ответил адвокат. — Деньги от продажи собственности протестантов конфискуются в королевскую казну в том случае, если не находятся лица, обладающие законным правом наследования и исповедующие католическую веру. Так что у вас нет выбора, мадемуазель! Деньги ваши. — Обычно суровое, его лицо еще больше помрачнело. — Не жалейте гугенотов, мадемуазель! Все они перед тем как удрать, успели прихватить с собой большую часть своих богатств и теперь живут себе на новом месте припеваючи!

Она знала, что, помимо Англии и Голландии, протестанты основали свои поселения и в других местах, — в Женеве, например, и даже в некоторых католических государствах, таких, как Генуя в Италии, которые с большим неодобрением отнеслись к религиозным преследованиям, начатым Людовиком XIV. На протестантов там смотрели как на собратьев-христиан. Всего же страну покинуло около четверти миллиона гугенотов. Часть их на чужбине весьма преуспела и стала использовать эти деньги на оказание помощи нуждающимся собратьям по вере, устраивая различные предприятия, где они могли бы заработать себе на жизнь.

Когда хозяин шляпной мастерской надумал ее продать, Маргарита купила это здание, а заодно и все постройки, находившиеся на заднем дворе. Там она разместила ювелирную мастерскую, где работали три ювелира; два больших помещения были отданы под производство тесьмы, а в остальных комнатах Маргарита развернула дополнительное производство вееров, для чего она наняла еще несколько работниц. Там, где раньше продавали шляпы, она сделала ремонт, и теперь ее товар разместился в куда более выгодных условиях — на прекрасно декорированных витринах — и привлекал к себе внимание издалека. Старый магазин и этажи над ним были переоборудованы под жилье для веерщиц, многие из которых совсем недавно перебрались в Версаль из деревни в поисках средств к существованию. Если двор переезжал в Фонтенбло, то Маргарита посылала вслед и своих торговок с большим запасом товара, выбирая для этой работы женщин, на которых можно было положиться. И в довершение ко всему она открыла в Париже магазин, окна которого выходили прямо на широкий проспект Елисейских полей.

В 1697 году состоялась еще одна важная свадьба. Сын Великого дофина, герцог Бургундский, женился на очень привлекательной и озорной савойской принцессе Марии-Аделаиде. Для Людовика и Франсуазы она стала любимой внучкой и принесла в их покои заразительное веселье и смех. Теперь король и мадам де Ментенон все больше времени проводили вместе и редко покидали Версаль. Людовик занимался чтением различных документов и принимал по ним решения; он работал за письменным столом, а Франсуаза неизменно что-то шила, вышивала или вязала. Возраст сказывался на короле, который с годами становился все более тучным, а его живот выдавался вперед так, что трещали пуговицы на камзоле. Хотя он по-прежнему продолжал внушать всему-двору почтительный страх, ибо казался вездесущим, и этикет требовал, чтобы придворные вели себя, словно марионетки, выполняя прихоти и капризы монарха, все же было заметно, что тон при дворе все больше начинает задавать молодежь, и король был этим доволен. Падение нравов придворной жизни достигло небывалого уровня. Распущенное поведение: занятия любовью на виду у всех в коридорах среди белого дня, оргии и кутежи — стало нормой. В Версале почти открыто начал действовать своеобразный клуб содомистов, число которых возрастало с катастрофической быстротой. Пресыщенная знать из кожи вон лезла, чтобы изобрести новые способы чувственных наслаждений и спастись от скуки.

Война закончилась маловыгодным для Франции Ризвикским миром, и это не могло удовлетворить Людовика, привыкшего к пышным и громким победам. И в это безрадостное время источником утешения для него явилась новая часовня, которую должен был построить Мансарт здесь, в Версале. Она должна была завершить ансамбль великого дворца, стать славным местом почитания Господа и гимном великому гению человека-строителя и поражать своими размерами. Белокаменная, в золоте, вымощенная внутри и снаружи разноцветными мраморными плитами, эта часовня должна была представлять собой образец совершенства каждой своей линией. На грациозных арочных сводах покоилась галерея с белыми колоннами, стремительно вздымавшимися к сводчатому потолку, расписанному картинами во славу Создателя.

Работа началась. Казалось, стрелки часов перевели назад: снова Версаль опутала паутина строительных лесов, натужно заскрипели лебедки и ворота. Рядом с местом, где должна была подняться часовня, лежали мраморные плиты и высились горы вынутой под фундамент земли, штабеля черепицы и других строительных материалов. Повсюду копошились сотни рабочих. Надзирать за ходом строительства Мансарту помогал опытный архитектор, работу которого он уважал с давних пор. Однажды посетив стройку и найдя темпы и качество работ вполне удовлетворительными, Мансарт предложил своему помощнику наведаться в Шато Сатори, где всегда можно было получить удовольствие от общения в приятной компании.

Маргарита, занимавшая гостей веселым разговором, повернула голову, когда дворецкий объявил о приходе новых гостей. Жюль Гардон-Мансарт был ей хорошо знаком по предыдущим посещениям, да и спутника его она узнала сразу же, несмотря на то, что со времени их первой и единственной встречи минуло уже семнадцать лет.

— Барон Пикард! — приветствовала его Маргарита, которую тут же захлестнула волна приятных воспоминаний. Ведь этот человек был когда-то связан с Огюстеном и напоминал о том счастливом времени, когда она впервые переступила порог Шато Сатори и дважды влюбилась: сначала в дом, а затем в человека, которому он принадлежал. — Какой чудесный сюрприз! Добро пожаловать в дом, который вы спроектировали и построили!

— Вы все еще помните меня? — Пикард был в равной степени приятно удивлен и обрадован, подумав, что в свои тридцать с лишним лет, будучи зрелой и красивой женщиной, она производила куда более приятное впечатление, чем та девушка, которая когда-то летним вечером поразила его своей экстравагантной внешностью и поведением, начав кружиться с расставленными руками на мраморной звезде в центре зала, а огненный нимб от лучей заходившего солнца сиял вокруг ее головы.

— Я бы узнала вас везде, но меня радует то, что мы с вами встретились снова именно здесь, в том самом месте. — Она говорила правду: не узнать его было трудно, хотя теперь барон выглядел значительно старше, а вместо золотых локонов на его голове красовался парик того же цвета. Он пополнел и раздался вширь, лицо стало несколько одутловатым, но улыбка по-прежнему отличалась открытостью и дружелюбием, и глаза все так же искрились радушием и добротой. — Вы заехали в Версаль погостить?

— Я пробуду здесь столько, сколько потребуется для того, чтобы построить новую часовню.

Глаза Маргариты расширились:

— Значит, у вас снова появилась здесь работа? А ваша жена с вами? Я была бы очень рада, если бы вы вдвоем как-нибудь отужинали у меня.

Пикард поспешил прервать ее:

— Я — вдовец.

— Ох, простите меня! Примите мои соболезнования. — Маргарита испугалась, что затронула больное место, и эта озабоченность отразилась на ее лице.

— Я почту за честь принять ваше милостивое приглашение, — быстро произнес Пикард, чтобы сгладить неловкость ситуации и не огорчать Маргариту.

Ее лицо прояснилось, и, продолжая выражать радость по поводу такой внезапной и приятной встречи, Маргарита подвела его к остальным гостям и представила.

Теперь она перестала взимать плату за услуги буфета и продажу вееров в гостиной слоновой кости устраивала лишь раз в неделю. Сбыт от этого никак не пострадал, зато удовольствие от светского приема не омрачалось ежеминутными деловыми заботами. Маргарита поступила так, потому что испытывала все более острую необходимость отвлечься от воспоминаний, ранивших ее сердце, когда она оставалась в полном одиночестве.

Накануне того вечера, когда он должен был ужинать в Шато Сатори, Лорент Пикард ощущал какой-то особый душевный подъем: подобного ему давно уже не доводилось испытывать. Поскольку строил он в основном загородные особняки, ему приходилось часто переезжать с места на место; построенные им в большом количестве изящные маленькие фамильные часовни привлекли внимание знаменитого Мансарта, и тот пригласил его на должность своего помощника для осуществления общего надзора за строительством часовни Версальского дворца. Как только он услышал имя Маргариты, упоминавшееся в связи с Шато Сатори, то не поленился расспросить о ней Мансарта и узнал о ее успехах в организации собственного дела, о том, что она скопила приличное состояние, а ее любовник-гугенот давно уже исчез.

Лорент и сам за эти годы пережил большое горе, ибо дважды овдовел. Обе его жены умерли при родах — так же, как и младенцы. С тех пор мысль о женитьбе вызывала у него страх и отвращение. Он снимал квартиру в Лионе, но она так и не стала для него настоящим домом, поскольку бывал он там наездами, а его родовое поместье перешло в чужие руки в результате пагубного пристрастия старшего Пикарда к азартным играм и оказалось безвозвратно утраченным. Он был верен обеим своим покойным женам и искренне любил их, а теперь ему приходилось довольствоваться любовницами и, переезжая на новое место, каждый раз заводить себе новую подругу.

Нетрудно было предсказать, что строительство королевской часовни продолжится, по крайней мере, десять лет. Пока на купол не ляжет последний слой позолоты и художник в последний раз не коснется кистью внутренней росписи, Пикард будет занимать свою должность. Это означало, что ему придется поселиться в Версале на долгие годы, поэтому он, не без удовольствия размышляя о возможном любовном приключении, облачился в желтый парик и новый парчовый камзол и отправился на ужин в Шато Сатори.

… Когда пришло время возвращаться из Шато Сатори в Версаль, Лорент Пикард почувствовал сердцем, что вместо очередного амурного похождения назревает нечто гораздо более серьезное. Он уже почти влюбился в Маргариту и против своей воли опять стал подумывать о браке.

ГЛАВА 10

Сначала Маргарита не придавала значения ухаживаниям Лорента, считая его намерения несерьезными. Она полагала, что их отношения не должны выходить за рамки дружеских. С Пикардом было очень приятно проводить время, свободное от деловых хлопот. У них обнаружились общие вкусы и увлечения. Им нравились одни и те же драмы и комедии, они никогда не пропускали концертов Люлли, а чудесные сельские пейзажи Лорент любил не меньше Маргариты, и поэтому они часто совершали совместные верховые прогулки. Однако самую важную роль сыграло то, что Лорент олицетворял в ее глазах связь со счастливейшим временем в ее жизни, с человеком, которого она страстно любила. Холодная стена сдержанности постепенно начала таять. Вдобавок именно он построил дом, который так много для нее значил, и в глазах Маргариты одно это уже давало барону Пикарду важное преимущество перед другими мужчинами, тщетно пытавшимися завоевать ее.

Поцелуи Пикарда становились ей все более приятны: они будили давно дремавшие чувства и давали им новый импульс. По ее мнению, Лорент был очень страстным мужчиной, которому приходилось прикладывать огромные усилия, чтобы сдерживать себя и не разрушить одним неосторожным или преждевременным движением все то, что постепенно возникло между ними. Теперь он знал правду о причинах бегства Огюстена: Маргарита рассказала ему вполне достаточно, чтобы избавить от иллюзий, будто она способна полюбить кого-то другого так же, как Огюстена. Четырнадцать лет прошло с тех пор, как она и Огюстен расстались в Лиздоре, но это прощание так живо вставало в ее памяти, словно все случилось вчера. Боль утраты стихла, но вместо нее в сердце осталась пустота.

Заставив себя трезво оценить ситуацию и не желая больше растравлять душу хотя и нежными, но совершенно бесполезными воспоминаниями об Огюстене, Маргарита поняла, что она и Лорент, который был всего лишь на восемь лет старше ее, могут вдвоем обрести радость физической близости. Ей только недавно исполнилось тридцать четыре года, и, будучи полной сил, здоровой и очень привлекательной женщиной, она испытывала огромное и вполне естественное влечение к мужчине, который пробудил ее желание, а поскольку оба они потеряли своих возлюбленных, то, возможно, им удалось бы найти утешение в объятиях друг друга. Но чего она совсем не ожидала, так это официального предложения Лорента выйти за него замуж, которое последовало в тот день, когда ей исполнилось тридцать пять лет. Ей и в голову не приходило, что он желает чего-то большего, нежели плотские радости.

— Мы не можем пожениться! — воскликнула Маргарита, которую этот неожиданный поворот дела чрезвычайно удивил и озадачил. — Король никогда не одобрит наш брак, и ты потеряешь всякую возможность выдвинуться при дворе!

— Но я ведь уже объяснял тебе, что король видит во мне лишь помощника главного архитектора, надзирающего за общим ходом строительства часовни. У меня нет никакого доступа ко двору. Таких дворян, как я, тысячи по всей Франции — из незнатного рода, без нужных связей, чтобы закрепиться при дворе. Посмотри на меня! — Он широко раскинул руки. — Я свободный человек, могу приходить и уходить в любое время, не то что эти версальские хлыщи, которым приходится просить у короля разрешения всякий раз, когда им хочется чихнуть!

Маргарита улыбнулась, и Лорент увидел, что добился кое-какого успеха. Следующий ее вопрос уже звучал не столь категорично:

— Но если ты не стремишься сделать карьеру при дворе, захочется ли тебе жить рядом с Версалем?

— Да, если этого желаешь ты. — Он догадался, к чему клонит Маргарита, и сказал прямо, без обиняков: — Я буду счастлив назвать Шато Сатори своим домом — если ты именно это хотела узнать.

Последний барьер рухнул.

— Дорогой Лорент, — с этими словами она обвила его шею руками, — я выйду за тебя замуж! — Они поцеловались, а затем Маргарита почти с восхищением сказала:

— Благодаря тебе сбылась моя давняя мечта. В тот вечер, когда я впервые появилась в этих стенах, мне так хотелось войти сюда невестой… И в тот момент ты был там, внизу.

— Вот видишь, моя дорогая Маргарита, значит, этому суждено было случиться.

Пикард отлично понимал, что все это время она мечтала не о нем, но это не смущало его и не принижало значения столь знаменательного события.

Как и предвидели Лорент и Маргарита, этот брак оказался удачным не только потому, что они идеально подходили друг другу физически. Они стали настоящими друзьями. Разумеется, были и свои трудности. Так, Лорент привык относиться к женщинам покровительственно, баловать их, всячески холить и лелеять; точно так же он начал относиться и к Маргарите, которую это коробило. Будучи независимой и гордой женщиной, она сама заботилась о себе. Такого добродушного и терпеливого человека, как Лорент, было нелегко вывести из себя, и хотя поведение жены (слишком уж, по его мнению, самостоятельное) часто задевало его чувства, он старался обходить все острые углы и не ссорился с ней. Вечно так продолжаться не могло, и гром все-таки грянул.

Готовясь встретить пятидесятилетие, Лорент заказал художнику свой портрет. Живописец изобразил архитектора в новом роскошном камзоле из зеленого бархата, и все гости в один голос твердили о поразительном сходстве. Но когда он захотел повесить свое изображение над камином в малиновом зале, вытеснив, наконец, с этого почетного места портрет Огюстена Руссо, Маргарита возмутилась и резко запротестовала:

— Нет, туда его вешать нельзя! Почему ты не хочешь повесить свой портрет в голубой гостиной или в библиотеке? Переносить портрет Руссо в верхний коридор я категорически запрещаю!

И тут Лорент потерял терпение и взорвался:

— Хочу тебе напомнить, что хозяин в этом доме я, и портрет Руссо уже давно пора убрать отсюда!

— И я здесь хозяйка! — в запальчивости вскричала Маргарита и зло сверкнула глазами. — Огюстен был твоим патроном. Он построил Шато Сатори, а преследования короля вынудили его бежать отсюда. Я не позволю, чтобы теперь его выгнали еще и из малинового зала! Это место он сам выбрал для своего портрета…

— Я позволял тебе делать все, что угодно, но сейчас не уступлю!

После горячей перепалки, когда были сказаны слова, которых не следовало говорить, и Лоренту стало ясно, что гугенот все еще много значит для его жены, был достигнут компромисс. Портрет Пикарда повесили туда, куда он и хотел, а портрет Руссо занял место в глубокой нише в гостиной слоновой кости. Впоследствии Лорент усомнился в правильности своего решения и подумал, что именно это место ему нужно было выбрать для своего портрета, ибо теперь Огюстен Руссо смотрел прямо на Маргариту: портрет, на котором она была изображена в золотистом платье, висел напротив, над камином, в этой же гостиной еще с тех пор, когда был написан.

Последний открытый Маргаритой магазин находился на авеню де Пари. Это был большой особняк, где теперь и совершались все сделки и продавались особо ценные вееры — точно так же, как это делалось в Шато Сатори. Маргарита понимала, что Лоренту не всегда нравилось приходить после работы домой и видеть, что там полным-полно посторонних людей. На новом месте она играла точно такую же роль хозяйки, и постепенно в Шато Сатори наступил покой, и являться туда стали лишь те немногие, кто приобрел статус друзей супругов Пикард. Один этаж нового особняка был занят Лорентом под контору, а другой сдавался внаем одному придворному. Такой порядок вещей устраивал всех.

Когда Маргарите исполнилось сорок три года и истек восьмой год ее замужества, в один прекрасный день обнаружилось, что она беременна. Ее ликования по этому поводу не разделял Лорент, боявшийся потерять ее, как потерял до этого уже двух жен. Маргарита как могла успокаивала его:

— Я очень крепкая и здоровая женщина. Со мной ничего не может случиться. Не бойся, мой дорогой! Давай лучше будем с нетерпением ждать того благословенного момента, когда наш ребенок появится на свет божий. Очень может быть, что это совпадет с моим сорок четвертым днем рождения. Лучше этого ничего нельзя придумать!

Однако что бы она ни говорила, Лорент не переставал волноваться. В нем ожил страх, вызванный двумя предыдущими потерями, и он постоянно суетился возле Маргариты, не позволяя ей вставать с постели и заставляя служанок неотлучно находиться в ее спальне. Эти его хлопоты вносили такую сумятицу, что Маргарита, в конце концов, не выдержала и восстала:

— Хватит! Я же скоро зачахну, если со мной будут обращаться как с тепличным цветком. Помни, что я из крепкой крестьянской породы: в нашей семье все женщины рожали на ходу, а то и прямо в поле. Завтра я собираюсь поехать в мастерские и посмотреть, как там идут дела. Конечно же, я буду осторожна и постараюсь не оступиться на лестнице.

Маргарита уже рассказывала ему о выкидыше, который случился у нее, когда она поскользнулась на лестнице в старой мастерской. Между ними не было никаких секретов. То, о чем она предпочитала умалчивать, все равно было известно ему, ибо Лорент был слишком умен, чтобы не узнать ее почти также хорошо, как она знала себя.

В тот день, когда у Маргариты начались тяжелые предродовые схватки — это случилось первого мая 1708 года, — было тепло, да и вообще это лето выдалось очень жарким. Потемневшие и слипшиеся от пота локоны Маргариты разметались по подушке и падали ей на глаза. Она страшно мучилась. Наконец, когда боль стала совсем невыносимой, тело Маргариты вдруг выгнулось дугой и с ее губ сорвался непроизвольный крик: «Огюстен, любовь моя!»

Повивальная бабка, подумав, что она только что узнала тайну настоящего отцовства еще не родившегося ребенка, быстро заставила роженицу замолчать, поскольку стены спальни вовсе не отличались звуконепроницаемостью. Маргарита, рухнув на подушки, едва ли осознавала, какие слова вырвались у нее в невероятных муках. Очевидно, дело было в том, что ужасная боль, терзавшая женщину, была в чем-то сродни той боли, которую ей довелось пережить в день, когда Руссо оставил ее навсегда.

Через несколько часов после этого она родила девочку, которая тут же надсадно завопила, и смертельно уставшая Маргарита улыбнулась. Жасмин… Имя, такое же красивое, как и сам цветок. Огюстен наверняка выбрал бы его. Символ прекрасного. Это имя пришло ей в голову по какому-то странному наитию, потому что они с Лорентом ожидали мальчика, которого тоже хотели назвать Лорентом.

Когда Лоренту сообщили, что роды прошли успешно, от радости он на мгновение онемел. Ни одна удача в жизни не вызывала у него столько ликования, сколько благополучные роды третьей жены. Не успев еще как следует разглядеть свою дочь, он уже обожал ее и считал самым прелестям младенцем на свете. Маргарита была тронута до глубины души, заметив, что Лорент, словно завороженный, смотрит на колыбель и никак не может отвести взгляда. Маргарита не могла предвидеть тогда, что он будет баловать их дитя так же, как избаловал бы ее, не будь ее характер иным. Пикард заранее решил, что сделает для Жасмин (второе имя — Мари — было давно девочке в честь матери Лорента) все, что она только пожелает. Ее жизнь станет светлой и радостной. На ее долю не выпадет никаких страданий.

Как только Жасмин сделала свои первые робкие шаги, Лорент принялся хлопотать вокруг нее, словно курица-наседка, бросался на помощь каждый раз, когда она падала, успокаивал нежными словами и конфетами, запас которых теперь не иссякал в его кармане, и в пух и прах распекал няню:

— Разве ты не видела, что Жасмин вот-вот упадет? А если бы она ударилась головкой? Я не потерплю подобной нерадивости!

Маргарита, нуждавшаяся в помощи няни, чтобы иметь возможность заняться делами, просто пришла в отчаяние, потому что Лорент увольнял одну за другой вполне, казалось, подходящих для этой роли молодых женщин. Ее мнительному мужу казалось, что все они не проявляют о ребенке должной заботы. Наконец он, скрепя сердце, доверил-таки воспитание Жасмин Берте Клемонт, женщине с худым, заострившимся лицом, которой было уже за тридцать. Она и стала на долгие годы неразлучной спутницей и наставницей маленькой девочки с каштановыми волосами и темно-синими, как фиалки, глазами.

Еще в 1702 году, за шесть лет до рождения Жасмин, Франция ввязалась в войну за испанское наследство и нажила себе немало врагов. Победы французских войск были редкими и незначительными, в отличие от сокрушительных поражений, которые нанесли им англичане под командованием знаменитого Мальборо при Венлоо, Льеже и Бленхейме. Затем он еще раз вдребезги, наголову разбил французскую армию в битве при Рамилье, и Людовик XIV, взбешенный тем, что небеса лишили его своей милости в тот час, когда он так в ней нуждался, воскликнул в отчаянии:

— И это после всего того, что я сделал во славу Господню!

Войска Людовика продолжали терпеть поражение повсюду, в том числе и в Испании, и положение становилось крайне удручающим. Казна оскудела настолько, что залатать эту финансовую брешь было уже невозможно. Трудности многократно возросли с наступлением страшной зимы, которая обрекла на голодную смерть тысячи французских крестьян. Вскоре, испытывая отчаянную нужду в деньгах, Людовик воззвал к чувству патриотизма французского дворянства и зажиточной буржуазии, попросив состоятельных граждан пожертвовать золотую и серебряную посуду на переплавку с последующей чеканкой монет. Он надеялся этой мерой частично восполнить нехватку средств, необходимых для продолжения войны.

— Только подумать, до чего мы докатились! — с негодованием произнесла Маргарита. — Этой войны вообще не случилось бы, если бы вдруг нашему королю не взбрела в голову дурацкая идея, что его внук должен править Испанией!

Лорент знал, что все, что бы ни делал король, казалось Маргарите ошибочным, и не стал возражать, указав на то, что, в конечном счете, Франция значительно укрепила свое влияние в Европе, посадив на испанский престол своего человека. Догадывался он и о том, что ей тяжело было расставаться с серебряной посудой Огюстена, доставшейся ей вместе с Шато Сатори.

— Давай отдадим лишь то золото и серебро, которое появилось в этом доме с тех пор, как он стал твоим, — предложил Лорент. — У нас останется еще вполне достаточно!

Маргарита наградила его благодарной улыбкой:

— Это великолепная идея!

Помимо денежной суммы, из Шато Сатори на ближайший сборный пункт были отвезены два больших ящика с золотой и серебряной посудой. Люди выстроились в очередь, чтобы сдать множество замечательных предметов, представлявших собой большую художественную ценность. Будь они проданы за рубежом, их владельцы получили бы небольшие состояния. Маргарита с грустью в сердце думала о том, что сокровища Франции и ее народа безжалостно бросаются в топку войны. Такая же судьба постигла и почти всю украшенную серебром мебель, которая во многом способствовала прославлению Версаля. Каждый предмет являлся в своем роде уникальным шедевром; по изяществу линий и орнаменту этим вещам не было равных во всей Европе. А теперь все это влилось в поток драгоценного металла, навсегда уносивший значительную часть художественного наследия нации.

Маргарита настояла на том, чтобы спасти от переплавки еще одну вещицу, принадлежавшую Лоренту. Это была очаровательная серебряная орнаментированная мисочка, из которой Жасмин каждый день ела кашу и суп. На дне и по краям миски остались сотни царапин, сделанных ложками ее отца и его предков, когда все они были в таком же возрасте, а теперь к ним добавлялись и метки от ложки Жасмин.

Маргарита любила дочь и считала себя хорошей матерью, но по прошествии некоторого времени стало ясно, что между ней и Жасмин не будет той близости, какая возникла у нее когда-то с ее матерью, Жанной Дремонт. Все чаще она задумывалась над этим. Иногда Маргарите казалось, что трудные, полные лишений времена заставляют родителей и детей тянуться друг к другу, создавая тем самым очень прочные связи, но тут же приводила аргументы, опровергавшие эти предположения, и главным из них была невероятно сильная взаимная преданность Жасмин и Лорента.

Сразу же чувствовалось, что Жасмин — дитя своего отца. Она с нетерпением ждала его с работы, а завидя издали, стремглав мчалась ему навстречу и с ликующим визгом взлетала вверх в его заботливых руках. Подарки, приносимые им, конечно, радовали ее, но они не имели существенного значения, ибо Жасмин уже привыкла к ним и скоро забывала. Главное удовольствие доставляло ей общение с отцом — то, что он все свое время посвящал ей, либо читая дочери детские книги, либо участвуя в ее играх, что она ценила больше всего.

Маргарита делала все от нее зависящее, чтобы помешать Лоренту избаловать ребенка непрерывным потаканием всем ее капризам. Ее не оставляла надежда, что строгая, но справедливая дисциплина поможет исправить все промахи Лорента. В этом она получила поддержку Берты.

— Я не потерплю непослушания и глупых капризов в детской! — так говорила обычно няня всякий раз, когда ей приходилось сталкиваться со своеволием и упрямством своей питомицы. Берта Клемонт отличалась многими превосходными качествами — трудолюбием, — опрятностью, дисциплинированностью. Она была предана своим теперешним хозяевам и благодарна за щедрые подарки и особые привилегии, которыми пользовалась в доме. Нигде до этого ей не жилось так вольготно, как в Шато Сатори, и Берта изо всех сил старалась показать, что заслуживает этих знаков внимания и проявляла неистощимое рвение. Однако был у Берты один существенный изъян, который остался незамеченным как Маргаритой, так и Лорентом. Если в прошлом она и была способна испытывать какое-то чувство теплой материнской любви и заботы, то к тому времени, когда она поступила на службу к супругам Пикард, суровый жизненный опыт начисто его вытравил. Она не испытывала ни малейшей симпатии к Жасмин и выполняла свои обязанности с холодной и бездушной старательностью. Ее нельзя было упрекнуть ни в чем, кроме одного — она относилась к девочке не как к маленькому, но достойному уважения человеку, а как к предмету, порученному ее заботам. Она без колебаний применяла строгие меры наказания — больно дергала девочку за ее ярко-коричневые локоны или же угрожала посадить на десять минут в темный чулан, и этого вполне хватало, чтобы подавить любой бунт Жасмин в самом зародыше, потому что, несколько раз испробовав на себе крутой нрав няни, девочка побаивалась ее.

— У этого ребенка слишком много всего, — бурчала себе под нос Берта, когда отец приносил Жасмин очередную игрушку. При первом же удобном случае няня отнимала ее, игнорируя бурные слезы девочки, а затем отдавала назад несколько позже в качестве награды за прилежное поведение. Жасмин довольно быстро выучилась легко переносить эту мелочную тиранию в детской и никогда не таила обиды против Берты, ибо ее дни были слишком полны безоблачным счастьем, чтобы их могли омрачить эти пустяковые придирки.

В отличие от обитателей Шато Сатори, проводивших дни в праведных трудах и наслаждавшихся заслуженным счастьем, обитателей Версаля постигла новая беда. Трагедия случилась внезапно и оттого была еще более страшной. Великий дофин, единственный законный сын Людовика XIV, человек, обладавший отменным здоровьем, заболел оспой и скоро скончался. В этот час скорби, охватившей всю Францию, Маргарита горевала вместе со всеми и соболезновала всем членам королевской семьи, включая ее старого заклятого врага.

Спустя два года Версаль и его окрестности охватила эпидемия кори и унесла жизнь юной супруги нового дофина, которая доставляла столько радости королю и Франсуазе.

Маргариту, лишь недавно выходившую Жасмин после очередной эпидемии, как громом поразили дурные вести, которые принес Лорент. Болезнь не пощадила и самого нового дофина вместе с его старшим сыном, и теперь оба находились у врат смерти.

Молодой человек умер в тот же день. Маргарита и Лорент сидели в библиотеке у камина с книгами в руках, но их отсутствующие взгляды говорили о том, что они были не в состоянии прочитать ни строчки, будучи в совершенно подавленном настроении. Никто из них не ожидал гостей, поэтому так удивил Пикардов приход лакея, который известил о прибытии герцогини де Вентадур и добавил, что посетительница просит принять ее безотлагательно. Эта знатная дама была хорошо известна обоим супругам. Когда-то она явилась в Шато Сатори в числе первых покупательниц, а с годами деловые отношения переросли в тесное знакомство.

— Пригласите герцогиню сюда немедленно, — сказал Лорент, встав с кресла и приосанившись, чтобы принять гостью стоя, как заслуживал ее титул. Маргарита, поспешно поставив книгу на полку, встала рядом с ним.

Каково же было их изумление, когда на руках у стремительно вошедшей в комнату герцогини они увидели двухлетнего сына покойного дофина, сонно прильнувшего к плечу высокородной дамы!.. Де Вентадур остановилась в нескольких футах от них и движением головы дала понять, что никто не должен приближаться к ней.

— Подождите! Не подходите ко мне! Я знаю, что Жасмин уже переболела корью, но боюсь заразить вас.

— Это маловероятно, — ответил Лорент. — Мы с женой перенесли эту болезнь еще в детстве, а второй раз, как известно, она не пристает.

Герцогиня на секунду облегченно закрыла глаза.

— Слава Богу! А я уже не знала, куда отнести маленького Людовика. — Она обратилась к Маргарите:

— Пока что у него нет никаких признаков кори, но если это случится, вы поможете мне выходить его? Я помню ваши слова о том, что вы полагаетесь на стойкость самого организма и на хороший уход. Судя по выздоровлению Жасмин, вы оказались правы. Я взяла это дитя прямо из колыбели и тотчас поспешила сюда, ибо при первых же признаках болезни он попадет в лапы придворных лекарей, которые только и знают, что пускать кровь и давать рвотное. Мне кажется, что чем хуже становится их пациентам, тем более варварское лечение они назначают. Едва ли стоит говорить о том, что подобный отзыв об их методах я не рискнула бы повторить в другой компании.

Маргарита и Лорент обменялись быстрыми взглядами. Когда заболела Жасмин, он хотел пригласить королевских медиков, посчитав обычных врачей недостаточно квалифицированными для лечения любимой дочери, однако Маргарита наотрез отказалась и не желала даже слышать о них, вспомнив слова Огюстена о том, что королева прожила бы еще долго, если бы доктора не вздумали ее оперировать. Недоверие Маргариты к этим эскулапам еще более усилилось, и вся ее крестьянская кровь восстала, когда она узнала о том, что иногда при особо трудных родах у особы королевской крови они резали и свежевали овцу, полагая этим своеобразным жертвоприношением облегчить боли родовых схваток. Скорее всего, бедная роженица просто теряла сознание от ужаса, когда ее заворачивали в окровавленную овечью шкуру.

— Вы и маленький дофин — желанные гости в нашем доме, — сказала она герцогине. — Я сделаю все возможное, чтобы маленький дофин выздоровел, если появятся признаки кори. — Она протянула руки к герцогине. — А сейчас разрешите мне взять его у вас и положить в постель. У вас очень усталый вид.

Герцогиня освободилась от своей драгоценной ноши и в изнеможении рухнула в кресло, закрыв лицо руками.

— Ужасно! Все охвачены жуткой паникой. Подумать только, за последние два года один за другим умерли три престолонаследника!

Печальная Маргарита крепче прижала к груди спящее дитя.

— А как же брат этого мальчика? Неужели нет никакой надежды?

— К сожалению…

Лорент открыл Маргарите дверь, и она понесла ребенка по лестнице наверх. «Пути Господни неисповедимы», — думала она. На ее руках мирно посапывал во сне правнук ее закоренелого врага, Людовика XIV, его последний законный наследник, хрупкое создание болезненного вида, чьи шансы выжить при такой грозной болезни, как корь, были невелики. Однако она будет бороться за жизнь этого мальчика так, словно это ее собственный сын. Его руки и ноги не гнулись и были похожи на маленькие палки. Ему требовалось полноценное питание, как и любому младенцу, иначе у него мог развиться рахит. Маргарита знала, что ей делать. Жена одного из садовников недавно родила и, будучи очень здоровой женщиной, страдала от избытка молока. Ее следовало немедленно позвать: ребенок нуждался в кормилице. Грудное молоко укрепит организм, справедливо считала Маргарита, и тогда кори будет не так легко одолеть его.

К счастью, болезнь обошла маленького Людовика стороной. Жасмин, которая была почти на два года старше, очень обрадовалась, заполучив себе товарища для игр, несмотря на то, что он отличался нравом еще более капризным, чем у нее, и ей приходилось то и дело уступать ему свои игрушки, которые тот требовал, едва завидя их в руках Жасмин. Этот мальчик и сам был похож на игрушку из-за хрупкого тельца и вьющихся каштановых волос, обрамлявших его бледное личико с изящными чертами, выдававшими в нем представителя династии Бурбонов.

— Людовик любит тебя, — сказал он ей однажды, но эти слова не произвели на Жасмин никакого впечатления.

Настолько велико было горе, переживаемое королем и всем двором, скорбевшими о дофине и его старшем сыне, что никто даже не поинтересовался местом пребывания последнего наследника трона Франции. Впрочем, все полагали, что об этом нет нужды беспокоиться, ибо ребенок был вверен заботам герцогини де Вентадур. Малыш находился в Шато Сатори еще долгое время, пока не миновал последний всплеск эпидемии и его попечительница не сочла, что настало время возвратить дитя в Версаль.

Королю же эта добродетельная женщина сказала, что, спасая ребенка от заразы, она держала его в своих покоях, и пребывание будущего монарха в Шато Сатори осталось тайной для всех придворных и членов королевской семьи. Не говорила она королю и о своих опасениях по поводу лейб-медиков королевского двора, зная, что тот слепо им доверял, — так же, впрочем, как и остальные вельможи. Маленький Людовик долгое время оставался хилым, анемичным ребенком, но герцогиня следовала советам Маргариты и следила, чтобы его меню включало побольше козьего молока, овощей и мяса, не приправленного никакими специями, которые часто использовались для сокрытия недостаточной свежести. Даже на королевский стол подавались блюда, приготовленные из мяса животных, убитых за несколько дней до этого. Пролежав долгое время в ледниках, это мясо, хотя и неиспорченное, приобретало особый, не совсем приятный вкус и запах, и повара изощрялись в изобретении всяческих острых приправ и соусов, позволявших успешно скрыть этот недостаток.

Когда Людовика увозили из Шато Сатори, Жасмин ударилась в слезы. Ведь теперь она опять оставалась одна, а игрушки уже наскучили. Маргарита пыталась утешить ее, но девочка вырвалась из рук матери.

— Мне так нравилось, когда Людовик был здесь!.. — рыдала она, и слезы струились из ее глаз.

Лорент подхватил ее на руки и стал носить по детской, успокаивая по-своему:

— Наступит день, когда у тебя глаза разбегутся от обилия принцев, которые придут просить твоей руки, моя красавица! Папа обещает тебе это.

Маргарита, которая наклонившись собирала разбросанные в припадке раздражения игрушки, улыбнулась и покачала головой. Лорент, конечно же, несколько преувеличивал, но это доказывало, что и он желал для дочери удачного брака, причем не меньше, чем она, Маргарита.

После отъезда маленького Людовика он еще долго продолжал как бы незримо присутствовать там в воспоминаниях Жасмин, которая дала его имя своему любимому оловянному солдатику. Позже она придумала для себя воображаемого приятеля, как это часто случается с единственным ребенком в семье. Она назвала своего друга Людовиком и разговаривала о нем так, словно он сидел в соседнем кресле и желал разделить ее ужин. Это вызывало у слуг веселые улыбки, и они часто шутили по этому поводу, выражая Жасмин свое показное удивление по поводу того, что новый молодой дофин избрал своей резиденцией Шато Сатори, а не Версаль, но девочка не обращала на их шутки никакого внимания, потому что не видела никакой связи между ее маленьким Луи и Людовиком, будущим королем Франции.

Когда Людовику исполнилось четыре года, долгая война за испанское наследство наконец-то подошла к концу. Она истощила Францию и почти поставила ее на колени. Однако в самый грозный час все здоровые силы страны сплотились и в могучем порыве смогли переломить ход события. Мирный договор во многих аспектах ущемлял интересы Франции, но, тем не менее, главная цель, которую ставил перед собой Людовик XIV, втягивая страну в эту невероятно изнурительную войну, была достигнута. На испанском троне прочно утвердился один из Бурбонов. О цене, которую пришлось заплатить за этот успех французскому народу, при дворе никто не думал, а если и думал, то крепко держал язык за зубами. Повсюду на все лады воспевали гений Людовика XIV и служили благодарственные молебны. Особенно мощно и впечатляюще звучали гимны в недавно освященной королевской часовне. Каждый ее уголок, замечательный и неповторимый в своей красоте, вбирал в себя пение ровного, слаженного хора из многих сотен голосов, исполнявших «Те Deum» по-латыни.

Конец войны был для Людовика огромным облегчением, хотя он этого и не показывал. Годы брали свое, и он здорово сдал. Теперь ему все чаще хотелось покинуть шумный и величественный Версаль и мирно провести остаток дней в тихом Трианоне. И все же чувство долга было в нем еще слишком сильно, как, впрочем, и хватка: он держал в руках весь двор, зажав его в тисках жесткого этикета иерархической лестницы, наверху которой находился он сам. Конечно, у него уже не было сил посещать балы, маскарады и другие увеселительные мероприятия, и теперь ему было все равно, что происходило в его отсутствие. Это неизбежно привело к падению их популярности, и все чаще придворные в поисках развлечений стали ездить в Париж, который снова, спустя несколько десятилетий, стал центром светской жизни, моды, сплетен, скандалов.

Все эти события были еще недоступны пониманию маленького дофина, который рос робким, серьезным ребенком. Казалось, что суета придворной жизни пугает его, однако в действительности он набирался впечатлений и делал собственные выводы. Герцогиня де Вентадур обожала его и окружила поистине материнской лаской и заботой, стараясь сделать все, чтобы обеспечить мальчику счастливое, безоблачное детство. Он совершенно не знал того страха перед своим великим прадедом, который доводил весь двор до дрожи. Для него король был добродушным, улыбчивым старым толстяком, который при любом удобном случае сажал его на колени и угощал сладостями из конфетниц, украшенных драгоценными камнями.

И лишь на государственных приемах и других официальных торжествах король казался совершенно другим человеком, от которого исходила величавая отчужденность, не пугавшая мальчика, а, скорее, удивлявшая и завораживавшая. Нельзя было не зажмуриться, только взглянув на прадедушку, одетого в королевское платье, расшитое золотом. На его груди блестел ослепительный орден Святого Духа, а на голове красовалась шляпа с великолепным плюмажем. Он восседал на высоком серебряном троне с прекрасным чеканным орнаментом в зале Зеркал. Обычно трон стоял в тронном зале, но для таких случаев его переносили. Неудивительно, что прибывшие с визитом важные иностранные гости часто робели, когда приближались к возвышению, на котором был установлен трон. Они шли по живому коридору из придворных сановников, разодетых в шелка и бархат, сверкавшие многочисленными вкраплениями бриллиантов. Кульминацией этого пути и всего торжественного приема был, конечно, сам король-солнце.

Когда маленький Людовик чувствовал себя достаточно хорошо, герцогиня брала его с собой, чтобы присутствовать на утренней церемонии подъема и одевания короля. Королевская опочивальня еще раз сменила место, и теперь король окончательно выбрал для нее помещение в самом центре восточного фасада. Каждый раз ребенок получал огромное удовольствие, восхищенно наблюдая за лучами утреннего солнца, игравшими на позолоченных карнизах и лепных украшениях потолка в виде гирлянд и фризов и освещавшими массивную кровать прадедушки, которая размещалась в святая святых за балюстрадой, куда разрешался вход лишь немногим избранным. Тяжелые зимние занавеси малинового и золотого цвета летом сменялись легкими, из камчатной ткани с узорами из цветов, вышитыми золотыми и серебряными нитками.

Страусовые перья, венчавшие балдахин, казались малышу недостижимыми, как вершина какой-нибудь горы. Затем его взгляд падал на висевший над кроватью золотой рельеф, на котором изображалась Франция, охранявшая спящего короля. Этот рельеф очень нравился ему. Он думал, что его прадедушке наверняка спится без тревог под такой сильной и бдительной охраной. В то же время сам он не стал бы спать в этих покоях: это было все равно, что спать в огромном, позолоченном ящике. Да и присутствие всех этих людей, которые каждое утро толпятся здесь, чтобы поглядеть, как один человек встает и одевается, должно быть очень утомительно, потому что все они постоянно болтали друг с другом и не могли стоять спокойно на одном месте. Но уже тогда мальчик понимал, что подобная судьба ждет его, когда он вырастет и станет королем вместо прадедушки. Ему оставалось лишь надеяться, что время придет еще нескоро.

Однажды утром во время церемонии подъема и одевания на Королевской площади случилось происшествие, и маленькому Людовику не меньше, чем его прадедушке, захотелось узнать, в чем дело. Король, успевший уже полностью одеться, — вплоть до голубой орденской ленты через плечо — вышел на балкон спальни, и мальчик, улучив момент, ускользнул от своей опекунши и последовал за ним. Оказалось, что на площади перевернулся фургон, в котором везли лед, и глыбы льда лежали на брусчатке, искрясь на солнце, как алмазы. Мальчику интересно было наблюдать за суетившимися внизу людьми, пытавшимися побыстрее поставить фургон на колеса, да и кроме того, балкон сам по себе был замечательным местом, откуда открывался прекрасный вид на авеню де Пари, протянувшуюся безупречной линией до самого горизонта. Солнечные лучи ласково и тепло обнимали мальчика, а легкий ветерок шевелил его мягкие каштановые локоны. Нетрудно было поверить, что отсюда в хорошую погоду был виден даже Париж, а может, и вся Франция, что в общем-то не было таким уж сильным преувеличением, поскольку Версаль являлся ее высшей точкой.

Послышался громкий крик: кто-то внизу заметил короля и дофина, стоявших на балконе. И тут же площадь охватило стихийное ликование: все, кто находился там в этот момент, кинулись к балкону и стали воодушевленно приветствовать обоих Бурбонов.

— Да здравствует король! Да здравствует дофин!

Гордый король степенно кивнул головой и помахал собравшимся рукой, а маленький Людовик оробел и отступил назад. Его привело в замешательство море запрокинутых вверх голов. Тогда прадедушка положил ему руку на плечо и ласково, но твердо подтолкнул вперед. Прикосновение этой руки успокоило мальчика: он понял, чего от него ждут, и тоже помахал рукой. Это вызвало новый взрыв восторга.

— Молодец! — сказал король с улыбкой, кода они возвращались назад в спальню.

Прошло совсем немного времени после этого курьезного случая, надолго оставшегося в детской памяти, и король заболел. Он лежал в своей величественной красно-золотой кровати, безропотно и доверчиво подчиняясь врачам, которые, как всегда, пустили ему кровь и дали выпить микстуру, вызвавшую обильную рвоту, а затем принялись намазывать черные пятна на его ноге странно пахнувшими мазями.

Однако в эти горестные минуты он думал не о болезни, а о том, что с его смертью Франция останется в плачевном состоянии. Многочисленные войны опустошили ее когда-то богатейшую в Европе казну, а национальный долг достиг астрономических размеров. Он не мог возлагать вину за это на свои экстравагантные излишества, поскольку благодаря им получали работу и кусок хлеба тысячи бедняков, а весь мир стал смотреть на Францию как на центр культуры и изящных искусств. Его любимый Версаль всегда будет стоять как памятник красоте и его божественному правлению, озаренному солнцем.

Настроение придворных с каждым часом становилось все более мрачным. Они разговаривали вполголоса, словно боялись побеспокоить короля и усилить его страдания. Маленькому Людовику стало ясно, что на дом Бурбонов вот-вот обрушится какое-то огромное несчастье. Герцогиня пыталась подготовить его:

— Твой прадедушка и наш христианский король, Людовик XIV, скоро покинет всех нас. Ты должен быть мужественным. Когда он пришлет за тобой, ты не должен плакать. Ты должен показать ему, что у тебя такое же стойкое и отважное сердце, как и у него, и это внесет умиротворение и просветленность в его разум и душу.

Маленький Людовик со страхом ожидал, когда его позовут к умирающему прадедушке. Его слуха достигали случайные обрывки разговоров придворных:

— Нога у короля скоро совсем загниет, а ослиное молоко так не принесло никакой пользы…

— Ему опять сделали промывание желудка, и он совсем ослаб…

— Он стоически переносит страдания и не единым словом не выказал их. Его выдержка и воля просто поразительны…

И, наконец, пришел тот день. Герцогиня поцеловала мальчика и повела его за руку в золотые спальные покои. Впервые там стоял какой-то очень неприятный запах, и сморщенный старик без парика, лежавший в огромной постели, совсем не был похож на прежнего короля с величественным, внушавшим страх и почтение лицом и мощной фигурой. И все же голос остался прежним. Да, это был его прадедушка. Когда мальчик понял это, ему внезапно стало больно, словно внутри лопнула какая-то пружина. Вся картина невероятно отчетливо предстала перед ним. Высохшая рука ласково поманила его к постели:

— Подойди сюда, к кровати.

Мальчик послушался и, войдя в запретное место за позолоченной балюстрадой, куда прежде ему не доводилось ступать, стал у края постели. Измученные страданиями глаза короля смотрели на него с любовью.

— Мое дорогое дитя, тебе суждено стать великим королем! Не подражай мне и не бери с меня пример в пристрастии к строительству или к постоянным войнам…

Эти слова надолго запали в душу впечатлительного ребенка. Он никогда не забывал о совете жить в мире со всеми соседями Франции, быть верным своему долгу и Богу и всегда стараться облегчить участь своих подданных — в чем, по признанию короля, ему так и не удалось преуспеть — и удерживать их в истиной вере, не допуская ереси. После этих слов король немного помолчал и выразил желание поцеловать дофина, а когда его опять поставили на ноги, король дал ему свое благословение.

Маленький Людовик поклонился, как его учили. Затем герцогиня увела его из королевской спальни. Король сказал мальчику, что тот никогда не должен забывать, чем обязан своей воспитательнице, и этим тронул герцогиню до слез. Король сознавал, что все близкие и весь двор любят его и глубоко опечалены, и надеялся, что его всегда будут так любить, как в этот день.

Несколькими днями позже, в первый день сентября 1715 года, Людовик XIV скончался в мире и величии, а вместе с его смертью завершилась и очень долгая эпоха его царствования, продолжавшаяся семьдесят два года. Эти дни надолго запомнились Жасмин задернутыми шторами на окнах и заплаканными горничными; которые утирали слезы уголками фартуков. Она зашла в гостиную слоновой кости и увидела родителей. Они разговаривали и не обращали внимания на ее присутствие. Отец сидел в кресле, а мать стояла у стеклянных дверей, которые вели на террасу, откуда открывался великолепный, всегда радовавший девочку вид на зеленые лужайки и мраморный летний домик. Жасмин слегка раздвинула шторы, и в наполненную мраком огромную комнату тут же ворвались косые лучи света. На этом светлом фоне был виден лишь силуэт девочки, обрисованный мягкими, плавными линиями, поскольку прическа «фонтан» уже вышла из моды, а юбки опять приобрели прежнюю округлость и пышность, не будучи больше стянутыми назад.

— Мне даже трудно вспомнить теперь, что когда-то я так сильно ненавидела короля… Да, тогда я была молода. И вплоть до сегодняшнего дня мне даже и в голову не приходило, как с годами все изменилось, и я стала сентиментальной…

Жасмин, загоревшись любопытством, бросилась от окна к матери:

— А почему ты ненавидела его, мама?

Маргарита вздрогнула и, обернувшись, увидела Жасмин, стоявшую сзади.

— Он причинил столько зла моей матери, когда я была девушкой! Ее посадили в тюрьму за то, что она кричала на короля. Но она была совсем не виновата, потому что от горя потеряла разум.

— Ты простила его?

Маргарита оглянулась назад на зеленые лужайки, однако ее взгляд был таким отрешенным, что казалось, будто она видит что-то далеко за пределами сада.

— Наверное. Я уже давно не таила против него большой обиды, хотя и сама не подозревала об этом. Мы всегда должны прощать тех, кто причиняет нам зло. — Про себя она добавила, что всепрощение не означает забвение зла. Ведь именно по вине покойного, из-за его преследования гугенотов она потеряла любовь всей своей жизни. И хотя судьба не осталась к ней равнодушной и в какой-то степени возместила эту потерю, ниспослав любящего, уважаемого мужа, успех в делах и, наконец, главное — возможность продолжить род и повториться в своем ребенке, все же она никогда не сможет заставить себя предать забвению суровые испытания, выпавшие на ее долю не по ее вине. Каждый раз, когда Маргарита вспоминала об Огюстене, ее сердце пронзала резкая боль. Он все еще смотрел на нее с портрета честным, открытым взглядом, как бы уверяя, что их любовь будет длиться вечно, даже когда их тела тронет тлен. Давно уже не было о нем никаких известий. Его дети уже женились и вышли замуж. У них, в свою очередь, родились дети, и Маргарите очень хотелось знать, нет ли среди них маленькой девочки, которой Огюстен мог подарить тот версальский веер.

Весть о кончине короля принес Лорент, вернувшийся домой с работы. Он сам видел и слышал, как с балкона об этом объявил герцог Бульонский, вышедший с траурным черным пером на шляпе, которое сменилось на белое сразу же после оглушительного рева заполнившей площадь многотысячной толпы, воскликнувшей в один голос: «Да здравствует король!»

А между тем регент, герцог Орлеанский, который был назначен на этот пост самим покойным королем, уже тайно увез нового короля в Венсенский замок. Разумеется, герцогиня де Вентадур сопровождала чадо, вверенное ее попечению. Лорент предвидел скорый закат славы Версаля и поделился своими соображениями с Маргаритой, которая передала девочку явившейся за ней Берте.

— Двор переедет в Париж, как только разнесется слух, что новый король не вернется сюда. Вся придворная жизнь здесь замрет. Мне кажется, что держать лоток в вестибюле будет бессмысленно, так как вместо доходов он принесет одни убытки.

— Я это тоже понимаю. — Маргарита пересела в кресло напротив Лорента. — Но мой товар прекрасно расходится и в магазинах, а клиенты продолжают делать индивидуальные заказы, несмотря на то, что все они живут в разных местах.

Лорент наклонился вперед, надеясь, что настало время, которого он терпеливо ждал в течение нескольких последних лет.

— А не стоит ли, моя дорогая, подумать о продаже всего твоего дела? Возможно, пришла пора избавиться от него..

Она насторожилась:

— Нет! Я не хочу даже говорить об этом. К тому же у нас подрастает Жасмин, и мы должны подумать о занятии для нее. Мне хочется, чтобы она научилась делать вееры, как делала я, а до меня моя мать и бабушка. Это научит ее дисциплине, выдержке, терпению и разовьет художественные способности — если, конечно, они у нее есть.

В голове Лорента мелькнуло неприятное подозрение, и брови его нахмурились:

— Уж не намереваешься ты посадить ее за рабочий стол наравне с мастерицами?

— Да, именно это я и намереваюсь сделать. Я не позволю ей расти избалованной папенькиной дочкой, которая не знает, что это такое — зарабатывать себе на жизнь.

— Но ведь у нее перед глазами твой пример!

— Она видит лишь успех и ничего не знает о том, каково мне пришлось, когда я начинала.

— Ты отказываешься дать ей приличное образование и воспитание? — в гневе взорвался Лорент. — А как же быть с ее уроками танцев, пения и музыки? Никогда она не станет веерщицей! Только через мой труп!

— Успокойся! — Маргарита умоляюще выставила вперед руки. — Для всего найдется время. Сначала я буду учить ее дома, а затем, когда она подрастет, пойдет в мастерские и понемногу поработает там на каждом участке, включая ювелирный. Я хочу, чтобы она научилась смотреть на жизнь широко, чтобы ее голова не закружилась от роскоши и богатств, а для этого она должна твердо стоять на земле. — Вскочив с кресла, Маргарита уселась на пол в ногах у Лорента и ласково погладила его по руке. Сердитое выражение ее лица смягчилось. — Ты слишком заботишься о ней, Лорент, не даешь ей даже вздохнуть самостоятельно! К тому же она получает от тебя слишком много подарков. Ты прощаешь ей все шалости. Я люблю ее не меньше твоего, но не позволю, чтобы она выросла совершенно не подготовленной к тем трудностям и препятствиям, с которыми ей обязательно придется столкнуться во взрослой жизни!

Он бережно охватил ладонями ее поднятое кверху лицо. Лорент никогда не умел и не любил сердиться на свою жену.

— Жасмин никогда не будет знать бедности, как знали ее мы. Если с нами что-нибудь случится, у нее будет достаточно средств, чтобы рассмеяться в лицо всему свету.

— В этом-то вся беда! — Маргарита слегка встряхнула его руку. — По натуре она хорошая девочка, добросердечная и любящая. У нее не злой характер. Но твои постоянные похвалы уже вскружили ей голову, и она только и знает, что вертеться перед зеркалом, любуясь собой. Я опасаюсь, что в ней проснется тщеславие и эгоизм, и, тогда она принесет горе себе и другим, не умея обуздывать свои желания. В Версале мне довелось повидать много таких женщин. И пожалуйста, не спорь со мной! Я заранее знаю все, что ты скажешь: мол, у Жасмин в жилах течет твоя благородная кровь и поэтому она не должна пачкать свои руки. Но ведь в ней есть столько же и моей крови, что означает как раз обратное!

Лорент глубоко вздохнул, нехотя соглашаясь с женой:

— Ну что ж, будь по твоему. Но не забывай, пожалуйста, о приличиях. Я не хочу, чтобы на нее потом смотрели свысока и презирали, как замарашку: ведь скоро ей предстоит вращаться в высшем свете.

— Я обещаю тебе это.

Жасмин никак не могла взять в толк, почему мать всегда так строга с ней, в то время, как все остальные спешат выполнить любое ее желание. Берта могла не стесняться в выражениях, ругая ее за проказы, не скупилась она и на шлепки, но в целом эта женщина теперь проявляла большую терпимость, чем раньше, и иногда можно было обвести ее вокруг пальца, надоев бесчисленными занудными приставаниями. Жасмин была неприятно удивлена, когда после десятого дня рождения мать привела ее в мастерскую и, посадив рядом с собой на жесткую деревянную скамью, стала учить делать вееры. Вместо этого девочке хотелось гулять, играть с куклами или кататься верхом на пони. Жизнь таила в себе столько удовольствий! У Жасмин было много друзей, и даже уроки не мешали ей весело играть с ними, а теперь мать все испортила, заставляя учиться какому-то глупому и бесполезному ремеслу.

— Если мне будет нужно, я всегда смогу купить веер или мне его подарят! — пробовала протестовать Жасмин. Но тут в глазах Маргариты появилось выражение гнева и обиды; оно тронуло сердце девочки, и ей почему-то стало очень жалко свою мать. Жасмин не любила причинять кому-либо боль или огорчения, и поэтому она прижалась к матери, обняв ее за талию.

— Что случилось, мамочка?

— Ничего. Просто мы никогда не знаем, что ждет нас впереди… — Маргарита нежно, но решительно убрала руки дочери и стала называть части веера, лежавшие на столе, за которым они сидели.

Жасмин почувствовала себя уязвленной столь холодным отношением матери, и в ее глазах появилась такая же боль, как только что у Маргариты. В девочке постоянно жила потребность в гармонии, и любая резкость, пренебрежительное слово или жест доставляли ей чуть ли не физические страдания.

К счастью, ее безоблачное и веселое существование весьма редко омрачалось подобными событиями. Жасмин долго размышляла над тем, как бы ей навсегда избавиться от этой противной, нудной работы, и вдруг ее осенило. Ведь если ее вееры будут получаться грязными, неаккуратными, некрасивыми, мать подумает, что она неспособна к этому делу и, отчаявшись, оставит свою глупую затею?

Однако эта хитрость не сработала. Воля Маргариты была под стать воле ее дочери. Она быстро распознала трюки, к которым ей самой приходилось прибегать в такой же мятежный период ее жизни. Иногда она с трудом прятала улыбку — настолько эти проделки были бесхитростным и неуклюжими — думая, что и ее собственная мать, должно быть, смотрела на шалости Маргариты такими же глазами.

Их упорный поединок длился несколько недель. Наконец, неожиданно для самой себя, Жасмин стала проявлять интерес к тому, что выходило из-под ее рук, и втянулась в работу. Маргарита закрепила этот успех очень умным приемом, предложив дочери самой сделать себе веер, который подходил бы к ее новому платью, сшитому для очередного праздника. После этого между ними редко возникали трения. Маргарита постоянно посвящала дочь в секреты своей профессии, каждый раз показывая что-нибудь новое. Кроме того, Жасмин с увлечением занималась под руководством опытного наставника рисованием и живописью и вскоре уже научилась сама придумывать простейшие узоры для вееров.

Казалось, ее отношения с матерью наладились. Споры прекратились, и наступила почти полная гармония. И вдруг все пошло насмарку из-за уроков по ведению домашнего хозяйства. Жасмин считала их ненужной блажью со стороны матери. И опять начались серьезные протесты:

— Я сделаю удачную партию! Папа обещал мне это. Богатым и знатным дамам вовсе не нужно заниматься такими делами. В доме всегда есть люди, которые возьмут на себя все хозяйственные заботы! — Наконец-то Жасмин высказала тайную мечту, которую посеяло в ней вечное восхищение отца ее красотой. — А может быть, даже выйду замуж за принца! — и она с вызовом посмотрела на мать, как бы приглашая ее поспорить.

— Даже если тебе посчастливится выскочить за такого великого человека, — сухо ответила Маргарита, — все равно тебе не помешает знать, каково приходится самым последним поварятам и посудомойкам, которые драят котлы на твоей кухне.

На этом все и закончилось, и Жасмин, оказавшейся, к ее огорчению, на кухне Шато Сатори, пришлось изрядно попотеть, выскребая из горшков, кастрюлек и сковородок остатки пищи. И хотя все делалось, когда у слуг был выходной, чтобы они не глазели на эту диковинную картину, все же Жасмин не могла сдержать слезы унижения, работая под присмотром матери, стоявшей рядом с непроницаемым лицом. Лорент кипел от негодования, когда Жасмин плакала, уткнувшись ему в грудь, но здесь последнее слово оставалось за Маргаритой, и Жасмин, глотая слезы, училась печь хлеб, подметать и мыть полы, полировать до блеска столовое серебро и выполнять другие домашние обязанности, требовавшие умения работать руками. Все это она рассматривала как несправедливое наказание. И настоящим праздником стал для нее день, когда Маргарита сочла, что дочь прошла достаточную выучку в домашних делах, и Жасмин опять вернулась в беззаботное детство.

В течение этого периода, который она вспоминала потом как один из самых мрачных и унылых, хотя ее обучение занимало не больше пары часов в неделю, а все остальное время она проводила в развлечениях, Жасмин посещала с матерью мастерские и любила наблюдать, как из-под проворных рук мастериц выходят красивые разноцветные вееры. Иногда ей разрешалось выполнить какую-нибудь незначительную, простую операцию, и она гордилась результатом своей работы. Из случайно подслушанных разговоров работниц Жасмин получила представление об отношениях между мужчинами и женщинами, во многом отличавшееся от того романтического ореола, которым она привыкла окружать их в своем воображении. Особую радость доставляли ей прогулки с отцом, когда тот показывал ей здания, построенные по его проектам или реконструированные под его надзором. Больше всего она любила ходить с ним в Версаль. После того, как строительство прекрасной часовни было завершено и здание освящено, — это случилось за пять лет до смерти Людовика XIV — последний из великих архитекторов покинул Версаль, и дворец обрел долгожданный покой, не подвергаясь больше перестройкам и переделкам, которые велись на протяжении почти ста лет. Лорент, осуществлявший ранее надзор за работами по сооружению часовни под руководством Мансарта, а затем Роберта де Котта, был назначен на должность постоянного архитектора по надзору за всем огромным Версальским дворцовым комплексом, и теперь ему часто приходилось отлучаться из дома, чтобы следить за ремонтом той или иной обветшавшей части дворца.

С отъездом двора в Версале почти повсюду воцарилась тишина и покой, за исключением одного крыла, где размещались какие-то правительственные учреждения, решавшие второстепенные вопросы. Судьба Франции теперь опять вершилась в Париже. Жасмин частенько покидала отца и бегала одна по пустынным и молчаливым государственным покоям. Однако наибольшее удовольствие она получала, танцуя в зале Зеркал под собственную мелодию и наблюдая за своим отражением в каждом из семнадцати огромных, от потолка до пола, зеркал. Из уст отца, как из рога изобилия, сыпались волнующие рассказы о Версале, и мысленно девочка все чаще погружалась в волшебный мир пышных нарядов, нескончаемых празднеств, грандиозных фейерверков и танцев.

После того, как Жасмин минуло четырнадцать лет, случилось три весьма значительных события. Первым было то, что довольно богатый и знатный дворянин, в три раза старше ее, близкий знакомый Лорента, попросил ее руки. Разумеется, это предложение даже не было воспринято всерьез, а Жасмин лишь хихикала и вертелась перед зеркалом. Но теперь она смотрела на себя другими глазами. Вытянув тонкую, точеную шею, откинув голову, словно под тяжестью пышных каштановых полос, она стояла с гордым и независимым видом.

Любуясь изящным носом с горбинкой и высоко поднятым подбородком. У нее были густые и длинные ресницы, почти полностью затенявшие синеву ее глаз, которой Жасмин очень гордилась, и которая все же была видна из-под этой темной бахромы. Конечно, линии ее рта не могли считаться безупречными, но два ровных ряда зубов отливали перламутровой белизной. Кремовая, бархатистая кожа ее тела не имела никаких изъянов, за исключением нескольких глубоких шрамов на затылке, которые были умело скрыты прической. Был у нее и еще один шрам на правой щеке, который, появляясь на каких-либо торжествах, она маскировала мушкой. Все эти шрамы были следами оспы, перенесенной Жасмин в раннем детстве: неустанное бдение матери, проведшей бессонные дни и ночи у постели дочери, спасли ее от гораздо худшего. Жасмин была в детстве очень подвержена различным инфекционным заболеваниям, но теперь эти тревожные дни остались далеко позади. Что касается фигуры, то девушка обещала превратиться в стройную, очень изящную женщину. Жасмин уже твердо решила сохранить свою тонкую талию, несмотря ни на что, даже на замужество и рождение детей.

Берта по-прежнему распекала ее за тщеславие, но Жасмин не без основания гордилась своей внешностью. Да и разве можно было слушать Берту, которая вечно находила повод поворчать! Единственным ее достоинством, по мнению Жасмин, было то, что теперь она куда чаще, чем в прошлом, любила вздремнуть в кресле, положив ноги на скамеечку, и тогда можно было улизнуть из-под надзора этих проницательных, всевидящих глаз. И все же у Берты оставалось весьма действенное средство, которое постоянно висело над Жасмин как дамоклов меч, внушая тревогу и беспокойство. Это была угроза рассказать ее обожаемому папеньке о гораздо более серьезных проделках дочери. Благодаря этому Берте удавалось в корне пресекать шалости, в которые Жасмин пустилась бы в противном случае, не задумываясь ни о чем.

Второе событие было весьма печальным и драматичным и не на шутку перепугало Жасмин. Однажды они с отцом вернулись в Версаль в прекрасном настроении. Когда они, весело болтая, вошли в зал, дворецкий поспешил навстречу, доложив, что мадам получила дурные вести из Англии. Жасмин и Лорент бросились в библиотеку, где Маргарита принимала курьера, и нашли ее там сидящей с поникшей головой в кресле у камина.

— Моя дорогая, что произошло? — воскликнул Лорент, и тут же его осенила догадка…

— Мамочка! Скажи нам!

Маргарита подняла голову с огромным трудом, словно у нее невыносимо болела спина. Ее лицо стало пепельно-серым, и впервые она выглядела как пожилая женщина, разбитая горем, ибо лишилась обычной бодрости и целеустремленности, которые делали ее значительно моложе. Не отвечая, словно печальное известие парализовало ее голосовые связки, Маргарита просто смотрела на Лорента неподвижным взглядом. В ее больших глазах блестели бусинки слез. Лоренту стало невыносимо жаль жену, он кивнул головой, выражая сочувствие, и простер к ней руки, но Маргарита не ухватилась за них. Было видно, что в ней шла жестокая борьба. Она прилагала титанические усилия, чтобы не дать волю чувствам и взять себя в руки. Она начала вставать и, приподнимая свое тело с кресла, схватилась за подлокотники с такой силой, что костяшки пальцев побелели, как снег. Жасмин оцепенела от ужаса. Ей еще ни разу не приходилось видеть столь тяжелых душевных, мук, и то, что так жестоко страдала именно ее дорогая матушка, было невыносимо. С ее губ сорвался крик, но родители не слышали его, напряженно всматриваясь друг в друга. Лорент был готов в любое мгновение заключить жену в спасительные объятия, но Маргарита не могла еще должным образом отреагировать на благородный жест мужа.

Маргарита отпустила, наконец, подлокотники кресла и стиснула опущенные дрожащие руки. Она чувствовала, что ее с головы до ног колотит крупная дрожь; по телу прокатила волна леденящего холода. Ей вдруг показалось, что она совершенно не ощущает нижней челюсти, но затем Маргарита поняла, что у нее все еще стучат зубы — это была реакция на тот эмоциональный удар, который ей только что довелось пережить. Ее речь была не совсем внятной и говорила она запинаясь.

— Он умер… — сумела произнести Маргарита кое-как, понимая, что нет нужды объяснять все более подробно этому доброму человеку, который знал ее чуть ли не лучше, чем она сама. — Он умер в своем доме в Лондоне три недели назад. Минул двадцать один день, а я ничего не знала… — ее губы исказила судорога, и она прижала кончики пальцев к уголкам рта, пытаясь хоть так подчинить своей воле мускулы лица. — При своем последнем вздохе он позвал меня…

Наконец горькое чувство невосполнимой потери прорвалось наружу. Она раскинула руки в стороны и, сделав шаг вперед, стала падать, возопив страшным голосом:

— Огюстен мертв!

Лорент успел подхватить жену, у которой был глубокий обморок. Жасмин в страхе завизжала, подумав, что ее мать умерла так же, как и тот человек, имя которого она произнесла, но отец быстро успокоил девочку. Вся в слезах, она следовала за отцом, который на руках понес мать наверх. Сознание вернулось к Маргарите лишь вечером, и она еще долго оставалась прикованной к постели: казалось, что ей мучительно, по крупицам приходилось собирать остатки желания жить дальше. Жасмин изо всех сил старалась подбодрить мать, расшевелить ее, но Маргарита оставалась безучастной ко всем попыткам достучаться до нее. Помочь излечиться от шока, вызванного столь безмерной утратой, ей могли лишь ее собственные силы.

Еще до того, как жена выздоровела и снова начала спускаться вниз, Лорент убрал из гостиной слоновой кости портрет Огюстена Руссо. Его завернули в холстину и положили на хранение в потайную комнату, а на освободившееся место повесили другую картину. К этому времени Лорент объяснил Жасмин, что когда-то, давным-давно, ее мать была влюблена в человека, который был изображен на портрете: вот почему его кончина явилась для нее таким тяжелым ударом.

Маргарита знала, что портрет будет снят и что причиной тому вовсе не ревность или злоба. Лорент понимал, что образ Огюстена будет постоянно бередить душевные раны Маргариты, пока она окончательно не сломается. Огюстен был значительно старше ее, и вполне можно было ожидать, что он умрет первым, но Маргарита стойко переносила разлуку с ним, пока он был жив: возможно, где-то в глубине ее сознания тлела слабая надежда на воссоединение. Она написала письмо его вдове, поблагодарив Сюзанну за сочувственное внимание, которое выразилось в том, что она вместо письма послала к Маргарите специального курьера и не утаила последних слов Огюстена, обращенных к ней. Ответа она не ожидала, да его и не последовало. Конечно, Сюзанне нелегко было жить все эти годы, сознавая, что любовь Огюстена осталась далеко за Ла-Маншем, но, в конце концов, она проявила благородство духа, в котором ей никогда нельзя было отказать.

Едва успело все в Шато Сатори вернуться на круги своя (по крайней мере, хотя бы внешне), как случилось третье важное событие. Жасмин шел пятнадцатый год. Давно уже ползли слухи, что король, которому исполнилось двенадцать лет, собирался вернуться в Версаль. Несколько недель во дворце вытирали пыль, мыли полы и окна, полировали зеркала и дверные ручки, вытряхивали ковры и снимали чехлы с мебели. В спальных покоях приготовили постели: особенно тщательно лакеи и горничные убирались в огромной королевской опочивальне, чтобы угодить новому хозяину. Из оранжереи принесли большие, в рост человека, аккуратно обрезанные апельсиновые деревья и посадили их в серебряные кадки. Во всех покоях расставили вазы с изысканными цветами, от которых исходил тонкий аромат. Покойный король очень любил все, что связывало его с природой. Однако никто не приехал, и рвение слуг пошло на убыль, хотя цветы в вазах они продолжали регулярно менять, а апельсиновые деревья на всякий случай опрыскивали водой.

Однажды Жасмин была с отцом в Версале и, как обычно, прошла по залу Зеркал. Теперь она уже считала себя взрослой и не кружилась в танце, захлебываясь от восторга, но с удовольствием наблюдала за своим отражением, поочередно появлявшимся во всех семнадцати зеркалах. Затем, в зале Мира, который находился в самом конце крыла, она из окна наблюдала, как садовники работали в южном цветнике. И тут послышался какой-то шум, доносившийся со стороны зала Войны. Обернувшись, она увидела, как туда вошел мальчик, и услышала, как звонко цокали его каблуки. Не заметив стоявшей поодаль Жасмин, он проследовал в зал Зеркал и стал озираться вокруг. На его лице появилась довольная улыбка. Это был хорошо сложенный, крепкий подросток с привлекательной внешностью. Его лицо обрамляли густые, вьющиеся каштановые волосы. Из-под поднятых бровей смотрели прозрачные коричневые глаза. У него был высокий и широкий лоб и решительный, волевой подбородок. Войдя в зал, он почти сразу же остановился и, уперев руки в бедра и оттопырив локти, уставился на расписной потолок, закинув голову назад. К удивлению Жасмин, мальчик не ограничился этим, а лег на спину, чтобы лучше рассмотреть картины, изображавшие сцены из жизни Людовика XIV. При этом он елозил по отполированному до блеска полу, упираясь каблуками и подтягивая туловище к ногам, как гусеница. Его колени то поднимались, то опускались. Вид у него был настолько забавный, что Жасмин отступила за угол сводчатого прохода, закрыв рот руками, чтобы не разразиться громким хохотом. Но, с другой стороны, это был самый разумный способ любоваться великолепными потолками Версаля, не вывихнув при этом себе шею. Ей пришла в голову мысль, уж не прополз ли этот мальчик таким способом по всем государственным покоям, и в этот момент на груди у него что-то блеснуло. Жасмин узнала орден Святого Духа. Это был король!..

Разумеется, он вовсе не предполагал, что здесь прячется зрительница, заставшая его за таким странным занятием, недостойным короля. Жасмин прекрасно понимала это и решила оставаться на своем месте, предположив, что король не заметит ее.

Однако все получилось не так, как она рассчитывала. Оказавшись почти в конце зала Зеркал, король резко уперся каблуками в пол и подтянулся так сильно и мощно, что въехал по гладкому полу ногами вперед прямо в зал Мира и как раз туда, где стояла Жасмин. Щеки короля стали пунцовыми от смущения; он тут же вскочил и принялся отряхивать от пыли свой бархатный камзол.

— А я и не знал, что тут кто-то есть…

Жасмин церемонно присела в реверансе:

— Разрешите поздравить вас с возвращением в Версаль, сир. Будьте уверены, что нет на свете лучшего способа рассматривать потолки. Жаль, что я сама до этого не додумалась.

Король учтиво поклонился. Их глаза встретились. Он смотрел на нее несколько озадаченно, а в ее глазах ясно читалось искреннее желание сгладить эту неловкость и сделать все, чтобы он чувствовал себя легко и непринужденно. Поняв сомнения друг друга, они одновременно улыбнулись.

— Благодарю вас, мадемуазель! Раз уж вы знаете, кто я такой, то теперь назовите свое имя.

— Я — Жасмин, дочь барона Пикарда.

— А почему вы здесь одна?

Жасмин объяснила, что пока ее отец был занят делами где-нибудь во дворце, она обычно бродила по залам, любуясь картинами, скульптурами и разными другими восхитительными предметами. Затем она добавила:

— Мы встречались с вами и раньше. Это было очень давно, и вы, наверное, уже забыли об этом.

— Испытайте меня, мадемуазель Пикард! Я горжусь своей памятью.

В этом отношении, он явно хотел следовать примеру своего знаменитого прадедушки. Жасмин покачала головой:

— Нет, это невозможно, вам тогда было, наверное, года два, не больше. Вас привезла в наш дом герцогиня де Вентадур. Мне рассказывали, что мы с вами любили играть вместе.

Этого времени он, конечно, не помнил, но знал, что герцогиня, любившая его, как собственное дитя, спасла его от опасности. Даже его прадедушка, находясь уже на смертном одре, говорил о ее преданности. Но когда королю исполнилось семь лет, регент удалил его опекуншу, запретив ей даже видеть своего воспитанника, и отдал его в руки суровых наставников. На этом время доброты и любви в его жизни закончилось. Отныне он жил в одиночестве и научился скрывать свои мысли и чувства, став осторожным, замкнутым подростком. Но в этой девушке было что-то такое, от чего в ее присутствии ему дышалось свободно и легко. Если бы кто-то еще увидел, как он лежит на спине, словно малолетний оборванец в канаве, это вызвало бы у короля вспышку гнева. Никому не было позволено испортить день, когда его переполняла такая светлая, тихая радость возвращения в Версаль! Но Жасмин Пикард, хотя и была невольным свидетелем его странного поведения, не вызывала у него никакой обиды или злости. Наоборот, он испытал еще больший восторг. Встреча с этой девушкой была добрым предзнаменованием, ибо символизировала связь с тем единственным временем, когда он был по-настоящему счастлив.

— Я знаю об этих событиях, и мне хотелось бы связать оборванные нити. Полагаю, вы не откажетесь почаще навещать Версаль после возвращения сюда двора.

— Это для меня большая честь, сир. — Она опять присела в реверансе и затем как бы невзначай слегка попятилась назад, давая тем самым понять, что не желает больше мешать королю предаваться сладостным воспоминаниям о месте, где прошло его раннее детство. Проходя по залу Зеркал, она встретила придворных из королевской свиты, искавших короля, и поняла, что скоро этот небольшой период мирного созерцания и размышления для него закончится. Лорент, которому она сразу рассказала о встрече, был доволен и горд.

Двор возвратился в Версаль, и всем казалось, что он никогда и не уезжал отсюда. Разумеется, многие придворные предпочли бы остаться в Париже, но там, где король, там и его милости в виде наград, чинов, доходных должностей и всего того, что составляло суть жизни придворных и к чему они стремились. Лорент и Маргарита узнали, что их имена, а так же имя их дочери внесены в список гостей королевского двора. Теперь они стали регулярно получать приглашения на концерты, спектакли и балы. Хотя большая часть всех этих развлечений проходила без участия молодого короля, все же он исправно являлся, если там присутствовала семья Пикард. Дружеские отношения между Жасмин и Людовиком развивались и крепли настолько, насколько вообще в его положении можно было иметь друзей, ведь король, круглые сутки находившийся под бдительным оком придворных и охраны, редко бывал предоставлен сам себе, не в состоянии вырваться из рамок того строгого распорядка, в соответствии с которым неспешно и величаво протекала его жизнь. Даже его могущественный прадед был бессилен что-либо изменить. От пробуждения и до отхода ко сну все было заранее расписано по часам; считалось, что жизнь монарха, в том числе и ее глубоко интимные стороны — дело государственное. Сколько раз, отчаявшись, он мечтал об уединении, о жизни, свободной от пристальных взглядов десятков, а то и сотен пар глаз с утра до вечера… Про себя он давно уже твердо решил, что когда придет время и кончится опека регента, он создаст для себя где-нибудь в Версале укромный уголок.

Вихрь светских развлечений Версаля окончательно вскружил голову Жасмин, которая испытывала огромное наслаждение, посещая балы. Она появлялась на них в пышных платьях из атласа или тафты пастельных тонов, а ее волосы всегда были переплетены лентой и украшены цветком.

Мода менялась. Солдаты всегда носили парики, которые для удобства были стянуты назад в косичку, а теперь это стало новым стилем придворных франтов. Их парики казались не такими громоздкими и тяжелыми, а косички украшались бантами, и только консерваторы и старики еще продолжали цепляться за старую, отжившую моду.

В шестнадцать лет Жасмин была одной из самых привлекательных девушек, которые появлялись при дворе, и успела испытать несколько мимолетных увлечений, порхая, как бабочка, от одного красивого кавалера к другому, более обаятельному, а таких в Версале насчитывались многие десятки. Лорент уже отклонил несколько предложений. Он был неплохим знатоком человеческих душ и характеров и вполне мог распознать тех соискателей руки Жасмин, для которых его девочка была лишь хорошенькой дочкой аристократа, хотя и неродовитого, но с тугим кошельком, а значит, можно было рассчитывать на солидное приданое. Ради этого они были готовы смотреть сквозь пальцы на ее происхождения по женской линии, которое явно хромало. Несмотря на блестящее общество, вращавшееся в Шато Сатори, его владелица имела самое непосредственное отношение к коммерции, занятию грязному и недостойному, пусть даже она торговала бриллиантами чистейшей воды.

Отставку, как и в первый раз, получили и лица пожилого возраста. Они почти все без исключения были вдовцами, потерявшими по две, а то и три молодых жены, которые умирали при родах. И хотя он сам когда-то был в таком же положении, сватаясь к Маргарите, все же оба они были уже зрелыми людьми и их разница в возрасте к тому времени не была существенной. Жасмин должна любить и быть любимой человеком, за которого она выйдет замуж, и испытывать в браке то наслаждение, в первую очередь физическое, которое может дать лишь молодой супруг. Они станут вместе взрослеть, набираться жизненной мудрости, и со временем их будут связывать не только брачные узы, но и подлинно дружеские отношения, что, насколько он мог судить по своему опыту и опыту других счастливых пар, ему знакомых, играет главную роль в крепких семейных союзах, и это время станет самым лучшим в их жизни.

Теперь Маргарита наконец-то принадлежала ему одному безраздельно. Ему больше не приходилось делить ее с далекой мечтой, с памятью, тень которой витала на ними даже в самые интимные минуты. Если чувства, испытываемые Маргаритой по отношению к нему, и были далеки от тех вершин, на которые он в свое время надеялся, это больше не имело значения. Их отношения отличались искренностью и добросердечием и были скреплены надежными узами в лице обожаемой дочери.

Будь Людовик на два года старше, а не младше ее, Жасмин запросто могла бы влюбиться в него. В свои четырнадцать лет он уже превосходил ее ростом, а его все более раздающиеся вширь плечи придавали ему ту величественную и грациозную осанку, которую, как ей говорили, он унаследовал от своего прадедушки. Ей доставляло огромное удовольствие танцевать с ним, потому что он учился танцам у лучших учителей, так же как и Жасмин, и они оба наслаждались внутренним чувством ритма. Король всегда приглашал ее на танец хотя бы раз за вечер, а иногда и чаще. На маскарадах они заранее извещали друг друга о том, какие маски выберут, и тогда им удавалось танцевать и вообще проводить время вместе без каких-либо ограничений. Если они встречались днем в парке, то это чаще всего не было случайностью, хотя Жасмин всегда кто-нибудь сопровождал: обычно она гуляла в компании Берты, своего бдительного стража. Людовик игнорировал, насколько это было возможно, пятилетнюю испанскую инфанту, с которой был помолвлен и которая, к его крайней досаде, постоянно семенила за ним, если только он не успевал вовремя закрыть дверь. Однажды днем в зале Зеркал, когда Берта терпеливо ждала, сидя в бархатном кресле в зале Войны, Людовик заговорил с Жасмин о своей свадьбе, которая должна была состояться через десять лет.

— Если бы я мог, я бы отослал ее обратно в Испанию, — насупившись, сказал Людовик. Он стоял, опустив плечи и засунув руки в карманы, и был похож в эту минуту на обидевшегося школьника. Два года назад, когда ему сказали о том, что решение было принято от его имени, он расплакался, но с тех пор стал мужчиной. — Я хочу сам решать, на ком мне жениться, когда придет время.

Она искренне ему сочувствовала. Впервые король говорил с ней о своих личных делах: до сих пор он, как правило, проявлял подчеркнутую сдержанность в этих вопросах. И если уж дошло до откровенности, значит, его отчаяние достигло предела.

— Что касается меня, то я никогда бы не смогла смириться с тем, что мне кого-то навязали помимо моей воли, — заявила Жасмин.

Людовик тяжело вздохнул и устремил свой печальный взгляд на Жасмин, которая ответила ему тем же. В порыве горького разочарования он вдруг выпалил:

— Как жаль, что ты не принцесса, Жасмин!..

Ее щеки тотчас залил яркий румянец, и она быстро, как бы невзначай, заслонила лицо ладонью от орлиного взгляда Берты. Король, поняв, что ему нельзя было говорить этих неосторожных, опрометчивых слов, тоже покраснел до корней волос. Но так уж случилось — внезапно для него самого, — что все его умение держать себя в руках, выучка и собственная природная сдержанность развеялись в дым перед этим прелестным, как весеннее утро, лицом и славными, отзывчивыми глазами. Жасмин выручила его:

— Вот и хорошо, что я не принцесса, а то меня отослали бы отсюда прочь, куда-нибудь на чужбину, чтобы я там вышла замуж за противного старикашку. И тогда мы бы не гуляли сегодня вместе…

— Да, это верно. Вы, конечно, правы.

Она пощадила короля, когда он был в неловком положении, и он был благодарен ей за это. Тема его свадьбы больше никогда не затрагивалась в их беседах. И все же эта мысль крепко засела в его сознании, войдя в него, подобно штопору, — как и все чаще дававшие о себе знать желания его молодого, сильного тела. Если бы он смог назвать эту девушку своей невестой, то и в самом деле считал бы себя счастливчиком, к тому же вовсе не пришлось бы ждать десять лет. Образ Жасмин стал преследовать короля даже во сне. В результате он с еще большим усердием искал ее общества. В каком возрасте они позволят ему иметь любовницу? Ночами он изнывал от физической неудовлетворенности.

Всякий раз глядя на атлетически сложенного молодого короля, Маргарита удивлялась и радовалась этим переменам, вспоминая того хилого, тщедушного маленького ребенка, каким он предстал в Шато Сатори в те трагические для династии Бурбонов дни. Она также видела и то, что начали замечать и другие: король был не так уж далек от того, чтобы влюбиться в Жасмин, сознавал он это или нет.

— Ты беспокоишься понапрасну, — сказал Лорент, упрямо не желавший усматривать в этом опасности. — Он же Бурбон, вспомни! Они все падки на женщин, как мухи на мед, и, ясное дело, он положил глаз на всех самых хорошеньких девушек в Версале.

— И тем не менее я думаю, что нам надо держать Жасмин подальше от королевского двора. Хотя бы некоторое время.

Лорент не желал и слышать об этом:

— Пусть это тебя не тревожит! Между ними ничего не может быть, кроме дружбы, ведь она не ровня ему, и никто не понимает этого лучше, чем сама Жасмин и сам Людовик. Наша дочка — вполне разумная девушка. И разве мы не говорим ей обо всех опасностях, подстерегающих ее в Версале? Да и потом, она же не бывает там одна: мы с тобой всегда сопровождаем ее на балы и маскарады, в иное время она ездит во дворец со мной. А уж если вдруг мы оба заняты, за ней присматривает Берта…

Маргарита невесело вспомнила, как муж однажды клятвенно заверял, что никогда не будет иметь никакого отношения к придворной жизни, но все изменилось с тех пор, как он стал всячески потакать Жасмин в ее безудержной страсти окунуться в вихрь великосветских развлечений и решил во что бы то ни стало добиться того, чтобы она сделала блестящую партию и в то же время вышла замуж по любви.

— Я не прошу, чтобы она навсегда отказалась от посещений Версаля — лишь на время.

Но Лорент оставался непреклонным. Он никак не мог взять в толк, каким образом безобидная дружба их прелестной дочери с королем может навредить ей, хотя развитие этих отношений должно было бы насторожить его, ибо они действительно вступали в опасную для Жасмин фазу, когда затрагивались интересы могущественных политических кланов. Лорент стал терпеливо разъяснять Маргарите, что она уже однажды настояла на своем, когда взялась за обучение Жасмин ремеслу веерщицы, а между тем это время можно было бы использовать с большей пользой — на дополнительные уроки музыки или обучение другим вещам, без которых нельзя обойтись в высшем свете. Он напомнил, что не стал тогда протестовать против еженедельных посещений мастерских, когда девочка вынуждена была выступать в навязанной матерью роли подмастерья.

— Я думаю, эти посещения пора прекратить. Очень скоро Жасмин нужно будет всерьез думать о замужестве, и я не хочу никаких осложнений в отношениях с семьей ее будущего жениха, кем бы он ни оказался.

«Да, здесь он прав», — подумала Маргарита. Вся эта заносчивая знать проявляла невероятную щепетильность, когда дело касалось происхождения жениха или невесты, или их прошлого, и, кроме того, было маловероятно, чтобы Жасмин, вращаясь в высшем свете, влюбилась в простого человека. А Маргарита меньше всего хотела помешать счастью своей дочери.

— Ладно, — согласилась она. — Этот водоворот светских развлечений так затянул Жасмин, что у нее все равно не останется времени для работы в мастерских.

В общем-то она могла считать свою цель достигнутой. Жасмин узнала, что такое гнуть спину целый день, чтобы заработать себе на кусок хлеба, и это при том, что ее работницам жилось намного лучше, чем другим. Домашние заботы и неурядицы к личной жизни, которые женщины обсуждали, не стесняясь присутствия Жасмин, открыли девушке глаза на условия существования тех, кто жил на грани нищеты, частенько перебиваясь с хлеба на воду.

В то же время Маргарите казалось странным, что эти посещения мастерских никак не сблизили их с дочерью, даже несмотря на то, что она пыталась заинтересовать Жасмин секретами своего любимого дела. Ни долгие часы, проведенные вместе за работой, ни заботливый уход Жасмин, когда Маргарита слегла, разбитая вестью о кончине Огюстена, не смогли перебросить мостик через пропасть взаимного отчуждения. Между ними всегда присутствовал какой-то невидимый, непреодолимый барьер. Маргарита не сомневалась, что когда Жасмин по-настоящему влюбится, первым об этом узнает Лорент, а не она.

Но здесь она ошиблась. Новости дошли сначала до нее, причем из уст человека, от которого ей меньше всего хотелось бы их услышать. Маргарита была в своем парижском магазине, когда ее посетила одна из давних клиенток. Мадам Пуссон, парижская красавица, была женой богатого буржуа и покупала вееры исключительно в заведении Маргариты. И хотя ни она, ни ее муж не были приняты при дворе, они, тем не менее, располагали связями в высших сферах. Банкир Его величества являлся крестным отцом их изящной маленькой дочурки. Привлекательная внешность мадам Пуссон, ее стройная, грациозная фигура и приторно-вежливые манеры открыли ей дорогу в многочисленные дома парижской знати, и, как поговаривали, она умудрилась завести сразу несколько любовников. Увидев Маргариту, эта женщина рассыпалась в любезных приветствиях, одновременно внимательно поглядывая на нее острыми черными глазками из-под длинных, красивых ресниц. Она была одета в красное полосатое платье из тафты, от которого исходил постоянный шелест, и закутана в невесомые газовые шали, трепетавшие при каждом движении.

— Мадам баронесса! Как замечательно, что мне посчастливилось встретить вас здесь сегодня! Я просто сгораю от нетерпения приобрести веер, который подошел бы к моему новому шелковому бальному платью цвета устриц. Я принесла образец ткани.

— Прошу вас зайти в салон, мадам Пуссон, где мы сможем обсудить все подробно.

Маргарита провела покупательницу из магазина в роскошно обставленный салон, специально предназначенный для таких случаев. Прошло около часа, пока они обговаривали все детали. Мадам Пуссон была совершенно удовлетворена. Все это время она болтала без умолку. Затем, как всегда, подали горячий шоколад, и мадам Пуссон вдруг заговорила о своей дочери.

— В семье ее прозвали колдуньей, — с оттенком гордости сообщила она, — потому что гадалка приказала ей интересную судьбу. Придет день, когда она своими чарами заворожит короля…

— Все возможно, — дипломатично ответила Маргарита, поскольку в самом деле девочка была на загляденье и обещала стать чрезвычайно привлекательной женщиной, как ее мать.

— А как поживает ваша прелестная дочь? — и мадам Пуссон лукаво улыбнулась, стреляя глазками из-за чашки с шоколадом, которую держала у губ. — Что заставило ее покинуть короля и уйти к маркизу де Гранжу?

По спине Маргариты пробежал холодок, но она, ничем не выдав себя, спокойно ответила:

— Дружеские отношения Жасмин с королем, уходящие своими корнями в детство, остаются неизменными. Однако мне не совсем понятно, что вы говорите о маркизе, ведь он женатый человек!

— Вот именно! — В шаловливых глазках ее собеседницы отразилось нескрываемое удовлетворение: еще бы, она оказалась первой, кто сообщил матери о предосудительном поведении дочери. — Насколько могу судить по вашему тону, эта связь вам не совсем по вкусу. Нет нужды играть со мной в прятки, мадам! Уж я-то знаю, на что способны отбившиеся от рук дети. К счастью, наша маленькая Ренетта пока еще интересуется лишь куклами…

— Боюсь, что вы стали жертвой сплетен, не имеющих под собой никаких оснований, — резко ответила Маргарита. — Насколько мне известно, моя дочь ни разу даже не разговаривала с маркизом. Барон и я никогда не оставляем Жасмин без присмотра. Де Гранж не смог бы и близко подойти к ней!

Мадам Пуссон откинулась в кресле с деланным изумлением:

— Ну конечно же! Вы ее мать и вам лучше знать. Не спорю. Однако мои глаза вряд ли лгали, когда я лично наблюдала, как Жасмин и Фернанд де Гранж обменивались откровенно влюбленными взглядами. Они танцевали вместе! Это был бал, который давал друг нашей семьи месье Пари-Дюверне в своем особняке в новом предместье Парижа.

Внизу живота у Маргариты появилось неприятное ощущение, словно что-то посасывало. Маркиза де Гранжа видели в компании с самыми отвратительными развратниками Версаля, он пользовался дурной славой соблазнителя женщин и имел у них бешеный успех. Его брак давным-давно расстроился, и они с женой жили раздельно, не поддерживая никаких отношений друг с другом.

— Да, Жасмин недавно была в Париже, — признала Маргарита. — Она гостила в семье Тортенов. Мой муж с давних пор дружил с мсье Тортеном, хотя, признаться, с его женой я знакома не так хорошо. Их дочь Изабелла и Жасмин — одногодки и такие подружки, что водой не разольешь. Они часто ездят друг к другу в гости. И все же я не слышала о том, что во время последнего пребывания в Париже Жасмин выезжала в свет, а тем более на бал…

— Семья Тортенов была там, а вместе с ними и ваша Жасмин. Я раньше встречала эту пару и немного знаю их.

Маргарита едва сдержала вздох облегчения. Если Жасмин ездила на бал вместе с супругами Тортен, честными и порядочными людьми, значит, ничего плохого там не могло произойти. Эта женщина весьма изобретательна по части выдумок, что, как видно, доставляло ей немалое удовольствие.

— Ну, один танец — это еще не причина для скандальных сплетен, мадам Пуссон, — холодно вымолвила Маргарита, — хотя даже в этом случае Жасмин следовало быть осмотрительнее и не танцевать с маркизом.

— Все обстоит на так просто, как вам кажется, дорогая баронесса! И дело не ограничилось лишь одним танцем. — Мадам Пуссон поставила на столик рядом с креслом чашку и блюдце, почувствовав, что время ее визита подошло к концу. — Жасмин танцевала с ним куда чаще, чем это допускает этикет, и я скажу вам, что мадам Тортен сделала все от нее зависящее, чтобы вразумить девушку. Я сидела недалеко и видела, как эта дама, сделав недовольную мину, погрозила Жасмин пальцем. Но в вашей дочери вдруг проснулось упрямство, и она наотрез отказалась замечать что-либо, кроме лица маркиза, и слушала лишь то, что говорил ей он. В конце концов, ситуация становилась совсем уж нетерпимой, и Тортены вынуждены были преждевременно оставить бал, увозя Жасмин подальше от де Гранжа, — к великой досаде их собственной дочери, которая вела себя безупречно, но была наказана из-за опрометчивого, безрассудного поведения Жасмин.

И тут Маргарита вспомнила, что Жасмин почему-то вернулась из поездки раньше, чем ожидалось, и в качестве объяснения пролепетала что-то невнятное о том, что ей, дескать, надоело общество Изабеллы и они поссорились. Ну что ж, теперь причина ссоры была ясна!

— Ради Бога! — сказала она, слегка усмехнувшись, пытаясь показать, что не придает большого значения этому инциденту. — Просто в Жасмин взыграла обида за то, что ей сделали замечание. Ведь она считает себя уже достаточно взрослой и из чистого упрямства поступила наперекор совету почтенной мадам Тортен.

Мадам Пуссон было трудно провести, да и к тому же она еще не все сказала.

— Я слышала, что еще до бала Жасмин совершала в Блуа верховые конные прогулки в обществе маркиза. Люди, которым можно доверять, говорили, что у них были свидания в Версальских садах и в других местах, где они могли всласть пошептаться, пока ее дуэнья мирно дремала на солнышке.

Она была удовлетворена тем, что последнее слово осталось за ней. Улыбка на губах баронессы растаяла. Поднявшись с кресла, мадам Пуссон непринужденным тоном сказала:

— До свидания, уважаемая баронесса! Я с нетерпением буду ждать, когда мне доставят мой новый веер. Не трудитесь провожать меня, прошу вас, я знаю дорогу назад.

Оставшись одна, Маргарита, по-прежнему сидя в кресле, откинула голову назад и стиснула зубы. У нее загудели руки от желания переколотить весь фарфоровый сервиз, настолько она разгневалась на Жасмин. Как бы ей ни хотелось считать рассказ мадам Пуссон злопыхательской сплетней, все же нельзя было не признать, что в нем содержалась большая доля истины. Глупая, пустоголовая Жасмин! И надо же было из всех молодых людей, увивавшихся за ней, отдать предпочтение тому, за кого нельзя выйти замуж и тем самым поставить под удар свое доброе имя! Это результат воспитания Лорента, который совершенно ее испортил. Он все потакал и потакал Жасмин, пока та окончательно не свихнулась и не поверила в то, что ей под силу и луну с неба украсть, стоит только захотеть, и при этом избежать кары Господней.

В ярости Маргарита вскочила на ноги. Бросившись в свой кабинет, она схватила шляпку, перчатки и плащ. Пять минут спустя резвые лошади уже мчали ее по направлению к особняку Тортенов.

ГЛАВА 11

Жасмин лежала полуобнаженная в объятиях своего любовника в одной из рощиц, затерявшейся среди многочисленных перелесков, которые в ту пору со всех сторон окружали Версаль. Учащенное биение сердец, слившееся воедино в порыве страсти, только что подарившей незабываемые мгновения наслаждения, начинало понемногу утихать. Они лежали на плаще маркиза, который был предусмотрительно расстелен им на земле поверх слоя недавно опавшей красновато-желтой листвы.

Косые лучи солнца, пробивающиеся сквозь редеющие кроны деревьев, отбрасывали на тела любовников причудливые пятнистые тени. Чуть поодаль валялась ее шляпка для верховой езды, брошенная впопыхах на землю рядом со шляпой маркиза; желтые и серые перья плюмажей переплелись вместе в зарослях папоротника.

В глазах Жасмин, поблескивавших из-под опущенных ресниц, словно в зеркале, отражались деревья, и в эти прекрасные мгновения прекрасного дня девушке казалось, что в ее жилах течет не кровь, а золото самой осени, ее многоцветные сокровища. До того, как отдаться Фердинанду несколько недель назад, она и не подозревала в себе такую силу желания, не думала, что способна на неистовство, доходившее до неприличия в самые сокровенные моменты и граничившее с беспамятством. В эти минуты всякие понятия о скромности были отброшены в сторону, и она, не стыдясь, с готовностью открывала все секреты своего тела этому мужчине, который теперь узнал ее лучше, чем она сама. Жасмин чувствовала себя глубоко порочной и даже радовалась, находя в этом ощущении свободу от всех мерзких условностей, давно стеснявших ее: теперь Жасмин стала женщиной в полном смысле этого слова, и никто не мог отнять у нее то, что она пережила с Фернандом. Ее лицо озарила блаженная улыбка, когда любовник осторожно извлек из нее свой почти не потерявший упругости великолепный меч любви и, опираясь на руки, сполз на землю и лег рядом. Она запустила руку в прекрасные густые волосы, покрывавшие грудь Фернанда, и стала играть ими.

— О, мой дорогой, любимый Фернанд…

— Моя обожаемая Жасмин… — отвечал маркиз почти механически, следуя выработанному навыку. Впрочем, эта девушка и в самом деле доставляла ему удовольствие. У нее было восхитительное тело, и эти возбуждающие безупречностью линий формы придавали ей особую пикантность даже в глазах пресыщенного де Гранжа, повидавшего множество дам в весьма изощренных позах. Он знал, как вести себя с женщинами после занятий любовью, и бормоча ей на ухо все, что она хотела услышать, нежно укачивал в объятиях и покрывал ее лицо легкими поцелуями.

Жасмин жадно всматривалась в его черты и никак не могла налюбоваться. И хотя внешней привлекательностью он уступал многим придворным красавцам, тем не менее в его худощавом лице, в котором было что-то лисье, была особенность, которая покорила Жасмин сразу и навсегда: пронзительно-голубые глаза, прикрытые тяжелыми веками. Именно их взгляд и вонзился в сердце девушки, и теперь для нее не было пути назад.

Она не опасалась забеременеть, потому что де Гранж использовал при их свиданиях особые приспособления. Они изготавливались из бараньих мочевых пузырей и ввозились из Англии, которая нелегально поставляла большое количество этого товара во многие католические страны. К счастью, он не сказал Жасмин, из чего именно был сделан «чехол», который он натягивал на свой огромный, почти до колен, меч страсти, ибо это могло оказать обратное воздействие и остудить ее пыл. Теперь же она совсем не придавала этому никакого значения, радуясь, что они могут придаваться наслаждениям сколь угодно долго и в каких угодно позах, не беспокоясь о последствиях.

— Со временем ты сможешь иметь от меня детей столько, сколько твоей душе будет угодно, — обещал ей маркиз, когда они как-то раз серьезно обсуждали свое будущее. Эту клятву она хранила в самом сокровенном уголке своего сердца, зная, что как только из Рима придет разрешение аннулировать брак де Гранжа, все эти покровы секретности спадут и она с гордостью войдет в Версаль его невестой. Ему двадцать пять лет, и перед ним открывалась перспектива блестящей придворной карьеры, ибо король, сам будучи молодым, наверняка станет выдвигать на самые важные посты таких же молодых людей, обладающих новым, незашоренным мышлением. Это произойдет сразу, как только он возьмет бразды правления в свои руки, и всем этим замшелым, скучным старикам, из которых состоял сейчас совет министров, придется потесниться.

— Мне нужно идти, — с явным сожалением произнесла Жасмин и тут же начала соблазнительно покачивать голыми бедрами, а ее рука как бы невзначай легла на отдыхавшее на ее бедре орудие сказочных наслаждений и стала нежно поглаживать его. Как и надеялась девушка, маркиз правильно понял ее намек и догадался, что у них вполне хватит времени еще на один раз, что и не замедлило последовать.

Они расстались на опушке рощи, не желая, чтобы их увидели вместе, и поскакали в разные стороны. Уже вблизи Шато Сатори Жасмин оставила коня и тщательно изучила свое отражение в карманном зеркальце в золотой оправе. Не распухли ли ее губы от поцелуев? Не остались ли в волосах предательские следы в виде травинок или сухих листьев? Фернанд заверил ее, что все в порядке, после того, как сам выбрал из копны ее волос все, что там оказалось. И все-таки чувство вины точило ее изнутри. Всякий раз при приближении к Шато Сатори после свидания с де Гранжем у Жасмин возникало ощущение, что стоило лишь взглянуть на нее — и, в особенности, на ее лицо, — как любому становилось ясно, чем она только что занималась. Она страшно злилась потому, что ее совесть была отягощена таким идиотским чувством, испытываемым помимо ее воли: ведь жена Фернанда ненавидела его, и у них не было детей до сего времени и уже никогда не будет. Тем не менее, пока оставалась необходимость держать отношения с маркизом в тайне, Жасмин боялась выдать себя какой-нибудь случайностью (вроде следа от поцелуя), и каждый вечер, перед тем, как лечь спать, она запиралась в спальне и тщательно осматривала все свое тело, особенно шею, грудь и внутреннюю поверхность бедер, подвергавшиеся неистовым ласкам губ и пальцев маркиза.

Удостоверившись в том, что ее внешний вид не внушал подозрений, Жасмин быстро преодолела остаток пути, оставила коня на попечение грума и, напевая веселую мелодию, вошла в дом быстрой, легкой походкой, беззаботно похлопывая хлыстом по своей голубой юбке. Она миновала вестибюль и уже преодолела половину изящной лестницы, когда Берта, которая, должно быть, поджидала именно ее, появилась на верхней площадке. Ее лицо не предвещало ничего хорошего:

— Ваши родители желают видеть вас в музыкальном салоне. Я не знаю, что случилось, но баронесса вернулась два часа назад из Парижа в исключительно дурном настроении.

У Жасмин дрогнуло сердце. Неужели мать виделась с мадам Тортен и услышала от нее, что она на том балу вела себя несколько опрометчиво? Ну что же, в качестве оправдания можно сослаться на то, что почти все присутствовавшие там кавалеры были в весьма почтенном возрасте и Фернанд оказался единственным молодым человеком, умевшим неплохо танцевать. Но она должна следить за своим языком и называть возлюбленного не иначе, как «маркиз де Гранж»: любая оговорка могла лишь укрепить подозрения, которые наверняка уже возникли. Она быстро сняла шляпу и отдала ее Берте вместе с хлыстом и перчатками, после чего повернулась и спустилась вниз по лестнице, почувствовав себя несколько более уверенно, когда, как ей показалось, был определен подходящий вариант поведения на предстоявшем «допросе».

Музыкальный салон находился через три комнаты от малинового зала, и поскольку двери всех этих помещений располагались одна против другой и были, как правило, открыты, Жасмин увидела родителей еще издалека. Их фигуры окутывал мягкий, рассеянный солнечный свет, который проникал в окна салона через листву деревьев, полыхавшую на солнце ярким огнем. При первых же звуках ее шагов мать обернулась и теперь стояла, сцепив руки перед собой; отец же сидел на диване вполоборота к Жасмин, и она хорошо видела его в профиль. Он пристально смотрел куда-то за окно. Когда она переступила порог музыкального салона, Лорент повернул голову к дочери.

На его лице застыло выражение крайнего недоумения и горечи, которое странным образом гармонировало с гневным взглядом матери. Жасмин почувствовала, как по ее телу пробежала дрожь. Похоже, что дело обстояло хуже, чем она предполагала.

— Вы хотели видеть меня? — спросила она, взглянув по очереди на каждого из родителей и надеясь, что они не замечают ее волнения.

Маргарита коротко кивнула и тут же, грозно сверкнув глазами, задала вопрос:

— Правда ли то, что я слышала сегодня? Ты тайно встречалась с маркизом де Гранжем?

Несмотря на то, что она заранее готовила себя к этому вопросу, Жасмин почувствовала, что под ней подгибаются ноги. Но затем любовь к Фернанду придала ей силы, и она, выпрямив плечи, с вызовом ответила:

— Да, встречалась, и не стыжусь этого!

— Как ты смеешь говорить со мной так дерзко?

— А вы предпочли бы, чтобы я вам солгала? — огрызнулась Жасмин.

И тут вмешался Лорент:

— Успокойтесь обе! Давайте обсудим это дело здраво. Прежде всего нужно сесть.

Маргарита, кипевшая возмущением, вздернула подбородок и продолжала стоять. Она чуть было на забегала по гостиной, но сдержала себя. Жасмин же, напротив, вняла призыву отца и села на краешек ближайшего к нему стула, бросив в его сторону признательный любящий взгляд.

— Мне очень жаль, что все так получилось. Очевидно, у мадам Тортен слишком длинный язык.

Недовольный этим предположением, Лорент нахмурился:

— Ты несправедлива к этой добропорядочной женщине. Твоя мать совсем недавно разговаривала с ней, надеясь, что она опровергнет сплетни, которые уже начали распространяться. Мадам Тортен даже и не подозревала ни о чем! Она была недовольна твоим поведением на балу, но подумала, что после хорошей взбучки ты больше не повторишь подобной ошибки, в противном случае, она бы первая предупредила нас. Однако после разговора с Изабеллой все твои другие неблаговидные поступки выплыли наружу…

Жасмин, огорченная предательством бывшей подруги, могла лишь благодарить судьбу за то, что даже Изабелле не была известна вся правда о том, как далеко она зашла в своих отношениях с Фернандом. В самом начале этого романа Изабелла, находившаяся в плену романтических представлений, была ее союзницей и оказывала Жасмин всяческую помощь, отвлекая на себя внимание того, кто ее опекал, чтобы любовники могли использовать несколько драгоценных минут, а то и час для свидания. Однако скоро это занятие стало вызывать у Изабеллы скуку и даже ревность, и вскоре между подругами произошла ссора, непосредственным поводом к которой явился преждевременный отъезд семьи Тортенов с бала.

— Фернанду и так выпало слишком мало радости в жизни, — пыталась оправдать своего любовника Жасмин. — Он был помолвлен с этой тупой и сварливой особой, которая стала его женой, еще когда они оба были детьми, и они никогда по-настоящему не любили друг друга. Да, у него и в самом деле не очень хорошая репутация, но с тех пор, как мы познакомились, он стал совсем другим человеком!

Маргарита застонала и всплеснула руками:

— Как ты можешь быть такой наивной? Разве он думал о тебе и твоем добром имени, когда на балу в Версале или в Париже украдкой отводил тебя в сторону, как только к вам поворачивались спиной?

Жасмин упорно защищала де Гранжа:

— Не вините его одного! Я хотела быть с ним. Я сделала этот выбор по доброй воле и без всякого принуждения и виделась с ним тайком всякий раз, когда позволяли обстоятельства.

— Простой здравый смысл должен был подсказать тебе, что порядочный человек не стал бы добиваться свиданий с тобой! — с неотразимой логикой парировала этот довод Маргарита. — Что мог женатый человек сказать тебе, молодой, невенчанной девушке, чего он никогда не говорил другим?

— Что он любит меня! — гордо воскликнула Жасмин. — Так же, как и я люблю его! — Краешком глаз она заметила, как отец в отчаянии низко опустил голову, закрыв лицо рукой и опираясь локтем о колено.

Жасмин почувствовала угрызения совести. Отец так во всем доверял ей, надеялся на нее, гордился ею, а она заставила его испытать, возможно, одно из самых сильных потрясений в жизни. Никогда еще между ними не возникало такого отчуждения, никогда им не приходилось ссориться. Маргарита выдвинула ультиматум:

— Ты больше не должна разговаривать с маркизом де Гранжем. Если он попытается заговорить с тобой, твоему отцу придется вызвать его на дуэль.

— Нет! — Жасмин охватила паника. Она вскочила на ноги. — Отец старше его более чем в два раза. Фернанд в лучшем случае ранит его!

— Ну, значит, теперь ты в полной мере осознаешь последствия своего упрямства. Твоему флирту с маркизом пришел конец.

Жасмин отступила на шаг и ухватилась за спинку кресла, инстинктивно ощущая необходимость дополнительной поддержки.

— Только не это… — еле выговорила она сдавленным голосом. — Я умру, если вы разлучите нас.

— Он уже соблазнил тебя? — в упор спросила Маргарита угрожающим тоном.

— Хватит! — Лорент встал. Его лицо побледнело. Он не желал слышать ответа, в котором могла содержаться ужасающая правда, и поэтому обратился к дочери с подчеркнутым спокойствием:

— Пусть тебя не постигнет слишком горькое разочарование, но пойми, что только вместе, единой семьей мы сможем выбраться из этого неприятного положения. И я, и твоя мать поможем тебе справиться с болью, которую причинит тебе это расставание.

— Но я повторяю, Фернанд любит меня! — в смятении воскликнула Жасмин. — Он хочет добиться признания своего брака недействительным, чтобы жениться на мне! Увидев на лицах обоих родителей непреклонное выражение, она разразилась громкими, беспомощными рыданиями, обхватив голову руками. — Он для меня все, так же, как и я для него…

Лорент, которому было нестерпимо больно видеть муки дочери, подошел к ней и ласково обнял за плечи.

— Это не может продолжаться, моя красавица, сколько бы слез ты ни пролила. Попытайся привыкнуть к этой мысли.

Жасмин ухватилась за него, словно ее затягивало в водоворот и она отчаянно пыталась спасти свою жизнь. Ее слезы обильно оросили плечо, в которое она уткнулась. Маргарита стояла чуть поодаль, охваченная печалью. Почему родители всегда воображают, что дети будут следовать по пути, намеченному для них с самого рождения, и никогда не собьются с него, поддавшись соблазнам и искушениям? Они с Лорентом ничем не отличались от остальных, полагая, что их ребенок будет не таким, как другие.

Маргарита молча повернулась и вышла из комнаты. Лорент и Жасмин не заметили ее ухода. А она, неслышно ступая, удалялась, минуя тихие, словно скорбно соболезнующие ей, гостиные и залы. Возможно, мягкостью и лаской Лоренту удастся достичь большего, чем ей — бурными потоками угроз и оскорблений. Какие бы трудности не предстояло преодолеть, узы, связывающие отца и дочь, останутся нерушимыми, чего никак нельзя сказать об отношениях Жасмин с матерью. Был момент, когда Маргарита заметила в глазах Жасмин нечто похожее на ненависть. Впрочем, чему тут было удивляться, ведь она не имела ни малейшего представления о том, какие неописуемые муки пришлось пережить ее матери, у которой внезапно отняли любовь. Теперь Маргариту мучила мысль о том, что если даже сейчас ее отношения с дочерью не были испорчены окончательно, то в ближайшем будущем это могло случиться. Эта связь лишилась своего главного стержня — доверия.

Лорент и Жасмин еще долго сидели в музыкальном салоне. Когда Жасмин вышла оттуда и, взбежав наверх по лестнице, отправилась в свою комнату, Маргарита, ждавшая все это время в зале, сидя в кресле, встала и поспешила к Лоренту. Тот опять вернулся на свое прежнее место на диване у клавесина и погрузился в глубокие размышления, низко опустив голову, так что со стороны могло казаться, будто он спит. Когда Маргарита села рядом, он вздрогнул, не ожидая увидеть ее снова.

— Ну, как Жасмин? — спросила она, вся измученная тревогой. — Что же теперь будет?

Лорент понимал, что ожидание было для его жены невыносимо тягостным и потому, прежде чем ответить, положил ей руки на плечи и привлек к себе; Маргарита с готовностью приняла это утешение.

— Мы сошлись вот на чем: Жасмин согласилась, что она воздержится от выездов в свет, пока не утихнут сплетни, а я позволил ей написать маркизу. Она уверена, что де Гранж, получив ее письмо, тотчас же приедет сюда, чтобы переговорить со мной о разрешении вступить с ней в брак, когда он формально разведется.

Маргарита чуть отстранилась и пытливо посмотрела в мужу глаза:

— Но ведь ты же не веришь в то, что он сделает это, не так ли?

— Дорогая моя, он такой же, как и все другие придворные обольстители. У него богатая жена. Почему он должен бросать ее ради какой-то взбалмошной девчонки, от которой не дождаться ничего стоящего, кроме вечных неудобств, попреков и скандалов? К тому же эта девушка придет к нему без гроша за душой, поскольку ее родители не одобрят такой связи. Да, маркиз и сам располагает довольно приличным состоянием, но ведь ты не хуже меня знаешь, каких расходов стоит пребывание при дворе, когда приходится постоянно соперничать с другими хлыщами в изысканности и дороговизне нарядов, не говоря уж о карточных долгах, роскошных каретах, породистых рысаках и драгоценностях. Жасмин, какой бы привлекательной она ни казалась ему сейчас, не первая и не последняя при дворе девушка со смазливым личиком.

— Но вдруг он и в самом деле любит ее? — настаивала на своем предположении Маргарита, которая хваталась за любой, даже призрачный шанс, подсознательно не желая мириться с неприглядной действительностью, хотя разум говорил ей обратное.

— Получить развод не так-то легко. Такие процедуры обычно тянутся месяцами, а то и годами. Я не циник, нужно смотреть на вещи реально, и, думается мне, что пылкие чувства маркиза довольно быстро остынут. То же самое можно сказать и о Жасмин. Это ее первая любовь, заболевание серьезное, но не смертельное, которое никогда не длится всю жизнь.

Маргарита вновь прильнула к мужу, под его надежное, любящее крыло, и на короткое время замолчала. Ее первая любовь осталась с ней навсегда, вплоть до сегодняшнего дня, и она молила Бога, чтобы Жасмин не пришлось пережить ничего подобного.

— Она так и не будет наказана?

— За что? За то, что влюбилась? Как я могу наказывать ее за это, если мы с тобой все время воспитывали в ней отвращение к браку по расчету и уверенность в том, что ей подобная участь не грозит?

Никогда прежде он не ссылался на то, что у них обоих были разные причины желать дочери одного и того же. Разумеется, счастье Жасмин было их общей целью. Оба они хотели, чтобы в браке она нашла глубокую любовь, которой не было между ними и которую им заменяла привязанность и уважение друг к другу.

— Но ведь она дала повод для сплетен!

Лорент небрежно махнул рукой:

— Это болтовня за чашкой шоколада, ничего больше. Скоро обо всем этом позабудут: придворная жизнь дает каждый день гораздо более замечательные поводы тем, кто изощряется в светской болтовне. О скандале и речи быть не может, если только маркиз и в самом деле не получит скоро разрешение на развод. В общем, для сильных волнений нет особых причин, и ты вполне можешь спать спокойно.

Его разумные и спокойные слова подействовали на Маргариту, и ее тревога несколько улеглась.

— Ты — мудрый человек, — сказала Маргарита, испытывая огромную признательность к мужу. Теперь она понимала, что ее нападки на маркиза и требования порвать с ним отношения, высказанные в категорично-оскорбительной форме, наверняка дали бы обратный результат. Жасмин могла убежать из Шато Сатори к маркизу и жить с ним открыто, не заботясь о скандальных последствиях такого поступка. И лишь терпение Лорента, его дальновидность и рассудительность убедили Жасмин не делать глупостей и предотвратили тем самым более страшный скандал. Теперь у дочери будет возможность узнать правду о человеке, которого она любит, какой бы эта правда ни была, дурной или хорошей. — Жасмин должна благодарить Бога за то, что у нее такой отец!

В ответ на это Лорент поцеловал ее в лоб. Маргарита обвила его шею рукой и положила голову ему на грудь, подумав про себя, что и ей повезло не меньше Жасмин, ведь стала женой в высшей степени порядочного и доброго человека.

На письмо Жасмин ответа так и не пришло. Минула неделя, потом другая. При каждом звуке колес кареты девушка бросалась к окну, или, если случалось быть наверху, к балюстраде, где висел колокольчик, соединенный шнуром с входной дверью. Она вся извелась в ожидании Фернанда и вскоре начала думать, что курьер отдал ее письмо не тому человеку. Она написала снова, еще более страстно умоляя его приехать и решить все проблемы, подчеркнув, что дело это не терпит отлагательства. С условием отца Жасмин согласилась лишь потому, что была уверена, что ее Фернанд приедет в Шато Сатори и этот приезд убедит родителей в серьезности его намерений. Иногда в ней вскипала злость на возлюбленного, почему-то медлившего с ответом, но затем она начинала мысленно выискивать десятки предлогов, оправдывающих его нерадивость, сгорая от желания увидеть его лицо. Ее настроение менялось подобно качелям, то взлетая вверх, то падая вниз.

Когда и в этот раз ответа не последовало, она сама попыталась найти этому наиболее, с ее точки зрения, разумное объяснение.

— Должно быть, он опять в Париже, а не в Версале, — сказала она Лоренту. Ее уверенность в любимом до сих пор ничто не могло поколебать. — Мое письмо лежит у него в комнате на столе, дожидаясь его возвращения.

— О нет! — ответил Лорент. — Только вчера я видел его в зале Зеркал.

— Он говорил с тобой? — спросила Жасмин в порыве надежды.

— Нет. Он был в очень веселой кампании и, как видно, не мог найти времени, чтобы подойти ко мне.

— Ты игнорировал его! — Обвинила она отца, в то же время чувствуя себя до глубины души уязвленной тем, что Фернанд находится в прекрасном настроении, хотя лишен возможности встретиться с ней.

— Вот уж нет. Он видел меня и имел не одну возможность для разговора. — Лорент положил руки на плечи дочери и пристально посмотрел ей в глаза. — Я говорю правду, дитя мое. Как я уже обещал, если он придет с благородными намерениями, я приму его, и в дальнейшем все будет зависеть от него.

Жасмин доверчиво прижалась к отцовской груди.

— Позволь мне самой увидеться с ним всего лишь один раз! Я знаю, в чем дело. Он стесняется приезжать сюда и боится встретить с твоей стороны отказ.

Лорент слегка отстранил дочь и опять печально взглянул на нее.

— Ты же знаешь старую пословицу: храбрый умирает всего лишь раз. Пусть он докажет свое мужество и честность. А тем временем ты должна помнить о нашем уговоре так же, как помню о нем я…

Жасмин вошла в свою комнату и написала еще одно письмо, в которое вложила весь жар души, и закончила его тем, что просила Фернанда дать ответ со служанкой, которая доставит это письмо, потому что она не в силах больше вынести его молчания. Затем она вручила послание Берте и отправила ее в экипаже. Ее дуэнья управилась довольно быстро, но Жасмин эта пара часов показалась вечностью. Когда Берта вернулась, в руках у нее был ответ. Жасмин с нетерпением выхватила его и, уединившись в дальней части гостиной, прочла. Это были всего лишь несколько строчек, адресованных ей:

«Прошу принять мои запоздалые извинения за безумное поведение, выразившееся в том, что я слишком часто танцевал с вами на балу, который был дан у Пари-Дюверне. Это дало пищу для зловредных сплетен. Поскольку моя главная забота заключается в сохранении вашего доброго имени, лучше всего забыть о всех наших предыдущих встречах и воздержаться от таковых в будущем. Остаюсь ваш покорный слуга, Фернанд де Гранж».

Жасмин вдруг бросило в дрожь, словно температура в комнате резко понизилась. Вошедшая Берта увидела, как потрясена ее молодая хозяйка, но не почувствовала к ней особой жалости. Люди, имеющие все, должны на собственном опыте познать, что судьба не всегда бывает к ним благосклонна. Этой девушке еще повезло, что ее не спихнули побыстрее из родного дома замуж за какого-нибудь пожилого вдовца, что, не задумываясь, любой отец сделал бы с непослушной дочерью, окажись он на месте барона Пикарда.

— Вам лучше забыть о маркизе, — сухо посоветовала служанка. — Ведь он забыл вас.

Слова с трудом шли у Жасмин из горла, в котором стоял какой-то ком:

— Этого не может быть! Он думает лишь о моей чести, о том, что я должна быть защищена от дальнейших сплетен…

Берта презрительно фыркнула:

— Очень сомнительно, чтобы такие, как он, когда-либо думали о ком бы то ни было, кроме себя! Я доставила письмо прямо к двери его комнаты и слышала за ней женский голос, прежде чем он открыл дверь и появился в халате, накинутом на голое тело…

Несколько секунд Жасмин безумно смотрела на Берту, силясь что-то сказать; ее зрачки бешено вращались. Затем, побелев как чистый лист бумаги, она обмякла и, потеряв сознание, упала с кресла па пол. В сознание ее привели не скоро.

Всем обитателям Шато Сатори показалось, что Жасмин в один миг потеряла все — и жизнерадостность, и здоровый румянец на щеках. Она резко похудела, утратила всякий интерес к жизни, все ее движения были вялыми, апатичными, голос звучал тускло и безжизненно. Она могла часами, не двигаясь, сидеть на одном месте, уставившись куда-то в одну точку. Маргарита, не зная, как помочь дочери, в отчаянии наблюдала за ней. Жасмин не желала принимать от нее никакого утешения и вообще относилась к ней с явной враждебностью. Лорент брал Жасмин с собой на верховые прогулки, и они возвращались домой с щеками, раскрасневшимися от мороза, и тогда казалось, что дела пошли на лад, но это была лишь иллюзия. Вновь оказавшись под крышей, она опять становилась бледной и отрешенной и запиралась у себя в комнате.

— Она разговаривает с тобой? — спросила Маргарита у Лорента.

— Едва ли, — отвечал тот. — Запасемся терпением. Прошло еще слишком мало времени.

Однако шли недели, и вскоре наступило Рождество. При дворе только и разговоров было, что про предстоящую охоту в Фонтенбло. Обычный осенний переезд был отменен из-за болезни короля. В семье Пикард, как и во многих других, молились о его скорейшем выздоровлении. По слухам, новый регент, герцог Бурбонский, в это время был объят паникой, поскольку другого законного престолонаследника у Франции не оставалось, если не считать одного претендента, который явно не годился в короли, ибо его приход к власти означал бы смуту и усиление внутренних раздоров. К счастью, Людовик вскоре поправился.

В первый день февраля в Шато Сатори прибыл гонец из Версаля с вестью о том, что король желает видеть Жасмин перед своим отбытием в Фонтенбло, намеченным на следующее утро.

— Я поеду с тобой, — сказал ей Лорент, который так же, как и Маргарита, надеялся, что их дочери еще долго не придется показываться в Версале. Тем быстрее удалось бы ей преодолеть последствия глубокого душевного кризиса, и к весне, рассчитывали они, дочь уже смотрела бы на случившееся как на досадное недоразумение, не более.

Вот почему у Лорента было неспокойно на душе, когда они отправились в карете во дворец. Жасмин была одета в теплый плащ на меху, потому что стояла ветреная, морозная погода. Под колесами кареты похрустывал ледок, а с неба сквозь разрывы в тучах пробивался бледный свет зимнего солнца. Лорент не беспокоил дочь излишними вопросами о самочувствии, и они тихо сидели рядышком, думая каждый о своем.

Когда они прибыли во дворец, то узнали, что король, соскучившись за период болезни по свежему воздуху, ожидал их на террасе западного крыла. Там Лорент и Жасмин и обнаружили его в окружении небольшой свиты. При их появлении Людовик обернулся, и его лицо осветилось милой, застенчивой улыбкой.

Накануне своего пятнадцатого дня рождения он был уже вполне зрелым молодым человеком и выглядел старше своих лет. Вьющиеся каштановые волосы короля были зачесаны назад и заплетены в косичку с бантиком, как того требовал последний крик тогдашней моды. Переболев тяжелой лихорадкой, он сильно похудел, но эти заостренные черты лица и поджарое тело делали его еще более привлекательным. На щеках короля уже играл здоровый румянец, и держался он бодро и непринужденно. Жасмин, не видевшая его уже много недель, опять поразилась тому естественному, только Бурбонам присущему величию, которое исходило от каждого движения его рук, поворота головы или взгляда. Ей пришла мысль, что если бы стрелки часов истории вдруг оказались переведенными назад, Жанна д’Арк и сейчас легко признала бы в нем короля среди этой толпы пышно разодетых придворных, точно так же, как узнала его предка в подобной ситуации.

— Как вижу, вы уже полностью выздоровели, сир, — сказала Жасмин после обмена приветствиями.

— Да, я снова стал самим собой. Благодарю вас за ваше письмо с выражением искреннего сочувствия. Ему случилось быть в числе тех немногих писем, которые я решил прочесть сам. Вы не слишком замерзнете, если мы побудем тут еще несколько минут, а затем прогуляемся по парку? Мы сейчас находимся на том самом месте, которое Людовик XIV считал наилучшим для обозрения садов и парка. Отсюда они видны во всем своем изяществе и красоте.

Жасмин давным-давно знала эту истину, известную всем обитателям Версаля, но она понимала, что сегодня это говорилось только для нее. Сдержанный и тактичный правнук того самого Людовика старался уберечь ее от неприятных воспоминаний, которые неизбежно возникли бы у нее при любом неосторожном упоминании о долгом отсутствии Жасмин в Версале. Она, конечно же, знала, что король был в числе первых, до кого дошла сплетня о ее отношениях с де Гранжем. Людовик старался вновь создать непринужденную атмосферу, столь типичную для их предыдущих встреч.

— В любое время года вид отсюда прекрасен, — сказала Жасмин, стараясь смотреть туда же, куда и король. Их взгляды одновременно скользнули по оранжерее и пруду Швейцарцев, начиная с его южной стороны, где стоял фонтан Нептуна, а затем переместились на северную сторону. Они стояли на террасе между огромными вазами Войны и Мира, которые соответствовали одноименным залам, находившимся по обе стороны от зала Зеркал в западном крыле. В утреннем небе порхали легкие, почти невесомые снежинки. Сегодня все сияло в чистом, холодном воздухе. Фонтан Латоны искрился алмазными брызгами, а блеск фонтана Аполлона, расположенного за покрытым снегом Тапис-Верт, был почти не заметен на зеркальном фоне Большого канала. Открывавшаяся перспектива была продумана архитекторами до мелочей и отличалась стройностью и безупречностью линий. Еще не было зрителя, у которого этот вид не вызывал бы восхищения.

Людовик искоса посмотрел на свою спутницу, когда она спускалась по ступенькам. Сегодня его переполняло радостное возбуждение, чему существовало две причины. О первой он мог сказать ей прямо и с нетерпением ждал момента, когда они удалятся на достаточное расстояние от свиты; о второй нужно было говорить по возможности более дипломатично.

— У меня отличные новости, — радостно начал король, — хотя это не единственная причина видеть вас перед отъездом в Фонтенбло. Герцог Бурбонский и совет министров приняли, наконец, решение, на которое я уже не надеялся. Они отсылают инфанту назад в Испанию. Мне собираются подыскать новую невесту такого же возраста, как и я. — Король прекрасно разбирался в ситуации и понимал истинную причину, толкнувшую его опекуна и министров на такой серьезный шаг, грозивший осложнением отношений с Испанией. Его болезнь заставила их осознать, сколь велик риск оставлять при дворе невесту-ребенка. За долгие годы, которые должны были пройти, пока инфанта не достигнет брачного возраста, король мог оказаться в могиле, а Франция — остаться без законного преемника.

«Чем скорее появится наследник, тем лучше», — рассуждали государственные мужи. Однако Людовик воспринял это известие очень хладнокровно и даже вида не показал, какое огромное значение он ему придавал. Разумеется, они и не ожидали, что юный король запрыгает от радости, но улыбка облегчения на его лице вполне приличествовала бы данному моменту. К их удивлению, лицо монарха оставалось бесстрастным, и в этот день им стало ясно, что Людовик больше не мальчик, а настоящий король, который умеет держать дистанцию между собой и подданными. Он лишь величественно кивнул, словно сам принял это решение. Его прадедушка в эту минуту гордился бы им.

— Я так рада за вас, Луи! — воскликнула Жасмин. Ей стало очень приятно от того, что теперь, отойдя на безопасное расстояние, они опять могут общаться без скучных формальностей. — А вы уже знаете, кто будет вашей невестой?

— Они составили довольно длинный список принцесс. — Он не добавил, что выбор будет зависеть от способности к деторождению каждой из этих особ, многие из которых принадлежали к знаменитым монархическим династиям Европы, но Жасмин знала это и без него. — Потом будут вестись переговоры об условиях брака, и все это займет немало времени, но теперь, когда я избавился от этой косноязычной малышки-инфанты, меня это почти не интересует.

«Неудивительно, — подумала Жасмин, — что даже его походка изменилась, став энергичной, пружинистой. Должно быть, ему страшно досаждало присутствие этой маленькой девочки на всех официальных церемониях. Даже после ее совершеннолетия его чувства к ней в лучшем случае могли быть только братскими. Людовику удалось избежать брака, который наверняка стал бы для них обоих катастрофой».

— Теперь вам ничто не помешает наслаждаться охотой в Фонтенбло! — с ликованием заявила Жасмин. — Ваше здоровье поправилось, инфанта уезжает, и вы — полновластный повелитель всего королевства!

Людовик оценил эту шутку, засмеявшись вместе с ней. Как всегда, эта девушка была единственной, с кем он чувствовал себя легко и непринужденно. Казалось, что во время той встречи три года назад в зале Зеркал между ними возникла незримая связь, значение которой он полностью осознал лишь недавно. Все другие знакомства и отношения с людьми, которые до сих пор случались у него в жизни, были какими-то тусклыми, лишенными ярких человеческих чувств, а в нем уже скрывался, дремал огромный неразбуженный потенциал любви. Людовик словно выжидал, когда перед ним откроется дверь. Прикованный к постели во время болезни, он только и делал, что размышлял, и постепенно ему стало ясно, что Жасмин и являлась тем ключом, способным открыть эту дверь и выпустить на свободу томящиеся в нем эмоции, о существовании которых не знал никто.

Дружески разговаривая, они незаметно для себя очень скоро оказались у фонтана Аполлона и прошли к дальнему его краю. Ее отец и придворные остались на месте и оживленно переговаривались, являя собой очень красочное зрелище. Их яркие красные, малиновые, зеленые и оранжевые плащи резко выделялись на фоне далекого дворца. Не зная, почему (ведь ей доводилось видеть величественное солнечное божество, скульптуру работы Туби, много раз), она опять обратила на нее внимание — наверное, из-за причудливо отраженных лучей солнца, игравших на тронутой морозцем позолоте. Великолепие мощи, воплощенной в Аполлоне, сила, с которой он натягивал ловкими, с рельефными мышцами, руками поводья своей упряжки из четырех раздувающих ноздри и рвущихся вперед коней, которые выкатили глаза в неимоверном напряжении, пытаясь оторвать колесницу от воды и взмыть вместе с возницей в версальское небо — все это производило на Жасмин неизгладимое впечатление. Сейчас же ей внезапно открылось новое значение этой скульптуры, возможно, символизировавшей ее теперешнее состояние. Со сверхъестественной, доходящей до боли отчетливостью Жасмин осознала необходимость стряхнуть с себя оковы всего, что удерживало ее в прошлом. И если Аполлона в колеснице удерживал цоколь, спрятанный среди рассыпающихся пышными брызгами струй воды, то ее сковывала любовь, не разделенная тем, кому она так безрассудно доверилась. И в этот момент в ее ушах прозвучали слова Людовика. Вздрогнув, она повернулась к нему. Король заканчивал фразу, начало которой Жасмин прослушала.

— … когда я вернусь, — сказал он, ошибочно полагая, что она просто поражена тем, что им было только что сказано. Более всего Людовик опасался отказа, ибо этого не могла снести его гордость, но на ее лице было ясно написано лишь удивление, и король про себя обрадовался.

Шум струящейся воды почти полностью заглушал его слова, да и мысли Жасмин блуждали где-то очень далеко, но значение того, что он только что произнес, в какие бы туманные формы не было облечено сказанное, ясно читалось в его глазах и угадывалось по тому игривому тону, который она уловила в конце последней фразы. На ее щеках зарделись розы румянца, который у Жасмин очень быстро появлялся в подобных случаях и также быстро проходил.

— Я… правильно вас поняла? — осторожно спросила Жасмин. Как могла она признаться в том, что пропустила мимо ушей слова самого короля, да еще произнесенные в такое время?

— Я знаю, что делаю. — Его голос звучал очень настойчиво. — Вы мне понравились еще тогда, когда с трудом удержались от смеха, увидев, как я вкатился на спине в зал Мира. Это было в день моего возвращения в Версаль.

И в этот момент в их памяти одновременно всплыла та веселая сцена, и они оба улыбнулись. Морщины на лбу Людовика, свидетельствовавшие о его взволнованности, разгладились.

— Вот почему я и хотел обязательно поговорить с вами сегодня. Пока меня не будет в Версале, вы сможете обдумать все как следует, ведь вам придется привыкнуть к совершенно новой для себя роли.

— А что будете делать вы в это время? — спросила она, пытаясь выиграть время, чтобы осмыслить этот неожиданный поворот событий.

— После нашего разговора я буду считать дни, оставшиеся до возвращения в Версаль. Впервые охота не принесет мне желаемого удовольствия…

Эти слова звучали странно и казались удивительно ласковыми в устах юноши, почти еще мальчика, не привыкшего к романтическим речам. Мысли Жасмин смешались в полнейшем беспорядке. Вопреки надеждам отца и подтверждая худшие опасения матери, сплетни уже нанесли непоправимый ущерб ее доброму имени, как и предсказывала Берта с самого начала. В результате Людовик посчитал, что она проявит сговорчивость и не будет противиться его домогательствам. Прежде ему и в голову не пришло бы сделать ей подобное предложение. Любовница короля… Все будут завидовать ей. Как же, ведь ее удостоили такой чести — быть наложницей самого короля! Все — кроме ее собственных родителей. Тысячи женщин с радостью отдали бы все на свете, только бы оказаться на ее месте, особенно если бы знали, как это знала она, что Людовик был не на шутку влюблен в нее. Этого было достаточно, чтобы вскружить голову любой девушке, но Жасмин оставалась вполне трезвой и рассудительной. Первый же жестокий урок, который преподала ей жизнь, начисто лишил ее всякого легкомыслия и фривольности.

— Вы мне всегда нравились, Луи, — признала Жасмин. Это было правдой, хотя о любви здесь пока не могло быть и речи. Возможно, с течением времени появилось бы и это чувство. После того, как первоначальное потрясение от потери Фернанда прошло, ее налитое соками молодости, зрелое тело затосковало. Оно требовало мужской любви и ласк, словно на очень короткое время Жасмин приучили к великолепному, ароматному вину, а затем отняли кубок, уже поднесенный к губам. Людовик был здоровым, крепким юношей, чистым и опрятным, серьезным и не склонным к легкомыслию. Даже в этом возрасте он будет предан ей целиком, уж на сей счет она была уверена, неплохо изучив его темперамент. Если бы она пожелала, то могла бы заставить Луи любить ее всегда, и тогда торжественно восседала бы в Версале до конца своих дней. А почему бы и нет?

И еще одно обстоятельство привлекало ее и подталкивало к тому, чтобы принять предложение Людовика. Фернанд увидит, что он потерял! А он был ничем по сравнению с королем! У нее появятся роскошные платья и ослепительно красивые драгоценности, и она с презрением утрет нос своему неверному любовнику, если ему вздумается пригласить ее на танец или возобновить свои ухаживания каким бы то ни было образом. Или даже еще лучше — она сможет погубить всю его придворную карьеру. Судьба вкладывала в ее руки бесценное орудие мести: такая возможность появляется лишь раз в жизни.

— Так вы согласны? — торопил ее с ответом Людовик. Она все еще колебалась. Как спросить короля Франции о том, согласятся ли те, кто все еще управляет страной от его имени, с требованием разрешить ему иметь официальную любовницу в таком юном возрасте?..

— Я могу встретить некоторые препятствия. И вы тоже, — произнесла Жасмин.

— Но не такие, каких я не смог бы преодолеть! — настаивал Людовик. — Такова моя воля в этом вопросе.

И тогда она поняла, что дни, когда герцог Бурбонский мог держать его в узде, подходят к концу. Вскоре Людовик возьмет на себя обязанности, к которым его готовили чуть ли не с самого рождения. А она могла бы помочь ему стать добропорядочным, скромным королем, избежать экстравагантных выходок Людовика XIV, регента, а теперь и герцога Бурбонского, с которых никак нельзя было брать пример в том, что касалось бережливости. Отец часто говорил в ее присутствии, что финансы Франции никогда не были в более плачевном состоянии, чем сейчас. О том, что хозяйство страны пришло в полный упадок, свидетельствовали и орды нищих, которыми кишели улицы Парижа и других городов. Она познала краткие мгновения любви и вряд ли встретит ее снова. Впрочем, горький опыт заставлял ее желать, чтобы этого никогда больше не случилось. С Людовиком же ее будут связывать отношения тесной, нежной дружбы, но сердце ее не будет принадлежать ему.

— Мне нужно время как следует все обдумать, Луи. Когда вы вернетесь в Версаль, мы поговорим снова.

— И вы скажете мне то, что я хочу услышать! — категорическим тоном заявил король.

Жасмин улыбнулась и подала ему руку. Это и было то обещание, которого он добивался. Ласково поглаживая ее пальцы, король поднес их к губам и поцеловал. Про себя Жасмин заметила, что этот юноша очень быстро усваивает привычки опытного любовника.

Они оба полагали, что надежно скрыты от посторонних глаз завесой из фонтанных струй. Именно поэтому Людовик и привел свою спутницу сюда. Но один из придворных отошел чуть в сторону от остальных и незаметно наблюдал за ними краешком глаза. Он увидел на лице короля выражение, свидетельствовавшее о том, что тот по уши влюбился в Жасмин, как какой-нибудь деревенский увалень. Не укрылось от него и нежное соприкосновение их пальцев, предшествовавшее поцелую, который на прощание запечатлел на руке Жасмин король и который значил больше, нежели простая дань вежливости со стороны галантного кавалера. Этот вельможа был одним из министров герцога Бурбонского, и ему недавно было доверено вести переговоры о браке Людовика с польской принцессой. Всякое сердечное увлечение короля могло лишь осложнить этот процесс.

Как только все вернулись во дворец и король распрощался с гостями, министр поспешил явиться к герцогу Бурбонскому и доложить об увиденном и о своих выводах. Герцог подошел к письменному столу, пододвинул к себе лист бумаги с каким-то списком и добавил к нему имя Жасмин.

Людовик, остававшийся в полном неведении относительно угрозы, нависавшей над его новообретенным счастьем, спокойно отправился в Фонтенбло, где проводил дни напролет в седле, преследуя дичь. Сразу после прибытия в Фонтенбло он обратил внимание на отсутствие нескольких молодых придворных, носивших герцогский титул, которых он уже привык видеть в своей свите и ценил за их остроумие и едкие саркастические замечания в адрес алчных вельмож старшего поколения. Он поинтересовался, куда же делись эти люди.

— Они обесчестили себя, — отвечали ему, — и герцог Бурбонский отправил их в ссылку в их поместья, запретив появляться при дворе.

— Каким же образом они обесчестили себя? — спросил Людовик, уже понявший в чем дело, несмотря на недостаток опыта во всем, что было связано с половыми извращениями. Его наставник взял на себя труд просветить своего воспитанника относительно пороков человеческой натуры, которых следует избегать всеми способами. Король видел, как придворный тщится найти подходящий ответ. Пауза уже стала затягиваться, и тогда вдруг придворного осенило:

— Они устроили оргию в версальских садах и поломали там ограду!

Если бы Людовик не обладал даром скрывать свои мысли, то сейчас громко рассмеялся бы вслух. Эти придворные, устроившие оргию, могли заниматься чем угодно, но уж только не крушить садовую решетку!

— Вот как? — изобразил он удивление. — Должно быть, они здорово напились или у них столько силы, что просто некуда девать?

— О да, сир! — поспешил согласиться придворный, которому нужно было срочно вытереть лоб, потому что пот уже ручьями стекал на его виски.

Шутка мигом облетела весь двор. Людовик знал об этом и втайне забавлялся пикантностью ситуации. Затем его внимание начали привлекать более важные вещи. Из его свиты стали исчезать и другие вельможи. Либо их отзывал назад в Версаль герцог Бурбонский, либо они вынуждены были уехать по срочным делам в свои поместья. Поскольку королю было известно, что большая часть придворных не имела привычки заботиться о своих владениях и появлялась там, лишь испытывая крайнюю необходимость в деньгах, выколачиваемых из крепостных путем дополнительных поборов, он вдруг понял, в чем дело. Ряды его окружения очищались от людей, которые могли оказать на него отрицательное влияние своими пагубными пристрастиями к лицам того же пола. И для таких опасений у герцога Бурбонского, говоря по справедливости, имелись кое-какие основания. Двое из знаменитых предков Людовика питали к женщинам отвращение и удовлетворяли свои половые потребности иным путем. Герцог, догадываясь о состоянии, в котором находился сейчас король, переживавший превращение из юноши в зрелого мужчину, принимал разумные, с его точки зрения, меры предосторожности.

Людовик же считал их ненужным и бессмысленным вмешательством в личную жизнь ни в чем не повинных людей. Если бы с ним посоветовались на этот счет, то он дал бы герцогу Бурбонскому понять, что во многих отношениях является копией своего прадедушки, за исключением привычки последнего менять любовниц как перчатки. Жасмин никогда не надоест ему, и он никогда не бросит ее, как Людовик XIV бросил Луизу де ла Валер, а затем и Атенаис де Монтеспан. Он ощущал в себе потребность быть преданным и верным настолько, насколько можно говорить о верности любовнице в тот момент, когда на горизонте уже начинает вырисовываться призрак скорой женитьбы.

Особенно не хватало Людовику общества герцога де Вальверде, человека средних лет. Это был непревзойденный охотник, страстный и неутомимый, готовый идти по следу, если понадобится, несколько суток без отдыха. Де Вальверде славился еще и тем, что мог перепить любого: когда все уже валялись под столом, он крепко держался на ногах. Однако главную ценность для Людовика этот человек представлял как источник самой конфиденциальной информации обо всем, что творилось при дворе. Через него Людовик мог узнать, кому доверять, а кого опасаться. Надо сказать, что при этом и сам Сабатин де Вальверде пользовался скандальной репутацией любителя разнузданных оргий и не был особенно разборчив в половой принадлежности своих партнеров. Если у него возникало желание, он мог, не церемонясь, удовлетворить его чуть ли не на глазах окружающих с кем попало — с женщиной, мужчиной, лакеем, горничной, знатной дамой или даже козой. Людовик готов был простить ему все его недостатки ради необычайно ценных сведений о неблаговидных делишках придворной знати: король стремился накапливать компрометирующий материал на возможно большее число влиятельных вельмож, дабы после своего вступления на трон управлять ими, как марионетками. Людовик надеялся, что отсутствие де Вальверде было временным и пока что не наводил о нем никаких справок. Незаменимых людей нет — этот принцип король усвоил уже с ранних лет и оставался ему верен всю жизнь.

Дни в Фонтенбло протекали в интересном и приятном времяпрепровождении. Когда бы мысли Людовика ни обращались к Версалю, его тело пронизывало возбуждение. Жасмин будет там, когда он вернется! Покорить ее сердце, овладеть ее телом — это означало для короля вступление в новый этап его жизни. Радость познания Жасмин в духовном и физическом плане тесно переплеталась в нем с потребностью самоутверждения. Несмотря на свою скромность и нерешительность, эта девушка, одна из всех, кого он уже успел узнать, никогда не предаст его. Его сердце было полно любви к ней.

Сабатин де Вальверде не очень беспокоился, получив депешу от герцога Бурбонского, в которой ему предписывалось немедленно вернуться в Версаль. Однако его раздражала несвоевременность этого вызова. Но что поделаешь, приказ представителя королевского регента подлежал безусловному выполнению, и хотя Сабатин на несколько дней отсрочил свой отъезд, не желая пропускать ряд важных празднеств и неофициальных пирушек, являвшихся кульминацией любого пребывания в Фонтенбло, все же, в конце концов, ему пришлось, изрыгая вполголоса ругательства, забираться в свою изящную, украшенную во многих местах позолотой, карету с сидениями, обтянутыми алым бархатом, и отправляться в Версаль. С ним ехала и его теперешняя любовница, которую он прихватил вместе с несколькими бочонками вина, дабы в дороге не терять времени зря и получать сразу несколько удовольствий.

— Сколько же ты рассчитываешь пробыть в Версале, прежде чем мы сможем вернуться в Фонтенбло? — спросила женщина, на мгновение приподняв голову и перестав ласкать губами и языком огромную, похожую на дубину разбойника, мужскую плоть герцога. В общем-то спутнице Вальверде было все равно, сколько времени им предстояло провести в Версале. Их знакомство состоялось совсем недавно, и они успели провести вместе в постели лишь пару ночей, но она страстно желала лучше узнать тело этого коренастого, плотно сбитого мужчины с руками конюха и некрасивым, угрюмым лицом, которое одновременно и возбуждало, и пугало ее. Именно поэтому она и согласилась поехать с ним. Он был очень злым и жестоким любовником. В постели в нем словно просыпался зверь, который был способен зажигать в ней огонь страсти снова и снова, пока она не начинала в экстазе плакать и рычать, совсем как он, испытывая оргазм несколько раз подряд. Такого удовольствия ей не доставлял еще ни один мужчина, и поэтому она безропотно мирилась с «издержками» любви в виде ссадин, синяков и царапин. Де Вальверде был строг и скор на расправу.

Герцог поглядывал на женщину, голова которой покоилась у него между колен; приятный запах духов, исходивший от нее, дразнил его. Раздувая ноздри, он стал поглаживать ее по голове, чувствуя скорое наступление оргазма, и в тот момент, когда она чуть было не захлебнулась брызнувшей ей прямо в глотку мощной, упругой струей семени, руки Сабатина задрожали и вцепились женщине в волосы, выдрав изрядный клок, а сам герцог издал дикий рев первобытного человека, который заглушил вопль женщины, обезумевшей от боли. Успокоившись, де Вальверде похлопал ее по голому плечу и приказал начисто вытереть языком его мокрую плоть, что порочная подружка с превеликим удовольствием и исполнила. Тонкая, как щепка, худосочная и бледная, она не переставала удивлять герцога знанием всевозможных сексуальных трюков, каждый раз ублажая его по-новому. Ей было всего двадцать лет, не так давно она вышла замуж за старого вельможу, и он вряд ли мог обучить ее этому искусству, в котором, по мнению де Вальверде, ей не было равных.

— Самое большее — сутки, — отвечал он. — Я знаю, в чем дело: герцог Бурбонский будет распекать меня за то, что я подарил королю свою новую охотничью лошадь. Она с норовом и не очень-то легко привыкает к новому ездоку. Ну что ж, это лишний раз подтверждает, что у герцога везде есть уши и до них уже дошел слух о том, что подаренный мною гунтер недавно чуть было не сбросил короля, когда мы травили лис. А поскольку этот зануда ненавидит меня и считает исчадьем ада, то не преминет воспользоваться возможностью отчитать. Пока не появится на свет законный престолонаследник, боюсь, герцог Бурбонский будет вести себя как кот, прыгающий на раскаленных угольях, если жизни короля угрожает хоть малейшая опасность.

— А ты предупредил короля, что твой подарок с норовом? — Она уже знала, что Сабатин был горазд устраивать всякие пакости, потому что в нем не было ни малейшего чувства жалости.

— Да в том-то и дело, что я предупреждал его, и не раз! А почему бы мне и не позаботиться о нем: ведь он всегда благоволит ко мне и наверняка даст мне хорошую должность, когда станет полноправным монархом? Я вовсе не желаю, чтобы Людовик сломал себе шею. А кроме того, следующим за ним по праву наследования трона идет парень из Орлеанской династии, с которым мы друг друга терпеть не можем, черт бы его побрал! Так что в друзья он мне никак не годится, а вот король мог бы стать моим другом. Он все больше доверяет мне, и я хочу отплатить ему за это сторицей. Я думаю, может, предложить ему тебя, когда мы вернемся, если только он не отдаст предпочтение моему пажу?

Женщина вздрогнула и из ее глаз брызнули слезы обиды и злости:

— Я не лошадь, чтобы меня можно было дарить!

Де Вальверде разразился громким гоготом и больно ухватил ее рукой за ляжки, скрытые под несколькими слоями юбок из шелка и кружев:

— Я сделал тебе комплимент! Только самую лучшую женщину можно предлагать в подарок королю.

Его спутница слегка успокоилась.

— Ты дразнишь меня! — капризно вымолвила она, надув губы.

Смех герцога прекратился, и пальцы его стали сжиматься на бедре у женщины все сильнее, пока та не завизжала от боли.

— Я никогда не дразню. И больше не смей возводить на меня такую напраслину… — и свободной рукой де Вальверде опять расстегнул свои штаны.

Женщина закрыла глаза и задрожала всем телом в предвкушении удовольствия, когда герцог резко задрал ее юбки, а затем, приподняв кверху, повернул ее спиной и посадил прямо на свой уже торчавший, как оглобля телеги, член. Крик боли и наслаждения сорвался с ее уст в тот момент, когда это исполинское орудие страсти вошло в нее целиком. Фонтенбло скрылось из виду, и никто из них не знал еще, что возвратиться назад им уже не суждено.

В Шато Сатори также прибыл курьер, привезший Лоренту приказ явиться к герцогу Бурбонскому. Лорент, как де Вальверде, недолго доискивался до причин. «Все понятно», — подумал он. Недавно они с герцогом обсуждали план незначительного расширения его апартаментов в Версале. Наверное, этот вельможа собирается вскоре отбыть в Фонтенбло к королю и хочет, чтобы все работы были выполнены в его отсутствие. Все чертежи у Лорента давно уже были готовы, и теперь оставалось лишь получить окончательное одобрение герцога, в чем он не сомневался. Готовясь к аудиенции, Лорент надел новый камзол из серо-голубого бархата с колоколообразно растянутыми фалдами. У Людовика XIV серый цвет всегда вызывал отвращение, и придворные старались шить платья и камзолы из тканей других цветов, но теперь он снова вошел в моду. Широкополые шляпы уже перестали носить, и Лорент, взяв со стола новенькую треуголку, надел ее на белый официальный парик с завитыми локонами над каждым ухом и черным бантом позади. Поправив в последний раз кружевные манжеты рубашки, Лорент решил, что выглядит безупречно. Он всегда гордился своей внешностью, хотя и не был щеголем, предпочитая ходить в хорошо сшитой одежде с некоторым намеком на моду. Парики были спасением для таких, как он, облысевших мужчин, придавая им некоторую моложавость, если, конечно, лицо не сморщилось, как гриб, а фигура не скрючилась в три погибели.

Он взял папку с чертежами и спустился вниз к карете, ожидавшей его, как обычно в таких случаях, у крыльца. Маргарита была в своем салоне на авеню де Пари, а Жасмин поехала к портнихе. У девочки вновь пробудился интерес к жизни, как он и предвидел, хотя она пока так и не стала той, прежней Жасмин, искрившейся задором и веселой жизнерадостностью. Время от времени ему казалось, что дочь хочет сообщить ему нечто важное, ибо с ее стороны делались какие-то туманные намеки на короля и его двор, что здорово озадачивало Лорента.

Затем он подумал, что Жасмин, скорее всего, захочет опять выезжать в свет, ко двору, когда тот вернется из Фонтенбло, но не решается пока прямо сказать об этом, а заранее прощупывает почву, надеясь все-таки получить у него разрешение показываться в Версале хотя бы изредка. В этой тяге к общению со своими сверстниками из числа придворной молодежи Лорент не видел ничего дурного и собирался позволить ей сделать это, если дочь сможет убедить его, что полностью излечилась от своей страстной увлеченности маркизом. Но даже и в этом случае ей придется смириться с серьезными ограничениями свободы и более жестким контролем ее поведения, чем это было раньше. Наверное, следует уволить Берту и нанять для этой цели женщину помоложе, с лучшим зрением. При этой мысли в нем зашевелились угрызения совести. Разве можно относиться к собственной дочери как к воровке и нанимать людей, чтобы те следили за ней? Лоренту стало неуютно и стыдно, и он решил пока совсем выкинуть из головы мысли о каких-либо переменах.

Стояло прекрасное майское утро. Все вокруг расцвело и дышало весной. Версальские цветники издали были похожи на огромные, вытканные рукой великана ковры. Накануне в Шато Сатори отмечали уже семнадцатый день рождения Жасмин, но Лорент чувствовал себя так, словно и не было за спиной этих лет. Он был по-прежнему бодр, полон сил и энергии. Усевшись в экипаж и приготовившись к приятной поездке в Версаль, он улыбнулся сам себе, вспомнив о намерении уволить Берту. А ведь той едва исполнилось пятьдесят, в то время как ему самому было уже далеко за шестьдесят, и все же он продолжал составлять планы, проектировал, рассчитывал, чертил в своей конторе над салоном Маргариты, которая, будучи всего на несколько лет младше его, также трудилась не покладая рук.

Прибыв во дворец, Лорент, испытывая легкую отдышку, поднялся по Посольской лестнице, посетовав про себя, что его жилет был слишком тесен в груди, и отправился по длинному коридору туда, где размещался кабинет герцога Бурбонского. В приемной ему не пришлось долго томиться в ожидании. Секретарь герцога доложил своему патрону о прибытии барона, и тот велел немедленно привести архитектора в кабинет. Войдя туда, первым делом Лорент низко поклонился герцогу, сидевшему за дальним концом длинного стола для совещаний, крышка которого была обтянута голубовато-серебристой парчой. Достав план из папки, которая была у него под мышкой, Лорент приблизился к столу и приготовился уже было развернуть его для проверки и обсуждения, как вдруг, к его удивлению, герцог досадливо отмахнулся:

— Я хотел вас видеть сегодня не по поводу переделок в моих покоях, барон! Можете сесть. У меня к вам дело совершенно иного свойства.

Позже Лорент так и не смог припомнить, как долго продолжалась его аудиенция, но если бы кто-нибудь обратил внимание на то, как он выглядел до и после аудиенции, то заметил бы, что Лорент постарел за это время лет на двадцать. Из кабинета всемогущего вельможи он вышел совершенно ошеломленным, на негнущихся ногах и, сделав несколько шагов в приемной к ближайшему стулу, рухнул на него. Уставившись невидящими глазами в противоположную стену, Лорент машинально начал аккуратно складывать план, который хотел представить герцогу на одобрение, и засовывать его в папку. При этом его руки тряслись, и от бумаги исходил такой шорох, что это даже привлекло внимание швейцарского гвардейца, стоявшего на часах у двойных дверей Палаты Совета, и тот удивленно воззрился на архитектора.

Лоренту показалось, что прошла целая вечность, прежде чем его одеревеневшие пальцы смогли справиться с застежками папки. Покончив с этим занятием, он медленно встал со стула и, с трудом волоча ноги, отправился в обратный путь. Лоренту было очень жарко: он задыхался и поминутно останавливался, чтобы вытереть носовым платком лицо, по которому обильно струился пот. У него начала кружиться голова, и к горлу подступила тошнота, но он должен был спешить. Нельзя было терять ни секунды. Он, один из самых верных подданных Людовика XV, собирался совершить акт измены по отношению к королю, нарушив повеления, отданные от его имени герцогом Бурбонским. Нужно было увезти Жасмин из Версаля и всем бежать вместе с ней — и ему, и Маргарите. Но куда? В Голландию, или в какое-либо германское княжество, или в Англию?

Он ощутил некоторое облегчение, добравшись до Посольской лестницы, по которой из раскрытых настежь дверей подъезда тянуло приятным освежающим сквозняком. Совершенно задохнувшись, он не выдержал и рванул изо всех сил галстук, безжалостным железным обручем сжимавший его шею, и живительная струя свежего воздуха заполнила его легкие. Не обращая внимания на беспорядок в одежде, Лорент стал спускаться по лестнице, держась за мраморные перила. Придворные, пробегавшие по лестнице в обоих направлениях, были по большей части озабочены своими делами, ну а те, кто мимоходом все же успел бросить на него взгляд, думали, что архитектор мертвецки пьян.

Он добрался до того места, где сходились разделявшиеся на две стороны пролеты лестницы. Его рубашка промокла насквозь и прилипла к телу; капельки пота падали с подбородка на кружевное жабо. У него вдруг зарябило в глазах от множества ступенек, которые ему еще предстояло преодолеть, и почти тотчас же вслед за этим сердце взорвалось в груди такой болью, что Лорент, громко застонав, упал и покатился по лестнице вниз. На полу вестибюля к нему возвратилось сознание, но как он ни силился встать, у него ничего не получалось, и он лежал, нелепо раскинув руки и ноги, а в его глазах стоял невообразимый ужас от сознания того, что с ним случилось.

Вряд ли что-либо другое могло заставить часовых и лакеев сбежаться туда с большим проворством, нежели перспектива обнаружить на территории Версаля мертвое тело и понести за это наказание, не успев вовремя выдворить умирающего за пределы дворца, ибо здесь имели право умирать лишь короли. Три «голубых мальчика»-пажа и двое солдат мигом подхватили Лорента и поволокли на улицу. В горле у него что-то булькало и хрипело, а голова бессильно моталась из стороны в сторону. Лакей, бежавший рядом, нес его парик, треуголку и папку. В своем неумеренном рвении они уже успели донести Лорента до середины Королевской площади и готовы были вынести его за ворота, оставив там на земле умирать, если бы кучер, ожидавший возвращения хозяина с аудиенции у герцога Бурбонского, не узнал его по новому серому камзолу с серебряными позументами на карманах.

— Сюда! — завопил кучер, открывая дверцу кареты и призывно махая рукой, когда барона подтащили к карете и стали запихивать внутрь. Он деловито распоряжался:

— Осторожнее, осторожнее! Вот так! Сперва голову! Да руки поднимите ему! Аккуратнее!

— Пошел! — приказал ему швейцарский гвардеец, когда они погрузили, наконец, тело барона в карету и захлопнули дверцу.

Возмущаясь той недостойной спешкой, с какой его хозяина старались спровадить из Версаля, кучер с осторожностью проехал короткое расстояние от дворца до дома на авеню де Пари, где размещалась контора Пикарда, заботясь о том, чтобы заболевший Лорент не свалился с сиденья. Когда из дома выскочил привратник и стал открывать дверцу кареты, кучер соскочил с козел и закричал ему:

— Брось это! Беги в дом и скажи баронессе, что с ее мужем случился удар!

Как он и ожидал, вскоре из дома выбежала баронесса без плаща и шляпки, с белым, как мел, лицом. Кучер открыл дверцу, и она, вскочив в карету, упала на колени рядом с телом мужа и стала нежно гладить его лицо. Затем она оглянулась через плечо и сказала прерывающимся от волнения голосом:

— Отвези нас домой как можно быстрее…

У Лорента оказалась парализованной вся левая сторона тела. Маргарита раздела его с помощью Берты и облачила в чистую ночную сорочку. Она понимала, что нужно срочно послать за доктором, ибо кровопускание в то время считалось лучшим средством от апоплексического удара. Однако ей не хотелось приглашать версальских живодеров, и она отправила лакея за одним молодым доктором, который совсем недавно открыл в городе практику, надеясь, что его методы окажутся более современными и действенными.

Новый доктор не заставил себя долго ждать. Худой, с серьезным лицом и чистыми, проворными руками, он умелым движением рассек Лоренту, находившемуся в полубессознательном состоянии, вену, и оттуда в подставленный таз хлынула густая, темная кровь; после этого он дал Маргарите порошки, которые нужно было давать больному растворенными в молоке.

— Это поможет вашему мужу уснуть. Сейчас ему больше всего необходим отдых. Как вы думаете, почему случился удар? Не жаловался ли ваш муж на здоровье в последнее время?

Про себя Маргарита подумала, что на здоровье Лорента сказались переживания из-за Жасмин, но, разумеется, посторонний человек не должен был знать об этом.

— Нет, я ни разу не слышала, чтобы он говорил о каком-либо недомогании. Утром он находился в прекрасном расположении духа. Он должен был уехать из дома вскоре после меня. В Версале его ждало неотложное дело, которым ему очень хотелось заняться…

— Ну что ж… Сердце — это такой орган, который иногда ведет себя очень непредсказуемо. Я заеду к вам завтра и, если в этом возникнет нужда, снова сделаю кровопускание.

Когда Жасмин вернулась домой, в зале ее уже поджидала мать, сообщившая печальную весть. Когда до сознания девушки дошло, что состояние ее отца очень серьезно, она чуть ли не впала в истерику:

— Он ведь не умрет, мамочка? Я не перенесу этого! Я отдам все на свете, лишь бы снова видеть его веселым и здоровым!

— Сходи к нему, — посоветовала Маргарита, — но учти, он здорово изменился.

Несмотря на это предупреждение, Жасмин была потрясена. Неподвижность левой стороны тела отца особенно поразила ее впечатлительную натуру. Казалось, что даже во сне он испытывает ужасные мучения. Она долго просидела у постели больного, отказавшись уходить. Ее лицо быстро осунулось и побледнело. В ту ночь бодрствовала Маргарита, однако она приказала постелить и Жасмин в спальне отца, ибо считала, если Лоренту было суждено испустить дух, то они с дочерью должны быть с ним до конца. Ей показалось, что кровопускание значительно ослабило больного, а от лекарства у него началась обильная рвота. Она твердо решила про себя, что если Лорент переживет эту ночь, она выходит его по-своему, не прибегая к помощи врачей и их снадобий.

Все это время она сидела рядом и держала Лорента за руку. Ей хотелось, чтобы он знал и чувствовал ее присутствие. Однажды его глаза открылись, и в них появилось выражение предсмертного ужаса, заставившее Маргариту замереть в ожидании худшего, но затем Лорент увидел ее лицо, успокоился и снова заснул. Маргарита перебрала в памяти все события их совместной жизни. Если бы существовали также весы, на одну чашу которых можно было бы положить все часы счастья, подаренные ей Огюстеном, а на другую все хорошее, что она пережила с Лорентом, то последняя чаша перевесила бы уже только потому, что рядом с ним прошла большая часть ее жизни. Но дело было не только в долгих годах, проведенных под одной крышей и в одной постели. Маргарита любила мужа, и хотя их любовь была лишена той бурной страсти молодых лет, все же со временем ей стало ясно, что даже если бы Огюстен остался с ней, их отношения изменились бы точно так же.

Они были бы в этом возрасте уже не любовниками, а любящими друзьями.

— Не умирай, мой дорогой Лорент… — прошептала она, целуя его вялые безжизненные пальцы. — Позволь мне теперь позаботиться о тебе и любить тебя так же, как все это время ты любил меня.

К утру состояние Лорента не претерпело серьезных изменений. Прибыл молодой доктор, собиравшийся вновь сделать больному кровопускание, но его отослали назад, даже не подпустив к дверям спальни. Маргарита приготовила немного питательной жидкой смеси и понемножку вливала ее чайной ложкой в рот Лоренту, который на этот раз не отрыгнул ни единой капли. Его сон стал не таким тревожным, и Маргарита сочла это за обнадеживающий признак. На следующий день он окреп настолько, что даже пытался заговорить с ней. Когда он обнаружил, что язык совсем не слушается его, в его глазах появился страх. Маргарита поспешила успокоить мужа:

— Тебе не о чем беспокоиться! Ты заболел, мой дорогой, но скоро силы и речь вернутся.

— Жасс… — выдавил он из себя с огромным усилием.

— Жасмин была здесь все, время. Я с трудом убедила ее выйти во двор подышать свежим воздухом. Она скоро вернется.

Лорент очень разнервничался.

— Жасс… рочь… — проговорил он. Затем усталость взяла свое, и против своей воли он вынужден был лежать молча, с закрытыми глазами.

Жасмин очень обрадовалась, услышав, что отец спрашивал о ней, и опять села на стул у его кровати, с нетерпением ожидая его пробуждения. Когда Лорент открыл глаза и увидел над собой озабоченное лицо дочери, из его горла вырвались странные звуки, похожие на крик. Жасмин взяла его здоровую руку и прижала к щеке.

— Не волнуйся, папа! — умоляла она так, словно опять стала ребенком. — Я останусь с тобой, пока ты не выздоровеешь.

К ее ужасу, отец выдернул свою руку и начал махать ею, показывая, что дочь должна немедленно оставить его. Он пришел в такое исступление, что Жасмин в слезах выбежала из комнаты. И лишь тогда Лорент успокоился. В его глазах ясно читалась огромная боль и страстное желание быть понятым. Маргарита сама исстрадалась настолько, что с трудом сдерживала слезы.

— Что случилось, дорогой мой?

И Лорент опять повторил те же самые обрывки слов:

— Жасс… …рочь.

— Ты хочешь, чтобы Жасмин ушла прочь? — Она увидела, что в глазах мужа блеснули довольные искорки. Все же ей не до конца было ясно, почему он желает удалить от себя Жасмин и на какой срок.

— Ты хочешь, чтобы она не приходила к тебе, пока ты не поправишься?

Он утвердительно замычал, а затем вдруг совершенно неожиданно произнес несколько довольно отчетливых слов:

— К моей… …невестке… во Флоренцию.

— Ты хочешь, чтобы Жасмин уехала в Италию? — воскликнула Маргарита. — Но дорогой, в этом нет необходимости. Она может оставаться здесь, пока ты не пожелаешь видеть ее! — И тут же по реакции больного Маргарита поняла, что не верно истолковала его слова. Она сделала еще одну попытку, ибо поняла, что Лорент не бредил, а наоборот, мыслил ясно и трезво. — Хорошо. Я постараюсь догадаться, в чем дело. Ты думаешь, что она все еще не забыла маркиза де Гранжа, а поскольку ты теперь не в состоянии оградить нашу дочь от его происков, то хочешь, чтобы она уехала во Флоренцию, где будет в безопасности?

Лорент утомленно закрыл глаза. Похоже было, что на этот раз она догадалась-таки о том, что было скрыто за бессвязными обрывками слов, которые с трудом выговаривал муж.

— Жасс… — снова тихо забормотал он.

Увидев, что Лорент уснул, Маргарита оставила с ним Берту, а сама отправилась на поиски Жасмин, которая все еще плакала. При приближении Маргариты она села на диване, где до этого лежала, горько рыдая. Ее глаза блестели от слез.

— Он позволит мне посидеть с ним сейчас?

Со вздохом Маргарита опустилась рядом с дочерью и рассказала об опасениях Лорента.

— Возможно, нам придется сделать вид, что мы исполнили его пожелание, иначе он по-прежнему будет волноваться и это не лучшим образом скажется на его здоровье, которое и без того очень хрупкое…

Жасмин в изумлении уставилась на мать:

— Но Фернанд не представляет для меня никакой опасности! Теперь он для меня пустое место. Я много раз хотела сказать отцу, что мое будущее будет связано с кем-нибудь другим. — В ее голосе вдруг прозвучала радостная догадка: — Я знаю, это король, мамочка! Мой Луи, с которым я играла в детстве. Он хочет, чтобы я была в Версале, когда он вернется.

В течение нескольких секунд Маргарита молча, как бы не веря своим ушам, всматривалась в лицо дочери.

— Ах ты, дурочка!.. — с трудом выдохнула она наконец. — Ты что, так и будешь делать одну глупость за другой? Как ты думаешь, долго ли герцог Бурбонский позволит тебе оставаться в Версале? Каждому известно, что инфанту отослали назад лишь по одной причине — освободить короля от старых обязательств и как можно быстрее женить. Ни одна женщина, которая любит мужчину всем сердцем, никогда не согласится делить его с другой!

Жасмин опустила ноги на пол и встала, с откровенной бравадой глядя на мать:

— Я никогда не говорила, что люблю Луи! Любви, о которой ты твердишь, нет и быть не может! Ничего, кроме несчастья, это не приносит. Но мне он нравится своим добрым и спокойным характером. Он любит меня. И ты слишком преувеличиваешь возможности герцога Бурбонского: Луи никогда не позволит ему выгнать меня из дворца. Он согласится взять в жены любую невесту по их выбору, потому что это делается чисто из политических соображений и его личные чувства не имеют к этому никакого отношения. Но его желание непреклонно — я должна навсегда быть с ним, и я приму его предложение.

Маргарита отвернулась, терзаемая желанием возопить в отчаянии к небесам. До тошноты противное чувство собственного бессилия убивало ее. С момента рождения дочери она хотела лишь одного — чтобы Жасмин познала радость бессмертной любви, такой, какую посчастливилось познать ей. Только такая любовь действительно обогащает жизнь, наполняет ее истинным смыслом. Слова, услышанные только что из уст Жасмин и явившиеся для Маргариты жестоким разочарованием, означали только одно: воспитывая дочь, она где-то совершила роковой просчет. У Жасмин был слабый характер, она слишком легко поддавалась чужому влиянию и не умела обуздывать свои желания. Вину за это Маргарита целиком возлагала на себя, потому что позволила мужу баловать и лелеять Жасмин, как тепличный цветок, и удовлетворять все ее прихоти и капризы. Теперь девушке грозила серьезная опасность, и Маргарита сходила с ума, предвидя катастрофу и не зная, как ее предотвратить.

— Ты очень своенравна, но все же постарайся не огорчать отца, — безнадежно произнесла Маргарита. — Он перестанет просить отослать тебя прочь, если ты убедишь его, как и меня, что маркиз де Гранж больше ничего для тебя не значит.

Жасмин надменно вздернула подбородок:

— Я говорила вовсе не так! Неужели ты считаешь меня настолько ограниченной и черствой, что думаешь, будто я могла так быстро забыть, чем Фернанд был в прошлом и что он сейчас еще значит для меня? Разница в том, что теперь любовь и ненависть смешались, и я пока не могу решить, какое из этих чувств сильнее, а иногда мне кажется, что я равно люблю и ненавижу его. Но я никогда больше даже не посмотрю на него, клянусь! Вот почему мне нужно сейчас опереться на нежность и ласку Луи. Он будет преданно любить меня и заботиться обо мне, и этой любви с лихвой хватит на всю мою жизнь.

Маргарита в растерянности и отчаянии сжала пальцы так, что они хрустнули. Затем руки ее сами собой разжались и бессильно повисли:

— А может, тебе и в самом деле поехать во Флоренцию? Там тебя не сможет достать ни король, ни герцог Бурбонский, ни кто-либо еще. Несмотря на болезнь, Лорент, как я теперь убедилась, рассуждает куда более здраво, чем мы с тобой.

Лицо Жасмин смягчилось, и она посмотрела матери в глаза:

— И ты думаешь, что Луи сразу же не пошлет за мной? Как можем мы — ты, я или отец — противиться воле короля Франции?

Маргарита тяжело вздохнула. То, что сказала Жасмин, было правдой.

— Ну, тогда давай побережем покой твоего отца и ничего не будем рассказывать до тех пор, пока он немного не окрепнет.

Хотя Маргарита, как могла, подготовила Лорента к разговору с дочерью и он выслушал заверения Жасмин в том, что Фернанд отныне никогда не будет играть никакой роли в ее жизни, после этих слов его охватило еще более сильное волнение. Он по-прежнему настаивал на немедленном отъезде Жасмин, и при этом из его глаз струились слезы, а из горла слышались хватающие за сердце жалобные стоны. Маргарита ласково приподняла его голову и осторожно прижала к своей груди, как бы убаюкивая его.

— Не плачь больше, мой дорогой! — умоляла она, сдерживая слезы, комом подкатившие к горлу. — Жасмин обязательно уедет! Я немедленно отправлю ее во Флоренцию.

Лорент тут же успокоился, полагаясь на ее слово, и, все еще держа его голову у своей груди, Маргарита с грустью подумала, что впервые за всю их совместную жизнь ей пришлось прибегнуть ко лжи. Ее план был простым: Жасмин будет держаться подальше от спальни Лорента и вообще от этой части дома, чтобы ни единым звуком не выдать своего присутствия, ибо, несмотря на болезнь, разум Лорента оставался ясным, если не считать этой навязчивой идеи удалить Жасмин подальше от Версаля. Узнать о договоренности короля с ней он никак не мог, потому что Жасмин никому не говорила об этом, а Людовик от природы отличался большой скрытностью и предпочитал больше слушать, чем говорить. По сути, ее присутствие в Версале в момент возвращения короля должно было поставить герцога Бурбонского перед свершившимся фактом и лишить его возможности предпринять какие-либо ответные меры.

И вот накануне того дня, когда Жасмин и Маргарита собирались ради успокоения Лорента устроить спектакль с отъездом, в Шато Сатори прибыл гонец с письмом от герцога Бурбонского, которое избавило их от необходимости разыгрывать постыдный фарс. Письмо было адресовано Лоренту. Маргарита распечатала его сама: точно так же она поступала и с другой корреспонденцией, приходившей на имя мужа. В послании говорилось, что она и ее супруг должны прибыть вместе с дочерью в Версаль к одиннадцати часам утра следующего дня, как и было установлено ранее между герцогом и Лорентом. О причине такого приглашения можно было догадаться по одной-единственной фразе: что Жасмин должна была взять с собой все, что могло ей понадобиться для жизни вне дома.

Рука Маргариты вместе с зажатым в ней письмом упала на колени, а она сама понуро опустила плечи. Это могло означать только одно: как сказала Жасмин, Людовик решил добиться своего во что бы то ни стало, и письмо доказывало, что герцог Бурбонский согласился с тем, чтобы Жасмин жила в Версале в ожидании возвращения короля из Фонтенбло. Очевидно, Лоренту было сообщено об этом во время его последней аудиенции у герцога в день, когда с ним случился удар. Наконец-то Маргарита поняла, что же привело к этому несчастью и почему Лорент так настойчиво добивался отъезда дочери, пока позволяло время. Если бы у него сохранялась способность размышлять трезво, до него бы сразу дошло, что Людовику, даже если не принимать во внимание его королевский сан, достаточно было лишь поманить Жасмин пальцем, и она, эта капризная и взбалмошная девчонка, бросив все, тут же побежала бы к нему вприпрыжку.

— Ну вот видишь! — возбужденно воскликнула Жасмин, узнав о письме герцога Бурбонского. — Я же знала, что Людовик не остановится ни перед чем, если дело будет касаться меня. Должно быть, он завтра уже будет здесь вместе со всем двором в обычный час, и к этому времени мне уже выделят во дворце апартаменты, где я и буду его ожидать.

И вдруг она заметила на лице матери страдальческое выражение и умерила свой пыл.

— Не печалься, прошу тебя! Кто знает, может быть, через любовь Людовика мне удастся сделать для Франции много полезного. В Версале он живет словно под хрустальным колпаком. Его видят все, но он оттуда никого и ничего не видит. Я положу этому конец и сделаю так, что он узнает, как живется крестьянину-поденщику на одно лишь подаяние. Я нужна ему, мама! Больше, чем он думает…

Голос Маргариты был глухим и печальным:

— А ты подумала о своей судьбе? Что станет с тобой, когда ты ему надоешь? Незавидная участь — или брак с тем, на кого тебе укажут, или пострижение в монахини.

— Ты не знаешь Людовика так, как знаю его я! Но даже если и произойдет то, чего ты боишься, я пошлю всех их к черту и вернусь домой в Шато Сатори, которое станет моим пристанищем до конца жизни.

— О, мое дорогое дитя! — воскликнула Маргарита и обняла Жасмин. Мать и дочь крепко прижались друг к другу. Их души сблизились в этот горестный миг больше, чем когда-либо прежде. Маргарита, напряженно сжав веки, чтобы удержать слезы, вспомнила, что Шато Сатори стало в свое время и ее убежищем, когда все остальное было потеряно. Отстранившись, она взяла лицо дочери в ладони и поцеловала ее в обе щеки.

— Я не горжусь тем, что тебя избрали для этой роли и никогда не буду гордиться, но ты вселила в меня надежду на будущее. Здесь, под этой крышей, ты всегда сможешь обрести покой и смысл жизни.

Остаток дня Жасмин провела в сборах, заполняя одеждой сундуки, которые должны были следовать в Версаль в той же карете. Маргарита не давала ей никаких советов, предоставив дочери полную самостоятельность. Даже если бы она захотела, то все равно не смогла бы найти время, чтобы помочь Жасмин, ибо Лорент не позволял ей ни на минуту отойти от него. Когда бы он ни открывал глаза, ему требовалось видеть рядом Маргариту, которая сразу же брала его здоровую руку, и все опасения и страхи Лорента улетучивались. Пока он спал, Маргарита написала герцогу Бурбонскому письмо, в котором объясняла причину, из-за которой ни она, ни ее муж не смогут прибыть в Версаль, и заверяла, что их дочь непременно будет там в назначенное время. Сложив письмо, она залепила его воском и поставила печать с фамильным гербом Пикардов в виде креста. Затем она подумала о Берте. Интересно, как воспримет эта женщина весть о том, что ей больше не придется выполнять обязанности дуэньи?.. Жасмин решила взять с собой Жозетту, свою горничную, проворную, искусную женщину, которая умела делать красивые прически и отлично вышивала. Ее приставили к Жасмин, когда той исполнилось двенадцать лет. Лорент тогда подумал, что пора бы уже обращаться с дочерью как со взрослой. И хотя статус Берты дуэньи, никто не оспаривал, она сильно ревновала, видя в Жозетте узурпаторшу своих исконных прав. По этой причине отношения между обеими служанками были омрачены постоянными трениями, иногда переходившими в ссоры. Ну, теперь-то этому соперничеству придет конец…

В последний вечер под крышей родительского дома Жасмин долго сидела у постели отца, который в своем искреннем заблуждении полагал, что дочь на рассвете следующего дня уезжает в Италию, и был очень счастлив, что последние часы в Шато Сатори она посвятила ему. Жасмин догадывалась, что отец уже не надеялся больше увидеть ее. «Ну что ж, — думала она, едва сдерживая слезы, — по крайней мере, я буду недалеко, когда настанет этот печальный день». Лорент волновался больше обычного, и от этого его речь была совсем бессвязной. Предприняв несколько тщетных душераздирающих попыток поговорить с дочкой, он смирился, в конце концов, с неудачей и, погрузившись еще глубже в подушки, смотрел на Жасмин глазами, в которых стояли неизбывная тоска и боль разлуки.

— Придет день, и мы снова будем вместе, папа, — пообещала она, когда пришло время расставания. Слезы текли у нее ручьем, и она, пожелав отцу спокойной ночи и поцеловав его на прощание, выбежала из спальни. Поняв, что Жасмин ушла и больше не вернется, Лорент стал хрипеть и задыхаться. Маргарита не на шутку встревожилась, полагая, что от переживаний у мужа может остановиться сердце. Однако после того, как она приподняла его, поддерживая на руках, спазмы прошли и Лорент стал дышать ровно, быстро заснул и спал, не просыпаясь, до самого рассвета, когда его дочь, как он доверчиво считал, уже находилась на пути во Флоренцию.

Убедившись в том, что Лорент крепко спит, ни о чем не подозревая, Маргарита выскользнула из спальни и отправилась в комнату Жасмин. Она хотела позаботиться о том, чтобы Жасмин выехала заблаговременно и не опоздала в Версаль к назначенному часу. Багаж заранее отправили с Жозеттой. Жасмин уже облачилась в придворный наряд, и никогда еще дочь не казалась Маргарите такой красивой, как в этот трагический момент. Блестящие каштановые волосы, зачесанные назад, открывали высокий, матовый лоб без единой морщинки. С обеих сторон они были завиты в мелкие локоны, а сзади переходили в более длинные. Рукава платья доставали до локтей и заканчивались пышными воланами из тончайших кружев. Само платье цвета голубого летнего неба с только что вошедшим в моду кринолином было густо усыпано жемчугом и расшито серебряными нитями от талии до пят, поражая ослепительным блеском и открывая при каждом шаге алмазные пряжки на атласных туфельках. Жемчужные серьги и ожерелье, красовавшееся на ее стройной шее, придавали законченность этому образцу стиля и элегантности.

— Как там папочка? — с тревогой спросила Жасмин.

Маргарита поспешила успокоить ее.

— Его больше ничего не тревожит. — Я полна надежд на его выздоровление, хотя оно будет очень долгим и трудным.

— Мы станем поддерживать тесную связь. Когда он поправится настолько, что сможет принимать гостей, ты должна предупредить их, чтобы никто ни в коем случае не упоминал о том, что я живу в Версале.

— Не бойся, я все сделаю, лишь бы не волновать его понапрасну. Нам придется еще довольно долго притворяться, пока станет ясно, что он в состоянии вынести правду.

Маргарита так и не смогла помахать Жасмин с крыльца рукой на прощание, потому что прибежала Берта и сказала, что барон проснулся и стал задыхаться, не обнаружив жены у своей постели.

Несмотря на внешне бодрый вид, Жасмин не испытывала особой радости, ибо каждый удар конских копыт о землю означал, что она уезжает все дальше и дальше от родного дома. В ней шевелились угрызения совести оттого, что она покидала родителей в такое тяжелое для них время. Сейчас, как никогда, ее место было рядом с ними. Она должна была помочь матери выходить отца, однако сложившиеся обстоятельства сделали это невозможным. Лишь большим усилием воли ей удалось избавиться от грустных и неприятных мыслей и заставить себя думать о том, что самый могущественный в стране герцог был вынужден смириться с приказом своего суверена и отвести ей удобные покои в величайшем дворце мира. Вскоре она увидит свои роскошные апартаменты, а через несколько часов туда войдет Луи и робко обнимет ее. Он посочувствует беде, случившейся с ее отцом, но откажется принять на себя хоть какую-то, пусть даже косвенную, вину за это. По правде говоря, вряд ли он захочет отягощать себя ее заботами. Ее же задача будет заключаться в том, чтобы облегчить его тревоги.

Разряженная в драгоценности, надушенная тончайшими ароматами, похожая на изящную, прелестную куколку, Жасмин промчалась в карете через позолоченные ворота Версаля навстречу своей новой жизни.

ГЛАВА 12

Три дня Сабатин де Вальверде томился в ожидании аудиенции у герцога Бурбонского и не скрывал ярости из-за понапрасну потраченного времени. Выражение его лица и само поведение в приемной свидетельствовали о сильнейшем раздражении, когда он, наконец, был допущен в Палату Совета, где принимал представитель регента. Стены этого помещения давно уже не знали столь бурно протекавших встреч. Оба герцога совершенно потеряли самообладание, и был момент, когда лишь стол, покрытый камчатой скатертью, помешал собеседникам вцепиться друг другу в глотку. Сабатин, прекрасно сознававший, что здесь явно пахнет Бастилией, тем не менее был не в состоянии сдержать свое бешенство:

— Король почти не подвергался риску!

— Мне это известно.

— Так значит, вы пользуетесь этим пустяковым случаем, чтобы свести со мною счеты! — раскрасневшееся лицо Сабатина пылало злобой. — Вы давно хотели избавиться от меня!

— А я и не отрицаю это. Поскольку мы здесь только вдвоем, могу сказать совершенно открыто, что вы давно надоели мне своим гнусным, развратным поведением, и я решил принять меры, о которых поставил вас сейчас в известность!

— Но приговор, вынесенный мне, невыносимо жесток и несправедлив! — голос Сабатина повысился почти до визга.

— Я хочу, чтобы вы оказались как можно дальше от короля, — процедил сквозь зубы Бурбон, лицо которого побагровело. — Пока у меня хватает сил и возможностей, я буду охранять Его величество от вредного влияния таких мерзких и развратных типов, как вы.

— И тем не менее вы и пальцем бы не пошевелили, если бы вам не представился случай убить двух зайцев сразу! Эту жалкую особу, которую вы мне навязываете, я хорошо знаю по рассказам маркиза де Гранжа. Она так докучала ему своими приставаниями, что бедного Фернанда выворачивало наизнанку от одного ее вида. Вы не имеете права подвергать меня такому чудовищному наказанию! Это незаконно!

— И вы еще смеете говорить со мной о правах! — багровое лицо Бурбона совсем потемнело, и казалось, что он вот-вот лопнет. — Попридержите ваш язычок, де Вальверде, если не хотите, чтобы ко всем прочим вашим грехам не добавилось еще и обвинение в изменнических речах!

— Плевать я хотел на ваши угрозы! Предъявляйте ваши обвинения, им никто не поверит, потому что вы состряпали их в одиночку.

— Вот тут вы ошибаетесь. Все министры стоят за то, чтобы как можно быстрее удалить вас от двора.

— Это случилось лишь потому, что вы запугали их. Вы, наверное, и эту молодую женщину обвинили в государственной измене? Чем она вам не угодила?

— Хватит!

— Ах, так значит, я почти угадал? Вы опасаетесь, что романтические струнки в характере короля приведут к тому, что появится новая мадам де Ментенон и тогда вашему всевластию придет конец, так ведь? И рухнут все ваши планы относительно его брака! Проклятье! — Сабатин воздел кверху руки и потрясал ими, охваченный сильнейшим гневом. — Я не стану козлом отпущения! Вы меня не испугаете!

— У вас нет выбора. Решение уже принято!

Слова Бурбона прозвучали веско и неумолимо. Сабатин вдруг поник и сделал шаг назад, жадно хватая воздух широко раскрытым ртом. Затем он снова заговорил, и теперь его тон резко изменился. Это была страстная мольба.

— Если уж такова судьба, и я должен покинуть двор, то разрешите мне остаться в Париже. Только не ссылка в мое поместье. Я там не был уже много лет!

— Живя в Париже, вы опять сумеете втереться в доверие к королю.

Сабатин злобно усмехнулся, и его ощерившийся в кривой улыбке рот обнажил неровный ряд гнилых зубов с темными провалами.

— Как же ты боишься меня, Бурбон! — злорадно проговорил он. — Ты уже предвидел, что я займу твое место советника короля, когда он начнет править. Но недолго осталось тебе править по своему усмотрению. Людовик начинает показывать коготки, не так ли? Он сам, без твоей помощи, подбирает себе окружение из тех людей, которым доверяет, а ты в их число не входишь. Твои дни сочтены!

— Не думаю. Но если даже по какой-то невероятной случайности так и произойдет, то указ, подписанный мною сегодня в этих стенах от имени короля и одобренный Советом министров, будет оставаться в силе, пока ты не испустишь последний вздох. Я удаляю тебя от двора навечно, и ты уедешь немедленно, как только будет покончено с формальностями твоего брака!

Из глотки Сабатина вырвался ужасающий рев, словно его уже объяла предсмертная агония. Подняв кулаки, он обрушил их на стол с такой силой, что тот затрещал и, не будь сделан из прочнейшего дуба, разлетелся бы на куски. Он выглядел совершенно обезумевшим, его близко посаженные черные глаза сузились, а густые брови приподнялись кверху так, что почти соприкасались с выбившимися из-под парика волосами. Крайне обеспокоенный этим приступом бешенства, герцог Бурбонский тотчас же окликнул часовых, которые мигом ворвались в помещение.

— Проводите герцога де Вальверде в его апартаменты, — прозвучал решительный приказ. — Ему запрещается покидать их вплоть до полудня, когда он должен будет явиться в королевскую часовню и ожидать там свою невесту.

Взгляд, брошенный Сабатином в сторону своего врага, был полон такой звериной ненависти, что гвардейцы скрестили перед ним копья, опасаясь за жизнь регента. Однако Сабатин не сделал ни единого угрожающего движения в его сторону. Вместо этого он презрительно плюнул прямо на стол, и регент с брезгливостью отвел взгляд от смачного плевка, выделявшегося желтым пятном на голубой с серебряными узорами камчатой скатерти, закрывавшей стол. Резко повернувшись, Сабатин размашистой походкой вышел из комнаты с лицом, искаженным гримасой гнева. Гвардейцы, следовавшие за ним по пятам, были настороже, понимая, что в таком состоянии от герцога можно было ожидать чего угодно. У Сабатина был такой вид, словно он собирался придушить кого-нибудь голыми руками.

Путь к его апартаментам был долгим. Им пришлось миновать много залов и гостиных, несколько раз спускаться по лестницам и пройти по трем длинным коридорам, прежде чем де Вальверде оказался на месте. Кровь в нем не переставала бурлить, но одновременно Сабатином начинало овладевать чувство одиночества перед лицом неумолимой судьбы. Это отразилось и на его внешности. Его лицо, обычно румяное, стало покрываться серыми пятнами, осунулось и заострилось: нос побелел, как обглоданная кость, а глаза ввалились в темные глазные впадины. В голове все гудело так, словно по ней заехали дубиной. Его любовница лежала, свернувшись клубочком, на диване и с пресыщенным видом медленно жевала конфеты, коробку с которыми поставила перед собой. В отсутствие двора Версаль ей уже успел надоесть до чертиков, и она сама была не рада, что увязалась за де Вальверде. Громко хлопнула дверь. Женщина лениво повернула голову и увидела герцога с перекошенным от злобы лицом и глазами, которые выражали такое неподдельное, глубокое горе, что на ум ей пришло лишь единственно возможное объяснение. Она живо соскочила с дивана, схватившись рукой за сердце и не обращая внимания на конфеты, высыпавшиеся из опрокинутой коробки на пол:

— О, мой Бог! Умер король?

Сабатин медленно покачал головой из стороны в сторону, как это делали львы, томившиеся в клетках королевского зверинца, и откуда-то из глубины груди у него вырвался странный, хриплый голос:

— Нет. Все гораздо хуже.

Его любовницу охватило сострадание, и она быстро подбежала к нему.

— Так значит, ты потерял отца? Мать? Или, может быть, брата?

Широким взмахом руки он отмел эти предположения.

— Мои родители умерли давным-давно, а брата у меня нет. Я попал в немилость и должен удалиться от двора. Это о моей смерти тебе следует причитать, потому что оставить Версаль навсегда равносильно попаданию в ад! — Он дико засмеялся. — Оплакивай меня, моя красотка! Моей могилой станет поместье в Перигоре.

Любовница, оторопев от такого известия, попятилась. Все ее сочувствие как рукой сняло. В течение считанных секунд он превратился для нее в парию, в одного из тех презренных аристократов, не имевших никакого политического влияния и даже доступа ко двору то ли из-за недостаточной протекции, то ли из-за финансовых затруднений, а чаще всего вообще отправленных в ссылку за те или иные прегрешения. Иногда, правда, попадались и добровольные изгнанники, предпочитавшие тихую, деревенскую жизнь склокам, разврату и политическим интригам. Но какова бы ни была причина, все они становились объектами насмешек со стороны тех, чья жизнь проходила в роскоши и праздной суете рядом с троном.

— Такое наказание! — тихо воскликнула она. — Только за то, что ты не отговорил короля садиться на норовистого коня?

— Это лишь крючок, на который Бурбон ловко наживил свою месть. Он нашел самый верный способ свести старые счеты со мной и заодно избавиться от одной молодой женщины, которая здорово приглянулась королю, черт бы их всех побрал! — Сабатин снова вышел из себя: его лицо стало судорожно дергаться и уродливо исказилось. Злоба герцога относилась в равной мере и к Бурбону, и к будущей невесте. — Я должен взять в жены существо, не имеющее никакого положения в свете, с сомнительной родословной. Она — главная причина моей ссылки и краха всех моих планов на будущее, и я должен взять ее с собой в деревню!

Женщина почувствовала жалость к той, кому выпало несчастье стать женой этого монстра, и в то же время в ней проснулась зависть к сопернице, которой посчастливится наслаждаться с Сабатином в постели.

— Кто она?

— Дочь барона Пикарда, человека, который имеет очень ограниченный доступ ко двору и не пользуется там никаким влиянием. Впрочем, всё это не имеет никакого значения, потому что мой брак ничего не изменит в отношениях между нами. — Сабатин подошел к любовнице и крепко встряхнул ее за плечи. Его голос звучал вызывающе:

— Мы создадим наш собственный двор в замке Вальверде! За все эти годы было сослано столько аристократов, что они могут сами составить вполне приличное общество, и ты будешь царствовать в нем, как королева!

Слова де Вальверде произвели на его любовницу впечатление совершенно противоположное тому, которого он ожидал. Она изумленно уставилась на него и спросила:

— Ты и в самом деле думаешь, что я поеду с тобой?

— А почему бы и нет? Твой одряхлевший супруг вряд ли будет скучать по тебе. По-моему, он впал в маразм и даже не замечает твоего отсутствия.

Женщина вырвалась из рук герцога. На ее лице было написано отвращение:

— Уж не воображаешь ли ты, что я по доброй воле оставлю двор, чтобы похоронить себя в Богом забытом месте? Это ты впал в немилость, а не я! Да и, признаться, мне порядком надоели твои странные желания и зверские выходки, от которых все мое тело покрылось синяками, а в заду горит так, будто я все эти дни только и делала, что садилась на кол. Не завидую тому несчастному созданию, которое выйдет за тебя замуж!

Она кинулась в спальню за своим плащом: больше здесь у нее ничего не было, ибо и ее, и его багаж уже находились в карете, и все было готово к отъезду, который ожидался сразу после утренней аудиенции, но не тут-то было. Де Вальверде, не помня себя от бешенства, схватил ее и дважды ударил наотмашь по лицу, глубоко расцарапав его массивными перстнями с бриллиантами, красовавшимися на каждом пальце, а затем бросил ее на пол. Пока она, завизжав от боли и страха, поднималась на ноги, герцог успел распахнуть дверь, а затем взял ее за шиворот и за ягодицы и выбросил из комнаты с такой силой, что женщина наверняка размозжила бы себе голову, если бы инстинктивно не выставила вперед обе руки. При этом одна рука сломалась в запястье. Затем дверь захлопнулась, и два гвардейца, стоявших на посту у апартаментов герцога, поспешили на помощь окровавленной и вопящей благим матом несчастной.

Герцог де Вальверде был неплохо знаком с планом Версаля, и высчитав, сколько времени займет у него путь до королевской часовни, понял, что успеет еще переодеться. Как бы ни была Сабатину ненавистна невеста, гордость не позволяла ему явиться на собственное бракосочетание в дорожном костюме. Камердинер герцога, исполняя его распоряжения, бросился к шкафу и стал вынимать оттуда один за другим камзолы, которые постоянно находились в этих апартаментах, а теперь должны были последовать вслед за Сабатином в его замок. Немного поколебавшись, он, в конце концов, остановил свой выбор на великолепном камзоле из пурпурного атласа с эффектно разлетавшимися фалдами и большими обшлагами. Этот камзол был так богато украшен золотым шитьем, что сам по себе мог стоять. Под стать ему был выбран жилет и более светлого оттенка штаны до колен с кремовыми чулками. На пальцах блестели перстни с рубинами, сапфирами и алмазами. Драгоценные камни были также вделаны в каждую пуговицу и пряжки на туфлях. Завершала весь этот ослепительно роскошный наряд пурпурная треуголка с перьями страуса. Герцог полюбовался на свое отражение в зеркале, которое держал перед ним камердинер.

— И все это зря… — с горечью вымолвил Сабатин, восхищаясь своей внешностью. — В Версале нет никого, будь то женщина или мужчина, кого бы я не смог затмить этим великолепием. Пусть проклятый Бурбон сдохнет побыстрее, а кости его сгниют где-нибудь на сельском погосте, еще более глухом, чем в моем Перигоре.

Камердинер в страхе отвернулся и незаметно для своего хозяина перекрестился. В этом человеке явно было что-то сатанинское, и при известной доле воображения кто угодно мог себе представить, как сбывается это леденящее душу проклятье.

В это время Жасмин Пикард сидела в Палате Совета с неестественно прямой спиной и пепельно-серым лицом. Она аккуратно составила ноги вместе и инстинктивно сжимала в руках сложенный веер, словно это была спасительная соломинка. С ней не случился обморок, когда герцог Бурбонский, ошибочно полагавший, что она знала заранее о причине своего вызова во дворец, без обиняков приступил к делу. Услышанное было настолько ужасно, что ее разум отказывался это воспринимать. Она должна была выйти замуж за герцога де Вальверде, которого отправляли в ссылку и который почему-то не мог туда ехать холостым. Внезапно все стало на свои места. Вот главная причина того несчастья, которое постигло ее бедного отца, вот почему он так настаивал на ее срочном отъезде во Флоренцию, где она была бы в безопасности! Значит, Бурбон каким-то образом пронюхал о намерении Людовика поселить ее в Версале и решил опередить события, пока время было на его стороне.

— Я не выйду замуж за герцога де Вальверде. — В ее голосе прозвучала упрямая нотка, которую безошибочно узнали бы обитатели Шато Сатори. Раз упершись, эта своенравная девчонка твердо стояла на своем, хоть кол на голове теши. И только ласковые уговоры отца иногда оказывали на нее воздействие. — Я знаю этого человека только в лицо. Больше я ничего не скажу. Я буду ждать возвращения короля.

Герцог Бурбонский обладал бархатным голосом и вкрадчивыми манерами. Он откинулся назад в своем огромном позолоченном кресле и сочувственно улыбнулся:

— Я не стал бы вас к этому принуждать, мадемуазель, если бы не имел на то согласия вашего отца. Во всяком случае, он обещал, что поговорит с вами. К тому же у вас есть свобода выбора. Либо вы выходите замуж за герцога де Вальверде, либо проведете остаток дней в Бастилии.

Угроза лишь подстегнула Жасмин в ее упрямстве. Она с торжеством и презрением ответила:

— Король не потерпит вашего произвола и немедленно прикажет меня освободить.

— Ему будет неизвестно ваше местонахождение. В Бастилии есть глубокие подземелья, где узники скоро забывают даже, как их зовут.

— Мой отец сразу же отправится к королю и расскажет ему все!

Бурбон вздохнул с деланным сочувствием:

— Увы, но вашим родителям придется разделить участь их дочери. Я не столь жесток, чтобы разлучать вас, да еще при таких обстоятельствах. Разумеется, барон Пикард недолго протянет в своем теперешнем состоянии, но зато утешением вам послужит то, что матушка ваша останется при вас, пока ее не похоронят на тюремном кладбище.

Теперь Жасмин поняла, что потерпела поражение, и понурила голову, словно на нее физически давила тяжесть вынесенного приговора. Ей пришлось закусить нижнюю губу до крови, чтобы не потерять самообладания и не расплакаться перед этим ужасным человеком, власть которого, похоже, не знала границ. У ее отца был точно такой же выбор. Неповиновение воле герцога Бурбонского было чревато непоправимой бедой для всех близких. Ей больше не хотелось плакать. Вместо слез в ее глазах стояла ненависть и отвращение к тому, что ждало ее впереди. Однако пути назад не было. Она медленно подняла голову и встретила уверенный, ждущий взгляд Бурбона.

— Дайте мне перо и бумагу, чтобы я могла написать своим родителям.

— Возьмите все, что вам нужно, у меня на столе и пишите.

В отпущенные ей четверть часа Жасмин написала длинное письмо. Едва лишь она успела его запечатать, как вернулся герцог, который должен был отвести ее к жениху. В письме не делалось никаких намеков на Бастилию, ибо Жасмин была уверена в том, что Бурбон прочитает его перед отправкой, и не хотела рисковать. Отец еще много месяцев не будет знать о ее судьбе, но ей хотелось обратиться и к нему в этом послании, которое получит мать.

— Вы готовы, мадемуазель Пикард?

Она кивнула, с удивлением заметив, что Бурбон успел переодеться в камзол с золотыми позументами. То, что этот фарс разыгрывался со всей помпезностью, присущей свадьбам персон, которые принадлежали к высшей аристократии страны, казалось ей кошмарным сном. Бурбон протянул ей руку, и она едва ощутимо взялась пальцами за его запястье. Где-то внизу ее живота прятался страх, похожий на тяжелый холодный камень. Они двинулись в долгий и торжественный путь через государственные покои в королевскую часовню.

Под высокими сводами раздавались громовые раскаты органной музыки, когда в церковь вошла Жасмин, сама себе показавшаяся крошечной шахматной фигуркой в этом огромном храме Бога, поражавшем не только размерами, но и великолепными пропорциями всех своих частей. Внутри уже собралось на удивление много народу: жены правительственных чиновников, которые любили поглазеть на чужие свадьбы, придворные, по тем или иным причинам не последовавшие за королем в Фонтенбло, и просто посторонние люди, гулявшие по парку и решившие осмотреть часовню и помолиться Богу, а вместо этого оказавшиеся свидетелями бракосочетания. В этой толпе Жасмин разглядела и свою горничную, смотревшую на нее с состраданием: ее глаза были мокрыми от слез. Жозетта, с таким нетерпением ожидавшая поездки в Версаль, теперь принимала близко к сердцу несчастье своей молодой хозяйки. Лишь крестьянским девушкам нравится жить в деревне.

Жасмин казалось, что она плывет на волнах величественной музыки, — что же еще заставляло ее ноги двигаться? В прошлом ей приходилось много раз бывать здесь, слушая мессу; эти дни теперь были отмечены в ее памяти безмятежным счастьем, которое она познала в дружбе с Людовиком еще до того, как Фернанд вторгся в жизнь девушки и благодаря ее собственной глупости стал причиной крушения всех надежд и планов на блестящее будущее.

В конце прохода она увидела могучую спину Сабатина де Вальверде, который ожидал ее, чтобы подвести к алтарю. Несмотря на всю глубину отчаяния, Жасмин ощущала жалость к этому человеку, ибо он был доставлен сюда против своей воли и, следовательно, был так же несчастен, как и она. Еще раньше ей приходилось слышать рассказы о придворных, отправленных в ссылку, которые, не перенеся позора, кончали жизнь самоубийством. Во всяком случае, при Людовике XIV такие происшествия не были редкостью. Теперь Сабатину и другим, кого постигла та же участь, оставалось ждать совершеннолетия молодого короля и надеяться, что он вспомнит о них и возвратит ко двору.

Сабатин услышал шелест юбок и повернул голову. Сбоку от него стояла невеста. Он посмотрел на нее с таким презрением и злобой, что Жасмин чуть было не упала в обморок. Она, должно быть, пошатнулась, потому что Сабатин грубо схватил ее за руку и держал, пока ей не стало лучше.

Они вместе двинулись туда, где их ожидал священник. Впоследствии Жасмин совершенно не могла припомнить, как проходила сама церемония бракосочетания, скорее всего, она отвечала на вопросы аббата так, как было нужно: в противном случае возникла бы заминка в процедуре. Сабатину же, наоборот, врезалось в память все до мельчайших подробностей: каждое слово аббата звучало как удар молотка, вколачивающего гвозди в крышку гроба, под которым он разумел свою ссылку, — и все из-за того, что этой хитрой сучке, которая стояла рядом с ним на коленях, вздумалось залучить в свои сети самого короля. Ну что ж, ей придется всю оставшуюся жизнь горько сожалеть об этом.

Обряд венчания подошел к концу. Сабатин повернулся, приготовившись вести свою молодую жену из часовни. Перед ними открывался широкий проход: пол тускло поблескивал мраморными плитами, выложенными правильными геометрическими узорами. Величественная и строгая органная музыка звучала похоронным гимном для обоих молодоженов. Как и в большинстве двухъярусных часовен, здесь также имелась верхняя галерея, находившаяся на одном уровне с государственными покоями и соединявшаяся с ними коридором. Жасмин, высоко подняв голову, в последний раз бросила взгляд на ту часть галереи, которая находилась напротив алтаря и где обычно восседал король вместе со своей семьей. Если мессу служил кардинал или другой священнослужитель высокого ранга, королевская семья спускалась вниз. Много раз она вот так поднимала голову и видела Людовика, который сидел там, где когда-то занимал место его великий прадедушка. Юный, но уже поражавший своей гордой королевской осанкой, Людовик всегда выделял ее взглядом среди остальной паствы, и она чувствовала это.

Не успела Жасмин перевести взгляд с галереи на открытые двери часовни, как вдруг из салона, примыкавшего к галерее, послышался глухой шум, и все увидели, как появился король, который бросился к балюстраде и, отыскав глазами Жасмин, пристально, с немым укором посмотрел на нее. Их взгляды встретились, и в течение нескольких долгих мгновений не могли разойтись; затем он резко повернулся и быстро вышел. У Жасмин в горле стоял комок. Ей хотелось разрыдаться. Он пришел слишком поздно и был бессилен что-либо изменить своим вмешательством.

Людовик, в смятенных чувствах, удалился в свои покои, с досадой отмахиваясь от придворных, которые то здесь, то там внезапно появлялись на его пути и пытались обратиться с просьбами, воспользовавшись его неожиданным приездом. Когда он заглянул в свой кабинет, там сидели два министра и листали бумаги, а в отделанной позолотой королевской опочивальне туда-сюда сновали лакеи, спешившие навести порядок. Везде царила суматоха, вызванная тем, что Людовик вернулся в Версаль на два дня раньше предполагавшегося срока. И хотя эти слуги, кланяясь и приседая в реверансах, быстро исчезли за дверью, королю не удалось остаться в одиночестве, потому что тут же за ним по пятам вошел один из министров, чтобы обсудить какое-то срочное дело. Однако в теперешнем своем состоянии он не мог собраться с мыслями и, отчаявшись, махнул рукой.

— Позже, — сказал он министру. — Не сейчас.

Однако об уединении не могло быть и речи. Приема у короля уже ждали в очереди свыше десятка человек. Бурбон сказал, что накопилось очень много важных и срочных дел, которые не могут быть решены без его вмешательства. Людовик прекрасно понимал всю подоплеку этой затеи. Бурбон хотел создать иллюзию, будто Людовик сам управляет государством, хотя на самом деле все бразды правления оставались в его руках. Точно такой же дьявольской хитростью регент смог отнять у него Жасмин. Людовика услужливо предупредили о том, что в Версале творится что-то неладное, и он сразу же поспешил оставить Фонтенбло. Но даже быстрые кони не помогли ему прибыть вовремя и расстроить козни Бурбона. Это был урок на будущее. Секреты необходимо тщательно хранить и оставить право окончательного решения по всем делам за собой, не доверяя никому.

Открыв стеклянные двери, он вышел на балкон, где когда-то стоял вместе с Людовиком XIV и наблюдал за переполохом из-за перевернувшегося фургона со льдом. Сейчас ему видны были экипажи, отъезжавшие из королевской часовни после брачной церемонии. Он располагал достаточной властью, чтобы остановить карету, отобрать Жасмин у де Вальверде и поместить ее в покои на одном этаже с его апартаментами, но результатом таких действий стал бы громкий скандал, который распространился бы далеко за пределы Франции. Разумеется, Людовик не собирался с самого начала омрачать свое правление произволом и терять уважение собственного народа. Ведь они уже высказывали всяческие признаки любви к нему, и пренебрегать этим было бы неразумно. Чувство долга в Людовике XV превалировало над всеми остальными.

Кареты уже отъехали и катили по Королевской площади по направлению к воротам. Жасмин с мужем должны были находиться в первой. В остальных десяти каретах следовала дворня: слуги, камердинеры, пажи, горничные, а замыкали этот кортеж породистые арабские скакуны герцога де Вальверде и фургоны, нагруженные вещами. Людовику оставалось лишь уповать на то, что Жасмин, увидев его в часовне на галерее, поняла, какие страдания он испытывает. Тогда у него возникло сильное желание положить руку на сердце в знак любви, о которой он так никогда и не осмелился сказать ей открыто, но в тот момент на него были устремлены сотни глаз, и ни о каком публичном проявлении чувств, разумеется, не могло быть и речи.

Как только экипаж Жасмин скрылся за воротами, Людовик вернулся с балкона в свою спальню. Из-за дверей, которые вели в смежный салон, слышался гул голосов: люди ждали, что он примет их или выйдет к ним. Это становилось уже совсем невыносимым, особенно в последнее время: нигде и никогда ему не давали остаться одному. Даже ночью, когда он лежал в кровати, принадлежавшей королю-солнцу и перешедшей теперь в его владение, рядом, за позолоченной балюстрадой на раскладной кушетке, чутко спал его телохранитель. Никогда еще Людовик так не страдал от полного отсутствия частной, жизни. Тяжелым могильным камнем лежала у него на душе сердечная боль и неизбывная грусть, и почти целые сутки ему приходилось крепиться и сохранять невозмутимое выражение лица. В огромном версальском лабиринте нельзя было найти ни единого укромного уголка. Это положение требовалось в корне изменить. Прадедушка предупреждал, чтобы он не увлекался строительством, но в данном случае речь шла о несущественной внутренней перепланировке помещений, которая принесла бы ему покой и уединение. Конечно, необходимо было все тщательно обдумать, но Людовик был тверд в своих намерениях на этот счет.

Король еще раз бросил взгляд в распахнутые стеклянные двери балкона. Кареты де Вальверде находились уже далеко, в самом конце авеню де Пари, и почти исчезли из виду. Вздохнув, он дернул за шнурок звонка и сел на табурет с золотой каемкой, вытянув вперед ноги и ожидая камердинера, который должен был снять с него ботфорты. Путь сюда из Фонтенбло был для короля долгим и нелегким, и ему хотелось принять ванну и переодеться. Будь он более искушенным в житейских невзгодах, мысль о Жасмин не преследовала бы его так долго.

Жасмин и Сабатин сидели в карете рядом, поглощенные тяжелыми раздумьями. С тех пор, как они ответили на вопросы аббата в часовне, между ними не было сказано ни единого слова. Она увидела Людовика, стоявшего на галерее, и в ней замерцал последний слабый огонек надежды, что король пошлет кого-нибудь вдогонку, чтобы вернуть ее в Версаль. Однако мерно катили колеса, поскрипывали рессоры, а топота копыт сзади так и не слышалось, и надежда эта тихо угасла. Он последовал за ней лишь в мыслях и дал знать о своих чувствах присутствием на брачной церемонии. Образ его растаял, и, попрощавшись с ним, Жасмин стала жадно впитывать в себя зрительные впечатления: дома, брусчатку мостовых, версальские улицы, как бы откладывая все это про запас в глубину памяти. Повернув голову, она, пока было возможно, не сводила глаз с особняка, откуда прелестные вееры ее матери начинали путь к самым высокопоставленным придворным особам, и с окон конторы в верхнем его этаже, где теперь ее отцу никогда больше не сидеть за чертежной доской. Когда же ей снова доведется увидеть Версаль? Возможно, через месяц-другой Сабатин позволит ей уехать к родным хотя бы на несколько дней. К тому времени отец окрепнет и можно будет без особого риска для его здоровья сказать, что она по принуждению стала герцогиней де Вальверде.

Дома попадались все реже. Они проехали поворот к Шато Сатори, которое скрывалось за ровными рядами высоких, ветвистых деревьев. Версаль остался позади, и началось длинное путешествие на юг. Прошел целый час, в течение которого оба супруга хранили полное безмолвие, прежде чем Жасмин обрела достаточную решительность, чтобы впервые за все время только что начавшейся совместной жизни обратиться к мужу. Повернувшись к нему вполоборота, она внимательно посмотрела на Сабатина. Вся внешность герцога де Вальверде производила на нее отталкивающее впечатление. Черты лица выдавали в нем жестокого и порочного самодура, не способного ни на малейшее чувство сострадания и жалости к ближнему. Ее до сих пор пробирал озноб при воспоминании о том взгляде Сабатина в часовне, буквально обжегшем Жасмин ненавистью. С этого она и решила начать.

— По выражению вашего лица в королевской часовне я поняла, что вам, как и мне, этот брак навязан насильно. Мы оба потеряли все, что было дорого каждому из нас. Вы лишились удовольствий придворной жизни и возможности сделать блестящую карьеру, а я оказалась вырванной из круга семьи, разлученной с горячо любимыми родителями, друзьями и даже с королем, который испытывал ко мне искреннюю симпатию… — Жасмин сделала паузу, ожидая ответа, но де Вальверде продолжал так иступленно смотреть на мелькавший за окном кареты сельский пейзаж, словно тот был его личным врагом. Глубоко вдохнув, она заставила себя продолжить. — Поскольку нам придется жить под одной крышей в месте, которое вам почти так же незнакомо, как и мне, давайте попытаемся сообща переносить постигшее нас несчастье. Может быть, мы, в конце концов, даже станем друзьями…

Если бы он тогда кивнул или каким-то другим слабым жестом выказал свое согласие с тем, что было ею сказано, это хоть немного ободрило бы Жасмин в этот самый страшный час ее жизни, но герцог упорно продолжал игнорировать ее. Она откинулась на подушки сидения и, закрыв глаза, постаралась задремать. Путешествие продолжалось.

Вскоре дорога углубилась в лес, и Сабатин приказал кучеру остановить карету. Самое время было облегчиться. Открыв дверцу, Сабатин вышел наружу и скрылся за деревьями. Слуги, следуя примеру хозяина, тут же разбежались по придорожным кустам. Преданная Жозетта быстро подбежала к Жасмин, неся в руках серебряный сосуд особой формы, который тогда имели обыкновение использовать женщины из высших слоев общества, застигнутые нуждой в дороге. Не успела горничная опорожнить сосуд в придорожную канаву, — а Жасмин одернуть юбки и привести себя в приличный вид, как появился Сабатин и молча плюхнулся на сиденье. Он по-прежнему не желал с ней разговаривать.

Обедали они на свежем воздухе с таким шиком, словно находились в Версальском дворце. Им прислуживали двое лакеев, которые поставили в тени деревьев складной стол, накрыли его камчатой скатертью, разложили столовые приборы из серебра и поставили хрустальные фужеры. По обе стороны стола стояли походные стулья, мягкие сиденья которых украшала серебряная вышивка. Жасмин села напротив Сабатина, и им подали холодные закуски на серебряных блюдах: различные салаты, сыр и фрукты. Хлопнула пробка, и дворецкий разлил по фужерам вино Шампани, замечательный, искрящийся весельем напиток, к которому питал особое пристрастие король-солнце в последние годы жизни.

Сабатин забрал из Версаля всех своих слуг, предотвратив таким образом панику, всегда возникавшую среди тех, кто внезапно оказывался без хозяина, отправленного в ссылку. Где-то в укромном месте, подальше от глаз сурового герцога, спешили утолить голод сытной, но однообразной пищей камердинер, секретарь, повара и поварята, дворецкий и лакеи, кучеры, грумы, форейторы и пажи — всего около сорока человек, не считая тех, кто прислуживал за столом. Конечно, всем им не очень-то хотелось менять веселый Версаль на глухой медвежий угол, каким являлся Перигор, но, по крайней мере, они не должны были теперь унижаться, соперничая друг с другом в попытках наняться в услужение к другим вельможам или клянча милостыню на улицах. Из-за пригорка послышался смех Жозетты. Это немного приободрило Жасмин, желавшую видеть свою служанку веселой и неунывающей.

Супруги де Вальверде обедали в тишине, прерываемой звяканьем столовых приборов. Жасмин была не прочь заговорить первой, но опасалась получить резкую отповедь на глазах у лакеев, стоявших за их спинами. Сабатин поглощал пищу с огромным аппетитом. Фазан, жареный цыпленок в белом соусе, заливное из языка, куски баранины и говядины исчезали у него во рту с поразительной быстротой. Жасмин, поковыряв вилкой, съела несколько кусочков мяса и приступила к десерту. Ее супруг выпил также изрядное количество шампанского, и едва они вновь отправились в путь, как его тут же сморил сон.

Когда он зашевелился и смачно зевнул, проспав несколько часов, Жасмин опять попыталась втянуть его в разговор, надеясь, что сытный обед во многом улучшил его настроение.

— Пожалуйста, давайте поговорим, Сабатин! Расскажите мне что-нибудь о том месте, куда мы едем. Что там за жизнь? Это ваше родовое поместье? Далеко ли оттуда до ближайшего города? Мне ничего не известно ни о вашем происхождении, ни о том, каков круг ваших интересов — кроме того, что вы страстный охотник. Мне сказал об этом маркиз де Гранж, с которым вы, насколько я знаю, хорошо знакомы. — Она подождала ответа, но Сабатин оставался глух и нем. — Если вы не желаете рассказывать о себе, то, может быть, вы хотите, чтобы я рассказала вам о моей семье?

Герцог тяжело вздохнул, взял свою трость и забарабанил в стенку кареты кучеру, чтобы тот остановил лошадей. Лакей, спрыгнувший на землю с запяток, открыл дверцу и застыл в подобострастном поклоне, но Сабатин не стал выходить. Вместо этого он что-то вполголоса приказал. Через пару минут лакей возвратился с походным письменным бюро. Сабатин поставил его себе на колени, и Жасмин с изумлением подумала: неужели он выбрал столь неподходящий момент для писания письма? Однако оно оказалось очень коротким. Сабатин тут же вернул бюро лакею. Сложил лист бумаги и отдал ей. Там было написано всего одно слово: «Молчите».

Придя в бешенство, она скомкала бумагу и, бросив ее на пол, резко отвернулась от Сабатина. Затем, когда часы потянулись медленной и томительной чередой, Жасмин предположила, что этот странный человек, возможно, вообще не намерен разговаривать с ней. Это ужаснуло ее.

Ночь они провели на постоялом дворе, довольно неуютном и грязном. Впрочем, в этом не было ничего необычного. Жасмин спала в отдельной комнате, но если Сабатину застелили постель чистым бельем, которое он всегда возил с собой, то ей пришлось довольствоваться серыми и помятыми хозяйскими простынями. Жозетта, мрачная и раздражительная, постоянно ворчала себе под нос о всяких глупостях, из-за которых теперь нужно-де страдать ни в чем не повинным слугам. Тем не менее она раздобыла свежей соломы, чтобы набить матрац, и большой кувшин горячей воды и помогла хозяйке смыть дорожную пыль и пот. Жасмин весь день провела в полном придворном одеянии и, хотя погода была ветреной и прохладной, все же с удовольствием избавилась от слишком неудобного платья. Жозетта вынула из сундука другое, шелковое, которое лучше подходило для путешествия. Подумав, что ей вовсе не обязательно ужинать вместе с Сабатином, она распорядилась принести еду к себе в комнату и поела куда с большим аппетитом, нежели в ледяной компании своего мужа. Ей казалось, что она не сомкнет глаз после всех драматических переживаний прошедшего дня, но как только ее щека коснулась подушки, она тут же провалилась в глубокий сон и крепко спала, пока громкий стук в дверь не возвестил о том, что наступило ясное, солнечное утро.

Жасмин заморгала спросонья и удивилась. Это явно была не Жозетта, которая не умела барабанить в дверь так, что та ходуном ходила на петлях. И кстати, куда же она подевалась, ибо рядом с кроватью не было подноса с кофе и булочками и не стоял кувшин с теплой водой для умывания?..

— Кто там?

— Мадам, хозяин велел передать, что пора ехать.

Жасмин соскочила с постели и, подбежав к двери, чуть приоткрыла ее. Один из лакеев уже повернулся и начал было спускаться по лестнице, посчитав свою миссию выполненной.

— А сколько сейчас времени? — с ужасом спросила Жасмин.

— Девять часов, мадам.

— Так куда же запропастилась моя горничная?

Ей давно следовало быть здесь. Найдите ее и срочно пришлите ко мне.

Лакей вернулся назад и, с удивлением воззрившись на герцогиню, сообщил:

— Хозяин постоялого двора сказал мне, что ваша горничная уехала отсюда еще на рассвете. С попутным фургоном она отправилась в Париж.

Даже Жозетта покинула ее! Вот так денек! Не успев начаться он уже подбрасывает такие сюрпризы.

— Ну, что ж. Пришлите сюда кого-нибудь из местных служанок, а позавтракаю я, так уж и быть, внизу.

— Я сделаю все, что смогу, мадам, но все они сейчас очень заняты обслуживанием прибывших путников.

Жасмин, потеряв терпение, крикнула:

— А мне что за дело? Я приказываю вам найти кого-нибудь! Сообщите заодно герцогу де Вальверде, что мне потребуется по меньшей мере еще час, чтобы собраться в дорогу.

Захлопнув дверь, она подошла к окну. Путникам, прибывшим в двух каретах, меняли лошадей, а экипаж де Вальверде уже стоял во дворе, готовый к отбытию. Ей был виден Сабатин, расхаживавший в легком коричневом плаще и штанах до колен из кремового шелка. Конечно, в таком наряде путешествовать было куда удобнее, чем во вчерашнем свадебном облачении. «Ну ничего, пусть подождет!» — мстительно думала Жасмин. Утро просто замечательное, и ничего страшного не произойдет, если он еще немного погуляет на солнышке ради нее. Может быть, это заставит его подумать о своих грубых, вызывающих манерах по отношению к ней и он все-таки изменит свое поведение на более приемлемое, когда увидит ее.

Прислонив свое карманное зеркальце к заплывшему подсвечнику, который стоял на столе (зеркала в этой комнате не было, наверное, со времени потопа), Жасмин принялась делать прическу, понимая, что помощи ей, скорее всего, не дождаться. Волосы, хорошо расчесанные предыдущим вечером, слушались ее искусных рук и гребня и прекрасно ложились на место, завитые в множество локонов. К тому времени, когда она закрепила всю прическу заколками, прибыла, наконец, горничная постоялого двора.

От одного ее вида Жасмин сразу захотелось завыть. Это была худосочная, болезненная девушка-подросток в замызганном платье и насквозь мокром фартуке: очевидно, ее прислали сюда прямо с кухни, где она мыла посуду. Выглядела она насмерть перепуганной. Жасмин невольно сменила гнев на милость и не стала распекать девушку — сказалось воспитание Маргариты.

— А кто же принесет мне горячей воды?

Девушка медленно покачала головой, застенчиво теребя руками фартук:

— Нащет вады мне ничаво не гаварили, а када я бижала с кухни, мне вилели отнесьти вот ету бумажку гаспаже наверх. — И с этими словами она протянула сложенный вчетверо лист бумаги. Жасмин сразу узнала его. Такую бумагу доставал Сабатин из своего походного бюро. Не без внутреннего трепета взяла она эту записку, которая была чуть длиннее вчерашнего послания, но тон ее был не менее оригинальным: «Вы задержали наше отбытие уже на четверть часа. Я даю вам еще пять минут, а затем выволоку во двор и посажу в карету вне зависимости от того, оделись вы или нет».

У Жасмин не возникло и тени сомнения в том, что он так и поступит. Издав чуть слышный стон отчаяния, она метнулась к кувшину, который вечером принесла Жозетта, и обнаружила на его донышке достаточно воды, чтобы прополоскать рот. Побрызгав на лицо розовой ароматной водой из своей хрустальной фиалы, она призвала на помощь кухарку и стала надевать нижние юбки, однако неопытная девушка только мешала ей, и, в конце концов, Жасмин пришлось все делать самой. Схватив платье, она в мгновение ока натянула его на себя через голову. Никогда в жизни Жасмин еще не одевалась самостоятельно, всегда ей помогали Берта, а потом Жозетта. О, подлая предательница! Вспомнив о ней, Жасмин заскрежетала зубами. Однако появись Жозетта сию минуту, она, не задумываясь, приняла бы ее услуги.

Пытаясь управиться со шнуровкой платья на спине, Жасмин краешком глаза следила за Сабатином в окно. Вот он посмотрел на свои карманные часы и захлопнул крышку. Он идет сюда! Жасмин заметалась по комнате в поисках туфель. Ага, нашлись! Она быстро всунула ноги в туфли с алмазными пряжками, в которых появилась на церемонии бракосочетания. Времени искать другую пару уже не было. Быстро похватав все свои принадлежности, она покидала их в дорожный сундучок, который еще с вечера стоял с откинутой крышкой. Жасмин захлопнула сундучок и, повернув ключ в замке, сорвала шляпку с крючка у двери. Она успела выбежать из комнаты и спуститься по лестнице, прежде чем Сабатин дошел до середины обеденного зала.

— Доброе утро! — сказала она, дав ему еще одну возможность установить с ней нормальные отношения, несмотря на то, что ее все еще коробило от вызывающего тона записки. Но Сабатин лишь свысока глянул на нее, и в его глазах сверкнула все та же неукротимая ненависть, которая так поразила ее вчера в часовне. Ей стало ясно, что и этот день ничем не будет отличаться от вчерашнего.

Он отступил в сторону, давая ей пройти вперед. Очевидно, ему хотелось обезопасить себя от дальнейших проволочек, которые могли последовать с ее стороны, и отвести ее прямиком к карете. Из харчевни доносились приятные, дразнящие запахи свежеиспеченного хлеба, мясного супа, кофе и других вкусных яств, от которых у проголодавшейся Жасмин потекли слюнки. Мимо прошла служанка с подносом, нагруженным всеми этими замечательными вещами, и Жасмин стоило большого труда не стянуть с него румяную булочку. Все же она сохранила достоинство и вышла на двор, подставив лицо яркому солнцу. Увидев, как презрительно покосился на нее Сабатин, состроив брезгливую гримасу, Жасмин разозлилась. Она и сама прекрасно знала, что выглядит неряшливо, но ее вины здесь не было.

— Моя горничная сбежала, и мне теперь приходится одеваться самой!

Поднявшись в карету, она заняла свое прежнее место. Весь день платье ерзало у нее на плечах, то и дело норовя совсем обнажить их на потеху Сабатину, и это вконец испортило ее настроение, которое и без того нельзя было назвать хорошим. Первые полчаса дороги Сабатин провел за чтением газеты, которую он, вероятно, взял у какого-нибудь проезжего постояльца за завтраком в харчевне. Закончив, он не предложил газету ей, но она сама взяла ее с противоположного сиденья, куда Сабатин с раздражением швырнул чем-то не удовлетворивший его листок с новостями. Чтение помогло Жасмин хоть как-то убить время; однако газета оказалась весьма скучной, будучи посвященной в основном сбору налогов и ценам на зерно. Там не было ни строчки о модах и жизни высшего света. Невольно мысли девушки обратились к мастерской ее матери, к женщинам, которые там трудились и вели довольно безбедную жизнь по сравнению с работницами других подобных заведений. Продаст ли мать на старости лет свое дело? Эта идея не казалась ей такой уж нелепой, особенно теперь, когда ее отец нуждался в уходе почти каждую минуту, а она безрассудно втравила себя в историю, из которой ей, кажется, выбираться будет ох как нелегко, и в настоящий момент ничем не могла облегчить бремя, лежавшее на плечах матери. Сознание собственной вины укололо ее сердце, и ей до боли захотелось домой. Эта боль возникла в ней еще в тот миг, когда она покидала в карете пределы. Версаля, и становилась все сильнее по мере того, как увеличивалось расстояние, отделявшее ее от Шато Сатори.

Этот день протекал так же однообразно, как и вчерашний, но вечером ей, слава Богу, не пришлось мучиться в какой-нибудь грязной, полной клопов комнате постоялого двора. На этот раз они остановились на ночь у одного из дядей Сабатина, старого вдовца прямо-таки буколической внешности, слывшего эксцентричным человеком из-за того, что он предпочел добровольно удалиться в поместье вместо того, чтобы окончить свои дни вблизи блестящего, знаменитого на всю Европу Версаля.

— Я хочу умереть спокойно, в своей постели, — сказал он, как, должно быть, говорил уже много раз по этому поводу, заметив на лице племянника презрительную усмешку. — И никакой лакей не выбросит меня, как последнюю собаку, когда смерть занесет свою косу. А в Версале меня ждала именно эта позорная участь.

Глухой и очень словоохотливый, он без умолку болтал о прошлом, рассказывая скандальные истории из жизни королевского двора и Жасмин вдруг ужаснулась, подумав, что, в сущности, с тех пор быт и нравы высшей знати ничуть не изменились. Интриги, сплетни, наушничество и доносы, стремление подставить другому подножку в схватке за место поближе к трону, тайные беременности, ночные оргии, разврат содомитов и многое другое заполняли чувственную, пульсирующую, экзотическую и опасную атмосферу, которая царила в Версале и поныне. Сабатин слушал с таким суровым лицом, будто находился на собственных похоронах. Этими рассказами старый аристократ невольно сыпал соль на свежие раны племянника. Иногда, впрочем, разговор заходил и о семейных делах, и Жасмин узнала, что из-за нехватки слуг замок Вальверде пришел в плачевное состояние. К тому же им управляла, как это часто тогда случалось, обедневшая родственница Генриэтта де Вальверде, которая прожила там уже много лет.

Жасмин очень хотелось надеяться, что в своем новом доме она обнаружит еще одну женщину, которая помогла бы ей скрасить безрадостное существование. Однако пожилой дядя Сабатина внушал ей почти такое же отвращение, как и племянник, и не было оснований полагать, что кто-нибудь из их мерзкого рода окажется более симпатичным. Не то, чтобы старикашка раздражал Жасмин тем, что игнорировал ее, как это делал Сабатин. Наоборот, за столом он обращался к ней, равно как и к племяннику, и от его крика у нее закладывало уши. Он был отвратителен ей своими привычками развратника, которые у иных людей сохраняются вплоть до преклонного возраста. Он не сводил глаз с ее декольте, встречал в коридоре один на один, постоянно норовил потискать груди или ущипнуть за ягодицы. После ужина, поднимаясь из столовой наверх в отведенную ей спальню, Жасмин услышала, как старый негодяй торговался с Сабатином за право провести с ней ночь. Ей вовсе не нужно было подслушивать, ибо, как все глухие люди, он не имел понятия о силе своего голоса.

— Что ты хочешь, племянник? Породистого гунтера? А может быть, станешь сговорчивее, если я заплачу твои карточные долги? Да, кстати, тебе всегда нравились тетушкины фарфоровые часы. Можешь взять их.

Жасмин остановилась на лестнице, в ужасе охватив пальцами горло. Неужели ненависть Сабатина к ней настолько велика, что он уступит ее? Сердце в груди бешено заколотилось в ожиданий ответа. Послышался сардонический смех Сабатина:

— Я назначу цену, но ты не сможешь заплатить.

— И какова же твоя цена?

— Письмо из Версаля, извещающее об отмене моей ссылки.

Его дядя, разозлившись, стал кричать:

— Но ведь ты же знаешь, что это за пределами чьих-либо возможностей! Тебе и этой аппетитнейшей штучке придется жить вместе в ссылке, и лишь смерть освободит вас, потому что твоя участь — это ее участь. — Затем он снова начал умолять племянника. — Одна ночка — не такое уж большое одолжение…

Сабатин насмешливо отвечал:

— Только не для тебя, старого, больного и вонючего козла!

— Ах, вот в чем дело! — Старикашка, поняв, что проиграл, разобиделся не на шутку. — Так значит, ты боишься заразиться после меня триппером, не так ли? Но я от него еще не умер, и не триппер уложит меня в гроб! Уж скорее я умру от любовного истощения, забавляясь с моими служанками.

Оба развратника — и старый, и сравнительно молодой — разразились при этом громким, кашляющим смехом. Жасмин, словно подстегнутая хлыстом, мигом взлетела по ступенькам наверх. Ее щеки горели от стыда. Бедная Жасмин чувствовала такое омерзение от услышанного, что ее даже начало подташнивать. То, что сказал этот противный старый хрыч о сроке ссылки, окончательно подкосило ее. И почему она не поняла с самого начала, что в качестве жены Сабатина ей придется нести тяжкий крест изгнания наравне с ним! Это означало, что даже если она через минуту овдовеет, ей все равно не разрешат вернуться домой.

При свете свечи, которую она держала в руке, несчастная девушка уныло переступила порог спальни, приютившей ее на эту ночь. Жасмин было всего лишь семнадцать лет, но все, что она ценила в жизни, уже было у нее отнято. Ведь ее отцу суждено было до конца дней своих оставаться инвалидом, и значит, мать не сможет оставить его и отправиться в долгий путь, чтобы навестить дочь. Жасмин осталась одна-одинешенька на всем белом свете, и такого с ней еще никогда не случалось. Уют родительского дома, нежная любовь отца и вечные заботы матери, старавшейся своими наставлениями уберечь ее от дурных соблазнов, — все это теперь безвозвратно кануло в глубокую пропасть времени. Она никак не ожидала, беззаботно проводя дни с Фернандом, такой страшной кары за свои прегрешения, к которым ее привела страстная и чувственная натура, искавшая наслаждений. Вся ее молодость, казалось сейчас Жасмин, стремительно оставляла ее тело и душу и куда-то улетучивалась в этой безобразной, гнетущей комнате с громоздкой мебелью из дуба и мрачными картинами, косо висящими на стенах. Ее искаженное отражение появилось в старом помутневшем и потрескавшемся зеркале, изготовленном еще до того, как французские мастера зеркальных дел открыли секрет безупречного качества своих изделий. Бессильно уронив руки, она, затаив дыхание, всматривалась в свое отражение и видела в нем себя через несколько лет. Нет, даже не через десять лет и не через год, а сейчас, потому что ее душа уже постарела и высохла от груза отчаяния. Никогда больше не познает она в своем сердце счастья и радости, блаженства свободы.

— Ах, мамочка, — прошептала она в тишине спальни, — ну почему ты сделала меня слишком стойкой и упрямой? Ведь для меня сейчас было бы таким облегчением покончить счеты с жизнью. — Она шагнула поближе к зеркалу. — Я не хочу жить дальше. Вместо будущего у меня черная, зловонная яма, куда я падаю все глубже и глубже. Вы с отцом вечно спорили из-за моего воспитания. У каждого из вас были свои понятия о том, что является для меня благом…

В ту ночь она заснула таким же крепким и здоровым сном, как и на, постоялом дворе. Казалось, что эта потребность во сне была порождением усталости не только тела, но и духа. Но на этот раз она не проспала. Выделенная ей служанка разбудила Жасмин еще загодя, и та успела с ее помощью вымыться, сделать прическу и одеться. Спустившись вниз, она первый раз села за стол, накрытый к завтраку, и стала ждать появления Сабатина и мерзкого старика, его дяди. Наконец, появились и они. Сильный перегар, которым несло от них, как от винной бочки, и опухшие лица говорили о том, что эта славная парочка пьянствовала вчера до глубокой ночи, а неуверенные движения и чуть нетвердая походка были верными признаками того, что еще не весь хмель выветрился из их буйных голов. Голова у Сабатина трещала, как орех, и он состроил страдальческую гримасу, когда служанки, убирая со стола, зазвенели посудой.

Они уехали сразу после завтрака. Жасмин удалось уклониться от поцелуя, который ей упорно навязывал на прощание пропахший мочой старикан, зато уследить за его проворными руками она не успела, и он с непостижимой ловкостью ухватил ее за грудь и, крепко стиснув молодую плоть, затрясся так, словно у него наступил оргазм. Сабатин сделал вид, что не заметил шалостей родственника, ведь все это ему было почти безразлично, хотя, как подозревала Жасмин, он не меньше нее радовался отъезду. Очевидно, самолюбивый племянник опасался насмешек со стороны дяди. К счастью для него, старый аристократ не придал этому бесчестью, каким, безусловно, являлась для Сабатина ссылка, никакого значения. За ужином накануне ей стало известно, что в пути им предстоят еще две или три ночевки, но теперь у нее была служанка, и Жасмин могла вздохнуть чуточку посвободнее. Судя по ее речи и манерам, девушка по имени Ленора всю свою недолгую жизнь прожила в деревне. В служанки же к Жасмин ее, лишь недавно взятую ко двору де Вальверде, определили из-за обнаружившейся способности делать дамские прически. Это умение сделало девушку объектом постоянного паломничества других служанок, которым она завивала и укладывала волосы сообразно их вкусам. Жасмин, не желая больше мириться с неудобствами, вызванными предательским бегством Жозетты, поговорила с экономкой дяди, спросив ее, нельзя ли взять Ленору хотя бы на время. Сам же старик давно уже не вникал в хозяйственные дела, поставив лишь одно условие: каждую ночь его должна была ублажать одна из служанок, что исполнялось неукоснительно. Служанки сами считали такую дань вполне приемлемой и совсем не обременительной — ведь в обмен им была предоставлена полная свобода действий в доме. Это означало возможность красть сколько душе угодно. Добродушная женщина, упитанная и румяная, отнеслась к просьбе молодой герцогини с большим пониманием.

— Конечно, берите ее, мадам. Что за разговоры? Она девушка хорошая, смышленая, опрятная и скромная. Если она вам понравится, то ради Бога, оставьте ее себе совсем и даже не думайте присылать назад.

И вот утром Леноре уже подыскали место в одной из карет для слуг. Такой поворот событий в жизни привел девушку в счастливое возбуждение, вероятно, такое же, какое испытывала ее предшественница, снова увидев Версаль после краткой, длиной всего лишь в сутки, разлуки. Ленора с радостью готова была служить своей красивой хозяйке с печальным лицом, на котором никогда не появлялась улыбка. Она никак не могла взять в толк, почему это женщине, у которой столько всяких модных нарядов и восхитительного нижнего белья, вздумалось вдруг огорчаться?

Той ночью прежний хозяин Леноры приказал ей явиться к нему для постельных утех. Он уже успел положить глаз на эту новенькую тихоню и с вожделением сластолюбца предвкушал наслаждение. Однако экономка, напустив на себя скучный вид, с огромнейшим удовольствием ответила развратнику, что девушка поступила в услужение к герцогине де Вальверде. Добропорядочная женщина люто ненавидела своего хозяина за то, что он развращал молодых, неопытных девушек и многих из них заразил дурной болезнью, отчего ни один деревенский парень не хотел брать их в жены. Лишь то обстоятельство, что Ленора понадобилась жене его племянника, спасло экономку от удара тростью по лицу.

Робкая Ленора не открывала рта и тем невольно усугубляла мрачную атмосферу молчания, тон которой задал Сабатин, и все же природная сообразительность этой девушки и открытое, доверчивое лицо помогли Жасмин перенести тяготы оставшегося пути. На Жасмин огромное впечатление произвели величественные картины природы той местности, где находилось поместье де Вальверде. Быстрые реки мчали свои воды среди богатых растительностью долин, окаймленных высоким плато, на котором виднелись вдали горные гряды и высокие утесы. То здесь, то там на фоне лазурного неба вырисовывались башни средневековых замков. Иногда встречались на пути и деревни с церквушками в романском стиле из коричневых камней, с крышами из красной черепицы. Навстречу часто попадались тележки и фургоны, запряженные мулами или волами, и это существенно замедляло продвижение кортежа герцога. Сабатин смотрел на все это из окна кареты с нескрываемым отвращением. В последние часы путешествия он уже не мог обойтись без вина, пил постоянно и на каждой остановке опустошал по нескольку бутылок прямо из горлышка, игнорируя хрустальный фужер.

Замок Вальверде показался впереди, когда солнце уже садилось. С точки зрения военной стратегии он имел весьма выгодное расположение: во всех направлениях прекрасно просматривалась местность. В прошлом это давало его защитникам неоценимое преимущество в отражении попыток мародеров и иностранных завоевателей захватить это мощное и величественное сооружение, которое ощетинилось многочисленными башнями, как и другие замки, увиденные Жасмин по пути сюда. Некоторые верхние окна зияли темными провалами на месте выбитых стекол. Эти черные пятна чередовались в шахматном порядке с целыми стеклами, в которых ослепительно отражался огненно-золотой закат. В тех помещениях никто давно уже не жил, и они постепенно пришли в запустение и упадок. Судя по внешнему виду, это было действительно древнее сооружение, что соответствовало ожиданиям Жасмин, которая из рассказов отца, а тот часто любил разговаривать с ней об архитектуре, знала, что за последние сто лет во Франции не было построено ни одного замка. В то время как Иль-де-Франс стал средоточием шедевров французских зодчих еще с того времени, как король-солнце начал перестраивать Версаль, остальная Франция прозябала в полной безвестности и упадке, вызванном невниманием к ее нуждам со стороны правительства и лично короля.

В результате подавляющее большинство сельского населения жило в нищете. Ну, что ж, по крайней мере, хоть здесь после приезда Сабатина дела немного наладятся, и его мелкие арендаторы и крестьяне на себе почувствуют заботу землевладельца, которому придется вникнуть в дела своего поместья. Так думала про себя Жасмин, когда их карета, возглавлявшая кортеж, въехала в ворота замка.

Сабатин не спешил выходить из кареты и ждал, пока лакей, спрыгнувший с запяток, дергал за ручку дверного звонка, требуя, чтобы кто-то открыл изнутри тяжелую, высокую дверь замка Вальверде. Жасмин, наблюдавшая за мужем, краешком глаза заметила, что возвращение в родные пенаты было ему тягостно. Он сжал челюсти так плотно, что на скулах появились желваки, а левый висок сильно задергался. Выругавшись себе под нос, Сабатин в конце концов почувствовал прилив злости и, покряхтывая, опустил свое сильное, но грузное тело на землю. Прежде чем Жасмин успела последовать его примеру, он уже взбежал по широким ступеням крыльца и исчез в зале, в темноте которого замерцали свечи. Поднимаясь по лестнице, Жасмин заметила, что стены были увиты диким плющом, слой которого достигал невероятной толщины, поскольку никто и никогда его не обрезал, и казалось, что это растение бросило вызов самому времени — кто из них быстрее овладеет замком.

Сабатин стоял в зале с высоким потолком, который держался на массивных, почерневших балках и, надрывая горло, выкрикивал приказы. От топания его сапог с давно не подметавшегося пола поднялось облако пыли. В руке Сабатин держал невесть откуда взявшийся огарок свечи, с которым он и отправился осматривать комнаты по обе стороны коридора. Навстречу ему уже бежали со всех сторон слуги, похожие на потревоженных мышей, выскочивших из своих нор. При свете их свечей Жасмин разглядела паутину, опутавшую стены подобно гобелену. Слуги спешили, спотыкались и сталкивались друг с другом, то и дело останавливаясь, чтобы обернуться и прокричать приказы их только что вернувшегося хозяина. На галерее у подножия массивной дубовой лестницы появилась женщина лет семидесяти, хрупкого телосложения, седая как лунь, с прической, которая вышла из моды, когда Жасмин была еще маленькой девочкой.

Платье этой дамы относилось к еще более древним временам. Сильно выцветшее и потрепанное, оно было под стать самому замку. Женщина уставилась на Сабатина, словно тот был самим дьяволом, ворвавшимся в замок, чтобы завладеть им и его обитателями. Ее отвисшая челюсть и руки слегка дрожали.

— Проклятье, Генриэтта! — зарычал Сабатин. — Спускайся вниз, ты, глупое чучело! Во что ты превратила мой замок? Это же настоящий свинарник!

— Как же ты вырос, Сабатин! — ответила женщина невпопад. — Ты уехал из дома в семнадцать лет, совсем ребенком, а назад вернулся уже взрослым мужчиной. И все же я узнала тебя…

Сабатин взревел в отчаянии:

— Двадцать лет не могут изменить человека до неузнаваемости, но за это время он может отучиться терпеть первостатейный идиотизм, когда ему не могут дать толковый ответ на поставленный вопрос!

Жасмин испугалась, что ее муж может выйти из себя и ударить эту женщину, и вмешалась:

— Хватит пугать ее! Разве ты не видишь, что твое внезапное появление поразило ее, словно гром среди ясного неба?

Сабатин повернулся к ней. Глаза у него выпучились, лицо побагровело, руки сжались в кулаки, но даже теперь он не заговорил с ней, а лишь испепелял ее взглядом. Генриэтта, почувствовавшая присутствие союзницы внизу, в зале, приободрилась:

— Если тебе здесь не нравится, то пеняй на себя. Где же ты был раньше все эти годы? За двадцать лет ты впервые выбрался навестить свой родной дом.

— Я не в гости сюда приехал! — заорал Сабатин, потерявший терпение и направившийся к лестнице. — Меня отправили в ссылку! Из Версаля! Покинув цивилизацию, я вернулся с женой в это место, которое ты превратила в хлев! Теперь я останусь здесь жить навечно!

В зале воцарилась неловкая тишина. Все слуги оцепенели, сраженные наповал этим известием, и на лицах каждого из них выразилось в различной степени презрение к столь неудачливому потомку рода де Вальверде, впавшему в монаршую немилость. В этом они разительно отличались от слуг, прошедших школу Версаля и научившихся искусно скрывать свои мысли. Генриэтта вдруг тихо, жалобно заскулила.

— О, Боже, все начинается снова… — она закрыла ладонью задрожавший рот и, повернувшись спиной, исчезла в темноте так же неслышно, как и появилась.

— Вернись! — заорал Сабатин, и когда его вопль не возымел никакого действия, он, грохоча сапогами, кинулся по лестнице ей вслед, продолжая выкрикивать несуразные ругательства, эхом отдававшиеся от обитых дубовыми панелями стен.

Жасмин, оставшаяся в зале, жестом подозвала к себе одну из горничных:

— Проводите меня в покои, предназначенные для хозяйки замка, если они не заняты мадемуазель Генриэттой.

— Она живет в других апартаментах этажом выше, мадам.

К горничной присоединился слуга, поспешивший уведомить герцогиню:

— Окна в ваших комнатах уже давно не открывались, мадам, и сейчас одному человеку будет не под силу справиться с ними.

— Тогда идите с нами.

Ленора, державшая в одной руке шкатулку с драгоценностями своей госпожи, а в другой — шаль, ошеломленно озиралась вокруг. Ей никогда в жизни еще не приходилось видеть столько паутины, однако когда небольшая процессия тронулась в путь, Ленора тут же опомнилась и, догнав идущих, пристроилась за спиной Жасмин, оттеснив здешнюю горничную назад. Иерархия в мире слуг строго соблюдалась, и Ленора постигла эту науку еще в доме прежнего хозяина.

Жасмин с интересом взирала на все, что ей попадалось на пути. Лестница выходила на широкую площадку, где вполне можно было устраивать балы. Миновав ее, они вошли в прихожую, где сильно пахло затхлостью и плесенью. Слуга открыл следующую дверь, и они оказались в спальне, где стоял точно такой же запах. Захлопали ставни, и помещение слегка озарилось отблеском багрового заката, пришедшего на помощь свету от канделябра, поставленного на стол. Жасмин оторопела и в ужасе остановилась на пороге спальни. Состояние, в котором находилось это просторное помещение, превзошло все ее худшие ожидания.

Горничная поспешила объяснить:

— Эту спальню закрыли на следующий день после того, как здесь почила в бозе матушка хозяина. Это случилось тридцать пять с лишним лет назад. С тех пор здесь ничего не трогали.

Она не стала упрекать слуг за то, что они не предупредили о непригодности этих покоев для проживания и не провели ее в какую-нибудь другую комнату, хоть отдаленно напоминавшую человеческое жилье. Это было легко объяснимо состоянием шока, в котором все они пребывали, подобно Генриэтте, обнаружив, что на их головы внезапно свалился, откуда ни возьмись, сам герцог и закончился долгий период сытости и безделья. Жасмин осмотрелась вокруг, понимая, что для утверждения своего авторитета как хозяйки поместья ей следует все же занять именно эти покои. Ленора стала поочередно выдвигать ящики комода, где лежало пожелтевшее постельное белье, и Жасмин, почувствовав тошноту, подкатившую к горлу, жестом велела ей немедленно прекратить это занятие и оставить все в прежнем виде. Другая дверь вела из спальни в смежную комнату, где стояли шкафы с нарядами покойной мадам де Вальверде. На кресле лежало голубое бархатное платье, давно вышедшее из моды, с порыжевшими от времени кружевами.

В самой спальне на красивом комоде из черного дерева, служившем одновременно умывальником и туалетным столиком, лежали серебряные принадлежности женского туалета. Они сильно потускнели и покрылись черными пятнами. В центре комода была глубокая выемка, что позволяло женщине, совершая туалет, удобно располагаться. Конструкция эта была довольно необычной, и, как догадалась Жасмин, комод был сделан по специальному заказу матери Сабатина. В этом чувствовались одновременно тщеславие и здравый смысл. И опять Ленора, будучи не в состоянии сдержать любопытство, выдвинула наружу верхний ящик комода, который содержал фарфоровые баночки и флакончики с краской, пудрой и румянами, гребни, коробочки для мушек, заколки, булавки и множество хрустальных фиал, откуда пахнуло затхлым ароматом духов.

Жасмин повернулась к кровати. Своими огромными размерами она соответствовала просторной спальне с высоким потолком. Со всех сторон на ней были великолепные резные украшения, а изголовье представляло собой сцену триумфа Афродиты. Жасмин уже увидела достаточно, чтобы определить эпоху происхождения мебели, гобеленов и картин замка. Все это относилось к тому благодатному периоду, когда Франциск I возродил свою мечту покорить Италию, открыв дорогу во Францию великому и славному искусству итальянского Возрождения, которое сначала смешалось с французской готикой, а затем и победило ее. В зале висели работы кисти итальянских художников Приматиччио и Россо. Их картины Жасмин видела раньше, когда однажды родители взяли ее с собой в Фонтенбло. Здесь, в этой комнате, одна постель чего стоила — настоящий шедевр резьбы по дереву, хотя ни за что на свете не стала бы она спать на этом древнем, истлевшем матраце под балдахином с пологами, по которым бегали пауки.

— Сегодняшнюю ночь я проведу в более подходящей комнате, — сказала она слугам, которые в этот момент прилагали значительные усилия, чтобы открыть последнее окно. — Завтра же вещи покойной герцогини должны быть отсюда вынесены, а все эти комнаты вымыты, вычищены и отполированы до блеска. Полог у кровати зимний, и все равно его нужно было бы убрать, где-то здесь должен быть и летний. Вы его обязательно найдете, если как следует пороетесь в белье, переложенном лавандой. Матрац и подушки сожгите, а вместо них принесите новые со свежими гусиными перьями. Все сказанное мною относится также и к покоям герцога.

— За тем помещением присматривали, мадам.

— Скорее всего, недостаточно, и герцог будет очень недоволен. Я уверена в этом, так что делайте, как я вам говорю. Где находятся его апартаменты?

— Его спальня там, за этой дверью, мадам. — И слуга и горничная отвечали ей по очереди. Очевидно, как предположила Жасмин, они хотели получше приглядеться к ней: ведь им предстояло ответить на расспросы своих друзей, оставшихся внизу.

К сожалению, расстояние отсюда до покоев Сабатина оказалось совсем невелико. Это ее не устраивало, но изменить что-либо она была не в силах. Пока что она упорно гнала от себя мысли об исполнении супружеских обязанностей, органически вытекающих из самой сути всякого нормального брака. Вместо этого у Жасмин возникла уверенность в том, что Сабатин испытывает к ней стойкое отвращение и вряд ли когда захочет прикоснуться к ней. Поскольку в его характере не было ничего романтического, Жасмин пришла к выводу, что он отказался овладеть ею как женой в их первую после свадьбы ночь вовсе не из-за ужасных условий постоялого двора. В замке его дяди комнаты были вполне приличными, и он при желании легко мог бы удовлетворить свою разыгравшуюся похоть. Если так будет продолжаться и дальше, то близость его покоев не будет играть никакой роли и ночью она сможет спать без помех.

— Полагаю, что ужин скоро подадут. А затем я побеседую с экономкой. — Первым делом Жасмин намеревалась хорошенько отругать женщину за ужасающую грязь и отсутствие элементарного порядка и распорядиться, чтобы весь замок сиял чистотой.

— У нас нет никакой экономки, мадам. Мадемуазель Генриэтта управляет всеми делами.

Жасмин воздержалась от каких-либо комментариев по поводу некомпетентности вышеупомянутой особы. Она сама убедилась в том, что эта женщина была уже слишком старой и робкой, а слуги, как правило, используют это обстоятельство в свою пользу. Ну ничего, она им покажет теперь, что такое настоящая хозяйка. Когда-то, пребывая в плену глупых девичьих заблуждений, она страшно не любила уроки ведения домашнего хозяйства, азам которого обучала ее мать. И если бы она их усвоила как следует, то обучение это непременно дало бы сейчас свои плоды. Она могла бы надеть фартук и приготовить ужин сама в случае необходимости. Вместо этого завтра ей придется строго спросить с многочисленной прислуги за злоупотребления, халатность и лень и начать беспощадно выкорчевывать это зло, которое довело прекрасный замок до такого жалкого состояния.

— В будущем распоряжаться здесь буду я. Завтра не только эта спальня, но весь замок должны обрести божеский вид. Во всяком случае, пора засучить рукава и взяться за дело. Через несколько дней все должно блестеть, как зеркало. Вы меня поняли?

— Да, мадам.

Горничная присела в реверансе, а слуга отвесил низкий поклон. У обоих из них на лицах появилось выражение почтительного страха и осторожности. Им было понятно, что новая хозяйка постарается взять все бразды правления в свои руки и это непременно отразится и на внешнем виде самого замка, и на их жизни. Не останется в стороне и тот грозный человек с голосом, звучащим подобно удару плетки.

Перед ужином Жасмин совершила небольшую ознакомительную прогулку по замку и увидела, что здесь не было ни одного помещения, которое не находилось бы в запущенном состоянии, хотя то тут, то там изредка встречались следы уборки, свидетельствовавшие о том, что здесь кто-то небрежно вытирал пыль мокрой тряпкой. И все же даже многолетний слой грязи был не в состоянии скрыть великолепную резьбу. Жасмин не удержалась и провела указательным пальцем по узорам, изображавшим виноградную лозу, различные фрукты и цветы. То и дело она останавливалась и в восхищении отступала подальше, чтобы полюбоваться кариатидами, прекрасными даже несмотря на гирлянды паутины. В комнатах стояло много шкафов и комодов из черного дерева — наглядное подтверждение богатства предков Сабатина, которые не жалели денег, заказывая резную мебель из самого дорогого в то время материала. От внимания Жасмин не ускользнули и многие более серьезные, нежели простая халатность слуг, признаки упадка: пятна сырости на стенах и потолках, где дождевая вода протекала через прохудившуюся кровлю, сгнившие оконные переплеты и выбитые во многих местах стекла. Вину за это безобразие она возлагала на Сабатина, которому следовало бывать здесь по меньшей мере раз в год и строго спрашивать со слуг за надлежащий порядок.

Генриэтта за ужином отсутствовала, впрочем, ее, видимо, и не ждали, потому что слуги накрыли стол на двоих. Жасмин решила отложить разговор с ней до утра. Они с Сабатином ели в том же молчании, что и раньше, и похоже было, что оно начинало становиться традицией. Он сидел на одном конце стола, а она на другом. Здесь, в замке Вальверде, господствовал старый стиль в том, что касалось принятия пищи. В Версале, Шато Сатори и других резиденциях аристократов, так же, как и в домах буржуа, одни и те же комнаты предназначались для разных целей и не существовало особых столовых залов. Столы ставились так, как того требовал момент: если гостей предполагалось много, то большое количество столов приставляли друг к другу торцами, а затем после пиршества убирали. В замке Сабатина преобладала тяжелая резная мебель из дуба, которую невозможно было сдвинуть с места, а не только переносить из комнаты в комнату: вот и в столовой стоял огромный, массивный стол такой длины, что казалось, будто она и Сабатин сидят в разных комнатах. Между ними с равными промежутками были расставлены канделябры, свет которых словно служил своеобразной границей и лишь подчеркивал их взаимную отчужденность. Еда была неплохой, лучше, чем ожидала Жасмин, и она догадалась, что прислуга поделилась с ними своим ужином. Предположение, что стол Генриэтты был более изысканным, она отвергла ввиду тщедушности пожилой дамы, явно питавшейся чем Бог послал.

С дальнего конца стола доносилось постоянное ворчание Сабатина, которого обслуживали его собственные лакеи в белых перчатках и ливреях, в которые поспешила переодеться вся вновь прибывшая прислуга сразу после приезда. Этот чистый наряд выглядел несколько несуразно на фоне всеобщей грязи. Один из этих лакеев не заметил, что на его парике сзади уже висела паутина, а другой испачкал рукав в саже. Сабатина раздражал убогий, по его мнению, выбор блюд: он привык к большому разнообразию в еде даже в пути, и теперь пытался вознаградить себя за бедный ужин усиленным употреблением вина. Возможно, он преследовал и другую цель — забыть, где он находится и почему.

Когда ужин окончился, Жасмин пожелала мужу спокойной ночи, намереваясь оставить его наедине с вином, но он так стукнул кулаком по столу, что она сочла за лучшее опять занять место, с которого только что встала. Лакеи убрали со стола посуду и скатерть, а затем, повинуясь приказу Сабатина, поставили по правую от него руку полный графин. Затем они ушли. Жасмин осталась с мужем один на один и решила воспользоваться этим случаем, чтобы поговорить с ним без свидетелей, присутствие которых могло бы поставить ее в неудобное положение, если бы вдруг Сабатин вздумал обрушиться на нее с бранью или даже ударить. Она снова встала, решив не поддаваться запугиванию.

— Вы можете не разговаривать со мной так долго, как вам будет угодно, и я тоже постараюсь не докучать вам звуками своего голоса. Однако не смейте никогда стучать на меня кулаком. Вы привезли меня сюда как свою жену, и, став хозяйкой этого дома, я постараюсь сделать так, чтобы здесь все было не хуже, чем в лучших домах Парижа и Версаля. Вы же сами рубите сук, на котором сидите, потому что если вы будете и дальше публично показывать ваше презрение ко мне, то слуги перестанут меня уважать и будут слушаться не больше, чем Генриэтту. И вместо порядочного дома вы получите прежний свинарник. Хуже всего станут вести себя ваши версальские слуги с их высокомерными замашками. Подумайте об этом, и вы поймете, что я права. В противном случае, хуже всего придется именно вам. Еще раз спокойной ночи, Сабатин.

Пока Жасмин произносила свою маленькую речь, Сабатин следил за ней, по-бычьи выгнув вперед шею. Глаза его зло поблескивали из-под полуопущенных ресниц, а щеки еще больше побагровели из-за большого количества выпитого вина. Он презрительно раздувал ноздри, и казалось, что вот-вот последует припадок бешенства. Однако слова Жасмин проторили дорогу в его сознание, и ему пришлось с огромной неохотой признать справедливыми ее рассуждения. Ох, с каким удовольствием он убил бы эту девчонку и избавился от этого докучливого бремени, наняв вместо нее толкового управляющего, который не хуже Жасмин навел бы здесь порядок. Он, не задумываясь, перерезал бы ей глотку и чувствовал бы себя при этом так, словно настрогал ломтиками яблоко. И ему не пришлось бы больше видеть перед глазами существо, из-за которого он потерпел крах в своей карьере. А уж избавиться от ее останков не составило бы никакого труда в этой глухомани. Ее отсутствие всегда можно было бы объяснить тем, что она уехала навестить больного отца. Но оставался еще король. Если вдруг в будущем Людовику втемяшится в голову написать ей, то ответа, конечно же, не последует, и тогда король наверняка пошлет кого-нибудь сюда разузнать, в чем дело.

Сабатин долго смотрел ей вслед, пока она шла к выходу. Его молчание было проявлением ненависти, и отказ от одного неминуемо повлек бы за собой крах другого. Да, днем ему придется скрепя сердце оказывать ей знаки почтения, положенные хозяйке дома. Он поднял кубок с вином и, закинув назад голову, опустошил его до дна в один присест. Затем он отодвинул кресло и встал. Но вот ночью, подумал Сабатин, другое дело.

Жасмин услышала его тяжелые шаги у себя за спиной, когда успела подняться до середины лестницы. Она предположила, что Сабатин нагонит ее и пройдет мимо, в свою спальню. Однако случилось по-другому. Поравнявшись с ней, ее муж замедлил шаг и больно, словно клещами, ухватил ее за запястье, и тогда Жасмин поняла, что ночью ей предстоит ублажить этого человека. Она поборола в себе желание закричать и бежать, когда воображение стало рисовать ей отвратительные сцены совокупления с Сабатином, руки которого будут осквернять ее тело своим прикосновением. Возможно, она даже сможет зачать от него ребенка. Если бы Жасмин была девственницей, не имеющей понятия о том, что значит удовлетворять мужчину, ей, наверное, было бы легче перенести этот ад унижения. Безжалостная хватка мужа не предвещала ей ничего хорошего. Никакие упрашивания и слезные мольбы, никакое сопротивление не остановит Сабатина, не помешает ему взять ее столько раз, сколько ему захочется.

Они поравнялись с дверью временной спальни Жасмин, где ее должна была ждать Ленора, чтобы раздеть и приготовить ко сну, и там она хоть ненадолго, но избавится от общества Сабатина и соберет все остатки мужества, чтобы выполнить ненавистные супружеские обязанности. Однако ей не удалось войти туда, потому что Сабатин резко рванул ее за руку, когда она сделала было попытку остановиться, и потащил дальше в свою огромную спальню, соседствовавшую с теми покоями, в которые она должна была перебраться завтра. Если бы ей довелось войти сюда с любимым человеком, эта комната, вне всяких сомнений, произвела бы на нее самое благоприятное впечатление. Слуги работали здесь во время ужина хозяев, и все было вымыто и протерто до блеска. В зеркальной поверхности комодов и шкафов отражался свет канделябров, легкий ветерок из открытых окон пошевеливал огромный шелковый полог алькова изумрудного цвета. Верхний край покрывал на постели был отвернут, открывая белоснежную простыню, а мерцавшее пламя свечей соперничало с ровным, спокойным лунным светом, заливавшим полкомнаты.

Сабатин отпустил ее запястье, чтобы повернуть ключ, торчавший изнутри в дверном замке, и Жасмин, подойдя к ближайшему окну, выглянула наружу. Стояла чудесная, тихая ночь. На небе высыпали мириады звезд, а вдали виднелся горный хребет, острые, неровные вершины которого приобрели в лунном свете фантастические очертания. Скрипнула половица. Сабатин приближался к ней.

Схватив ее за талию, он резко повернул Жасмин к себе, и сердце девушки затрепетало в ужасе — настолько безобразной была гримаса похоти и вожделения, исказившая его лицо. Жасмин подняла кверху дрожавшие руки, собираясь снять с шеи жемчужное ожерелье, но Сабатин не дал этого сделать. Его пальцы скользнули по ее плечам, а затем яростным рывком он сбросил с нее это украшение. Нить лопнула, и жемчужины раскатились по полу.

… Глубокой ночью Жасмин потихоньку отодвинулась от потного, жирного, неприятно пахнущего тела мужа. В ее широко открытых глазах все еще стоял ужас от того, что ей пришлось вытерпеть. Она хотела встать и прополоскать рот, ибо на этот раз ему взбрело в голову излить свое семя именно туда, но сон Сабатина был не таким крепким, как ей показалось. И когда Жасмин уже села на краю постели и свесила ноги на пол, его рука вдруг дернулась вверх, больно схватила девушку за волосы и повалила назад на подушку рядом с собой.

И все началось снова: непристойные и унизительные позы, способы удовлетворения настолько извращенные, что Жасмин казалось, будто все происходящее с ней — кошмарный сон, ибо наяву такого быть не могло. Все это почти постоянно причиняло ей физическую боль. Жасмин тошнило от противного запаха, шедшего изо рта Сабатина, измазавшего ее слюной, от его похотливого хрипения и рычания. Несколько раз ей становилось так больно, что она кричала, а затем принималась рыдать, но Сабатин продолжал методично погружать свою огромную и твердую, как камень, плоть в задний проход девушки, заставив ее предварительно встать на четвереньки. Даже природа ужаснулась этой дикости, и луна, стыдливо скрывшись за облаками, перестала освещать изощренное сплетение двух обнаженных тел.

На рассвете, когда Сабатин насытил свою похоть и захрапел, Жасмин удалось, наконец, покинуть его спальню. Ей не во что было одеться, так ее одежда, валявшаяся на полу, была разорвана в клочья. Подняв нижнюю юбку, она завернулась в нее и, ступая на цыпочках, вышла. Жасмин не сразу вспомнила, где находилась ее комната, и охватившая ее безумная паника чуть было не заставила девушку вернуться. Каково же было ее облегчение, когда, толкнув первую попавшуюся дверь, она увидела, что не ошиблась. Ленора все еще ждала свою хозяйку. Горничная крепко спала, сидя на стуле у края кровати. Жасмин заговорила с ней.

Ленора принадлежала к той редкой породе людей, которые всегда просыпаются с улыбкой на устах. Так случилось и в этот раз, но когда она, поморгав от сна, рассмотрела хозяйку получше, то улыбка тут же померкла.

— О, мадам, да что такое с вами… — и девушка осеклась на полуслове, а щеки покрылись пунцовым румянцем, когда она поняла, в чем дело. Она живо вскочила на ноги. — Я сейчас спущусь в кухню и нагрею воды, чтобы вы приняли ванну. В теплой воде у вас сразу перестанут болеть все эти синяки и ссадины. — Она опять замолчала, вспомнив, что слугам нельзя даже вида подавать в подобных случаях. Им надлежало вести себя так, будто ничего не случилось. Но ее хозяйка даже не поморщилась: наоборот, она благодарно кивнула:

— Спасибо. Умыться в теплой воде мне сейчас и в самом деле не помешало бы.

Жасмин вспомнила, как ей однажды говорили, что первое инстинктивное желание, которое появляется у жертвы изнасилования, — начисто вымыться. Она теперь хорошо понимала эту реакцию, ибо сейчас сама испытывала нечто похожее. Жасмин согнула ноги в коленях, а затем подтянула их руками к животу, и благодаря такому ухищрению ей удалось погрузиться в воду полностью, по самый подбородок. Над поверхностью воды выделялся лишь ее нос и рассыпавшиеся волосы. Ванна была очень маленькой и неудобной, но от воды исходил приятный запах розы — это Ленора добавила туда несколько капель душистого розового масла. Искупавшись и вымывшись с мылом, Жасмин с чувством облегчения забралась в чистую постель, застеленную белоснежными накрахмаленными простынями. Однако прошло еще несколько минут, прежде чем ей удалось заснуть.

Когда она проснулась, был уже полдень. Ленора принесла ей чашку горячего шоколада, но Жасмин пришлось пить его, поднося чашку сбоку, ибо ее нижняя губа была стерта в кровь ртом Сабатина, который набрасывался с такой зверской силой, что расплющил ей губы в нескольких местах. Топот, голоса, шуршание веников, звуки льющейся воды и прочие признаки бурной деятельности свидетельствовали о том, что слуги с утра принялись за наведение порядка в замке. Очевидно, вчерашний разговор со слугой и горничной возымел действие. Жасмин унаследовала от матери привычку отдавать распоряжения властным, не терпящим возражений тоном, и слугам даже в голову не приходило оспаривать их.

Вспомнив о матери, Жасмин закрыла глаза, и ее охватила страшная неизбывная тоска, жалящая в сердце больнее змеи. Даже в детстве она так не нуждалась в ней, как сейчас. Как было бы хорошо ощущать ее присутствие рядом, чувствовать прикосновение утешающих рук и силу ее характера, на которую можно было бы опереться в этой страшной ситуации. Впервые Жасмин представляла в роли защитника именно мать, а не отца, и это не было связано с подкосившей его болезнью. Сейчас, по прошествии какого-то времени, испытав огромное потрясение, она вдруг открыла, что решающее влияние на ее воспитание оказала мать: она честно пыталась подготовить ее к любым испытаниям, которые могли ждать ее в жизни, развеять иллюзии о веселом и безбедном существовании, легенду о розовых садах будущего, сочиненную отцом.

Сегодня она напишет Маргарите длинное письмо, первое из тех многих, которые ей предстоит написать в течение долгих лет одиночества, ожидающих ее впереди. Она не будет рассказывать о том, как плохо у нее сложились отношения с мужем: у матери и без того хватает волнений. Вместо этого она передаст свои путевые впечатления, расскажет о красивом ландшафте, окружающем замок Вальверде, и превосходном интерьере замка. Нужно будет упомянуть и о Генриэтте, но без подробностей. Знакомство с этой женщиной еще впереди. Но самое главное — она установит связь с домом. Та тоска по родным, которую Жасмин испытывала, пока ехала сюда, показалась ей сущими пустяками по сравнению с тем чувством, которое охватило ее сейчас и добралось до самой глубины сердца.

Жасмин заперлась в своей комнате и целых три дня никуда не выходила, пока не убедилась, что в ту ужасную ночь она не забеременела. Того, что было, не должно больше повториться! Однажды во время урока в мастерской она случайно подслушала разговор между двумя работницами, очень ее заинтересовавший. Речь шла о самых верных и простых способах определения беременности, а также о предохранении от нее: теперь эти сведения оказались как нельзя более кстати, потому что никакие замки на дверях не помогут, если Сабатину захочется войти. Жасмин также чувствовала, что никогда не сможет полюбить ребенка, зачатого от Сабатина.

Ленора рассказывала всем, что ее хозяйка устала от долгой дороги и была не в состоянии даже пальцем пошевелить. Это выглядело вполне правдоподобно и не вызвало никаких пересудов, хотя некоторые горничные высказали предположение, что Жасмин забеременела еще до приезда в замок Вальверде, а после тяжелой дороги ее состояние ухудшилось. Ленора также проверила покои, которые уже были полностью готовы, и сказала, что они выглядят просто великолепно, но Жасмин все равно не покинула своего временного убежища, пока у нее не зажила разбитая губа и лицо не приобрело прежний вид. Поскольку почти все ее платья имели на груди большой вырез, как предписывалось канонами моды, Жасмин пришлось некоторое время пользоваться кружевными шалями, чтобы скрыть синяки.

Сначала Жасмин осмотрела помещения, которые уже были приведены в порядок, ибо замок был настолько огромен, что вымыть и выскоблить все залы, гостиные, спальни, кабинеты и коридоры не представлялось возможным. Прислуга уже успела окрестить ее мегерой. Она имела обыкновение надевать пару белых перчаток и проводить кончиком пальца по поверхности или краю того или иного предмета обстановки или по стене. Однажды она пришла в ярость, когда при проверке библиотеки, считавшейся убранной, обнаружилось, что ни одну книгу не сняли с полок и не протерли от пыли. Жасмин так пристыдила слуг, что у них даже уши покраснели.

Затем внимание Жасмин привлекло большое, заросшее сорняками пространство с южной стороны замка. Когда-то там был разбит цветник, который радовал глаз тех, кто подходил к окнам и обозревал окрестности. За неухоженными зарослями малины находился огород с множеством ровных и длинных грядок, аккуратно прополотых. Чувствовалось, что здесь поработала умелая рука. Жасмин стала разыскивать садовника, который, насколько ей уже было известно, числился в штате прислуги. Вскоре ее глазам предстала полуразвалившаяся хижина, на которую страшно было посмотреть. Старый садовник сам соорудил для себя это жилище на просторной террасе у высохшей ямы, которая когда-то была замечательным прудом. Жасмин вошла в хижину, внутри которой господствовал полумрак, и чуть было не потеряла сознание от страшной вони, ударившей ей в нос.

— Перенесите ваши пожитки на сеновал над конюшней и спите там, — раздраженно сказала герцогиня обитателю лачуги. — А эту гадость спалите немедленно. Я пошлю кого-нибудь в город нанять вам помощников помоложе, которых вы сможете обучить своему ремеслу.

Старый садовник смотрел на госпожу, разинув рот. Неужели этот внезапно налетевший вихрь изменений означал, что будут выделены деньги на закупку новых саженцев, семян, садового инвентаря и всего прочего? А может быть, даже и ему дадут хоть немного денег, чтобы купить холщовые штаны и рубаху и выкинуть это истлевшее рубище? В нем снова вспыхнули надежды, как тогда, в молодости, когда он приступил к созданию красивого парка с цветниками, прудами и оранжереями, однако ему одному оказалось не под силу воплотить все эти грандиозные замыслы: хозяева умерли, а их наследнику было наплевать на все затеи, которые требовали затрат. Словно очнувшись, старик вздрогнул и тихо сказал:

— Неплохо было бы, если бы вы сначала прислали мне несколько мальчишек пропалывать грядки. Я постараюсь их заодно чему-нибудь научить.

Жасмин вернулась в замок и отправила в город одного из версальских лакеев. Ему было дано поручение повесить там объявление, в котором говорилось, что на работу в замок Вальверде приглашаются лакеи, садовники и экономка. Теперь оставалось еще одно важное дело — поближе познакомиться с Генриэттой. По словам Леноры, эта старая дама заперлась в своих покоях, убежав с галереи, когда они вошли в зал, и герцогу так и не удалось убедить ее выйти. Эта весть не удивила Жасмин, ведь Сабатин насмерть перепугал Генриэтту.

Жасмин поднялась на верхний этаж, где еще не была ни разу. Большая часть помещений здесь давным-давно не использовалась. И тут ей вспомнился случай: вдова какого-то вельможи много лет прожила в комнатке под самым чердаком одного из крыльев Версальского дворца, и никто даже не знал о ее существовании. Это запросто могло повториться и здесь, в замке Вальверде. Сомнительно, чтобы Сабатин стал проявлять какой-то интерес к этой старушке, и разве что слуги из жалости или по привычке будут носить ей еду, пока она незаметно и тихо не скончается, так и не появившись больше из своих покоев. Словно в подтверждение этих размышлений Жасмин, подойдя к двери, увидела на столике поднос с остатками еды. Она стукнула в дверь два раза.

— Кто там? — послышалось изнутри.

Жасмин заколебалась. Этот простой вопрос поставил ее в тупик. Сказать, что она жена Сабатина? Но это может вызвать у Генриэтты неприятные ассоциации. И тогда она назвалась несколько по-иному, без упоминания имени своего мужа, которое, как показалось Жасмин, больше всего наводило страх на бедную старушку:

— Жасмин-Мари, герцогиня де Вальверде.

Последовала долгая пауза. Затем послышался скрежет отодвигаемого засова и дверь чуточку приотворилась. Генриэтта подозрительным взглядом ощупала фигуру Жасмин, которая присела перед ней в реверансе, зашуршав юбками цвета бледно-лиловой сирени. Щель в двери немного расширилась. Целая вечность канула с тех пор, как благородная дама оказывала Генриэтте подобные знаки уважения.

— А Сабатина нет с вами? Ну, тогда входите.

Сделав шаг вперед, Жасмин окунулась в еще более давнее прошлое, чем когда вошла в спальню покойной герцогини. Покои Генриэтты состояли из прихожей, гостиной и спальни, и все эти помещения были заполнены всякой всячиной, скопившейся здесь в течение всей жизни старой дамы, — начиная от деревянных кукол, с которыми она играла, и вееров ее девичества и кончая десятками портретов, изображавших ее предков: некоторые из них так выцвели, что уже невозможно было разобрать лица, нарисованные маслом на дереве. Старое венецианское зеркало с радужными бликами соседствовало с фарфоровыми вазами, красивыми, но бесполезными безделушками — подарками с ярмарок, пучками выцветших лент, которые вплетались женщинами в их прически много десятилетий назад, изделиями из нефрита, маленькими перламутровыми шкатулками, инкрустированными золотом и многими другими любопытными вещицами. Там были и каменный барельеф времен римских императоров, и трон епископа из слоновой кости — явно византийского происхождения.

Жасмин подумала, что ее отец был бы просто очарован всеми этими старинными вещами. Всегда, когда его как архитектора приглашали для консультаций, он брал ее с собой и показывал все предметы обстановки и детали интерьера, которые относились к глубокому прошлому. Отец находил в них особую красоту и обаяние и взволнованно рассказывал о великих мастерах, создававших эти шедевры. Охваченная версальской лихорадкой, она тогда была не способна представить себе, что в мире существуют вещи не менее прекрасные, чем те, что были выставлены в залах Версальского дворца. Зато теперь, случайно обнаружив эту странную сокровищницу, Жасмин не могла не восхищаться увиденным.

— У вас тут больше интересных вещей, чем во всех других комнатах замка! — заявила она.

Генриэтта заволновалась:

— Не говорите Сабатину! Он обязательно все это продаст. Его отец тоже был таким. Вот почему мне пришлось спрятать все самое ценное в моих апартаментах, куда он никогда не поднимался из-за своей лени и вечного пьянства. Здесь было много уникальных предметов, которые нужно было спасти любой ценой. Один из предков Сабатина привез их из крестового похода.

— Пусть это вас не тревожит. Все, что здесь находится, останется на вашем попечении. Я просто очарована этим антиквариатом. Меня очень заинтересовали вееры. Дело в том, что в детстве мать учила меня делать вееры.

Генриэтта вдруг посмотрела на нее с любопытством:

— А вы сделаете мне веер? У меня со времен молодости так больше и не было нового веера…

Эта просьба застала Жасмин врасплох. В ее теперешнем состоянии, когда все мысли были устремлены к дому, меньше всего ей хотелось растравлять душу этой работой.

— Я обязательно сделаю вам веер, — пообещала Жасмин вполне серьезно, — в будущем, когда я здесь попрочнее обоснуюсь.

Старушка просияла, словно ребенок, которому посулили конфету, и хлопнула в сухонькие ладошки:

— У меня есть все, что вам может понадобиться — кружева, шелк и ленты. Только вам придется поискать все это в комодах, потому что я уж и не припомню, где что лежит. — Она села и похлопала по креслу, стоявшему рядом. — Садитесь. Сколько вам лет? Семнадцать? Вы так красивы, что меня удивляет, как это ваш отец не смог устроить вам лучшего брака по расчету, чем с этим Сабатином. Ведь он — настоящий мерзавец, весь в папашу, который был таким негодяем, каких и не сыскать на всем белом свете. Вот поэтому она и позвала меня к себе. Кроме меня, у нее никого не было.

— Вы имеете в виду мать Сабатина?

— Да, ее. Сабатин был зачат еще в то время, когда она с мужем жила в Версале, но король-солнце испытывал отвращение к беременным женщинам, и де Вальверде отослал ее домой. Вот тогда-то я и появилась здесь, чтобы составить ей компанию. К тому времени мне уже стало ясно, что я никогда не выйду замуж, а моим родителям не терпелось сбыть меня с рук. Так что мне, по сути дела, некуда было возвращаться после того, как бедняжка умерла у меня на руках.

Генриэтта обладала маленьким, но очень выразительным лицом, ее морщинки то сжимались, то разглаживались в зависимости от того, о чем она повествовала, и при этих словах уголки ее рта опустились, а губы задрожали. Она пыталась изо всех сил сдержать подступившие слезы, хотя, казалось, все уже давно должно было превратиться в тлен, в том числе и воспоминания:

— Сабатину тогда было всего два года. Его отец не приезжал посмотреть на него, когда он родился, не приехал он и на похороны жены. Этот подлец возвратился сюда позже, когда у него кончились деньги, а не стало их потому, что он просадил все свое огромное состояние за карточным столом. И явился он с одной целью — выжать из поместья побольше денег, продать все, что только было возможно. После приезда он недолго протянул. Годы, прожитые в разврате и пьянстве, дали о себе знать.

— Но если этот человек потерял все, что имел, как же могло получиться, что Сабатин стал богачом?

— О, семейные денежки опять потекли в сундуки замка, когда начали умирать многочисленные родственники этого клана. Сабатин унаследовал огромное состояние от брата своего дедушки, и со временем он получит еще больше.

— Это вы вырастили Сабатина?

— Я сделала все, что могла. Он рос непослушным и своенравным еще с тех пор, как научился ходить. К семи годам он уже не слушал и не боялся никого. Гувернеры и наставники тут долго не задерживались. Он дрался со мной руками и ногами, если я пыталась хоть в чем-то ему перечить. Все мои убеждения и уговоры были напрасны.

Жасмин нетрудно было вообразить, как жестокий и капризный Сабатин шел напролом, не обращая внимания на призывы этой слабой и совсем не властной женщины, когда она взывала к его совести, а ее-то как раз у него, наверное, никогда и не было.

— И никто из родственников не пытался вмешаться и помочь вам?

— Те, кто мог это сделать, были при дворе в Версале или еще дальше. Когда Сабатину исполнилось девять лет, я написала письмо одному из них, его дяде по матери, и он приехал. Это был морской капитан, проплававший на кораблях всю свою жизнь, который вышел в отставку и вернулся из колоний во Францию. Он переселился сюда и зажил так, словно это был не замок, а корабль, а с Сабатином обращался, как со строптивым матросом. Это пошло на пользу парню, и, в конце концов, он стал понемногу учиться. Конечно, манеры у капитана были грубоваты, но человек он был прямой и добросердечный. Оба его сына тоже были моряками и погибли в морских сражениях. Он искренне хотел заменить Сабатину отца, но этот волчонок люто ненавидел человека, делавшего ему добро. Пойти в чем-то наперекор Сабатину означало возбудить в нем столько ненависти, что он впадал в настоящее бешенство. — Она покачала головой, и ее седые кудри мелко затряслись. — Всегда делай так, как он говорит. Иначе тебе несдобровать. Вот почему я боюсь выходить отсюда. Я не послушалась его в тот день, когда он с тобой прибыл сюда.

— Я бы не сказала, что сейчас его это сильно волнует. Я взяла на себя ведение хозяйства в замке, и теперь слуги мало-помалу приводят его в порядок.

— Я делала все, что могла. Но слуги не хотят работать, если им совсем ничего не платят.

Жасмин не поверила своим ушам:

— Разве он не посылал вам денег?

— Никогда. Те, кто прожигает жизнь при дворе, наоборот, ожидают, что деньги пришлют им. Только с этой точки зрения их интересуют собственные поместья. Ежегодно мы должны были посылать Сабатину определенную сумму, и на то, что оставалось от нее — самую малость — я должна была содержать замок в течение следующего года. Мне пришлось потратить все мои деньги, а затем и то, что завещал мне капитан, иначе нам всем грозила голодная смерть. Не могла же я просто взять и выгнать отсюда всех слуг, которым просто некуда деваться.

— Теперь ваши тревоги позади, — Жасмин взяла костлявые пальцы старой девы и ласково погладила их. — Деньги на содержание замка обязательно будут, вдобавок мы наймем дополнительную прислугу.

Генриэтта встала, чтобы проводить хозяйку:

— Мне было очень приятно поговорить с вами, — сказала она несколько удивленным тоном. — Никто сюда больше не приходит — с тех пор, как Сабатин уехал на службу в королевскую армию, продолжавшуюся около года, а затем стал придворным.

— Вы с капитаном принимали здесь гостей? — поинтересовалась Жасмин, полагая, что вышедшие из моды наряды старушки относятся именно к тому периоду жизни Генриэтты.

— Нет, капитан трагически погиб, когда Сабатину было шестнадцать лет. После этого он возомнил себя истинным хозяином и целый год устраивал здесь пирушки для своих собутыльников, таких же зеленых юнцов, как он сам. Они привозили женщин из города и вытворяли здесь такое, что не описать словами. Я старалась не покидать своих покоев.

— Эти дни больше не повторятся. Спускайтесь сегодня вниз и пообедайте с нами.

Генриэтта опять занервничала:

— Нет, думаю, еще не приспело время. Сначала он должен два-три раза увидеть меня и привыкнуть к тому, что я все еще живу здесь.

— Ну что ж, пусть будет по-вашему. — Жасмин открыла дверь и помедлила немного, прежде чем выходить. — А как умер капитан?

— Из-за неосторожного обращения с оружием. Он проверял пистолет и забыл, что тот заряжен. — Генриэтта почему-то отводила глаза в сторону, рассказывая об этом. — Его нашел Сабатин, который случайно оказался поблизости. Всего лишь за несколько минут до этого они разговаривали…

У Жасмин перехватило дыхание:

— Так они разговаривали или ссорились?

На нее уставились испуганные глаза женщины:

— Я повторяю вам то, что тогда сказал Сабатин. Ради всех святых, никогда не спрашивайте его об этом! Наверное, мне не стоило вам об этом рассказывать…

— Обещаю вам, что никогда не проговорюсь.

Оказавшись за дверью, Жасмин судорожно вздохнула. За последний час она узнала о своем муже очень много подробностей. Его сиротское прошлое не вызвало у нее и тени сочувствия. Да и какое сочувствие мог возбудить к себе человек, так жестоко обошедшийся с единственным родственником, который проявлял о нем искреннюю заботу?

Когда Жасмин сошла вниз, Сабатин как раз вернулся с верховой прогулки. Они встретились впервые после того, как она сбежала из его комнаты на рассвете. Теперь, когда ей стали известны новые ужасающие подробности о прошлом Сабатина, она прошла бы мимо него, даже не удостоив взглядом, но в зале находились слуги. К удивлению Жасмин, слова, сказанные ею в тот первый вечер после ужина, возымели действие. То, что произошло в его спальне, не имело к его поведению на людях никакого отношения. Сабатин поклонился ей, как самый преданный из всех мужей. И в дальнейшем он отличался безупречной вежливостью по отношению к Жасмин днем. Он кланялся ей и вставал всегда, когда бы она ни входила в комнату, где он находился, предупредительно отступал в сторону и давал ей пройти первой. И все эти внешние знаки внимания были ложно истолкованы прислугой в пользу Жасмин. Им казалось, что герцогиня предпочитает не разговаривать с герцогом, а не наоборот, как было в действительности.

В тот самый вечер Жасмин перешла в апартаменты хозяйки замка. Не успела она лечь в постель, как дверь между обеими спальнями отворилась и на пороге появился Сабатин, который опять воспользовался ее прекрасным телом для удовлетворения своих самых извращенных сексуальных потребностей: с тех пор подобные «визиты» в спальню Жасмин стали постоянными, и это продолжалось много ночей. На этот раз он пощадил ее и не подвергал издевательствам и физическому насилию. Выместив на ней самую сильную злобу и ярость в первую ночь, когда Жасмин пришлось сполна испить чашу унижений, Сабатин в какой-то мере удовлетворил свое самолюбие. И все же опасность повторения случившегося, хотя и не высказанная вслух в виде угрозы, мрачной тенью нависала над Жасмин, которая почти физически ощущала ее всякий раз, когда слышала скрип открывавшейся двери. Она покорно исполняла все его самые противоестественные желания, прекрасно понимая, что Сабатин без колебаний снова надругается над ней самым изощренным способом, если она не будет исполнять своих супружеских обязанностей так, как он их понимал.

Сама близость Сабатина, его привычки и поведение вызывали у нее омерзение. От его тела исходил противный острый запах, напоминавший запах навоза в конюшне, а обильный пот делал его кожу невероятно липкой. Пристрастие Сабатина к чесноку доводило Жасмин до умопомрачения, когда он дышал ей в лицо. Невероятное количество самой разнообразной пищи и вина, поглощаемых Сабатином всякий раз, когда он садился за стол, вело к тому, что из его живота порой доносились очень громкие и странные звуки, и можно было подумать, что там внутри играет шарманка. Все это могло бы даже отчасти позабавить Жасмин, если бы эти звуки не сопровождались почти непрерывным выделением газов. Когда, ублажив себя, Сабатин засыпал, Жасмин тихонько, стараясь не задеть его, накидывала себе на лицо надушенный носовой платок и лежала так до самого ухода мужа, после чего немедленно приступала к проветриванию спальни. Однажды в детстве ей случилось подсмотреть одну невинную забаву, которой от нечего делать предавались перед сном слуги в доме ее отца. Это развлечение состояло в том, что один из лакеев снимал штаны и поворачивался задом, а другой в это время подносил к его заду, свечу и ждал. Первый поднатуживался и давал залп. Газы сразу же воспламеняли свечу, и получался своего рода фейерверк. Присутствовавшие зрители (а среди них иногда были и молодые горничные) весело смеялись и дружно хлопали в ладоши. Однажды живот у храпевшего Сабатина пучило больше обычного, и даже надушенный платок почти не помогал бедной Жасмин. И тогда она не выдержала и, вспомнив сцену, увиденную в детстве, решила проучить мужа и взяла со стола канделябр. Ждать ей, разумеется, пришлось недолго, и результат превзошел все ожидания. Едва раздался знакомый треск, как из задницы Сабатина вылетел столб пламени. Жасмин от страха выронила канделябр из рук, и тот упал на постель, воспламенив простыню. Сабатин, проснувшийся от внезапной боли, вскочил с постели и ошалело забегал по спальне, схватившись за мошонку, над которой торчали опаленные волосы. Жасмин быстро пришла в себя и, схватив кувшин с водой, тут же залила огонь. Заметив, что Сабатин остановился и с подозрением взирает на нее, она непринужденно объяснила: «Сир, во сне вы случайно задели ногой стол, и канделябр свалился на постель». Еще несколько долгих мгновений Сабатин сверлил ее тяжелым, недоверчивым взглядом, но затем повернулся и ушел к себе, очевидно, не найдя иного объяснения случившемуся. Жасмин достигла своей цели, ибо отныне Сабатин не задерживался в ее спальне. Сразу после ночных утех он отправлялся к себе.

С каждым днем Жасмин становилась все более одержимой идеей наведения образцового порядка в замке. Это помогало ей не думать о вечном страхе перед Сабатином, тоске по дому, тревоге за здоровье отца, обиде на подруг, покинувших ее, ибо ни от одной из них она не получила письма. Положение Жасмин нельзя было назвать особо прочным, ибо некоторые слуги испытывали сильное недовольство тем, что теперь им приходилось работать, засучив рукава. Они считали, что новая метла метет слишком чисто. Лакеи, приехавшие с Сабатином из Версаля, держались обособленно, считая себя высшей кастой по сравнению с остальными, и не выражали особого недовольства мерами герцогини. Они игнорировали ворчание старожилов замка Вальверде:

— Герцогиня в третий раз заставила меня снять эти гобелены и вычистить их щеткой!

— Она поставила стремянку в библиотеке и взобралась под самый потолок посмотреть, убрали ли мы оттуда паутину. Как жаль, что она не свалилась и не сломала себе шею!..

— А как несправедливо она поступила со стариной Жаком? Она пригрозила, что пошлет его работать в конюшню, если он не будет каждый день повязывать чистый платок на шею и следить за своим париком. В конце концов, так оно и получилось, и бедняга убирает теперь навоз за лошадьми!

Герцога они не любили еще больше. Он легко раздражался и сразу начинал реветь, как разъяренный бык, и награждал провинившегося пинком в зад, Лошадей он не жалел, и животные возвращались на конюшню совершенно загнанными. И лишь одно качество в нем внушало слугам невольное уважение — его способность выпить огромное количество вина и не свалиться при этом. Просидев несколько часов за столом и окружив себя несколькими рядами опустошенных бутылок, Сабатин все еще мог держаться на ногах и сам добирался до спальни. И вместе с тем для слуг было странно и дико наблюдать за тем, как хозяин каждый вечер напивается в одиночку. По их мнению, пить в компании собутыльников было бы куда веселее. Однако высокомерие де Вальверде не позволяло ему общаться с местными землевладельцами, которых он всегда презирал. По этой причине он отвечал отказом на все приглашения, которые начали поступать в замок вскоре после его приезда. В разговоре со своим секретарем он отзывался о своих соседях с беспощадной язвительностью:

— Очевидно, этим остолопам с бараньими мозгами невдомек, что человек, привыкший к обществу принцев крови и самого короля, не будет тратить время попусту, подыхая со скуки при виде всех этих тупых, унылых рож.

Секретарь продолжал строчить отказы. Затем, зачитывая как-то раз очередное приглашение, он осмелился предложить:

— А может быть, ее высочество герцогиня пожелает посетить этот музыкальный вечер?

Вместо ответа Сабатин свирепо посмотрел на секретаря и, вырвав из его рук письмо, разорвал его пополам. Жасмин об этих приглашениях ничего не было известно, ибо все письма, доставлявшиеся в замок, поступали прямо к секретарю, который прочитывал их и докладывал свое мнение герцогу. Корреспонденция, адресованная лично Жасмин, просматривалась Сабатином, а затем сжигалась. Герцог с нетерпением ждал сообщения о смерти своего тестя, желая рассказать об этом жене и насладиться ее горем. Ни одно из писем, написанных Жасмин к ее родным, не выходило за пределы замка. Если бы Сабатин разговаривал с ней, то объяснил бы причины, побуждавшие его поступать подобным образом. С его точки зрения, эти действия казались вполне логичными. Но в данной ситуации все объяснения были излишни. Сабатин не собирался тратить время на написание разных записок, как он делал это по пути в замок. Ничто не могло заставить его обронить хотя бы слово этой проститутке, из-за которой он оказался в таком незавидном положении.

В августе, когда Жасмин находилась в замке Вальверде вот уже три месяца, которые показались ей тремя годами, стало известно, что король вскоре должен был жениться на принцессе Марии Лещинской, дочери польского короля, который находился в изгнании. И тогда она отправилась в самый дальний уголок сада, где еще не начались реставрационные работы, и, объятая тихой печалью, просидела там около получаса. Из глаз Жасмин не текли слезы, вызванные ожившими воспоминаниями. Жалость к себе уже высохла в ней, как и другие чувства, за исключением тоски по дому и отчаянного желания, получить оттуда весточку. Она все больше страшилась того, что мать отказалась от нее, поскольку брак Жасмин с Сабатином оказался для Маргариты крушением всех надежд на лучшее будущее для дочери.

Всякий раз, когда ее посещали такие мысли, Жасмин овладевало безудержное отчаяние. Ей хотелось выть в полный голос, и тогда она срочно находила себе какое-нибудь дело, чтобы отвлечься от этих сводящих с ума мыслей. Вот и сейчас она вскочила со скамейки и отправилась проверить, как слуги убрали в помещениях верхнего этажа. По дороге ей пришла в голову идея устроить для всех обитателей замка празднество по случаю свадьбы короля, которая должна была состояться пятого сентября.

Notes

1

Причт — в христианских церквах — священно — и церковнослужители храма (прим. ред.).

2

Альсекко — стенная живопись по сухой штукатурке (прим. ред.).

Content

Розалинда Лейкер
Танцы с королями. Том 1

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

Notes